НОРМАН МЕЙЛЕР

ЛЕСНОЙ ЗАМОК

Посвящается моим внукам Валентине Колорадо, Алехандро Колорадо,

Антонии Колорадо, Изабелле Мошен, Кристине Мари Настази, Каллэну Мейлеру, Теодору Мейлеру, Наташе Ланкастер, Мэтти Джеймсу Мейлеру, Сайрусу Фосу Мейлеру, моей внучатой племяннице Иден Ривер Элсон, а также моим крестникам Доминик Малакэ, Киттридж Фишер, Клею Фишеру, Себастьяну Росталу и Джулиану Росталу

Книга первая В ПОИСКАХ ДЕДА

1

Можете называть меня Д. Т. Это сокращение от немецкого имени Дитер, а сейчас я в Америке, и в этой странной стране Д. Т. будет в самый раз. И поскольку у меня иссякло терпение, потому что время я здесь убиваю совершенно бесцельно, то пора возроптать. Не оттого ли я и пишу эту книгу? Ведь мы когда-то дали клятву молчать. Как-никак я служил в беспримерно секретном отделе разведки. Он входил в состав СС и имел спецификацию «Особый отдел IV-2a», мы были напрямую подчинены самому Генриху Гиммлеру. В нынешние времена этот человек слывет чудовищем, и я не собираюсь становиться его адвокатом: он ведь и впрямь оказался чудовищем, каких еще поискать.

Так или иначе, Гиммлер очень своеобразно мыслил, и одна из его идей подвигла меня в конце концов заняться литературным творчеством, а занятия эти, смею вас заверить, будут далеко не банальными.

2

Членов нашей элитной группы Гиммлер принимал в небольшом лекционном зале со стенами, обшитыми темными ореховыми панелями, и зал этот был рассчитан всего на двадцать мест: четыре ряда по пять стульев в каждом. Однако я не намерен докучать читателю такими деталями. Куда интереснее нетривиальные концепции, которых придерживался Гиммлер. Именно они и заставили меня усесться за написание мемуаров, которые просто обречены на то, чтобы вызвать переполох в обществе. Я прекрасно понимаю, что выхожу под парусом в бурное море, потому что мне предстоит искоренить великое множество предрассудков. При одной мысли об этом я испытываю нечто вроде раздвоения личности. Как офицерам разведки нам сплошь и рядом приходилось самым тщательным образом скрывать от стороннего взгляда собственные находки. Техника утаивания сама по себе стала своего рода искусством, но в ходе дальнейшего повествования я вынужден пренебречь подобными навыками.

И хватит об этом! Позвольте представить вам Генриха Гиммлера. Тебе, читатель, придется сейчас не просто. Этот человек, которого за глаза все называли Хайни, превратился к 1938 году в одного из четырех главных руководителей всей Германии. Однако его излюбленным коньком и тайной интеллектуальной страстью так и осталось изучение всего так или иначе связанного с кровосмешением. Этим — и едва ли не им одним — и занимался наш засекреченный элитный отдел, и открытия наши мы обсуждали исключительно в узком кругу. Инцест, как постулировал Хайни, является неотъемлемым атрибутом жизни низших слоев населения в патриархальном обществе по всей земле. Даже у нас в Германии крестьянство на регулярной основе практиковало кровосмешение вплоть до самого конца девятнадцатого столетия.

«Как правило, образованные люди предпочитают об этом помалкивать, — говорил Гиммлер. — В конце концов, ситуация не поддается исправлению. Да и кому придет в голову унижать и без того обездоленных людей, официально доказывая их инцестуальное происхождение? Нет, в цивилизованном обществе любой формации такую грязь предпочитают не выметать из-под ковра».

Что, безусловно, справедливо по отношению к официальным властителям во всем мире, за исключением, правда, самого Генриха Гиммлера. У него имелись на этот счет экстраординарные идеи. Я вынужден повторить, что для человека с невыразительным и практически лишенным подбородка лицом он был феноменально умен и фантастически глуп одновременно, и эта смесь сама по себе производила пугающее впечатление. Например, он объявил себя язычником. Он утверждал (скорее, даже проповедовал), что обращение в язычество гарантирует человечеству куда более здоровое будущее. Потому что каждому тогда откроется доступ к считающимся ныне неприемлемыми наслаждениям. Правда, никому из нас не удавалось представить себе оргию плоти, настолько захватывающую и всепоглощающую, чтобы какая-нибудь из ее участниц нашла в себе смелость совокупиться с Генрихом Гиммлером. Нет и еще раз нет, даже войдя во вкус экстремального экспериментаторства!… Потому что перед ее взором мелькало бы его лицо, ничуть не изменившееся с тех пор, как он подпирал задом стенку на школьном балу, долговязый тощий очкарик (однако с пивным животиком), эмоционально фрустрированный и физически неадекватный. Подпирать задом стенку на протяжении всего бала — он был обречен на это навеки.

Но с годами Гиммлер проникся одержимостью вещами и мыслями, о которых не решался заговорить вслух никто другой (а как, спрошу я вас, сделать первый шаг в неизведанное, не сформулировав цель заранее?). Особенно интересовали его умственно недоразвитые. Почему? Потому что Гиммлер придерживался теории, согласно которой лучшие человеческие качества вплотную смыкаются или, как минимум, тесно граничат с худшими. Исходя из этого, он предположил, что одаренные дети, рождающиеся и вырастающие в бедных, ничем не примечательных семьях, непременно должны быть плодами кровосмешения. Инцестуариями, как это следовало бы сформулировать, или (согласно отчеканенному им термину) инцестуарийцами. Немецкое слово Blutschande (кровосмешение, буквально — позор крови) ему не нравилось, равно как и более политкорректное словосочетание Dramatik des Blutes (драма крови).

Никто из нас не чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы поставить эту теорию под сомнение. Едва ли не с момента учреждения С С Гиммлер осознал, что одной из первоочередных нужд новой службы является организация особых исследовательских групп. В обязанность нам вменялось изучение самых фундаментальных вещей на свете. Как сформулировал Гиммлер, дело национал-социализма напрямую зависит от такой категории, как die letzten Fragen (последние вопросы). Нам предстояло вплотную заняться проблемами, к которым другие народы не смеют и подступиться. И во главе перечня этих проблем первым номером шел инцест. Германскому коллективному разуму надлежало возродиться из пепла, чтобы подать вдохновляющий пример всему образованному человечеству. Генриху Гиммлеру также следует отдать должное (придерживаясь его собственных приоритетов) за бесстрашное вторжение в область проблем, связанных с сельским укладом жизни. Как подчеркивал сам Гиммлер, сути земледелия не постигнешь, пока не залезешь в душу к земледельцу. А чтобы понять привязанного к земле человека, надо заговорить о кровосмешении.

Здесь, смею вас заверить, он вскидывал руку в жесте, позаимствованном у фюрера, — едва заметно вывернув кисть полуповоротом запястья.

«Подаем мясо! — провозглашал Гиммлер. — А к нему — картошечку! — Тут он делал паузу, чтобы перевести дух. — Да, инцест! Вот из-за чего крестьянин в старину был столь набожен. Вечный страх перед собственными прегрешениями непременно развивается в одну из двух прямо противоположных сторон. В сторону полного подчинения религиозной практике или в сторону нигилизма. Со студенческих времен мне запомнились слова Фридриха Энгельса, верного приверженца Маркса: "Как только Католическая церковь осознала, что адюльтеры невозможно предотвратить, она сделала невозможным развод». Блистательное замечание, пусть и из грязных уст. Но ведь то же самое можно сказать и о кровосмешении. Его тоже невозможно предотвратить. Вот почему крестьянин живет так богобоязненно».

Он кивал. Кивал два раза подряд, как будто именно пара кивков требовалась ему, чтобы убедить нас в его неколебимой правоте.

Часто ли и насколько часто, спрашивал он у нас, удавалось среднестатистическому крестьянину избежать инцестуального искушения? В любом случае, это было непросто. Тогдашние крестьяне, мягко говоря, не отличались привлекательной наружностью. Тяжелый физический труд портил им лицо и фигуру. Кроме того, от них вечно несло навозом — с полей и из хлева. А уж как они пропотевали летом на солнцепеке! С оглядкой на все это, разве не устремлялся основной инстинкт в заведомо запретную сторону? А если учесть практическое отсутствие какой бы то ни было общественной жизни, как им было избежать суматошных соитий между братьями и сестрами, отцами и дочерьми?

Он не вдавался в подробности неизбежной свалки тел и переплетения конечностей, когда трем или четырем детям приходится спать в одной постели; он не задерживал нашего внимания на деталях единственно сулящего радость естественного занятия — бешеной, с тяжким дыханием, скачки на холмы плотских утех, — он менторским тоном продолжал: «Поэтому в сельскохозяйственном секторе волей-неволей образовывалось отнюдь не пренебрежимое меньшинство, представители которого считали практику инцеста вполне приемлемым жизненным выбором. В конце концов, кого потянет к несимпатичному, пусть и честно поработавшему труженику полей? Родную сестру, разумеется, или родную дочь!

И сплошь и рядом — только ее. Отец нравится дочери хотя бы тем, что он ее породил».

Поверим Гиммлеру на слово. Он вынашивал эту теорию двадцать лет. Будучи большим поклонником Шопенгауэра, он уже в 1938 году придавал изрядное значение такому принципиально новому тогда учению, как генетика. Гены, утверждал он, являются биологической материализацией разработанной Шопенгауэром концепции воли. Ее, этой таинственной воли, основным элементом.

«Нам известно, — утверждал он, — что инстинкты могут передаваться из поколения в поколение. Но почему? Я бы сказал, что природа самой воли заставляет ее хранить верность собственным истокам. Я даже называю это внутренним взором, да, господа, это сила, положенная в основу самого нашего существования. Именно внутренний взор и отличает человека от животных. С тех самых пор как оно впервые появилось на земле, человечество стремится покорить незримые вершины грядущего.

Разумеется, для достижения столь величественной цели у нас имеются серьезные предпосылки. Самые стойкие и судьбоносно важные гены обладают способностью выдерживать испытания, потрясения и унижения, с тем чтобы перейти от отца к сыну, из поколения в поколение. Великий вождь, доложу я вам, бывает, как правило, обязан своим рождением не только отцу и матери. Истинный вождь является на свет, разорвав узы, сковывавшие его ни на что не решившихся предков на протяжении целого десятка поколений. Никому из них не удалось реализовать собственный внутренний взор, но они передали его по цепочке в генах.

Нет надобности уточнять, что я дошел до этой точки в моей концепции, размышляя о жизни Адольфа Гитлера. Его героическое восхождение на самый верх отзывается в наших сердцах счастливой дрожью. А поскольку, как всем известно, он происходит из простой и скромной крестьянской семьи, его жизнь представляет собой образец сверхчеловеческого торжества над тривиальностью. Благоговение, господа, — и ничего, кроме абсолютного благоговения».

Будучи офицерами разведки, мы в этом месте всегдашней лекции в душе улыбались. Все прослушанное нами до этой минуты было только присказкой. И лишь сейчас наш Хайни оказался в состоянии оседлать любимого конька.

«Истинный вопрос, которым следует здесь задаться, заключается вот в чем. Как удается внутреннему взору сохранить и уберечь себя в разливанном море повседневной пошлости? Механизм этого самосохранения встроен в процесс так называемого естественного воспроизводства. Представим себе миллионы и миллионы сперматозоидов. Одному из них предстоит, преодолев все препятствия, оплодотворить женскую яйцеклетку. Каждому из этих одиноких сперматозоидов, плавающих в утробных водах, яйцеклетка представляется огромной, как боевой корабль. — Тут он брал паузу, а затем кивал. — Та же готовность к личному и коллективному самопожертвованию, которая заставляет бойцов броситься в отчаянную атаку на укрепленную высоту противника, должна быть присуща здоровому сперматозоиду. Самая суть мужского семени заключается в беззаветной и безоглядной отваге, лишь бы хоть одному сперматозоиду удалось в результате всеобщего героического штурма ворваться в яйцеклетку».

Тут он смотрел на нас, вернее, мерил нас взглядом. Разделяем ли мы владеющий им восторг?

«И следом за этим вопросом, — говорил он далее, — тут же возникает другой. Окажутся ли гены женщины совместимы со сперматозоидом, которому удалось ворваться ей в яйцеклетку? Или Одни гены войдут в конфликт с другими? И поведут себя точь-в-точь как муж и жена в неудачном браке? Этого может хватить для оплодотворения и для последующего рождения, но сочетание конфликтующих генов не сулит человеку, которому предстоит появиться на свет, надлежащей гармонии.

Поэтому, когда мы говорим о неизбывном желании человечества породить живое воплощение внутреннего взора, когда мы говорим о желании породить сверхчеловека, нам надо четко представить себе вероятностные расклады, риски и ставки. В скольких семьях комбинация генов мужа и жены окажется настолько удачной, что на свет сможет появиться дивное дитя? В одной на миллион? Нет! В одной на сто миллионов? Может быть, тоже нет! — Он вновь делал свой характерный жест. — В одной на миллиард? Нет, пожалуй, в одной на триллион! В случае с Адольфом Гитлером нам поневоле приходится говорить о числах, известных в основном из области астрономии.

Итак, господа, логика заставляет нас исходить из того, что сверхчеловек, воплощающий внутренний взор, должен явиться на свет в результате сочетания исключительно сходных генетических ингредиентов. Только в таком случае вместо практически неизбежного конфликта генов будет обеспечен кумулятивный эффект!»

Тут и слепому стало бы видно, куда клонит Генрих. К инцесту!

«Однако же, — продолжал Гиммлер, — будучи реалистами, мы должны признать, что жизнь далеко не всегда обеспечивает столь благоприятное развитие событий. Как правило, внутрисемейные интимные связи приводят к появлению на свет людей обоего пола с серьезными отклонениями. Нам приходится смириться с тем, что дети, родившиеся в результате кровосмешения, оказываются ослабленными, они часто болеют и в раннем возрасте умирают. У них бывают всевозможные аномалии, включая порой и физические уродства».

Опечаленный, но непреклонный, он нависал над нами, взяв довольно долгую паузу.

«Такова цена. Кумулятивный эффект демонстрируют не только достоинства, но, к сожалению, и недостатки. Далее, одним из широко распространенных признаков детей инцеста является психическая нестабильность. Порой перерастающая в идиотизм. И даже когда в отдельном случае создаются предпосылки для развития истинно великого духа, счастливый избранник сплошь и рядом сталкивается с ментальными противоречиями, достаточно глубокими для того, чтобы спровоцировать душевное заболевание или вызвать раннюю смерть».

Так говорил Генрих Гиммлер.

Я не сомневаюсь в том, что всем его тогдашним слушателям (а не только мне одному) был ясен скрытый смысл подобных высказываний. В 1938 году наша задача (разумеется, предельно засекреченная) сводилась к тому, чтобы выяснить, является ли наш фюрер плодом инцеста первой либо второй степени. Или не является плодом инцеста вовсе. Но в последнем случае вся гиммлеровская гипотеза повисла бы в воздухе. Если же Гитлер и впрямь был рожден в результате кровосмешения, это послужило бы настолько блистательным доказательством слов Гиммлера, что никакого другого простонапросто не потребовалось бы.

3

Я созрел для разговора об одержимости, напрямую и опосредованно связанной с Адольфом Гитлером. Что может тревожить человека сильнее, чем вечный вопрос, на который у него нет ответа? Даже в нынешние времена о Гитлере, как ни о ком другом, нельзя рассуждать спокойно. Есть ли на земле хоть один немец, который не пытался бы понять его? Но где найти того, который мог бы похвалиться тем, что понял?

Должен вас удивить. Меня подобные мысли не одолевают. Начать с того, что я не сомневаюсь в том, что понимаю Гитлера. Понимаю, потому что хорошо знаю. Повторяю для дураков: я знаю его как облупленного. Как выражаются в своей неизбывной вульгарности американцы (а я не побрезгую повторить), мне известно, что он жрет и чем срет.

И тем не менее я тоже в известной степени одержим Гитлером. Пусть это и одержимость совершенно иного рода. Когда я думаю о том, что собираюсь поведать читателю все, что знаю, меня охватывает волнение, какое испытывает человек, вознамерившийся в глухой ночи броситься с отвесной скалы в чернильно-черную воду.

Однако давайте условимся, что вначале я буду делиться с вами информацией крайне осторожно — и только в той мере, в какой она была доступна в 1938 году члену спецподразделения СС.

Пока вам хватит и этого. Речь идет о частностях, связанных с его семейными корнями. В особом отделе IV-2a, как я уже написал, царила обстановка невероятной секретности. Да и как же иначе? Нам ведь вменялось в обязанность, задавая свои вопросы, искушать сокровенные глубины. Мы жили в постоянном страхе наткнуться на ответы, способные в своей смертельной ядовитости поставить под угрозу само существование Третьего рейха.

С другой стороны, мы были облечены особым доверием. Стремясь нарыть факты, пусть и факты опасные, мы исходили из того, что всегда сможем подкорректировать их таким образом, что их обнародование вызовет у населения дополнительный взрыв патриотизма. Хотя, разумеется, априорных гарантий того, что мы окажемся в силах управиться с каждым из наших эвентуальных открытий, не было. Мы вполне могли наткнуться на что-нибудь взрывоопасное. Чтобы ограничиться одним примером: был ли евреем дед Адольфа Гитлера по отцовской линии?

4

Таков был один из вопросов. Но и остальные звучали едва ли не столь же рискованно. На протяжении какого-то времени мы исследовали наполовину комический, но оттого ничуть не менее деликатный слух о монорхидизме. Действительно ли наш фюрер принадлежал к тем несчастным и, как правило, гиперактивным людям, у которых имеется только одно яичко? Само собой, не остался без внимания тот факт, что, позируя перед фотокамерой, Гитлер прикрывал рукой пах классическим жестом страдающего монорхидизмом человека, движимый вполне объяснимым стремлением защитить единственное яичко. Но одно дело подметить такую психическую уязвимость, и совершенно другое — ее верифицировать. Конечно, легко было бы дознаться до правды, допросив тех немногих женщин, которые имели интимные контакты с фюрером, и при этом на тот момент (в 1938 году) оставались в живых, но как в этом случае было бы избежать крайне нежелательной для нас огласки? А что, если до самого Гитлера дошел бы слух о том, что несколько офицеров СС лезут, фигурально выражаясь, грязными лапами ему в мошонку? В результате нам пришлось полностью отказаться от этой линии наших расследований. Как отчеканил в приказном тоне Гиммлер, «если выяснится, что наш обожаемый фюрер является инцестуарийцем первой степени, то вопрос о монорхидизме выпадет из повестки дня. В конце концов, монорхидизм — типичный побочный продукт одноюродного инцеста».

Поставленная задача была ясна. Нам предстояло удостоверить наилучшее объяснение легендарной воли фюрера — присутствие в его происхождении драмы крови.

Хуже того, надо было исследовать заранее отвратительную нам возможность того, что дед Адольфа Гитлера по отцовской линии мог оказаться евреем. Такой поворот событий не только полностью похоронил бы теорию Гиммлера, но заставил бы и нас самих замести следы во избежание грандиозного скандала. Беспокойство отчасти базировалось на слухе, принявшемся циркулировать в нашей среде восемь лет назад, в 1930 году, когда на стол Гитлеру легло некое письмо. Молодого человека, написавшего это письмо, звали Уильямом Патриком Гитлером, и он оказался сыном Алоиса Гитлера-младшего, доводящегося фюреру старшим (и единокровным) братом. Письмо племянничка попахивало шантажом. В нем упоминались разделяемые нами обоими семейные обстоятельства (в своей наглости парень зашел столь далеко, что подчеркнул это выражение). Написать такое письмо в Германии было бы самоубийством, но Уильям Патрик на тот момент жил в Англии.

Что же это, однако, за «разделяемые обоими обстоятельства»? Уильям Патрик Гитлер имел в виду бабку фюрера, Марию Анну Шикльгрубер. В 1837 году она родила сына Алоиса. Живя и на момент рождения сына, и впоследствии в жалкой деревушке Штронес, в австрийской провинции Вальдфиртель, Мария Анна на протяжении многих лет получала небольшое, но регулярно выплачиваемое пособие, как считали ее близкие, от предполагаемого, но так и оставшегося неизвестным отца ребенка.

Как раз этому ребенку и суждено было стать отцом Гитлера. Адольф родился лишь в 1889 году и пришел к власти только в 1933-м, и на протяжении всего этого времени в Штронесе поговаривали о том, что пособие поступало Марии Анне из главного города провинции, Граца, от некоего богатого еврея. Согласно этой истории Мария Анна работала у еврея служанкой и, только забеременев, вернулась в родную деревушку. Когда она понесла младенца крестить, священник записал его в приходскую книгу как незаконнорожденного, что, впрочем, было в тех краях более чем распространено. В конце концов, Вальдфиртель слыл самой нищей провинцией во всей Австрии. Сто лет спустя, после аншлюса, в 1938 году, меня послали туда в командировку, и сделанные на месте открытия оказались, мягко говоря, обескураживающими. И хотя сейчас все еще не время открыть читателю, как именно мне удалось узнать то, что я узнал, поделиться своими выводами я уже вправе. Хватит с вас пока и этого. В дальнейшем, надеюсь, я наберусь смелости поведать о большем.

5

Вальдфиртель, расположенный на северном берегу Дуная, край красивых высоких сосен. Само его название переводится буквально как «лесные края», и лесные чащобы тут особенно черны но контрасту с зеленью колосящегося то здесь, то там луга. Почву здешнюю, однако же, плодородной не назовешь. Поэтому деревушки в равной мере утопают в грязи и в нищете. В те далекие годы Гидлеры (позже ставшие Гитлерами) жили в довольно крупном и сравнительно зажиточном селе под названием Шпиталь, тогда как находящиеся с ними в родстве Шикльгруберы — в уже упомянутом Штронесе, буквально заваленном грязью, с единственной улочкой и двумя десятками крытых дранкой хижин. Если в Штронесе отовсюду несло свинарником, то в Шпитале респектабельно пахло конским и коровьим навозом. В конце концов, многим здешним пахарям приходилось месить грязь, самолично впрягшись в плуг. Месить грязь разной степени проходимости: слои ила, густого, как лава; гравий, ручейками того же ила пронизанный; растекшийся в лужу навоз; твердый камень; грязь пополам с корягами и просто суглинок. Ничего удивительного в том, что в Штронесе не было даже церкви. Здешним прихожанам надо было ходить в соседнюю деревушку Дёллерсгейм. Там в приходскую книгу и была внесена запись: «Алоис Шикльгрубер, мужского пола, католик» и (как нам уже известно) «незаконнорожденный».

Марии Анне, родившейся в 1795 году, было, когда она произвела на свет первенца Алоиса, сорок два года. Происходя из семьи, в которой было одиннадцать детей (пятеро к тому времени уже умерли), она вполне могла вступить в интимную связь с кем-нибудь из собственных братьев. (Гиммлера это, разумеется, вполне бы устроило, поскольку ее незаконнорожденному сыну Алоису суждено было, повторяю, стать отцом Адольфа Гитлера) В любом случае, несмотря на удручающее убожество, в котором жили родители Марии Анны, ближайшие пять лет ей с сыном предстояло провести в одной из двух клетушек, на которые была поделена хижина ее отца. Таинственного происхождения деньги, поступающие пусть и мелкими порциями, но регулярно, помогали всему семейству Шикльгруберов удерживаться на плаву.

Вопреки общему стремлению найти следы внутрисемейных интимных связей мы не имели права сбрасывать со счетов и богатого еврея из Граца. Как выяснилось, исследования, аналогичные нашим, уже были предприняты в 1930 году, то есть восемью годами ранее. Гиммлер сообщил нам, что фюрер, едва ознакомившись с письмом племянника, тут же переслал его нацистскому юристу Гансу Франку. Гитлер стал канцлером только в 1933 году (о чем многие успели забыть), а Ганс Франк уже в 1930-м потихоньку прогрызался, как червь-шелкопряд, в ближний круг будущего вождя нации.

Франк предстал гонцом, приносящим дурные вести, во всем, что касалось беременности Марии Анны. Совершенно очевидно, объявил он, что отцом ребенка является девятнадцатилетний сынок преуспевающего купца по фамилии Франкенбергер, который таки был евреем. Звучало это весьма правдоподобно. В то время отпрыски многих богатых семейств получали первый сексуальный опыт в объятиях домашней прислуги. Для чего ей абсолютно не требовалось быть одного с ними возраста, хотя бы приблизительно. Буржуазная мораль в более или менее крупных городах вроде того же Граца воспринимала подобную инициацию как вполне допустимую, хотя и не обсуждаемую вслух практику. Считалось, что молодому парню куда приличнее путаться со служанкой, чем ходить к публичным девкам или заводить интрижку с девушкой из бедной семьи.

Франк утверждал, будто ему удалось ознакомиться с неопровержимыми доказательствами. Он поведал Гитлеру, что ему показали письмо господина Франкенбергера — отца юноши, который якобы разделил ложе с Марией Анной. Автор письма брал на себя обязательство материально поддерживать Алоиса вплоть до достижения тем четырнадцатилетнего возраста.

Наш Адольф, однако же, не согласился с подобными утверждениями. Он сказал Гансу Франку, что подлинная история, поведанная ему родным отцом, заключается в том, что его настоящим дедом был Иоганн Георг Гидлер, двоюродный брат Марии Анны, женившийся на ней, когда Алоису уже исполнилось пять лет.

— Так или иначе, — сказал Гитлер Франку, — я был бы не прочь собственными глазами взглянуть на письмо, которое этот еврей написал моей бабушке.

Франк сообщил Гитлеру, что самого письма у него еще нет. Нынешний владелец заломил за него несусветную цену. К тому же наверняка изготовил фотокопии.

— Но вам-то показали оригинал? — спросил Гитлер.

— В кабинете владельца, причем только из его рук. Там же присутствовали двое здоровенных охранников и прямо на письменном столе лежал пистолет. Интересно, чего он боялся?

Гитлер кивнул.

— Да ведь и внезапная смерть человека вроде этого ничего не исправит. Оригинал и фотокопию он наверняка припрячет в разных местах.

Так ко всем заботам и тревогам фюрера добавилась новая.

В 1938 году, однако же, начало вырисовываться альтернативное решение проблемы. Прежде всего, возникли сомнения в том, что к тому моменту, как Алоису исполнилось пять лет, его мать продолжала получать регулярное денежное вспомоществование. После бракосочетания в 1842 году они с Иоганном Георгом Гидлером оказались столь бедны, что не смогли зажить под собственным кровом. Какое-то время им пришлось спать в соседском хлеву, используя в качестве ложа деревянную кормушку для крупного рогатого скота. Разумеется, одно это еще не доказывает, что деньги прекратили поступать вовсе. Иоганн Георг мог пропивать всё до последнего гроша. В Штронесе о его пьянстве ходили легенды. Строго говоря, тот факт, что он потреблял огромное количество спиртного, противоречит свидетельствам о нищете «молодой пары»; да и с какой стати пятидесятилетнему пьянице вроде Иоганна Георга было бы жениться на сорокасемилетней женщине с незаконнорожденным пятилетним сыном, кабы у нее не водились деньжата ему на выпивку? Хуже того, столь хронический алкоголик едва ли мог бы доводиться Алоису родным отцом. Иоганн Георг Гидлер и словом не возразил, когда Мария Анна попросила его младшего брата, которого тоже звали Иоганном (только на сей раз это был Иоганн Непомук Гидлер), взять мальчика к себе на воспитание. Иоганн Не-помук, младший брат, был, в отличие от старшего, непьющим и работящим земледельцем с женой и тремя дочерьми, вот только собственного сына у него не было.

Итак, на роль кандидата в отцы теперь напрашивался Иоганн Непомук. Могло ли такое быть? Вполне правдоподобная возможность. Но слишком рано еще было окончательно исключать еврея.

Гиммлер послал меня в Грац, и мне пришлось заняться мучительными изысканиями в архивах столетней давности. В городских анналах не значилось ни одного человека по фамилии Франкенбергер. Я полез в хронику иудейской культурной общины Граца, и здесь-то меня и поджидало открытие. Евреев изгнали из этих мест в 1496 году, и триста сорок один год спустя, в 1837-м, когда родился Алоис, им все еще не разрешили сюда вернуться. Выходит, Ганс Франк солгал?

Ознакомившись с результатами моих поисков, Гиммлер воскликнул: «Смелый мужик, этот Франк!» Как Хайни вслед за этим озаботился объяснить мне, следовало мысленно вернуться из 1938 года в 1930-й. К этому времени, когда, собственно, и было получено письмо Уильяма Патрика Гитлера, Ганс Франк пребывал на положении одного из целой стаи юристов, вьющихся вокруг наших людей в Мюнхене, и только сейчас стало окончательно ясно, на какой риск он пошел. Он сочинил историю про компрометирующее письмо с целью проложить себе тропинку поближе к фюреру. И поскольку этот документ так и не был предъявлен Гитлеру, фюрер вынужден был теряться в догадках: мистифицирует ли его Франк, говорит ли правду или (что было бы хуже всего) не только видел письмо, но и сумел наложить на него лапу? Если бы Гитлер послал независимого исследователя в Грац, для Франка это обернулось бы полным крахом, однако он все равно пошел на блеф и, как сейчас выяснилось, выиграл.

Поскольку Гиммлер предполагал превратить меня в одного из своих ближайших помощников, он также поведал мне, что не собирается пускать в ход собранную мною информацию, а значит, и не расскажет Гитлеру о том, что в 1837 году в Граце никаких евреев не было и быть не могло. Гитлеру не расскажет, а вот Франку сообщит обязательно. Я поймал его мысль на лету, и рассмеялись мы в один голос. Какому члену правящей группировки не хочется подвесить на крючок любого другого, а лучше всех остальных сразу? Теперь Франк оказался у моего начальника на крючке. С оглядкой на это он в дальнейшем служил Гиммлеру верой и правдой. В 1942 году (к этому времени Франк успел получить прозвище Польский Мясник) Гитлер вновь занервничал из-за далеко не исключенного деда-еврея и попросил нас отправить надежного человечка в Грац. Гиммлер, теперь уже однозначно покрывая Франка, солгал фюреру, будто выполнил это задание, но его агент не сумел нарыть ничего определенного. А с учетом того, что все тогда только и думали что о войне, данное дело можно было преспокойно спустить на тормозах. Во всяком случае, Гиммлер посоветовал Гитлеру поступить именно так.

Книга вторая

ОТЕЦ АДОЛЬФА

1

Более чем столетие отделяет 1942 год от 1837-го. Как, кстати, и 1938-й. Я вновь обращаюсь к последней дате в связи с небольшим эпизодом, случившимся в Австрии в ходе аншлюса. Этот эпизод позволяет лучше понять Гиммлера. И если за глаза его по-прежнему пренебрежительно называли Хайни — со своей неуклюжей походкой, необъятной, хотя и совершенно плоской задницей, он выглядел столь же смешно и жалко, как любая посредственность, которой волею судеб удалось взобраться на самый верх, — то насмешникам была видна исключительно внешняя оболочка, Никто, включая самого Гитлера, не исповедовал философских принципов национал-социализма с такой серьезностью и последовательностью, как Гиммлер.

Я вспоминаю, как в первое же утро после победного марша коричневорубашечников на Вену один их отряд, состоящий из типичных пивососов, выгнал на улицу изрядное число старых и пожилых евреев и заставил драить пешеходные дорожки зубными щетками. Штурмовики с хохотом наблюдали за жертвами издевательств. Фотографии этого позорища попали в европейские и американские газеты и были напечатаны на первой полосе.

На следующий день Гиммлер обратился к ближнему кругу: «Дорогостоящая получилась потеха, и я рад, что никто из рядов СС не принял участия в этом безобразии. Нам всем прекрасно известно, что такие действия приводят к снижению морали и разлагают лучших бойцов. И наверняка хулиганы во всей Вене решат, что им отныне предоставлен карт-бланш. Тем не менее не стоит отвергать с порога низменные инстинкты, выплеснувшиеся в данном случае наружу. По здравом размышлении я решил считать этот эпизод успешной акцией осмеяния. — Он сделал паузу. Мы слушали его, затаив дыхание. — Многим нашим соплеменникам присуще странное, я бы даже сказал — сокровенное, чувство собственной неполноценности. Они считают, что евреи куда целеустремленнее, чем большинство немцев, евреи куда лучше учатся и добиваются поэтому в жизни большого успеха. В еврейских умах господствует уверенность в том, что, работая лучше, чем люди титульной нации, они рано или поздно возьмут верх над коренным населением любой страны, которую изберут себе средой обитания.

Вот почему эта коллективная выходка свидетельствует, я бы сказал, пусть и о грубом, однако инстинктивно правильном всплеске немецкого национального самосознания. Она призвана продемонстрировать евреям, что труд в отрыве от честолюбивых планов полностью обессмысливается. "Начищайте зубными щетками тротуары, — сказали им тем самым наши парни, — потому что вы, евреи, осознаете вы это или нет, занимаетесь совершенно тем же самым изо дня в день. Ваша пресловутая ученость вам тут не поможет, напротив, она вас только запутает». Вот почему, хорошенько поразмыслив, я не осуждаю поведения этих рядовых нацистов».

Данная история, пусть и полезная для правильного понимания Гиммлера, отвлекла меня, однако же, от рассказа о том, как именно мне удалось узнать, кто же на самом деле является отцом Алоиса. Уже приготовившись назвать это имя и объяснить обстоятельства, я вынужден считаться с тем, что иной читатель рассердится на меня за то, что я не раскрываю своих источников. Кое-кто утверждает, будто факт не факт, пока не огласишь способа, которым тебе удалось его раскопать.

Согласен. И все же своих источников я не раскрою, вернее, не раскрою до некоторых пор. Стандартными средствами, находящимися в распоряжении особого отдела IV-2a, дело не ограничилось, но мне удалось избежать чересчур дотошных расспросов даже со стороны Хайни; я, впрочем, знал заранее, что так оно и будет, если результат моих изысканий придется ему по душе.

Так что давайте до поры до времени довольствоваться одними выводами — теми самыми, которыми я поделился с Гиммлером в 1938 году. Едва доказав, что никакого «еврея из Граца» не существовало, я предложил сделать главную ставку на одного из братьев Марии Анны Шикльгрубер — причем на того из них, кому удалось всеми правдами и неправдами выбраться из грязи, в которой утопал родимый Штронес, и, став разъездным торговцем-коммивояжером, обзавестись кое-какими деньжонками. Самым примечательным в этом брате был его обычай регулярно проезжать через Грац, так что поначалу я решил всецело сосредоточиться на нем, совершенно игнорируя при этом семейство, в доме которого и работала служанкой Мария Анна, благо состояла эта семья из вдовы с двумя дочерьми. Изучение банковских счетов показало, что никаких дополнительных денег эти люди Марии Анне никогда не выплачивали; более того, ее из этого дома выгнали, уличив в каких-то кражонках. Беременность незамужней служанки они, может быть, еще и стерпели бы, но только не утрату нескольких мелких монет — нет, ни в коем случае! И я разработал гипотезу, согласно которой Мария Анна выдумала какого-то безымянного еврея, якобы выплачивающего ей деньги, исключительно затем, чтобы уберечь от родительского гнева своего родного брата. Клюнув на «еврея», родня взяла ложный след.

Но прежде чем я успел поделиться этими соображениями с Гиммлером, мне удалось (или показалось, будто удалось) выйти на куда более перспективную фигуру. А почему бы не избрать на роль производителя младшего из братьев Гидлеров — трудолюбивого Иоганна Непомука? Конечно, в случае с коммивояжером перед нами был бы классический инцест первой степени, а моя новая версия означала — отчасти в опровержение взлелеянной Гиммлером научной гипотезы, — что главным инцестуарийцем становится не Адольф Гитлер, а его отец Алоис.

С другой стороны, если Алоис был зачат Марией Анной от Иоганна Непомука, это подкрепляло позицию Гиммлера, причем весьма существенно. Потому что Клара Пёльцль, молодая женщина, которой предстояло в дальнейшем стать третьей женой Алоиса и родить ему сына Адольфа, доводилась Иоганну Непомуку родной внучкой. И если Алоис был сыном Непомука, значит, Клара была его племянницей! В итоге нашего фюрера породили бы дядя с племянницей, Алоис и Клара. А это вам не фунт изюму! Более того, я уже понимал, в каком свете смогу преподнести это Хайни. Мой окончательный сценарий предполагал судьбоносное соитие в ходе случайной встречи. По моей версии, Мария Анна Шикльгрубер и Иоганн Непомук Гидлер зачали Алоиса в день, когда она прибыла из Граца навестить родных в Штронесе. Туда же заглянул на часок и проживающий в Шпитале Иоганн Непомук. И этот часок он скоротал на сеновале с Марией Анной. А она сразу же забеременела. Непомук, узнав об этом, не имел шансов отпереться от отцовства, потому что все сложилось в некотором роде экстраординарно. Там, на сеновале, едва отдышавшись, она сказала: «Ты сделал мне ребеночка. Клянусь! Я его уже чувствую».

Кроме того, согласно моему сценарию, Иоганн Непомук любил жену, любил трех дочерей, которых она ему родила, и, разумеется, в мыслях не держал омрачить свое семейное счастье. С другой стороны, он оказался способен взглянуть на вещи и глазами Марии Анны. Он был порядочным человеком. Поэтому пообещал ей заботиться о ребенке, которому еще только предстояло появиться на свет, однако попросил Марию Анну сказать родителям, что деньги ей будут поступать из Граца. Так она и сделала, и ей поверили, хотя никто ни разу не видел того, что ей приносят хоть какие-то письма.

Мария Анна смирилась с таким поворотом дел, однако радости он ей, понятно, не приносил. Через пять лет она сказала Непомуку, что собирается во всем признаться. Потому что не может больше сносить презрительные взгляды, которыми женщины Штронеса провожают ее, стоит ей только выйти из дому, ведя за руку пятилетнего малыша.

Непомук предложил на роль эрзац-мужа собственного старшего брата Георга. Непомук не любил Георга, а Георг не любил Непомука, но когда хроническому алкоголику предлагают поступающие на регулярной основе деньги, выбирать ему не приходится. Я преувеличиваю, но только чуть-чуть. Георг женился на Марии Анне ради ее ежемесячного пособия, причем отдельную радость ему доставлял тот факт, что деньги поступали от нелюбимого Непомука, которому ради этих нескольких жалких крон приходилось пуще прежнего корячиться в поле. Георг с особым вкусом смаковал выпивку, оплачиваемую каторжным трудом младшего брата. Человек он был не больно-то симпатичный — неудачник, раз и навсегда озлившийся на весь белый свет.

Мария Анна, выйдя наконец замуж, добивалась от мужа, чтобы тот официально признал себя отцом Алоиса, однако Георг категорически отказался, заявив, что это оскорбило бы его личную честь. Если ему и удалось во время многих затяжных пьянок внушить собутыльникам, что он правильно поступил, женившись из-за денег — а из-за чего же, черт возьми, еще? — то тем меньше оснований было у него усыновить и узаконить выблядка, о котором каждому встречному и поперечному было известно, что он не от Георга. Он считал себя, ладно уж, пьяницей и неудачником, но никак не рогоносцем! А выблядок, раз уж родился, пусть так и остается выблядком.

Такую легенду (как выражаемся мы, разведчики) я преподнес Гиммлеру. Она была дополнительно подкреплена несколькими собеседованиями с престарелыми обитателями Штронеса, которым, пусть и в раннем детстве, еще удалось застать в живых забулдыгу Иоганна Георга Гидлера, умершего в 1857 году. Конечно, звенья цепи, на которой держалась эта конструкция, при пристальном рассмотрении оказались бы слишком ржавыми, однако Гиммлеру мой рассказ пришелся по душе и был тем самым легитимирован. Я выдал на-гора историю, согласно которой среди предков Гитлера не было никакого еврея, а его отец и мать доводились друг другу дядей и племянницей. Таким образом, я преуспел в превращении Адольфа Гитлера в инцестуария первой степени во втором колене. Гиммлер благословил мои труды.

«Это, — сказал он, — более чем что бы то ни было другое, объясняет невероятную смелость и победоносность нашего фюрера. Как я неоднократно подчеркивал, для инцестуарийцев первой степени чрезвычайно характерны смерть в раннем возрасте или ущербность — как физическая, так и психическая, — но опять-таки фюрер проявил инстинкт самосохранения в беспримерной степени. Гений и воля — уникальные составляющие его личности — позволили ему избавиться от изъянов, как правило присущих инцестуариям первой степени, пусть и во втором колене. И величественный результат оказался подлинным благословением для всех нас. Гены сельских тружеников, передаваемые из поколения в поколение, триумфально превратились в трансцендентную добродетель».

Достигнув этой точки, Гиммлер закрыл глаза, откинулся в кресле и неторопливо выдохнул воздух. Выглядело это так, словно он изгоняет из собственных легких последних бесов, не сподобившихся подняться на уже набранную им высоту.

«Не хочу повторяться, — понизив голос, продолжил он, — но случаи инцеста первой и второй степени могут оказаться по-настоящему опасными. Нужна Воля фюрера, чтобы преуспеть в такой ситуации. — Слово «воля» значится здесь с прописной, потому что он произнес его с особым благоговением. — Я верю в то, что в окружающем нас тонком мире полным-полно духов, являющихся воплощениями или частицами Зла. Вполне возможно, что самые скверные из этих исчадий группируются вокруг сущности, которую в былые века принято было называть Сатаной. И означенный Сатана, если Он и впрямь существует, наверняка уделяет особое внимание инцестуариям первой или второй степени. Ибо как же Ему не стремиться пресечь на корню те исключительные способности, которые возникают в результате дарованного Господом Богом удвоения генов? Тем большая честь и хвала Гитлеру, разумеется. Внутренний взор фюрера, вне всякого сомнения, позволил ему не опустить глаз перед самим Сатаной».

Гиммлер даже не догадывался о том, что приведенные им аргументы фактически нарастают в геометрической профессии. В преподнесенной мною легенде не было лжи, но в ней наличествовала ирония. Сама по себе гипотеза, пусть и построенная на более чем шатких доказательствах, была верной. Именно Иоганн Непомук Гидлер снабжал двоюродную сестру деньгами, именно от него она и прижила Алоиса Шикльгрубера. Ирония же, причем двойная ирония, заключалась в том, что Адольф Гитлер, родной сын Алоиса, был не просто инцестуарием первой степени во втором колене—в действительности его зачали в самой сердцевине инцеста. Потому что Клара Пёльцль, которой предстояло стать третьей женой Алоиса и родить ему сына Адольфа, доводилась своему мужу родной дочерью. И об этой интимной связи мне предстоит в самое ближайшее время сообщить вам во всех подробностях.

2

Чтобы выполнить такое обещание, мне предстоит сейчас расширить эти мемуары, включив в них элементы семейной хроники, как если бы я был обычным беллетристом старой школы. Предстоит проникнуть в мысли Иоганна Непомука, равно как и в сознание его внебрачного сына Алоиса Гитлера, описать чувства трех его жен и многочисленных детей.

Итак, мы вправе покончить с Марией Анной Шикльгрубер. Несчастная мать умерла в 1847 году, в возрасте пятидесяти двух лет, оставив сиротой десятилетнего сына. Диагнозом была «чахотка в результате грудной водянки»; болезнь стремительно развилась за две последние зимы, которые она провела ночуя в коровнике, и в конце концов свела ее в могилу. Перед смертью она много размышляла о том, какой крепкой и славной была в молодости, лет в девятнадцать, какой сильной, какой подвижной, а как она пела первую партию в церковном хоре в Дёллерсгейме! Но сейчас, три с лишним десятилетия спустя, обманувшись во всех ожиданиях, она вдобавок в ходе нечастых совокуплений с Георгом набралась от него и вечно пожирающей ее мужа злости. Сам же он, как это часто бывает с алкоголиками, пересидел на земле едва ли не всех, кто полагал, будто беспробудное пьянство доконает его не сегодня завтра. Жену он пережил на десять с лишним лет. Алкоголь стал для него не только пожизненным проклятием, но и всесильным эликсиром жизни и лишь в самом конце явился в предсказуемой роли палача. Сгорел он за день. Назвали это ударом. Никто его не хватился, потому что ни с Непомуком, ни с Алоисом он не поддерживал никаких отношений. К тому же Алоису уже было двадцать и он работал в Вене.

Кстати говоря, и смерть матери не обернулась для Алоиса дополнительными несчастьями. Шпиталь, где он жил у Непомука с женой и тремя дочерьми, находится на довольно приличном расстоянии от Штронеса, так что от Марии Анны мальчик успел отвыкнуть еще при ее жизни. В новой семье Алоису жилось хорошо. В самом начале девочки Гидлер — Иоганна, Вальпурга и Йозефа, тогда двенадцати, десяти и восьми лет соответственно, — не могли нарадоваться на пятилетнего братика и с превеликой готовностью посели и его у себя в детской. Так как Шпиталь был не какой-нибудь там заброшенной деревушкой, а большим селом или даже поселком полугородского типа, между его жителями проступали определенные социальные различия. Иного земледельца вполне могли считать богачом, по меньшей мере ближайшие соседи. Правда, «богачей» этих было совсем немного, но Иоганн Непомук, безусловно, возглавлял их короткий список. Его жена Ева отлично вела дом. Да и женщиной она была весьма здравомыслящей. И если она и подозревала, что ее муж доводится Алоису не просто дядей, ей никак не удавалось забыть о том, с каким разочарованием смотрел он на нее каждый раз, когда она производила на свет очередную дочку. Во всяком случае, мальчик, подрастающий в большой семье, был здесь явно нелишним. Да, Ева не зря слыла здравомыслящей особой.

И Алоиса здесь любили! И отец, и девочки, да и сама Ева тоже. —У него была привлекательная наружность, и, подобно своей матери, он хорошо пел. А когда немного подрос, выказал желание и способности работать в поле. Какое-то время Иоганн Непомук раздумывал о том, не оставить ли Алоису землю, скот и сельхозинвентарь, но подросток казался ему для этого слишком порывистым. Он мог среди бела дня ни с того ни с сего куда-то запропаститься, а значит, не оказаться на месте, когда нужно было срочно устранить какую-нибудь поломку или другую мелкую неприятность. Сам Иоганн Непомук, напротив, относился к земледелию столь трепетно, что в иные блаженные часы ему казалось, будто сама почва нашептывает ему на ухо свои желания. Тишина, воцаряющаяся в поле и на лугах в предзакатные часы, его тревожила; голоса земли приходили к нему, как правило, ночью, во сне. Поле, скотина, коровники и амбары в своей совокупности казались ему живым существом, сходным с ненасытной женщиной — жаркой, пахучей, опасно непредсказуемой, требующей от него все новых и новых ласк. И, просыпаясь, он понимал, что ни за что не оставит ферму Алоису — Алоису, доводящемуся родным сыном женщине из ночного сна. Так что в конце концов он похерил такие планы, пусть и поневоле. К тому же это вывело бы из себя его жену. Она заботилась о дочерях, их было три, а из хозяйства даже в лучшем случае удалось бы выкроить всего пару приличных приданых.

С годами проблемы, связанные с приданым для дочерей, особенно обострились. Первой вышла замуж старшая, Иоганна, и досталась ей только полоска земли. Но, в конце концов, она сама была виновата, выйдя по любви за бедняка — за чрезвычайно трудолюбивого, но страшно невезучего крестьянина по фамилии Пёльцль. Когда собралась замуж Вальпурга (причем ей уже исполнился двадцать один год), Непомуку пришлось проявить большую щедрость. Предполагаемый жених, Йозеф Ромедер, могучий детина, владел процветающим хозяйством в соседнем Обер-Виндхаге, так что насчет приданого торговались долго и трудно. В итоге Непомук должен был поступиться изрядным куском лучшей пахотной земли, и третьей дочери, болезненной и несколько не от мира сего Йозефе, достались только жалкие крохи. Себе с Евой Непомук оставил лишь домик и маленький сад на самом краю земель, с некоторых пор принадлежавших Ромедеру. Но им этого вполне хватало. Непомук решил удалиться на покой. Торг с Ромедером и последующая передача земли затмили своей значительностью сыгранную на скорую руку, хотя, понятно, и небедную свадьбу.

Непомук провел нового зятя по доставшимся тому владениям, межа за межой, останавливаясь там, где его земли граничили с соседскими, и произнося каждый раз одно и то же: «И если ты покусишься на добро этого человека, если подберешь с его участка хоть одно палое яблоко, будь ты проклят!»

Ритуальные слова сопровождал ритуальный жест: восемь раз, на восьми границах владений, Непомук сильно стукнул Йозефа Ромедера по лбу. При всем этом Непомук невыносимо страдал. Не столько даже из-за того, что прощался с фермой, сколько из-за отсутствия Алоиса. Его возлюбленного приемного сына с ним не было, потому что сам же Иоганн Непомук выгнал его из дому уже три года назад, когда мальчику было тринадцать, а Вальпурге — восемнадцать. Тогда он застукал их на сеновале, и это заставило его вспомнить о другом сеннике — том самом, на котором они с Марией Анной зачали Алоиса. Воспоминания об этом триумфальном (не только по результату) соитии никогда не покидали его надолго.

В жизни у него были только две женщины, Мария Анна как раз и стала второй, и показалась она ему вовсе не деревенской девкой, разок вильнувшей голой жопой на сене, а разве что не Мадонной, залитой лучами солнца, вроде той, что красуется на матовом оконном стекле католической церкви в Шпитале. Само это сравнение только усугубило для него сознание собственной греховности. Он совершил святотатство и все же никак не мог избавиться от наваждения, вновь и вновь представляя себе лицо Марии Анны в церковном окне. Само по себе это побудило его захаживать в церковь не слишком часто, а когда он все же появлялся там и шел на исповедь, то подменял реальный грех другими, как ему представлялось, не в пример более тяжкими. Однажды он даже признался духовнику в том, будто оприходовал тягловую лошадь, чего, разумеется, не только не делал, но и в мыслях не держал, потому что не с человеческими причиндалами же к ней подступаться, и священник спросил в ответ, часто ли он грешил подобным образом.

— Лишь один раз, святой отец.

— И когда это было?

— Давно. Уже и не вспомнить. Несколько месяцев назад.

— И как тебе теперь с ней работается? Не возникали ли у тебя подобные позывы вновь?

— Нет, ни разу. Мне страшно стыдно.

Священник был в годах и неплохо разбирался в крестьянских душах. Он догадывался, что Непомук лжет. Тем не менее он предпочел не допытываться до истины, потому что скотоложство, столь же смертный грех, как прелюбодеяние или инцест, было на его взгляд куда менее опасным по своим последствиям. В конце концов, оно не грозило появлением на свет незаконного потомства. Поэтому он и решил придерживаться событийной канвы, предложенной его духовным сыном.

— Ты обесчестил себя в глазах Господа, — сказал он Непомуку. — Твой смертный грех называется похотью. И над ни в чем не повинным животным ты надругался. Поэтому я налагаю на тебя двойную епитимью: ты должен пятьсот раз прочитать «Отче наш» и еще пятьсот — «Богородица, Дева, радуйся».

Точно такую же епитимью он часом раньше наложил на оболтуса школьника, который признался в том, что, тайно отдрочив на уроке (это надо ж ухитриться!), втер затем свою трухню в волосы мальчику с предыдущей парты, причем мальчик этот был совсем маленьким.

В дальнейшем Иоганн Непомук повадился, задабривая Небеса, исповедоваться в том, что по-прежнему питает по отношению все к той же лошади грешные чувства, хотя ему теперь и удается держать себя в узде. С содержательной стороной исповедей он таким образом совладал, однако продолжающаяся разлука с Алоисом приносила ему нескончаемые страдания. Тогда, найдя сына и дочь на сеновале, он возрыдал и порвал на себе одежды, буквально как библейский отец. Он сразу же понял, что навсегда лишился сына. Светоч души его угас, тринадцатилетнему красавчику предстояло навеки исчезнуть из его жизни. К ужасу жены и двух ничего не понимающих дочерей, он тем же вечером отвел Алоиса на ночлег к соседу, а на следующее утро посадил в поезд, идущий в Вену.

Жене Непомук ничего объяснять не стал, но этого и не понадобилось, потому что Вальпургу он тут же посадил практически под домашний арест и продержал в таком состоянии три года. Затем столковался и сторговался с Ромедером, до ухаживаний дело так и не дошло. Но Ева, пусть и пекшаяся о целомудрии дочерей с таким же неистовством, с каким бравый сержант инспектирует собственный взвод накануне императорского парада, всячески подъезжала к Непомуку с просьбами хоть разок отпустить Вальпургу на воскресную прогулку вдвоем с подругой.

«Нет, — неизменно отвечал Непомук. — Они пойдут в лес. А за ними туда отправятся парни».

При обходе владений, передаваемых Ромедеру, Непомук, нанося зятю ритуальные удары, страшно страдал. Порченой девки в жены тот явно не заслуживал. Злясь, Непомук бил сильнее, чем требовал обычай. Брак с самого начала оказался построен на лжи. И тем категоричнее следовало воздерживаться от посягательства на соседские земли. Потому что оно стало бы еще одним святотатством. А всё потому, что у Непомука не было сына! Теперь уже не было.

3

В Вене Алоис преуспел. Приветливого мальчика приятной наружности взяли на работу в мастерскую, в которой изготовляли сапоги для верховой езды офицерам императорской кавалерии.

Отныне он услуживал молодым людям, держащимся так, словно их тела, мундиры с орденами и позументами, обувь и души почерпнуты из одного и того же поневоле внушающего благоговение источника. Их самоуверенность, их повадки, их выправка раз за разом преподносили восприимчивому подростку наглядный урок. Подметил Алоис и то, как непринужденно обращаются эти господа с роскошно разодетыми дамами, которых эскортируют. По воскресеньям он старался не пропустить ни одного променада. На головах у женщин были такие фантастические шляпы! Алоис даже подумывал о том, что, если бы ему удалось познакомиться с какой-нибудь молодой модисткой, они на пару смогли бы открыть лавку, в которой эти господа и дамы из высшего общества, зайдя рука об руку, могли бы одновременно обзавестись красивыми сапогами для кавалера и модной шляпой для барышни. С этим бизнес-проектом (и только с ним) Алоис носился более года, главным образом потому, что красивые дамы изрядно его волновали. И молодые женщины вообще. Еще в деревне ему доставляла огромное удовольствие возня с приемными сестрами, которые (о чем наверняка знал только Непомук) были на самом деле его единокровными сестрами.

Однако молодую модистку он так и не встретил, и на смену взлелеянному в мечтах предприятию вскоре пришли другие планы — и куда более реальные. Алоис понимал, что никогда не станет офицером-кавалеристом, потому что для этого следовало родиться в соответствующем семействе, а он был родом из мест (и кругов), где учат пасти свиней, а не душить батистовый носовой платок «правильной» кельнской водою. Тут уж ничего не попишешь. Но в одном Алоис не сомневался: в Вене он своего добьется. Никто из земляков по Шпиталю не рвался к жизненному успеху так, как он. И достаточно рано Алоис понял, к чему, собственно говоря, надо стремиться: ему хотелось носить красивый мундир и занимать высокую должность. Такую высокую, чтобы все завидовали. И завидовали уму. Дураком он не был и относительно своих способностей придерживался вполне разумного мнения.

В восемнадцать лет, проработав пять лет в сапожной мастерской, он подал в Министерство финансов прошение о зачислении его на службу в таможню и оказался принят. За следующие пять лет ему удалось дорасти до старшего инспектора таможни, что в табели о рангах соответствовало всего лишь армейскому чину капрала, однако уже позволяло облачиться во внушающий уважение мундир; кроме того, даже до столь незначительного поста, как правило, нужно было дослуживаться не пять лет, а все десять, особенно если твоему карьерному росту не способствует ничья мохнатая лапа.

Несколько раз он писал Иоганну Непомуку, сообщая об очередных своих достижениях, и наконец в 1858 году дождался ответного письма. Умерла младшая дочь Непомука, Йозефа; для всей семьи это стало серьезным ударом, и Непомук в письме давал понять, что в сложившейся ситуации был бы не прочь повидаться с Алоисом.

В 1859 году Алоис приехал в Шпиталь погостить. Для человека среднего роста выглядел он благодаря армейской выправке чрезвычайно высоким; родственники решили, что он держится чересчур надменно — и впрямь как аристократ.

Совсем немного времени понадобилось Иоганну Непомуку, чтобы понять: пригласив Алоиса погостить, он совершил тяжкую ошибку, но Непомук был уже не тот, что раньше, годы пригнули его к земле, как дерево, уставшее отражать натиск вечной вьюги. Смерть Йозефы рубанула его топором. Он был слишком бессилен, чтобы не спускать глаз с Алоиса.

Да и что, строго говоря, мог бы он — даже при желании — предпринять? Иоганна, его старшая дочь, была на семь лет старше Алоиса; она вышла замуж в восемнадцать и одиннадцать лет хранила верность своему Иоганну Пёльцлю, который заделывал ей одного ребенка за другим. Когда-то она была довольно привлекательна, но сейчас ее руки и ноги огрубели, а черты лица и фигура расплылись после шести родов; причем четверо ее детей уже умерли.

Когда-то Иоганна была чрезвычайно веселой девушкой, и сейчас при одном взгляде на Алоиса начисто забытая веселость вернулась. Когда Алоиса привели к ним пятилетним ребенком, она возилась с ним то как с младенцем, то как с куклой. Ласкала и целовала, брала к себе в кроватку. До самого его вынужденного отъезда она ерошила ему волосы и целовала в щеку; однажды, когда ему было восемь, а ей пятнадцать, они в шутку схватились на сеновале, делая вид, будто борются; но ему, повторяю, было всего восемь, и ничего серьезного у них произойти не могло.

Другое дело сейчас. При первой же возможности (оказавшейся, кстати говоря, и единственной) Алоис подхватил отцовскую традицию кровосмесительного соития на сеновале, в ходе чего и оказалась зачата Клара Пёльцль. Насчет этого у Иоганны не было ни малейших сомнений. Каждый раз, когда Пёльцлю случалось ее обрюхатить, она понимала это немедленно. Но на сей раз все и вовсе было сверх всякой меры. И она почувствовала это всем телом. «Такого со мной еще не было», — сказала она Алоису post coitum, а когда родилась Клара, Иоганна послала ему письмо, доставленное по адресу в разгар подготовки к невероятно ответственному экзамену на звание фининспектора — самое труднодостижимое и желанное для нижних чинов таможенной службы. Так что мыслями Алоис был отнюдь не в Шпитале. Тем не менее он сохранил это письмо в личном архиве. Послание состояло всего из трех слов (в правильности написания которых Иоганна была уверена), и Алоис перечел его не единожды. «Sie ist hier», — написала Иоганна, явно гордясь собственным свершением (хотя у нее и не хватило духу поставить под письмом свою подпись), и эти слова — «Она уже тут» — врезались в самое сердце Алоису, пусть мысли его и были на тот момент всецело посвящены карьере. Строго говоря, он и не подумал бы заняться любовью с Иоганной в ходе недавнего визита в Шпиталь, не сойдись он столько лет назад с Вальпургой (на чем и погорел), а еще годом раньше — с дурочкой Йозефой (ему тогда было всего двенадцать, и она оказалась у него первой), так что теперь он чувствовал себя просто-напросто обязанным овладеть и третьей из сестер: много ли на свете мужчин, способных похвастаться столь интимным знакомством с тремя родными сестрами сразу?

Желание похвастаться поневоле овладевало им и когда он задумывался над собственными достижениями на таможенной службе. Его карьерный рост (особенно с оглядкой на отсутствие систематического образования) был примечателен. Всего какие-то четыре года спустя его вновь повысили, а в 1870 году, тридцати трех лет от роду, он дослужился до должности сборщика. В 1875 году Алоис уже был полномочным инспектором и получил право подписывать официальные документы не только собственным именем, но и званием: чиновник первого класса императорской таможенной службы железнодорожного терминала Зимбах, Бавария. Адрес: Браунау, на Линцергассе.

Делая столь беспримерную для выходца из низов карьеру, Алоис вместе с тем давал полную волю женолюбию. Первая заповедь австрийского чиновничества гласила: служи не за страх, а за совесть, и чем лучше твои служебные достижения, тем меньше у тебя оснований опасаться бесцеремонного вмешательства в твою частную и личную жизнь. На эту заповедь Алоис и ориентировался, трактуя ее буквально. В годы стремительного карьерного роста Алоис, куда бы ни переводили его по службе, всякий раз останавливался на постоялом дворе. И уже в самое ближайшее время этот самоуверенный господин успешно штурмовал одну за другой кое-как защищаемые крепости тамошних горничных и служанок. Исчерпав все имеющиеся на месте возможности, он, как правило, перебирался в другую сравнительно крупную гостиницу. За сорок лет службы он едва ли не столько же раз менял место жительства.

В одном только Браунау, к примеру, он переезжал с одного постоялого двора на другой двенадцать раз. И его не больно-то волновало, что женщины, достававшиеся ему, были, увы, не того сорта, чтобы прогуливаться под ручку с офицерами императорской кавалерии. Вот уж нет! Элегантные дамы, решил он, крепости не то чтобы неприступные, но требующие планомерной и правильной осады, тогда как горничные и кухарки благодарны ему хотя бы за то, что он обратил на них внимание, и потому не поднимают шума, когда ему приходит время ретироваться.

В 1873 году он женился, причем на вдове. Изменившийся социальный статус и открывшиеся благодаря этому новые возможности требовали избрать себе в спутницы жизни если и не аристократку, то, самое меньшее, даму, и Алоис был отнюдь не разочарован собственным выбором. Конечно, ему было тридцать шесть, а вдове уже стукнуло пятьдесят, зато он испытывал к ней уважение. Вдова происходила из богатой семьи. Назвать ее красавицей было трудно, зато она приходилась дочерью высокопоставленному чиновнику императорской табачной монополии, приносящей в казну существенную часть дохода, да и ее собственное приданое кое-чего стоило. Жили молодые в достатке, держали, в частности, служанку. Да и собственное жалованье Алоиса стало уже изрядным: директор лучшей в Браунау гимназии едва ли зарабатывал больше него. По мере того как росло служебное положение Алоиса, изменялся в лучшую сторону и его мундир, прирастая золочеными пуговицами и золотыми нашивками, а его остроконечный шлем теперь украшала элегантная имперская эмблема. Усы он отпустил не хуже, чем какой-нибудь венгр, и при первом взгляде на него в глаза бросались выпяченный подбородок и массивные скулы. На таможне его подчиненные объясняли новичкам, что, обращаясь к нему, надо непременно произносить его полный чиновный титул. Ничего удивительного, что он нагулял жирок. Вскоре после свадьбы — и в основном по требованию жены — он сбрил усы и отпустил бакенбарды. А затем принялся ухаживать за ними с таким усердием, что они производили столь же внушительное впечатление, как какие-нибудь крепостные ворота. Отныне он выглядел не просто высокопоставленным чиновником на службе у императорского дома Габсбургов — он походил на самого Франца-Иосифа! Да ведь он и впрямь превратился в нечто вроде императорского факсимиле: у него было властное лицо вечного труженика на троне.

Жена Анна, урожденная Глассль-Хёрер, утратила для него, однако же, изрядную долю очарования. Произошло это примерно через два года после свадьбы, когда Алоис обнаружил, что и она, подобно ему самому, была сиротой и росла в доме у приемных родителей. Супруга, в свою очередь, начала уважать его куда меньше, с тех пор как Алоис (которому надоело плести ей небылицы о никогда не существовавшем и во всех смыслах апокрифическом господине Шикльгрубере-старшем) признался, что является незаконнорожденным и в его метрике вместо имени отца — прочерк.

Анна Глассль тут же преисполнилась решимости поправить дело. Алоису следовало узаконить свое существование. В конце концов, его матери все же удалось выйти замуж. Так почему бы не предположить, причем как нечто само собой разумеющееся, что Иоганн Георг Гидлер и впрямь был его отцом? Алоис знал, что это крайне маловероятно, но, поскольку Анна Глассль упорствовала, решил смириться. Собственная фамилия ему все равно не нравилось, и Анна Глассль была не так уж не права, настаивая на том, что, при всей успешности, сделанная им карьера была бы еще триумфальней, не обременяй его на каждом шагу столь неблагозвучное и труднопроизносимое имя.

Из Браунау Алоис отправился через Вайтру в Шпиталь, чтобы поглядеть на месте, не сможет ли ему чем-нибудь помочь Иоганн Непомук. Старик, которому уже перевалило за семьдесят, поначалу понял его неправильно. Когда Алоис объявил ему о своем желании переменить фамилию и называться впредь Гидлером, от стыда и страха Иоганна Непомука едва не хватил кондратий. Он решил, что отцом Алоиса теперь официально признают его самого. И уже готов было ринуться в контратаку: сейчас, в столь преклонном возрасте, с двумя замужними дочерьми, не говоря уж о бедняжке Еве, каково было бы ему признать свое отцовство? Но ничего такого он произнести не успел, буквально в самое последнее мгновение сообразив, что Алоис просит всего-навсего засвидетельствовать отцовство Иоганна Георга. И тут же — стариков, подобно юным девицам, с невероятной стремительностью кидает из одной крайности в другую — он страшно разозлился на Алоиса. Родной сын брезгует назвать его, Непомука, своим отцом! И лишь еще мгновение спустя он сообразил, что Георг, который был как-никак женат на Марии Анне, и впрямь является единственно возможным кандидатом в законные отцы.

В фургоне, запряженном двумя старыми клячами, Иоганн Непомук и Алоис, прихватив с собой Ромедера и парочку соседей, согласившихся дать свидетельские показания, отправились сначала в долгую поездку из Шпиталя в Штронес, а затем проехали еще несколько километров до Дёллерсгейма, что в общей сложности заняло четыре часа, да и то лишь потому, что узкий ухабистый проселок, там и сям перегороженный стволами поваленных бурей деревьев, в пригожий октябрьский денек не развезло (а развези его, ехать пришлось бы часов восемь). По прибытии в Дёллерсгейм Иоганн Непомук столкнулся лицом к лицу с тем самым священником, встречаться с которым ему, по старой памяти, меньше всего хотелось бы. Конечно, священник был нынче дряхлым, согбенным старцем, но именно он когда-то попрекал Непомука издевательством над ни в чем не повинным животным.

Оба они сразу же вспомнили об этом, хотя ни тот ни другой не подал виду. Вся компания тут же приступила к делу: Алоис, Непомук, Ромедер, парочка приехавших из Шпиталя и еще парочка прихваченных из Штронеса свидетелей. Поскольку никто из них, кроме Алоиса, не умел писать, каждый расписался одним и тем же знаком — XXX. Свидетели показали, что, будучи лично знакомы с Георгом Гидлером, «неоднократно слышали от него», будто мальчик доводится ему родным сыном. Да и покойная мать Алоиса утверждала то же самое. Все они принесли присягу.

Священник понимал, что всё здесь, мягко говоря, несколько не так. Крестьянам было страшно лжесвидетельствовать, и рука каждого из них, выводя «XXX», заметно дрожала. Одному из свидетелей, Ромедеру, на момент смерти Марии Анны никак не могло быть больше пяти лет. Стала бы она откровенничать с пятилетним малышом? Хуже того, давным-давно лежал в могиле сам Иоганн Георг. Столь сомнительный случай установления отцовства, разумеется, требовал утверждения более высокой инстанцией.

Старый священник сделал то, что привык делать многие годы: он выдал сертификат, едва заметно улыбаясь беззубым ртом. Он знал, что эти люди ему солгали.

Дату он, однако же, ставить не стал. На пожелтевшей странице старой приходской книги он вычеркнул в записи за 1 июня 1837 года слово «незаконнорожденный» и вписал в пустовавшую графу «Отец» имя Иоганна Георга, после чего улыбнулся вновь. Строго говоря, юридическая сила этого документа была более чем сомнительна, вот только не имело это никакого значения. Какая церковная инстанция в Вене захочет оспаривать подобное изменение гражданского статуса? В конце концов, церковь стремилась к тому, чтобы легализовывать вопросы отцовства, на какой бы поздней стадии речь об этом ни заходила. В некоторых частях Австрии число незаконнорожденных уже достигало сорока процентов, то есть сорок младенцев из каждых ста появлялись на свет в отсутствие официально признаваемого отца. И как знать, сколько из этих сорока были зачаты в ходе кровосмесительных соитий? Поэтому старый священник, которому пришлась не по вкусу сомнительная процедура, пусть он и оказался вынужден узаконить ее собственным авторитетом, предпочел не скреплять изменение записи в приходской книге своей подписью. Если впоследствии возникнет скандал, он всегда сможет просто-напросто от всего отречься.

Затем он старательно переписал имена лжесвидетелей, делая особый упор на различия в орфографии, связанные с происхождением из той или иной австрийской провинции (такова была, в частности, одна из причин того, что Гидлер в конце концов превратился в Гитлера).

Теперь, обзаведясь новым именем, Алоис решил задержаться на часок в Шпитале, вместо того чтобы, даже не заворачивая туда, проследовать в том же фургоне на железнодорожную станцию в Вайтре. Строго говоря, пришедшаяся ему по душе смена фамилии с Шикльгрубер на Гидлер тут же отозвалась живительными импульсами в блаженном царстве пониже пупка. Немалый жизненный опыт давным-давно убедил его в том, что подобные импульсы — один из даров, которыми оделила его сама природа. Как хороший кобель, он издалека чуял течную суку.

Уж не Иоганна ли заставила его встрепенуться? Она жила в соседнем доме с отцом, и еще на подъезде Алоис увидел, как она выглядывает из окна. Но нет, только не Иоганна. Женщина в окне выглядела старше жены Алоиса. Навестить ее сразу же расхотелось.

И все же он подошел к порогу. И вновь Кобель, живущий в паху, не обманул его. Потому что рядом с Иоганной, рано расплывшейся и обабившейся, в дверях стояла шестнадцатилетняя девушка. Одного роста с Алоисом, несомненно красивая (причем в его вкусе), скромная, но полностью сформировавшаяся, с пышной копной ослепительно черных волос и небесно-голубыми глазами. Таких глаз он еще не видел, а вот голубизну наблюдал: точно так же сиял под стеклом крупный брильянт, который однажды попался ему на глаза в каком-то музее.

Так что, едва вывернувшись из жарких объятий Иоганны, ухитрившейся многократными лобзаниями обслюнявить ему рот и щеки, Алоис снял шлем и церемонно поклонился девице.

«Это твой дядя Алоис, — сказала дочери Иоганна. — Он замечательный человек. — Она повернулась к Алоису: — Ты стал еще краше. Это, наверное, из-за мундира? — Иоганна приобняла дочь. — А это Клара».

И тут Иоганна расплакалась. Клара была ее седьмым ребенком. Из шести остальных четверо уже умерли, пятая была горбуньей, а единственный сын болел чахоткой.

«Бог наказывает нас за грехи не покладая рук», — сказала она, в ответ на что Клара только кивнула.

Но у Алоиса не было ни малейшего желания говорить о Боге. Проведи в Его обществе хоть немного времени, и твой Кобель, заскулив, бессильно подожмет хвост. Алоис предпочел побаловать себя мыслью о том, что неплохо бы познакомиться с этой племянницей поближе.

Он отправился на прогулку по деревенским окрестностям в обществе Иоганны и Клары. Дошли они и до той части земель Непомука, которые теперь принадлежали мужу Иоганны, и обнаружили его там. Иоганн Пёльцль (что, впрочем, Алоиса не удивило) оказался совершенно не похож на ослепительно голубоглазую Клару. Глаза у него были серые и тусклые, продольные складки бежали по лицу, уныло висел нос. Было совершенно ясно, что он давно уже оставил малейшую надежду на то, что честный и упорный труд поможет ему когда-нибудь разбогатеть. Впрочем, Алоис и посмотрел на него только мельком. Пёльцль постарался сделать вид, будто он очень занят. В поле оставались кое-какие скирды, зерно в которых, правда, уже испортилось настолько, что годилось на корм разве что свиньям, а Пёльцль стоял, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу, как будто минута-другая, потраченная на разговор с важным гостем, обернется для него неисчислимыми убытками. Конечно, парадный мундир Алоиса не мог не вызвать у него зависти, которая только усилилась, когда гость, посетовав на хвори, преследующие его супругу, объявил, что хочет взять служанку из добропорядочной и работящей семьи. И не исключено — хотя торопиться тут некуда! — что его выбор может пасть на Клару.

Услышав о сумме, которую дочь сможет ежемесячно посылать домой, Пёльцль оказался не в состоянии возразить. Деньги, поступающие независимо от собранного с полей, лучше любого урожая, а денег-то у него, как всегда, не было. И альтернатива — в очередной раз попросить взаймы у свояка Ромедера или у тестя Непомука — не слишком радовала. Пёльцль уже слышал ругань, которая неизбежно обрушится на него дома, если он сейчас откажется. Иоганна и без того-то стала настолько сварлива, что он частенько (хотя и втайне) подумывал о том, что вместо крови у нее в жилах течет уксус. Да и выслушивать тяжелые вздохи, которыми разразится Ромедер, расставаясь с несколькими кронами, ему не хотелось.

И уж в самую последнюю очередь был он готов принять, к сведению очередное отеческое назидание старого Непомука. Это оскорбило бы его чувство справедливости. Земледелец может быть как угодно опытен и прилежен, но если ему не везет, то уж не везет, так чего ради платить дань собственному невезению дважды, выслушивая советы окружающих, вдобавок к тому, что твоя земля практически ничего не родит? Поэтому он смирился с тем, что Кларе предстоит отправиться в город поработать на дядю Алоиса, но ярость, охватившая его при этом, была особенно всепоглощающей потому, что не могла не оказаться бессильной.

Через неделю после возвращения Алоиса на службу в Браунау Клара отправилась следом с маленьким саквояжем, в котором лежали ее скромные платья и прочие бесхитростные пожитки.

4

Алоис и Анна Глассль занимали трехкомнатный номер на постоялом дворе у Штрайфа — во второй самой приличной гостинице Браунау. На чердачном этаже, где ночевала гостиничная прислуга, нашелся чуланчик и для Клары.

Какое-то время Алоис носился с мыслью о том, что Клара время от времени будет принимать его у себя в чулане, но племянница отнюдь не приветствовала его намерений, по меньшей мере таких. Всем, включая Анну Глассль, было очевидно, что Клара чрезвычайно почитает своего сделавшего столь головокружительную карьеру дядюшку, но никаких поводов для беспокойства его законной жене это не давало, по меньшей мере пока! Девушка оказалась такой набожной, что это представлялось просто невероятным, пока не вспомнишь, что всю свою недолгую жизнь она прожила бок о бок со смертью. Искорки, вспыхивающие в ее небесно-голубых глазах, намекали на присутствие ангелов — угодных Господу и, увы, уже неугодных. При взгляде на ее лицо, такое невинное, можно было усомниться, известно ли ей хоть что-то о существовании падших ангелов, не знай мы того, что бесы, подобно мошкаре, так и вьются у врат жизни, когда те затворяются за очередным мертвецом. Умершие снятся и самым невинным, и эти сны далеко не всегда бывают приятны.

Алоису же наверняка снились другие таинственные порталы: запертые врата, за которыми скрывалась девственность Клары, могли оказаться крышкой ледника. Поэтому он вовсю любезничал с племянницей, однако делал над собой сознательные усилия, чтобы ее не трогать. Жена Алоиса, к тому времени уже отчаявшаяся, как ворона со сломанным крылом, поначалу смирилась с его тягой к горничным и кухаркам, но в ходе предпринятой ею кампании по изничтожению фамилии Шикльгрубер впала в перманентную подозрительность. Никогда еще Алоису не доводилось сталкиваться с ревностью столь страстной, столь всеобъемлющей и вместе с тем столь оправданной. Но он полагал, что сумеет справиться и с этим.

Считая себя человеком, для которого главное — служба (включая безукоризненность внешнего облика и строжайшую пунктуальность, с которой выполняется ничтожнейшее дело), Алоис, разумеется, не зря простоял столько лет на таможенном посту, в корне пресекая малейшие попытки путешественников и коммивояжеров обмануть империю Габсбургов на сумму таможенного сбора или хотя бы на часть этой суммы; научившись распознавать приемы и повадки контрабандистов, он поневоле в существенной мере усвоил их. И теперь ему предстояло применить благоприобретенные навыки лжи и притворства, чтобы отвлечь внимание Анны от девицы, в чуланчик которой на чердачном этаже гостиницы он вознамерился похаживать.

Венцы в старину шутили: для достижения общественного согласия необходимо, чтобы и полицейские, и воры постоянно оттачивали собственное мастерство. Алоис часто размышлял над этой шутливой сентенцией. Применительно к нему с Анной Глассль в ней отсутствовали иронические обертона. Чем феноменальнее обострялось ее чуть ли не ясновидение, тем фантастичнее становились и выдумки, к которым он теперь прибегал.

У нее имелись все поводы для ревности. В иной день он успевал совокупиться со всеми тремя женщинами, с которыми проделывал это на постоянной основе. С утра, полупроснувшись, он ублажал жену; днем, в обеденный перерыв, который удачно совпадал со временем, когда горничные мыли полы, а Анна Глассль устраивала себе послеполуденный отдых, он повадился пристраиваться к стоящей на четвереньках избраннице сзади, так что, строго говоря, плохо помнил ее в лицо. Ну а вечером, когда Анна Глассль удалялась почивать, его ждала Фанни.

Так что выдержка и терпение, проявленные им с Кларой Пёльцль, объяснялись главным образом ночными ходками на сторону, пусть и принципиально другую: сильнее всех остальных, по крайней мере на данный момент, его интересовала девятнадцатилетняя официантка гостиничного ресторана Фанни Матцельбергер, чувственная, гибкая и, по любым меркам, обольстительная. Поначалу он отводил глаза от нее, скользящей от столика к столику, чтобы не выдать своих чувств, но было в самом движении ее бедер нечто зазывное, и это нечто подсказывало ему: Фанни порядочная девушка, которой смертельно надоела собственная порядочность.

И впрямь, как он вскоре выяснил, поднявшись к ней в чуланчик, всё на тот же чердачный этаж, она оказалась девственницей в самом мучительном и многострадальном смысле, заповеданном стародавней деревенской традицией: врата формальной невинности стояли нетронутыми, чего, увы, никак нельзя было сказать о задней калитке. Алоиса подобное приглашение зайти в дом не устраивало. Его Кобель был слишком велик, чтобы как следует освоиться в «сраной сраке» (так или примерно так он изволил выразиться). Отворяя калитку, Фанни немножко покричала (сдавленным голосом, чтобы не перебудить остальных обитательниц чердака), трудно пришлось обоим. Тем безумнее оказалось само соитие. И тот и другая внезапно почувствовали, что любят друг друга, — реакция, не столь уж и редкая в тех случаях, когда приходится контрабандой протаскивать и протискивать мимо таможенного поста товар, беспрепятственный провоз которого освящен физиологией и веками.

Алоис внушал себе, что она всего лишь пригожая дочь крепкого фермера (за ней давали приличное приданое), и все же признался Фанни в том, что любит ее.

— Если любишь, почему не бросишь жену и не начнешь жить со мною?

— Брошу, когда ты меня допустишь по-настоящему.

Нет, она должна оставаться девственницей. Потому что, как только уступит ему, так сразу же залетит. Ей это известно. А потом родит ему ребенка. И еще одного. А потом умрет.

— Как ты можешь знать такие вещи?

— У нас в роду есть цыгане. Может, я сама ведьма!

— Что за чушь!

— Нет, не чушь. Ты паршивый кобель, а я ведьма. Только ведьмы берут себе в рот такую гадость. Мне теперь страшно пойти на исповедь.

— Вот и держись от попов подальше. Они сосут кровь, как упыри. Только доверься им, и они не оставят от тебя и мокрого места.

Вновь и вновь спорили они о том, идти ли ей к исповеди или нет. Ей все больше хотелось уступить ему, полностью поддаться силе его желания, и наконец она так и сделала и всего через месяц объявила о том, что беременна. И не самое ли время теперь, поинтересовалась она, рассказать обо всем его жене?

Он уже не доверял Фанни. Как же она позволила себе залететь, если так боится смерти, думал он. Кроме того, он успел опутать жену паутиной столь хитро сплетенной лжи, что теперь у него просто не хватало духу во всем признаться. Лживые россказни, подобно чистой правде, обладают собственной субъективной реальностью, и эта реальность постепенно вытесняет подлинную. Анне Глассль-Хёрер-Гитлер было сейчас пятьдесят семь, а выглядела она еще на десять лет старше (хотя, к вечному недоумению Алоиса, по-прежнему была на утренней заре ненасытна). Разрыв с ней грозил обернуться существенным ухудшением его финансового положения. Хуже того, ему пришлось бы променять истинную даму на деревенскую девку — пусть и на замечательно красивую деревенскую девку, — но не сам ли он давным-давно решил, что крестьяне — нечто вроде камней? Как высоко ни запусти камень в небо, он все равно грохнется оземь. А вот истинная дама как перышко. Хотя это перышко может защекотать тебя до смерти своей ревностью. Да и отказываться от достигшего невероятных высот искусства обманывать жену было бы не столько грех, сколько просто-напросто жалко.

Вот образчик застольной беседы в ресторане гостиницы «Штрайф».

АННА ГЛАССЛЬ: Вижу, ты на нее снова пялишься.

АЛОИС: Надо же, поймала! Не будь твои глаза такими красивыми, я бы сказал, что у тебя глаз орла.

АННА ГЛАССЛЬ: Почему бы тебе не договориться с ней после того, как мы отужинаем? Оттяни ее по полной программе с моего ведома и согласия!

АЛОИС: Ты такая испорченная! И язычок у тебя такой грязный!

АННА ГЛАССЛЬ: Грязнее, чем раньше.

АЛОИС: Анна, ты исключительно умна, но на сей раз жестоко ошибаешься.

АННА ГЛАССЛЬ: Послушай-ка, дорогой мой. Я смирилась с горничными и кухарками. Сколько раз ты возвращался по ночам и от тебя несло квашеной капустой. Или, хуже того, хозяйственным мылом! Но я говорила себе, что мне это безразлично. Кобель, он и есть кобель. Но почему ты так стараешься оскорбить жену, отказывая мне в малейшей проницательности? Мы оба понимаем, что эта девушка красива. Почему бы тебе для разнообразия хоть раз в жизни не заняться любовью с женщиной, которая не похожа на остывший пирог?

АЛОИС: Что ж, я скажу тебе всю правду. Мне действительно нравится эта девушка, нравится, как она выглядит. Хотя на самом деле она не в моем вкусе. Совсем не в моем. Но в любом случае я к ней и на пушечный выстрел не подойду. О ней говорят такое! Даже не стану пересказывать, потому что тебе она, судя по всему, приглянулась.

АННА ГЛАССЛЬ: Приглянулась? Она потаскушка. Начинающая потаскушка. Абсолютно в твоем вкусе.

АЛОИС: Она больна! Я слышал, что у нее венерическое заболевание. Я к ней и на пушечный выстрел не подойду.

АННА ГЛАССЛЬ: Я тебе не верю. Ты все выдумываешь.

АЛОИС: Как тебе будет угодно. Но, смею заверить, она последняя на земле женщина, из-за которой тебе следовало бы волноваться.

АННА ГЛАССЛЬ: А из-за кого ты мне прикажешь волноваться? Из-за Клары?

АЛОИС: У тебя отличное чувство юмора. Не будь мы в общественном месте, я бы расхохотался в голос. А потом, сама знаешь, чем занялся бы. Ты такая привлекательная и вместе с тем такая испорченная. Ты бы меня еще к монашке какой-нибудь приревновала бы!

5

В конце концов Фанни объявила Анне Глассль о том, что срок у нее — два месяца и скоро этого будет ни от кого не скрыть. Для Анны это означало немедленный, полный и окончательный разрыв с Алоисом. Потому что он солгал ей, будто у девицы венерическое заболевание. Тогда как сам уже тогда знал, что она беременна, причем от него самого, — как же можно такое простить?! Кроме того, Анна Глассль настолько устала от супружеской жизни, что продолжение таковой страшило ее больше, чем неизбежное в противоположном случае одиночество. Чересчур утомительно стало собирать последние силы и прибегать к многолетнему притворству, чтобы разыгрывать на утренней заре ненасытность. Сейчас ей уже ничего не хотелось, кроме покоя. Она даже решила, что ее отчаянная ревность была не более чем попыткой перешибить вкус остывшего и спитого чая, в который, собственно говоря, и превращается это чувство, утратив изначальный жар. Поэтому она просто съехала Поскольку они с мужем были католиками, речи о разводе идти не могло. По австрийским законам даже для того, чтобы получить право на раздельное проживание, Анне предстояло доказать, что она не только разошлась характерами с Алоисом, но и испытывает к нему непреодолимое физическое отвращение. И Алоису пришлось это прочитать. Обидные слова показались ему чирьем, ни с того ни с сего выскочившим на подбородке. Это раздосадовало его так сильно, что он, не удержавшись, показал официальную бумагу собутыльникам: «Гляньте-ка, что она пишет про непреодолимое физическое отвращение. Ничего себе, непреодолимое! Да и про отвращение я мог бы вам немало порассказать, не будь это неприличным. Стоило мне свистнуть, тут же вставала раком!»

Посмеявшись, собутыльники меняли тему разговора. В те дни Алоис пребывал в крайнем раздражении не только из-за отъезда Анны Глассль. Они с Фанни жили теперь в том же трехкомнатном номере у Штрайфа. С этим-то как раз все было в порядке, воспоминания и сопоставления ничуть не тяготили его. Но тут он обнаружил, что Фанни не беременна — просто у нее случилась длительная задержка. Или это был выкидыш на ранней стадии? На сей счет она напускала туману.

Он понял, что она его чудовищно обманула, однако теперь уж ничего не попишешь. Ни с одной женщиной ему еще не было так хорошо. Разумеется, Фанни оказалась точно такою же ревнивицей, как Анна Глассль, и в самом скором времени наловчилась улавливать в его голосе, когда он обращался к другим женщинам, малейшие нотки желания. А немного спустя пробила здоровенную дыру в днище практически непотопляемого корабля, на котором Алоис собирался на всех парах приплыть в лучезарное будущее. Клара, объявила ему Фанни, должна отправиться на все четыре стороны. Иначе на все четыре стороны отправится сама Фанни.

Этого он, понятно, допустить не мог. Фанни в ближайшем будущем предстояло забеременеть уже по-настоящему; по меньшей мере, так предполагал он сам, ориентируясь на некие блаженные содрогания ее лона в мгновения наивысшего восторга, причем на содрогания обоюдные; такого рода соображения раньше не приходили ему в голову ни во время соития, ни после него. (За исключением одного-единственного раза, давным-давно, с Иоганной.) Кроме того, он чувствовал себя созревшим для того, чтобы стать отцом, желательно мальчика, которому предстояло бы в дальнейшем носить его фамилию. Да, конечно же, не в объятиях Фанни, но до или после них, он частенько подумывал о том, как она окажется на седьмом или на восьмом месяце беременности и тут-то придет черед Клары. Возможность связанных с этим уже в обозримом будущем легко предсказуемых осложнений (причем того же сорта, как те, через которые ему пришлось только что пройти) его не пугала. У себя на службе он привык разбираться с несколькими проблемами одновременно.

Что же до возможного скандала, тот его не тревожил. Да и не было оснований для тревоги. В Браунау он и без того был мишенью сплетен. Горожане осуждали его за сожительство с гражданской женой, но ни на каких верхах, кроме разве что Небес, их жалоб не принимали. Он чувствовал себя в этом городе кем-то вроде гарнизонного офицера. Деньги ему выплачивало располагавшееся в Вене Министерство финансов. И пока его служение отечеству оставалось безупречным, далекая рука Габсбургов не лезла и лезть не собиралась в его личную жизнь.

Заняв высокую должность в среднем эшелоне госслужбы, он понимал, что в верхний эшелон ему не перескочить. Зато его нынешнему положению ровным счетом ничего не угрожало. Таможне он был нужен. В конце концов, уходят долгие годы на то, чтобы набраться практического опыта, которым он располагал уже сейчас. С другой стороны, и ему самому была нужна таможня. Где бы мог он отыскать другую столь же хорошо оплачиваемую службу? Он превратился в безупречный инструмент для решения поставленных перед ним задач, но при решении любой другой задачи этот инструмент использовать было невозможно. Он был прикован к службе точно так же, как само таможенное ведомство было приковано к нему. Так что жителей Браунау можно было послать ко всем чертям. Конечно, их пересуды неприятны и небеспочвенны, однако интересного в его положении куда больше. Одна девица выносит ему сына, а другая, его племянница Клара (принимающаяся дрожать, стоит ему к ней обратиться), станет его любовницей. Разумеется, к тому времени, когда это ему понадобится, она вполне созреет. С чего бы иначе ей так дрожать прямо сейчас? Дрожит она потому, что знает: дядюшка научит ее всему, что ей хочется, и всему, чего она даже не смеет себе представить.

В эти-то тайные планы и вторглась Фанни. Клара у них работать больше не будет!

— Ты с ума сошла, — возразил было Алоис. — Неужели ты не видишь, какая она? Отправь Клару в монастырь — и она этому только обрадуется.

— Тебя заботят не ее радости, а твои. Увольняй!

— Не разговаривай со мной в таком тоне! Ты годишься мне в дочери.

— Гожусь… Знаешь польскую поговорку: отцу не стоит спать с собственной дочерью, иначе она потеряет к нему малейшее уважение.

Клару пришлось уволить. Не мог же он потерять такое чудо, как Фанни, — и потерять в обмен на зыбкое обещание Клары (если уж называть вещи своими именами) превратиться из ангелоподобной монашки в одержимую безумной страстью к дяде племянницу. Нет, столь ненадежные гарантии его не устраивали.

6

Больше всех в результате отъезда Клары пострадала сама Фанни. Потому что девицы успели проникнуться друг к дружке доверием. Как-никак им обеим предстояло научиться еще многому (причем одному и тому же!), и при всей своей несхожести они старались держаться заодно. Все испортила Клара своим патологическим неумением врать. Каждый раз, когда Фанни прохаживалась насчет того, что они с дядюшкой Алоисом вытворяют в постели, Клара заливалась румянцем. (Клара называла Алоиса Дядюшкой, и Фанни переняла у нее эту привычку.)

— Признавайся, — говорила Фанни. — Ты тоже не прочь оказаться в постели с Дядюшкой.

— Нет, — возражала Клара, и ей казалось, будто щеки просто-напросто сгорят, если она не прекратит врать. — Хотя, пожалуй, иногда мне этого и впрямь хочется. Но, уверяю тебя, я этого никогда не сделаю.

— Почему?

— Потому что с ним ты.

— Да брось ты! Меня бы такое не остановило ни на мгновение.

— Тебя, может, и не остановило бы. А вот меня ожидала бы страшная кара.

— Ты в этом так уверена? -Да.

— Может, и зря, — замечала Фанни. — Я сказала Дядюшке, что умру, если позволю ему сделать мне ребеночка; а сейчас отношусь к этому иначе. Я хочу ребеночка. И непременно заведу его.

— Конечно заведешь. И на меня можешь положиться. Я никогда не сойдусь с дядюшкой Алоисом. Ты его женщина. Я клянусь.

Тут они начинали целоваться, но в аромате этих поцелуев Фанни чудилось нечто настораживающее. Губы у Клары были твердыми, что вроде бы свидетельствовало о цельности натуры, вот только не совсем. Ночью после разговора Фанни приснилось, как Алоис занимается любовью с Кларой.

Перед отъездом Клара самую малость всплакнула.

— За что ты меня прогоняешь? — спросила она. — Я ведь тебе поклялась.

— Скажи-ка мне, — возразила Фанни, — а на чем основывается твоя так называемая святая клятва?

— Я поклялась памятью моих умерших братьев и сестер. Это был не слишком удачный ответ. Фанни внезапно пришло в голову, что Клара, подобно ей самой, может считать себя в глубине души ведьмой; кроме того, не исключено, что она недолюбливала своих братьев и сестер, по меньшей мере кое-кого из них.

Воспользовавшись своими связями в Министерстве финансов, Алоис нашел Кларе вполне приличное место в Вене. Ей предстояло стать полугорничной-полукомпаньонкой в доме у скромной пожилой дамы. (Алоис, безусловно, пекся и о том, чтобы у племянницы не возникло соблазна лишиться невинности.) Так что, честно проработав четыре года личной прислугой на постоялом дворе и прожив все это время в самом крошечном чулане чердачного этажа, Клара сложила пожитки в тот же самый саквояж, с которым прибыла из деревни, и уехала на новое место работы в Вену.

Если Фанни теперь и стало спокойнее жить с Алоисом, на душе у нее остался пренеприятный осадок. С чего это она взяла, что недоверие к Кларе было оправданным или хотя бы честным? А вдруг все дело в злости, одолевающей Фанни, как зубная боль? Про злость свою она кое-что знала. Именно из-за нее Фанни и считала себя ведьмой.

Как Фанни и предчувствовала, она скоро забеременела. И хотя ее недавнюю жестокость это кое-как оправдывало, терзаться угрызениями совести она не перестала. Она заставила гражданского мужа рассчитать самую милую девушку из всех, кого до сих пор встречала, и в иные дни с трудом удерживала себя от того, чтобы заговорить о ее возвращении. И если молчала, так только потому, что тут же начинала терзаться сомнениями: а что, если Алоис предпочтет ей Клару? Да и сама девица вмиг отречется от собственной клятвы. И как это будет несправедливо по отношению к еще не появившемуся на свет ребенку!

Через четырнадцать месяцев после того, как Анна Глассль получила официальное разрешение на раздельное проживание с мужем, Фанни родила мальчика, которого Алоис без колебаний назвал тоже Алоисом. Правда, не Алоисом-младшим — пока еще нет. Мальчика записали Алоисом Матцельбергером, и Алоиса Гитлера это раздосадовало. Тут же он поневоле вспомнил то, что до тех пор изо всех сил старался вычеркнуть из памяти: ребенок, вынужденный войти в мир под фамилией матери, ежечасно и ежеминутно испытывает то же ноющее чувство пустоты, какое возникает в пустом желудке. Теперь, отходя ко сну, Алоис-старший еженощно осыпал мысленными проклятиями Анну Глассль.

Не такой он был человек, чтобы разбрасываться проклятиями налево и направо. Накапливающиеся в душе проклятия он считал чем-то вроде личного золотого запаса. Тем не менее он проклинал жену каждую ночь, изливая на нее потоки желчи. Поэтому не слишком удивился, когда Анна умерла. Совершенно внезапно! И пусть произошло это еще четырнадцать месяцев спустя, когда Фанни уже вновь была беременна, Алоис все равно полагал, что без его анафемы здесь дело не обошлось. Он рассматривал это как вынужденные (и чрезмерные) расходы для достижения желанной цели. Чрезмерные — потому что следовало считаться с непредусмотренными побочными последствиями.

В свидетельстве о смерти значилось, что ее причина неизвестна. Это убедило Алоиса в том, что Анна покончила жизнь самоубийством. И это ему не понравилось. Суеверен он не был, по меньшей мере, не сомневался в том, что ни Бог, ни Дьявол не могут вмешиваться в земные дела. Скорее, как он не раз излагал за кружкой пива, краеугольным камнем его веры было разумное и самодостаточное управление, осуществляемое одними людьми и адекватно воспринимаемое другими. Бог, в какой бы дали Он ни обитал и какими прерогативами ни обладал бы, безусловно, относился к всеобщей системе управления одних людей другими точно так же, как сам Алоис, а именно как к исполнению собственного Промысла, реализуемого эффективными усилиями безупречных чиновников вроде Алоиса. Мысли эти Алоис почерпнул не у Гегеля, он не читал Гегеля, он и имя такое едва ли слышал; но какое это, собственно говоря, имело значение? Алоис с Гегелем думали одинаково: сила этой мысли распространялась на все живое. Для Алоиса это было настолько ясно, что не нуждалось ни в каких подтверждениях.

При таких жизненных установках Алоису было ясно, что со смертью все и заканчивается. Умереть можно от прободного аппендицита или, допустим, от чахотки, как его собственная мать Мария

Анна, разницы никакой. И все же мысль о самоубийстве жены его некоторым образом угнетала, ему нравилось засыпать моментально («захрапев и запердев», как он выражался в компании собутыльников). А мысль о том, что Анна Глассль вполне могла покончить с собой, не давала ему уснуть вообще. Конечно, ему следовало прибыть на похороны, но он не хотел присовокуплять к невеселым ночным раздумьям образ Анны в гробу, поэтому ритуалом проманкировал. И это дало новую пищу городским пересудам.

Так или иначе, какова бы ни была подлинная причина смерти его жены, отныне его ничего не связывало. А значит, он был свободен сочетаться законным браком со своей гражданской женой и домоправительницей Франциской Матцельбергер и не стал мешкать с этим. Фанни была уже на восьмом месяце (да и ребенок ожидался второй), и ее живот сильнее всего смахивал на необъятную и неподъемную дыню. Ему было сорок шесть, ей — двадцать два, и свадьбу решили сыграть не в Браунау, а по соседству, в Рансгофе-не, что, впрочем, означало утомительную для беременной невесты семикилометровую поездку в два конца (а в общей сложности километров набегало все четырнадцать).

Но она поклялась, что не станет венчаться в Браунау. И дело было не только в бабьих пересудах. Молодые мужчины, провожая ее взглядом, понимающе хмыкали.

Алоиса это огорчило. Прежде всего, пришлось дополнительно потратиться на наемную карету для двух приглашенных им на церемонию офицеров таможни. Трата, может, и несущественная, но все равно ненужная. Кроме того, Фанни его просто-напросто разочаровала. Новобрачная застеснялась там, где стесняться было нельзя, а главное, нечего.

Хуже того, она оказалась весьма нервной мамашей. Настояла на том, что второго ребенка рожать будет в Вене. Там повивальная бабка не посмотрит на нее с таким осуждением, сказала она мужу. Да и кто бы на ее месте, задала она риторический вопрос, положился на жительницу Браунау? А это означало новые траты.

Анна Глассль при всех своих недостатках была истинной дамой, а вот про Фанни, с огорчением признался себе Алоис, такого никак не скажешь. Конечно, он и не ждал ничего подобного от дочери обыкновенного, пусть и зажиточного, крестьянина, но все же в первое время она обнаруживала заметный прогресс в этом отношении. И вдруг все покатилось в обратную сторону. Когда он впервые познакомился с ней, у нее была прекрасная походка, она отличалась проворством и расторопностью и буквально очаровывала посетителей ресторана. Тогда ему казалось, что таких бойких и смышленых официанток не существует в природе.

Сейчас она сама начала орать на прислугу, весь ее темперамент ушел в эту вновь появившуюся раздражительность. И в трех комнатах их гостиничного номера особого порядка не было. А когда он разок предложил вернуть Клару, Фанни выговаривала ему за это весь вечер.

«Да, — говорила она. — И тогда ты сможешь проделать с Кларой то же самое, что уже проделал со мной. Бедная Анна Глассль».

Бедная Анна Глассль!… Алоис начал догадываться о том, что покойница снится теперь по ночам и самой Фанни. Выходит, новый брак пробуксовывал. Да и сам по себе не больно хорош. Просто противно входить каждый вечер в одну и ту же свару.

Перед тем как родить их дочь, Анжелу, Фанни две недели провела в Вене, и все это время ему пришлось платить няне, присматривающей за Алоисом Гитлером-младшим. К концу первой недели Алоис-старший соблазнил няньку. Она была на пятнадцать лет старше, чем Фанни, с тяжелым и угрюмым лицом, а в постели, когда дело дошло до этого, не знала устали, но теперь он, по меньшей мере, мог спать спокойно, потому что она безропотно вставала каждый раз, когда мальчик принимался плакать и звать маму.

До тех пор он Фанни не изменял. А теперь, чтобы не утратить аппетита к несимпатичной няне, ее поневоле пришлось чередовать с кухаркой. Фанни вернулась из Вены больной и измученной и, конечно же, сразу обо всем догадалась. Но не набросилась на Алоиса с кулаками, а только тихо расплакалась. Ей неможется, сказала она, а ждать, пока ей не станет лучше, он, понятно, не собирается. В очередной раз обозвала мужа кобелем.

Прежде чем пожениться, они прожили вместе почти три года, а теперь, когда Анжеле исполнился только годик, ее мать серьезно заболела. Многое свидетельствовало о самом настоящем душевном расстройстве. Ее бросало то в жар, то в холод; она веселилась и тут же впадала в истерику; она полностью утратила интерес к мужу и оказалась не способна надлежащим образом заботиться о детях. Какой-то врач сказал ей, что у нее начинается туберкулез. Клару выписали из Вены сидеть с Алоисом-младшим и Анжелой буквально в тот же день, когда Фанни съехала с постоялого двора в Браунау и перебралась в городок Лах, в самом центре лесного массива Лахенвальд (Смеющийся Лес), но ни это название, ни чистый лесной воздух ей не помогли. В Лахе она прожила десять месяцев — и там же и умерла.

Книга третья

МАТЬ АДОЛЬФА

1

В эти последние месяцы Клара навещала больную чаще, чем Алоис, и обиды, которые успели причинить друг дружке женщины, оказались практически забыты. В первый же приезд Клара рухнула на колени перед кроватью, на которой лежала Фанни, и сказала:

— Ты была права. Не знаю, сумею ли я сдержать клятву. Фанни, в свою очередь, заплакала в голос.

— Ты сумела бы, — сказала она. — Но теперь я тебя от нее освобождаю. У нас с ним все кончено.

— Нет, — воскликнула Клара, — мое обещание остается в силе! Оно теперь незыблемей, чем когда-либо.

В тот миг ей показалось, будто она наконец поняла, что это за штука такая — истинное самопожертвование. И она пришла в экстаз. Ее учили приуготавливать душу именно к таким высоким, очистительным мгновениям. Ее учил этому отец — или, вернее, так называемый отец, — старый Иоганн Пёльцль, который не любил никого, кроме Господа. «Любовь к Господу нашему Иисусу Христу переполняет меня каждый день и составляет главное содержание моей жизни», — внушал он ей, будучи и впрямь благочестивее не только любого другого мужика, но и любой бабы во всем Шпитале. Часто за ужином, после благодарственной молитвы, он говорил Кларе (особенно с тех пор, как ей стукнуло двенадцать), что пожертвовать тем, чего тебе сильнее всего хочется, это кратчайший путь осознать величие Страстей Христовых. Причем жертвовать нужно не только вещами и помыслами, но и заветными мечтами. В конце концов, разве Господь Бог не принес в жертву собственного Сына?

Клара изо всех сил старалась умерить желание к дядюшке Алоису. Желание, так и не оставившее ее ни за те четыре года, что она проработала на Анну Глассль, ни за следующие четыре года, проведенные в квартире у старой дамы из Вены, которая коротала время, попеременно браня служанку или считая столовое серебро. Эта дама была воистину гением подозрительности, ее раздражал и настораживал сам факт того, что все серебро при каждом новом подсчете оказывалось в целости и сохранности, потому что манию преследования, не находящую подтверждений, переносить куда тяжелее, нежели смириться с пропажей одного-другого ценного предмета. Старая дама втайне гордилась тем, как безукоризненно ведет дом ее компаньонка, однако непрошибаемая честность Клары сводила ее с ума.

Давным-давно — и словно в воздаяние за то, что тяжко согрешила с Алоисом, — Иоганна превратилась в прекрасную домохозяйку и воспитала такой же дочь. Могло показаться, будто эти две женщины, окруженные призраками умерших, преисполнены решимости сохранять остатки того, что могло бы стать большой семьей, непрестанно борясь с грязью, пылью, табачным пеплом и угольной золой, отмывая и протирая горшки, тарелки, чашки и ложки с вилками.

И в услужении у чужих людей Клару отличало точно такое же усердие. Даже отменно владея тем или иным навыком, работать по дому следовало трепетно и самозабвенно: в противоположном случае не добьешься надлежащего результата. Но самопожертвованием такие труды не были. Самопожертвование поселилось у нее в груди, глухой болью по соседству с сердцем. Как ни хотелось ей сойтись с Алоисом, как часто ни снился он ей по ночам, она считала себя обязанной ежевечерне (едва уложив спать мальчика и малютку) противиться его натиску. Не проходило и вечера в «Поммерхаусе», лучшей гостинице Браунау (куда они переехали), чтобы Алоис не пялился на нее весьма недвусмысленно. Чуточку захмелев от трех кружек пива, пропущенных в обществе того или иного офицера таможни, прежде чем вернуться в «Пом-мерхаус» на ужин, приготовленный Кларой в гостиничной кухне и ею же сервированный в номере, он ел с большим аппетитом, ел молча, ел, время от времени кивая в знак одобрения. Затем, перейдя в гостиную, принимался глядеть на нее во все глаза — глядеть с неприкрытым вожделением. Мысленно он раздевал ее и ощупывал сверху донизу. У нее вспыхивали щеки, у нее начинало остро жечь между ног, ее дыхание жадно впивало густой мужской запах его дыхания. Стоило мальчику или малютке вскрикнуть, Клара тут же срывалась с места. Ей казалось, будто ее окликает Фанни из далекого Лахенвальда. И тут же все ее тело пронзала судорога разочарования.

Алоис частенько расписывал собутыльникам, какие у Клары красивые глаза. Глубокие, светлые, влюбленно на него взирающие.

А почему бы, собственно говоря, и нет? Алоис считал себя безупречным представителем мужского племени. Кто, кроме него, мог бы похвастаться истинным бесстрашием (оно же наплевательство) перед Господом? Другого такого смельчака просто не было. Он постоянно бравировал тем, что никогда не заглядывает в церковь. Не говоря уж о том, чтобы пойти к исповеди. Да и не ровня ему какой-нибудь приходской священник. Алоис служит не Богу, а кесарю — и с него (а также для него) этого более чем достаточно. Неужели Господь вздумает покарать человека, верой и правдой служащего своему императору?

Всего неделю назад один из двоюродных братьев поинтересовался у Алоиса, нельзя ли подыскать его сыну, только что достигшему совершеннолетия, местечко в Министерстве финансов. Алоис написал в ответ:

Только пусть он не думает, будто это забава, потому что в таком случае его ждет жестокое разочарование. Ему предстоит демонстрировать абсолютное повиновение начальству на всех ступенях служебной лестницы. Кроме того, ему надо будет многому научиться, особенно с оглядкой на скудное образование, полученное им прежде. Люди, сильно пьющие, ухитряющиеся влезть в долги, играющие в азартные игры или ведущие аморальный образ жизни, у нас на службе не задерживаются. Наконец, надо быть готовым идти или ехать, куда пошлют, в любое время суток и без оглядки на погодные условия.

Разумеется, написал он это совершенно искренне, и осуждение аморального поведения не звучало в его устах лицемерием. Аморальность — и Алоис прекрасно понимал это — нельзя смешивать с тем, что происходит в вашей личной жизни. Аморально ведет себя взяточник, принимающий мзду у контрабандиста, тогда как личная жизнь чересчур сложна, чтобы о ней можно было судить со стороны. Он не мог быть на все сто процентов уверен в том, что Клара доводится ему родной дочерью, — в конце концов, с какой стати верить на слово Иоганне Гидлер-Пёльцль? Разве женщины не самые лживые существа на свете? Она уже тут! Откуда ему знать, правда это или нет?

Так или иначе, и такую возможность не следовало сбрасывать со счетов.

Алоис осознавал, почему ему можно не заглядывать в церковь, не ходить к исповеди, отчего и откуда у него столько смелости. Он вполне созрел для того, чтобы ступить на запретную тропу, на которой пьяные мужики и ничего не смыслящие подростки устраивают свалку на общем ложе. Но, в отличие от них, каяться он не собирается и страха задним числом испытывать не будет. Возьмет и сделает то, что хочет. Так, и только так.

Так, и только так, он и поступил на исходе одного короткого вечера — точно такого же, как множество предыдущих, когда он, пожирая Клару глазами, но не предпринимая никаких действий, тяжело поднимался после ужина и поворачивался в профиль или, если так можно выразиться, в нижний профиль, красноречиво демонстрируя мощное мужское естество. Шуровал кочергой в печи, садился на место и вновь смотрел на нее. А вот в этот короткий вечер он не пожелал ей спокойной ночи, когда Клара устремилась было в детскую, в которой последнее время спала, и уже взялась за дверную ручку, а рванулся вперед, перехватил и стиснул ее руку, поцеловал ее в губы и потащил в собственную спальню, на супружескую постель, хотя Клара и заклинала его тихим неуверенным голосом: «Пожалуйста, не надо». Его рука, отлично натренированная в преодолении крючков и застежек, уверенно проложила себе дорогу туда, где нежная кожа Клары тайно заволосатела. И волосы-то эти были как пух, на что он, собственно говоря, и рассчитывал. Половина ее тела была охвачена пламенем, другая половина, нижняя, оставалась скована льдом. Кого другого ледовые врата ледяного дворца отпугнули бы, но только не его Кобеля. Губы ее пылали, и она целовала его с такой страстью, так пылко, так щедро и так свежо, что он кончил, едва войдя в нее, едва порвав девственную плеву и проникнув первым толчком глубоко, ох как глубоко, и тут же все завершилось, и она начала плакать, всхлипывая от страха, от горя и, хуже того, от стыда за восторг, охвативший ее в те немногие мгновения, которых ему хватило. Она поняла, что это было не жертвоприношение, а что-то прямо противоположное. И, не в силах остановиться, все целовала и целовала его. Осыпала его лицо поцелуями, подобно маленькой девочке, радующейся встрече со взрослым дядей, но целовала и по-другому — нежнее и глубже. Он стал первым мужчиной, которого она поцеловала не как родственника; хотя он и доводился ей родственником, но тем не менее… Да, она впала в восторг — и это был греховный восторг. Она не переставая плакала. Но и улыбаться тоже не прекращала.

2

Итак, Клара стала любовницей Алоиса, оставшись при этом его служанкой и няней для Алоиса-младшего и для Анжелы. Чаще всего она ему и готовила, хотя время от времени (поднаняв кого-нибудь из гостиничных горничных посидеть с детьми) они спускались на первый этаж «Поммерхауса» в гостиничный ресторан и здесь строили из себя образцового дядюшку с кроткой племянницей, высокопоставленный чиновник средних лет и его нежная юная возлюбленная. Никого во всем Браунау обмануть они не могли, пусть она и называла его то и дело Дядюшкой. Сторонних наблюдателей бесило само то, что он невозмутимо восседает в ресторанном зале, важный, как Франц-Иосиф, будучи, однако же, готов в любое мгновение воскликнуть: «Вслед за моим императором я обзавелся прелестной любовницей!» И каждый раз по возвращении из гостиничного ресторана он, едва войдя в номер, требовал любви — требовал голосом, пресекающимся от избытка желания.

— Я твой дрянной дядя, — шептал он в разгар соития. — Я твой совсем дрянной дядя!

— Да-да, ты мой дрянной Дядюшка. — И она подстраивалась к нему, все слабее различая, где кончается боль и начинается наслаждение — самое греховное и немыслимое из всех наслаждений. — Ах! — внезапно вырывалось у нее. — Нас ждет кара небесная!

— Какая, на хрен, разница? — рычал он, и эти кощунственные слова распаляли ее еще сильнее.

И все равно каждый раз после любви она плакала. Стараясь, правда, не винить его ни в чем. Она понимала, что рано или поздно придется за все платить. И чувствовала себя страшной грешницей.

Теперь уже самой Кларе разонравилось ходить к мессе. Ведь она служила Дьяволу (на сей счет она себя не обманывала!). Ей казалось, будто даже самые возвышенные устремления подталкивают ее все ближе и ближе к Воплощенному Злу, даже любовная забота, которой она окружила Алоиса-младшего и Анжелу. Чем сильнее она обожала их, тем большим проклятием это в конце концов должно было обернуться. Они чисты и невинны, а она сосуд греха — и она их непременно испачкает.

К тому же никуда еще не делась Фанни. Клара еще не призналась ей, но понимала, что это нужно сделать. Потому что если Фанни не узнает этого при жизни, то потом, с небес, непременно углядит всю подноготную. И ни за что не простит Кларе, что у той не хватило духу сказать ей правду.

Но, когда жена Алоиса была уже при смерти и Клара наконец набралась мужества признаться ей в содеянном, реакция умирающей оказалась неожиданно спокойной:

— Это Бог наказывает меня за то, что четыре года назад я отказала тебе от дома. Так что все по-честному.

— Я буду заботиться о твоих детях так, как если бы они были моими.

— Ты будешь заботиться о них лучше, чем позаботилась бы я сама. — Внезапно Фанни отвернулась от посетительницы. — Все в порядке, — сказала она, — только ты сюда больше не приходи.

Теперь Клара вновь осознала, что живет во власти у Воплощенного Зла. Потому что если сначала она обиделась, то потом испытала неописуемую ярость: даже на смертном ложе Фанни ухитрилась в очередной раз указать ей на дверь; и ее злость не прошла даже в день похорон соперницы, а день этот выдался очень длинным, потому что Алоис не захотел предать прах жены земле в Браунау. Вместо этого они поехали в Рансгофен[1], где когда-то он и женился на Фанни. Но это не было данью чувствам, а больше походило на вынужденную меру. В Браунау опять судачили — на сей раз о том, что Алоис купил гроб для жены за добрых полгода до ее смерти. Он, дескать, польстился на дешевизну — речь шла о конфискате. На самом деле этот и впрямь конфискованный у контрабандистов гроб красного дерева он, черт побери, приобрел всего за десять дней до смерти жены. А вовсе не сидел на нем, дожидаясь ее смерти, долгие месяцы. Этой сплетни он жителям Браунау простить не мог. Более того, как он полагал, трагизм кончины ближних чаще всего преувеличен. В большинстве случаев речь идет о чем-то вроде трудноскрываемой радости прощания с засидевшимся гостем. И он вовсе не собирался регулярно наведываться на кладбище. Весь вечер он пожирал глазами Клару. Она была чудо как хороша, с этими небесно-голубыми глазами, так похожими на выставленные в музее брильянты!

Жаркой августовской ночью после похорон Клара зачала. Ей показалось, будто мужское семя выстрелило ей прямо в сердце. Потому что и душа ее теперь, вне всякого сомнения, располагалась где-то в области сердца, и она чуть было не упала в обморок от наслаждения — и непременно упала бы, если бы оно вдруг прервалось. Но оно длилось и длилось, отныне оно больше не прерывалось. Она спозналась с Дьяволом. Он ворвался в нее, даровав невыразимое и невыносимое блаженство, и с утра она чувствовала себя такой грешницей, что не осмеливалась оглянуться по сторонам. К собственному ужасу, она осознала, что блаженство было столь острым отчасти из-за того, что гроб с телом Фанни уже опустили в землю. Да, вот так-то. Вся любовь, которую она испытывала к тяжелобольной подруге, переплавилась в это нечистое и нечестное удовольствие, в давным-давно вымечтанное и оттого вдвойне отвратительное торжество: женщина, отлучившая ее от Алоиса на четыре года, теперь мертва. И ничто не мешает Кларе стать его женой.

И она забеременела. Ничего удивительного.

Она никогда не намекала Алоису на то, что ей хотелось бы выйти за него замуж, но он все понимал и сам. «Можно быть дураком, — частенько говаривал он, — но даже дурак способен чему-нибудь научиться на собственном опыте. И только тот, кто ничему не научается, самый настоящий дурак!» Так что Алоис осознавал: от новой женитьбы ему не отвертеться.

Но, кроме всего прочего, ему этого и хотелось. Косые взгляды благонравных обитателей Браунау насквозь прожигали ему кожу. Причем буквально. У него начался нестерпимый зуд, приступы которого длились порой дольше часа. И наверняка это было как-то связано с физически ощущаемой недоброжелательностью горожан. Впервые за все время он озаботился тем, действительно ли сразу же по получении отправляются в мусорную корзину анонимки, посылаемые в Министерство финансов, или же этим жалобам дают некоторый ход. Проводят, например, какое-нибудь негласное расследование. Подобные мельницы мелют медленно, но сейчас, когда Клара забеременела и уже через несколько месяцев не сможет носа высунуть на улицу из-за того, что все будут над ней смеяться, именно сейчас в подметных письмах наверняка добавится чего угодно, только не меду.

К тому же он был вправе сказать себе, что впервые женится на женщине, которая ему по-настоящему нравится. В Анне Глассль ему льстил аристократизм если не происхождения, то манер — и на этот счет не было никаких сомнений! — но ему категорически не нравились духи, которыми она пользовалась. Что же касается Фанни, она, чтобы не говорить о покойной плохо, была, мягко говоря, неуравновешенной. Клара, напротив, держалась со скромным достоинством и знала свое место. Ему нравилось то, как трепетно заботится она о его детях; и, если ей самой вздумается нарожать ему кучу детей, что ж, тоже ничего страшного. По крайней мере, это заставит заткнуться жителей Браунау.

В любом случае, при существующей детской смертности большая семья становится своего рода страховкой. Потеряешь одного-другого ребенка, а остальные-то выживут.

С другой стороны, в глазах закона они с Кларой состояли в тесном родстве. Прозондировав почву в католической церкви Браунау, Алоис выяснил, что ему придется указать это в документах.

Сейчас ему предстояло расплатиться за перемену фамилии девять лет назад, когда он съездил в Штронес с Иоганном Непому -ком и тремя лжесвидетелями. Не обернется ли это помехой скорейшему заключению церковного брака? Согласно документам он был сыном Иоганна Георга Гидлера и, значит, родным дядей Клары. Не слишком ли это близкая степень родства? А если он объявит, что Иоганн Георг никакой ему не отец, то вынужден будет вновь превратиться в Алоиса Шикльгрубера. Это совершенно исключено! Значит, им с Кларой придется пройти долгий путь в поисках благословения Святой Церкви.

Настоятель церкви в Браунау отец Кёстлер взялся за изучение возникшей проблемы. Месяц спустя воспоследовал обескураживающий ответ: не в его компетенции самостоятельно разрешать вопросы такой степени сложности. Кларе с Алоисом необходимо обратиться с прошением к епископу Линцскому. Отец Кёстлер поможет им в составлении подобающего письма.

3

В канцелярию

Его Высокопреосвященства Епископа

Смиренно нижеподписавшиеся приняли решение сочетаться браком. Однако же, как вытекает из родословной, жених и невеста состоят в той степени родства, которая допускает брачный союз лишь с особого благословения Святой Церкви. Поэтому они богобоязненно испрашивают соответствующего разрешения у Его Высокопреосвященства на основании излагаемых далее причин.

Жених, овдовевший 10 августа сего года, является отцом двух малолетних детей — мальчика Алоиса, двух с половиной лет отроду, и девочки Анжелы, одного года двух месяцев; дети нуждаются в круглосуточном присмотре со стороны няни — причем в тем большей мере, что отец, будучи таможенным чиновником, занят на службе весь день, а порой и всю ночь, и, следовательно, не имеет возможности осуществлять личный надзор за воспитанием, а впоследствии — и за образованием детей. Невеста присматривает за детьми с тех пор, как умерла их мать, и они оба ее очень любят. Исходя из этого можно предположить, что дети в случае заключения этого брака будут счастливы и сам брак окажется счастливым. Следует добавить, что невеста является бесприданницей, а значит, ей едва ли может представиться возможность другого столь же удачного брака.

Но этим причинам нижеподписавшиеся смиренно повторяют просьбу позволить им сочетаться браком, невзирая на степень родства, в котором они состоят друг с другом.

На постоялом дворе в Браунау,

27 октября 1884 года Алоис Гитлер, жених

Клара Пёльцль, невеста

Алоис подружился с домоправительницей преподобного Кёстлера, пухлой женщиной средних лет с еще не погасшим взглядом.

Глаз горел у нее, глаз загорелся и у него, когда он, показав ей составленное при помощи священника письмо, пояснил:

— Здесь не упомянута еще одна немаловажная причина для заключения брака. Невеста, знаете ли, беременна.

— Это-то мы как раз знаем, — ответила добрая женщина, — но упоминание об этом в прошении вас не украсит.

— Благодарю за разъяснение, — после многозначительной паузы сказал Алоис. — Иная жопа будет поумней иной головы.

И, словно в доказательство этой истины, он крепко ухватил домоправительницу за задницу. И тут же получил пощечину.

— С чего это ты? — удивился он.

— Господин Гитлер! Вы что, никогда не получали по физиономии?

— Конечно получал. Но не всегда дело оборачивалось столь скверно. Есть женщины, которым подобное обхождение по вкусу.

Она расхохоталась. Ничего не смогла с собой поделать. Щеки ее налились краской ничуть не меньше, чем та часть тела, которую он только что прихватил.

— Удачи вам у епископа, — сказала она, отсмеявшись. — Он человек снисходительный.

Ответа из Линца, однако же, пришлось ждать целый месяц. И оказался он, увы, отрицательным.

Раньше Алоис всего лишь не любил церковь, теперь же проникся к ней откровенным презрением.

— Священники ходят в черном, чтобы белую жопу не подтирать, — бросил он в сердцах. Однако к преподобному Кёстлеру обратился, разумеется, с надлежащей почтительностью: — Ну и каким же, святой отец, будет наш следующий шаг?

— Теперь ваше прошение придется перевести на латынь, потому что иначе его в Ватикане рассматривать не станут. Знатоки латыни найдутся в Линце. А при папском дворе к вашим трудностям отнесутся более снисходительно. Как правило, так оно и бывает.

Ну конечно, подумал Алоис, какое дело им там, в Риме, до ничем не примечательной пары из австрийской глуши? Священнику же он ответил:

— Благодарю вас за мудрый совет. Я многому научился у вас, святой отец. Мне кажется, в Риме поймут, что наделение двух сирот новой достойной матерью есть дело богоугодное. А я всего лишь стремлюсь не превратиться в паршивую овцу.

Намек был достаточно прозрачен. Старый грешник изъявлял готовность вернуться в лоно Святой Церкви.

Отец Кёстлер настолько расчувствовался, что решил дать преуспевающему чиновнику ценный экономический совет. Поскольку перевод прошения на латынь стоит изрядных денег, господину Гитлеру не помешало бы подписать Testimonium Pauperatis.

— Это ведь означает: «Свидетельство о бедности»? В такой мере латынь знал и сам Алоис.

— Это, господин Гитлер, избавит вас от необходимости платить за перевод.

Господин Гитлер удержался от искушения заявить, что, будучи имперским служащим, он в столь ничтожных подачках не нуждается. И поблагодарил священника за совет. Он не так далеко ушел от своих предков-крестьян, чтобы платить там, где можно получить желаемое задаром.

Тремя неделями позже, в самый канун Рождества, Ватикан удовлетворил прошение. Но Алоису с Кларой все равно пришлось прождать еще две недели: в рождественские каникулы свадеб, разумеется, не играли. Эта новая отсрочка расстроила Клару: живот ее (при сроке в четыре месяца) уже торчал.

— Крупный, видать, будет парень, — заметил Алоис.

— Надеюсь, что так.

Да и что может родиться у женщины, в самый миг зачатия оказавшейся в такой близости к Воплощенному Злу? Даже если этот ребенок выживет, не окажется ли у него каких-нибудь страшных отметин? Так она думала, такого поворота событий страшилась; и эти мысли омрачили ей всю долгожданную и выстраданную церемонию.

Как и большинство бракосочетаний служащих таможни, церемония проходила в два разнесенных во времени этапа. Как сказала бы Клара: «В шесть утра мы стояли перед алтарем, а к семи дядюшке Алоису уже надо было идти на службу. И я успела вернуться к себе в гостиницу еще до рассвета».

Вечером же в «Поммерхаусе» был устроен большой прием, на который прибыл из Шпиталя Иоганн Непомук (успевший стать вдовцом) в обществе Клариной сестры Иоганны, названной так в честь матери, Иоганны Пёльцль, которая передала новобрачным «самые искренние сожаления». Ну и пес с ней, подумал Алоис.

Иоганна-младшая (выступившая на свадьбе в роли подружки невесты) была горбуньей. Что дало повод для шуток вполголоса парочке гостей из числа служащих таможни.

— Интересно, — сказал один из них, — захочется ли Алоису как следует потереть ей горбик?

— Тише, — сказал другой. — Я слышал, что она девка вздорная и драчливая.

Какая свадьба без музыки? На свадьбе Гитлеров вовсю наяривал аккордеон, и Алоис с Кларой тоже решили поплясать, но у Алоиса плохо гнулись ноги. А вы попробуйте всю жизнь простоять на пункте таможенного досмотра, и мы посмотрим, какой из вас получится плясун!

Так или иначе, гости последовали примеру хозяев. Таможенники с женами. Один из них пришел с сыном-подростком, бесстрашно пригласившим на польку одну из специально нанятых на вечер служанок — некую Розалию, раскрасневшуюся, с шаловливыми глазками. Та же Розалия, впрочем, запекла говяжью ногу и молочного поросенка, ставших подлинным украшением свадебного стола.

Она же, правда, перестаралась, подложив в печь слишком много поленьев. Плясунам и плясуньям стало слишком жарко, и они постепенно покинули площадку. Алоис постоянно поддразнивал Розалию: «Что, голубушка, решила меня разорить?», а она хихикала, закрывая лицо руками.

Глаза ее оставались при этом широко раскрытыми. А пышная грудь бурно вздымалась после лихо сплясанной польки. Впрочем, и без того Клара все равно догадалась бы: Алоис созрел для очередного похода на сторону. Этот вечер запомнится ей на всю жизнь: на все годы печали, когда дитя, которое она носит сейчас под сердцем, мальчик Густав, и еще двое, девочка Ида и мальчик Отто, умрут в один и тот же год; Густав — в два годика, Ида — в один, а Отто — всего через пару недель после того, как появится на свет.

Иоганн Непомук также подметил и то, что в зале стало слишком жарко, и то, какие бесенята заплясали в глазах у Розалии.

— Избавься от этой девки, — шепнул он Кларе, но та только пожала плечами.

— Следующая может оказаться еще хуже, — шепнула она в ответ. Ночью после свадьбы старому Непомуку приснился кошмар.

Сердце у него чуть ли не разорвалось. Он вполне мог умереть этой ночью, хотя не только не умер, но и протянул еще три года. Нет в природе предмета более прочного на разрыв, чем сердце старого трудолюбивого земледельца. Тем не менее он после этого кошмара так никогда полностью и не оправился — жестокая кара старому вдовцу, изо всех сил цепляющемуся за жизнь. Смерть же постигла его в возрасте восьмидесяти одного года и пришла с той же эпидемией, которая свела в могилу детей Клары.

4

Дифтерит вторгся в жизнь семьи, подобно тому как в Средние века приходила прозванная Черной смертью чума.

Слизь выползала изо рта у двухлетнего мальчика, и у годовалой девочки — тоже; неудержимая зеленая флегма, гуще и тяжелей грязи, в которой утопал Штронес. И сынок, и дочурка хрипели, как столетние старцы, с натугой галерных гребцов загоняя кислород в легкие сквозь узкий, как соломинка, проход, еще не забитый слизью. Но эта соломинка никого не спасла. Густав умер первым — и без того болезненный мальчик, двух с половиной лет от роду, который с самого начала выглядел призрачным двойником братьев и сестер Клары, умерших в раннем детстве; вслед за ним ушла пятнадцатимесячная Ида, голубоглазая, как мать, ушла через три недели после Густава. Еще тяжелее для матери оказался третий, заключительный, удар. Крошечный Отто, всего три недели как появившийся на свет, скончался от стремительно развившихся неудержимых желудочных колик. Запах младенца, родившегося только затем, чтобы умереть, навсегда застрял в ноздрях Клары, словно сами они стали частью незримого мемориала, причем одной из многих.

У нее не возникало сомнений насчет того, кто был тому виною. Алоис подобрался вплотную к Воплощенному Злу. Хотя его-то она как раз хорошо понимала. Мальчиком отправленный в Вену, один-одинешенек в большом городе и такой честолюбивый. Куда ж ему было деться? А вот ей самой нет и не может быть прощения. Ей хотелось обзавестись семьей, в которой дети не умирали бы, но доживали до зрелого возраста, и все же она прогневала всемогущего Господа Бога — прогневала в ту ночь, когда был зачат Густав, впервые испытав тайное наслаждение, которое с тех пор вновь и вновь стремилась ощутить ночами, нечастыми ночами, когда Алоис, разнообразя любовную диету, брал не свою новую возлюбленную — кухарку Розалию из «Поммерхауса», — а законную жену.

Жена его за это возненавидела. Но вместе с тем узнала, какая это предательская штука — ненависть. От ненависти ее желание становилось еще острее. А вот стоило ей в такие ночи проникнуться к Алоису пусть и мимолетной нежностью, и всю нижнюю часть ее тела сковывало прежним льдом. Алоис только хмыкал, когда, уже сбив его пламя, но так и не испепелившись сама, она «добирала» лихорадочными поцелуями.

«Твои губы дают обещания, которых ты не держишь», — говаривал он в таких случаях.

И она совершенно не чувствовала себя замужней дамой. Ни на мгновение не забывала ни про Анну Глассль, ни про Фанни. Сначала она была горничной, потом — няней у детей Фанни, после — мачехой, а теперь ее собственные дети были мертвы. В разгар эпидемии дифтерита Алоиса-младшего и Анжелу отправили в Шпи-таль и тем самым уберегли от заразы. Сейчас они уже вернулись в Браунау, но во всех трех комнатах гостиничного номера в «Поммерхаусе» по-прежнему пахло ладаном после трех смертей, и этот запах впитался в одежду Клары за три дня, проведенных ею на кладбище, на трех заупокойных службах. Она узнала теперь, какими крошечными могут быть детские гробики; строго говоря, она должна была запомнить это еще с тех времен, когда жила в родительском доме, доме Пёльцлей, тем не менее эти три миниатюрных предмета тремя гвоздями вошли в ее сердце и пробудили любовь к умершим детям, которую она не позволяла себе испытывать, пока они были живы. Слишком уж она боялась того, что причитающаяся ей по заслугам кара распространится на ни в чем не повинных малюток. И лишь когда Густава не стало, она впервые поняла, что любит его.

Алоис, в свою очередь, решил, что такого Господу не простит. Сидя в трактире рядом с таможней, он говорил собутыльникам и сослуживцам, особо выделяя новобранцев, на которых обрушивал жарким летним вечером всю тяжесть опыта безупречной тридцатилетней службы в Министерстве финансов:

— Император — вот кто нами на самом деле правит. Император! А Господь Бог — он нас только убивает.

— Алоис, — возразил ему как-то один из сослуживцев постарше, — ты говоришь так, словно тебе не страшен Тот, Что Наверху!

— Наверху или Внизу, мне без разницы. Я не признаю никого, кроме Франца-Иосифа!

— Ты слишком далеко заходишь.

По возвращении домой Алоис, как правило, был мрачен и злобен. Пивной хмель, улетучиваясь, оставлял неприятный осадок. Алоис злобно глядел на сына, злобно брал на руки дочь, злобно молчал с женой. Теперь не чаще раза в неделю (его и самого бесило то обстоятельство, что все эти детские смерти причинили такой ущерб его мужскому темпераменту) он смотрел на Клару тем же взглядом, что и в их первую ночь, — смотрел, заранее прикидывая, каким еще штучкам он ее сейчас обучит. По-французски он не говорил, но несколько важных в постели слов знал. Один из сослуживцев по таможне похвалялся тем, что в ранней молодости побывал в Париже. И там, в борделе, хвастался он, всего за две ночи ему удалось изведать и освоить больше, чем за всю остальную жизнь.

На Алоиса это, однако же, не произвело особого впечатления. Кое-что из того, о чем повествовал сослуживец, не было и для него.самого китайской грамотой. У той же Фанни, например, был весьма предприимчивый ротик; с Анны Глассль в постели моментально слетала аристократическая спесь; да и кое-кто из горничных и кухарок порой преподносил ему приятный сюрприз самого скоромного свойства.

Разумеется, в те дни ему приходилось иметь дело с насмерть перепуганной птичкой, белое тельце которой, трепеща, приникало к нему, тогда как ножки и все, что между ними, оставались холодны как лед. Да, она занималась любовью, когда ему все-таки удавалось проникнуть в нее; она была так же сильна, как его Кобель; порой она и сама походила на сучку, рыча, покусывающую гениталии своего избранника. Клара, правда, не рычала и не кусалась, она восходила на алтарь греха в одиночестве, неизменно в одиночестве; она настолько уходила в себя, что ему хотелось проникнуть в ее святая святых языком, чтобы и она пустила наконец его Кобеля себе в рот. Тут уж он ей и покажет, какому такому Господу нужно служить! Французские штучки!

Но некоей душной летней ночью, когда он в очередной раз взялся раздвинуть ей ноги, взялся развести их руками — и взялся сильнее обычного, — у него внезапно перехватило дыхание. И вспыхнула чудовищная боль в груди. На мгновение ему показалось, будто его ударило молнией. Сердце, что ли? Может, теперь настала его очередь помереть?

— Что с тобой?

Он лежал рядом с ней, тяжело и хрипло дыша — точь-в-точь как дышал в последние мгновения каждый из ее несчастных малюток.

— Со мной все в порядке. Давай. Нет, не так.

Она села на него верхом. Она и сама не знала, поможет это ему или его прикончит, но к ней вернулась, ее пронзила злость, острая как игла, — та самая, что когда-то посетила ее в ночь после смерти Фанни. Покойная однажды рассказала ей, как ему больше всего нравится. Поэтому Клара сейчас развернулась на сто восемьдесят градусов, накрыла лицо Алоиса, его едва дышащие рот и нос своей сокровенной частью и взяла в рот его побывавший в стольких переделках член. Дядюшкин Кобель был сейчас мягким, как какашка. Тем не менее она принялась сосать его с упоением и остервенением, какие могут быть подсказаны только Воплощенным Злом, — на сей счет у нее не было никаких сомнений. Изначальный толчок шел оттуда. Итак, они сейчас оба лежали головой не в ту сторону, и Дьявол был с ними. Никогда еще Ему не удавалось подобраться к ним так близко.

Кобель начал подавать первые признаки жизни. Прямо во рту, и это ее удивило. Алоис только что был слаб и бессилен — и вот он опять мужчина! Он вывернулся из-под нее и губами, измазанными ее слизью, полез с поцелуями; он был уже в состоянии ворваться в нее Кобелем, ворваться в святая святых — и к черту любую святость! Сейчас я отбарабаню эту жалкую церковную мышь, проносилось в мозгу у Алоиса, я отбарабаню чертову церковь. Он восстал из мертвых, это было чудо, он превзошел самого себя, и амуниция оказалась под стать амбициям. Походило это на шторм, если не на торнадо. И тут наступил момент, когда Клара, самая богобоязненная и ангелоподобная женщина во всем Браунау, поняла, что совокупляется с самим Дьяволом; да, она была уверена в том, что Он тоже здесь, вместе с нею и с Алоисом; и все трое словно бы растворились в струе гейзера, забившей из него, а затем — из нее, а потом из них обоих сразу; и я тоже был там, я был третьим, я был единым воплем всего трио в пене бушующего водопада, мы с Алоисом заполнили и переполнили лоно Клары Пёльцль-Гитлер, и я в точности помню миг, в который произошло зачатие. Точно так же как архангел Гавриил послужил Иегове некоей судьбоносной ночью в Назарете, я выказал верность Воплощенному Злу в июле 1888 года, ровно за девять месяцев и десять дней до того, как 20 апреля 1889 года родился Адольф Гитлер. Да, я был там, высокопоставленный офицер самой эффективной из всех когда-либо существовавших или существующих служб разведки.

Книга четвертая

ОФИЦЕР РАЗВЕДКИ

1

Да, я инструмент, я орудие. Я офицер Воплощенного Зла. Признавшись в этом, я совершил акт предательства: раскрывать себя нам строжайше запрещено.

Конечно, автор неподписанной и неопубликованной рукописи вправе рассчитывать на сохранение анонимности, но запас прочности у такого предохранителя невелик. Если с самого начала я заговорил об опасениях, связанных с этой работой, то только потому, что знал: раньше или позже мне придется раскрыть собственную идентичность. Так или иначе, теперь, заранее изложив в письменной форме диспозицию, я вынужден изменить условия игры. Впредь меня уже не следует воображать офицером-нацистом. Если в 1938 году я и мог делать вид, будто являюсь доверенным помощником Генриха Гиммлера (и впрямь располагал, кстати, телом реально существующего офицера СС), то это был не более чем эпизод. Получив соответствующие указания, мы, не колеблясь, играем такие роли и принимаем при этом человеческий облик.

Я прекрасно понимаю, что большинство читателей не удовлетворят объяснения подобного рода. Поскольку научные светила наших дней, да и остальные образованные люди высокомерно задерут нос при первом же упоминании такой сущности, как Дьявол. И еще меньше будут они склонны воспринять космическую драму непрерывного конфликта между Сатаной и Господом. Современный тренд трактует подобное восприятие мира как средневековое суеверие, самым блаженным образом испустившее дух еще двести с лишним лет назад, в эпоху так называемого Просвещения. Часть интеллектуалов (но даже они в меньшинстве) готова примириться с бытием Божьим, но только не с наличием антагонистической сущности, равной или приблизительно равной Ему в плане своих возможностей. Одну Тайну вы позволяете себе оставить неисповедимой, а вот две — ни за что! Вера в Дьявола — жвачка для невежественной скотины.

Стоит ли удивляться тому, что представление о личности Адольфа Гитлера остается в современном мире весьма примитивным.

Презирать-то его презирают, а вот понять — ни в какую. В конце концов, он самая загадочная личность завершившегося столетия. Тем не менее смею вас заверить в том, что я его понимал. Он был моим клиентом. Я сопровождал и вел его по жизни с младенческих пелен до тех пор, пока он не превратился в подлинное исчадие ада — простоватого с виду политикана с усиками, похожими на клочок шерсти.

2

Новорожденный, он был типичным отпрыском Клары Пёльцль. Болезненный. Каждый раз, когда из носу у него капало или на младенческих губах закипал пузырек слюны, мать впадала в форменный ужас.

Наверное, она и впрямь не смогла бы жить дальше, умри вслед за остальными ее детьми и он. Внимание, которое она уделяла младенцу в первые недели после рождения, можно было бы назвать истерическим, но только не в ее случае, ведь Клара в самом деле стояла на краю бездны. Воспоминания о ночах с Алоисом смешивались в ее памяти с тошнотворным запахом детской агонии: Густав, Ида и Отто умерли, один за другим, за какую-то пару месяцев — и менее чем за год до рождения Адольфа. И за каждого из своих детей она отчаянно молила Господа, прося сохранить жизнь хотя бы одному, но молитвы ее остались неуслышанными. Ей это казалось лишним доказательством того, как тяжко грешна она и как жестоко взыскует за это Он.

Понеся будущего Адольфа, она взяла себе за обыкновение каждое утро мыть рот хозяйственным мылом. (Алоис вошел во вкус и — особенно на исходе беременности — то и дело заставлял ее брать своего Кобеля в рот и сдавливал ей тяжелой рукой затылок, чтобы она его не выпустила).

Ничего удивительного в том, что любила она теперь только своего младенца. Едва Адольф начал проявлять первые признаки более или менее осмысленного поведения (скажем, он скоро научился улыбаться при виде материнского лица), она осторожно поверила в то, что на этот раз Господь над нею смилуется, в то, что Он, может быть, даже умеет прощать. Так почему бы Ему не оставить в живых этого младенца? Не исключено, что она навоображала себе, будто Его гнев пошел на убыль. Как знать, не пришлет ли Он ей ангела-хранителя? Богобоязненные надежды, как правило, устремляются именно в эту сторону. И тут Кларе приснился сон, в котором ей заповедали впредь не допускать до себя мужа. Именно в эту сторону устремляются, как правило, богобоязненные порывы.

Алоису вскоре пришлось столкнуться с тем, что железная (закаленная молитвой) воля жены может оказаться ничуть не слабее стальных бицепсов мужа. Поначалу он не мог поверить тому, что ее категорический отказ в доступе к телу не просто блажь или очередная хитрость, призванная распалить его посильнее. «Вечно вы, бабы, вертите хвостом, как кошки», — говаривал он ей. Затем, однако же, решив, что ее мятеж, как любой другой, может быть подавлен только применением предельной жестокости, он сграбастал ее одной рукой за грудь, а другой — за задницу.

И тут она укусила его за запястье — до крови. В ответ он немедленно подбил ей глаз. Gott im Himmel![2] На следующее утро ему пришлось умолять ее не выходить из дому, пока не пройдет синяк. Целую неделю он разгуливал с перевязанной рукой, отправлялся после работы за покупками и не заглядывал в пивную. Затем, когда на ее лице уже не осталось его «памятки», ему пришлось смириться с полным отказом от того, что он считал своими неотъемлемыми правами, и впредь спать, закутавшись в одеяло, как в кокон, на своей половине постели.

Поскольку такое положение дел должно было сохраняться довольно долгое время, я решил, пока суд да дело, подобраться к Кларе поближе. Крестьянину вечно снится поле, а интенсивность человеческих чувствований постоянно привлекает чертей и бесов любого ранга.

Вряд ли необходимо подчеркивать, что смерть Отто, Густава и Иды принесла нам изрядную выгоду, хотя, строго говоря, смерть не наша территория, а Господня. Утрата трех детей обострила обожание Кларой Адольфа, доведя его до масштабов, изрядно превосходящих нормальную материнскую любовь. И когда младенец начал плакать каждый раз, когда мать поцелует его в губы, у Клары хватило ума сообразить, что дело тут в хозяйственном мыле. Но поскольку Алоис был отлучен от супружеского ложа (в строгом смысле слова), отпала и ежеутренняя надобность подвергать собственные уста дезинфекции. И она с новым жаром принялась целовать крошку Ади, а крошка в ответ лишь блаженно гукал.

Мы полагали, что это окажется полезным. Чрезмерная материнская любовь, с нашей точки зрения, столь же перспективна, как полное отсутствие таковой. Нас учили выискивать в младенцах любые отклонения от нормы — в худшую сторону или в лучшую, чрезмерную любовь и беспричинную ненависть, переизбыток или нехватку чего угодно. Искажение пропорций нормальных человеческих проявлений неизменно служит нашим целям.

Так или иначе, мы ждем. Когда дело доходит до превращения какого-нибудь ребенка в клиента, у нас имеется основополагающее правило. Мы никуда не торопимся. И хотя плод инцестуального зачатия, будучи окружен вихрями избыточной материнской любви, особенно же когда успеху дела способствует наше присутствие в момент зачатия, представляет для нас (как имеются все основания предполагать) исключительно перспективный объект, мы все равно выжидаем. Мы присматриваемся. Возможно, ему суждено умереть до срока. Скольких мы потеряли именно так! Часто, увы, слишком часто Господь оказывается в курсе наших намерений и безжалостно (да, я не побоюсь применить это слово к Нему), да, вот именно, безжалостно и бессердечно удаляет таких детей со сцены, чего бы то ни стоило Ему самому. А чего это Ему стоит? Здесь наличествует прелюбопытный расчет. Бог не бесчувствен к надеждам взрослых, хлопочущих над таким малюткой. Ранняя смерть исключительно одаренного ребенка может полностью деморализовать всю семью. И поэтому, даже осознав, что мы взяли очередного младенчика в разработку, Он медлит. Иногда Ему не хочется губить вместе с ребенком и всю семью. А его ангелы, на свой лад, могут еще преуспеть в искусстве перевербовки.

Так что Бог чтит материнскую любовь, даже когда она становится всеобъемлющей. Надо ли удивляться, что многие люди творческого труда, многие людоеды, многие гении, многие убийцы и некоторые так называемые святые доживают до взрослости только оттого, что Бог, по той или иной причине, не устраняет их заблаговременно. Первое из не произносимых вслух, но подразумеваемых правил в борьбе Б-на (как мы теперь часто будем называть Его) с нашим предводителем (а вот его мы зовем Маэстро), заключается в опять-таки молчаливой договоренности о том, что ни одно из свойств каждой отдельно взятой человеческой личности не берет верх над остальными само по себе, то есть без мутагенного вмешательства с Его стороны или с нашей. Даже самая благородная, преисполненная самопожертвования и духа щедрой материнской любви женщина может родить чудовище. При нашем вмешательстве или, самое меньшее, в нашем присутствии. И тем не менее эта борьба не из разряда игр с нулевой суммой. Вот почему инвестиции в новорожденного представляют собой неравновесно рискованное предприятие как для Маэстро, так и для Бога.

Но мне пора объяснить поподробнее, на каких условиях строится мир, в котором я обитаю, какие силы в нем действуют и взаимодействуют и с какими ограничениями они вынуждены считаться, иначе я рискую остаться непонятым или недопонятым.

3

Поэтому я присовокуплю к своему повествованию рассказ о Двух Царствах — Божеском и Сатанинском. Я мог бы повести речь о них в иных категориях — как о двух антагонистах, двух мирах, двух способах существования в вековечной борьбе друг с другом, но именно Два Царства — тот термин, к которому мы прибегаем на протяжении бессчетных столетий. Нет нужды добавлять, что нам, бесам, изо дня в день противостоит безупречное ангельское воинство. (Мы называем ангелов Наглыми.)

Поскольку обе эти рати в какой-то мере известны любому, кто читал «Потерянный рай», упомяну здесь, что многие из нас весьма искушены в классическом литературном наследии. Не поручусь за ангелов, но бесам вменено в обязанность ценить изящную словесность. Мильтон в нашем понимании выдающийся поэт и входит в число тех немногих избранных, кого мы вправе целиком и полностью освободить от обвинения в непростительной второсортности (обусловленной склонностью к вранью и сантиментам). Как-никак ему удалось проникнуться чисто интуитивным пониманием природы и хода конфликта между Двумя Царствами. И сколь бы неточен он ни был в деталях, именно Мильтону выпало стать первопроходцем в деле наглядной демонстрации грандиозного столкновения двух воинств, начавшегося сразу же после великого Раздела, что побудил первоангельские сонмы разбиться на два враждующих стана, в каждом из которых господствует твердая уверенность, что именно ему суждено предопределить будущее человечества.

Следовательно, наше почтение великому слепцу! Хотя его описания самым безбожным образом устарели. Бесы, служащие Маэстро, не ходят больше в атаку на ангелов античными фалангами. Скорее, мы в настоящее время искусно вмонтированы в каждый укромный уголок человеческого существования.

Чтобы хоть отчасти прояснить вопрос о волнообразном, дискретном, сплошь и рядом тупиковом и неизбежно привязанном к рельефу местности характере нашей войны, я должен перечислить силы и средства, которыми мы располагаем в деле желательного для нас воздействия на человеческое общество. Я начну с такого пояснения: действительности присущи три аспекта — Божеский, Сатанинский и человеческий, и, следовательно, речь должна идти о трех отдельных воинствах, о трех царствах, а вовсе не о двух. Бог с ангельскими сонмами денно и нощно трудится, стремясь вовлечь мужчин, женщин и детей в Свою орбиту. Маэстро же и мы, Его верные помощники, стараемся завладеть душами тех же самых мужчин, женщин и детей. Однако вплоть до Средневековья люди были обречены в этой схватке играть в основном пассивную роль; сплошь и рядом они были простыми пешками в нашей игре; отсюда и Два Царства (а не три). Теперь, однако же, мы вынуждены считаться с отдельными индивидуумами, как мужского, так и женского пола. Больше того, смею заявить, что в настоящее время очень многие люди (если вообще не большинство) изо всех сил стараются не примыкать ни к одному из воинств — ни к Божескому, ни к Сатанинскому. Им хочется быть свободными. Они часто (и прочувствованно) восклицают: «Должен (должна) же я понять, кто я такой (такая)!» Тем не менее мы, бесы, ведем по жизни людей, которых нам удалось завербовать (мы называем их клиентами), тогда как Наглые всячески ставят нам палки в колеса, поэтому изрядному числу ловкачей удается стать двойными агентами, попеременно внося свою лепту то в наше дело, то в прямо противоположное. Люди стали настолько тщеславны (благодаря техническому прогрессу), что отнюдь не пренебрежимо малое их число уповает на полную независимость как от Бога, так и от Дьявола.

Это, приходится повторить, всего лишь первый подход к перверсиям, извращающим само существование, всего лишь схематический набросок подлинной сложности происходящего.

Например, я могу по необходимости воскрешать воспоминания клиента, сколь угодно давние и на любую глубину погребенные. Но на это нужно тратить Время. («Время» я пишу с прописной, потому что для нас, как, впрочем, и для ангелов, оно представляет собой ресурс, сопоставимый с Деньгами для человека) Мы ведем тщательный учет Времени, уделяемого тому или иному клиенту. Стремление влезть в ту или иную ситуацию поглубже постоянно поверяется балансом затрат Времени, необходимых для достижения наших целей применительно к той или иной персоне. Поэтому люди посредственные, как правило, не представляют для нас интереса. Мера подлинного проникновения в суть вещей, объем памяти и дурные намерения обыкновенного человека лимитированы. Скорее, мы заняты поисками мужчин и женщин, потенциально способных попрать основополагающие законы — общественные или Божеские.

Таких мужчин и женщин, к сожалению, становится все меньше. Поневоле нам приходится иметь дело со вторым, а то и с третьим сортом. Конечно, заполучив их и проявив достаточное терпение, мы можем кое-чего добиться в плане повышения их потенциала. Причем такой поворот событий сулит нам карьерный рост. У меня были клиенты, которых мне удалось развить в такой степени, что они смогли принять участие в том или ином из наших подлинно грандиозных проектов, в результате чего мое собственное положение в корпорации резко улучшилось. Однако средний клиент, болтаясь между ангелом-хранителем и бесом-искусителем (вроде меня), сплошь и рядом не приносит особой пользы ни одному из Двух Царств; не могу забыть и несколько прискорбных случаев, когда тому или иному ангелу удавалось выйти победителем из схватки со мной за конкретную душу.

После одного из таких удручающих поражений (и, разумеется, вследствие его) моя карьера пришла в упадок. На протяжении какого-то времени мне доверяли работу лишь с весьма незначительными клиентами, бесперспективными по происхождению и достигаемым — даже в оптимальном случае — результатам. Мне, скажем, приходилось подстрекать низшие войсковые чины к дезертирству, чтобы мало-помалу разложить действующую армию; я занимался рабочими и крестьянскими вожаками, которые, разглагольствуя о революции, потихоньку запускали руку в партийную кассу. Я свел знакомство с приходскими священниками в маленьких городках, зарекомендовавшими себя педофилами; ну и, понятно, возился с жуликами управляющими и приказчиками. Я подзуживал мелкопоместную знать, всяких там графьев и баронишек проиграть в карты последнюю деревеньку; в сферу моего тогдашнего внимания входили, увы, даже карманные воры, забубённые пьяницы и о особым усердием ходящие на сторону мужья и жены. У меня было бесчисленное множество клиентов, но лишь единицы вдохновляли меня на проявление подлинного мастерства. Чаще всего я был инспектором или, если угодно, судебным исполнителем, следящим за тем, чтобы грошовые клиенты в ближайшей перспективе остались и вовсе без гроша. Поскольку я далеко не всегда понимал, приберегает ли Маэстро мои таланты для некоей грядущей миссии или просто-напросто постепенно выдавливает меня в бездействующий резерв, то тешил себя мыслью, что мне, как Он однажды изволил заметить, вопреки неудачам уготована должность, сопоставимая по значению с участием в эпических битвах Двух Царств, разыгравшихся в первые три столетия существования Римско-католической церкви. Да, возможно, меня ожидает и это, если я, конечно, не потеряю квалификации в практически бессмысленной возне с уродами, наркоманами и алкоголиками. Я не утратил ее, и в конце концов меня назначили руководителем целой группы мелких бесов, надзирающих за развитием событий в некоей австрийской семье, обладающей пусть и не очевидным, зато совершенно исключительным потенциалом. Зародыш, судьбу которого нам предстояло отследить, был, разумеется, ничем и никем, равно как и его родители, но его родословная просто-напростю смердела любезным нам кровосмешением. Поэтому после рождения младенца мне предстояло не спускать с него глаз.

Расспросить поподробнее я не осмелился, однако Маэстро сам снизошел до того, чтобы удовлетворить мое любопытство из первых уст.

«Почему меня так интересует этот еще не родившийся младенец? — спросил Он. — Потому что у него может развиться ни с чем не сравнимая воля к власти. Поэтому я предлагаю тебе заняться им, так сказать, на полную ставку. В настоящее время это не более чем проект. И, как любой другой, этот проект может так и остаться нереализованным. Но если этого не произойдет и объект сумеет в дальнейшем доказать свою перспективность, тебе предстоит заниматься им, и только им, как своим единственным клиентом. Надо ли говорить большее?»

Все это Маэстро произнес с характерным для него ерничаньем. Каждый раз, когда Он обращается к нашему мысленному слуху, мы не понимаем, насколько Он серьезен. Сам Его голос, как рог изобилия, способен исторгнуть множество различных настроений и эмоций, чувств и оттенков чувств.

В любом случае, у меня не хватило духу спросить: а что будет, если я не справлюсь? В конце концов, многие проекты и впрямь проваливаются. С другой стороны, вскоре мне удалось выяснить, при каких обстоятельствах этот еще не рожденный мальчик был зачат.

Внимательный читатель наверняка подметил, что в первый раз я описал это исключительное событие такими словами, как будто сам участвовал в судьбоносном соитии. Так вот, признаюсь: я в нем не участвовал. Тем не менее, говоря о своем участии (соучастии), я все же не солгал. Потому что если даже физики, к собственному смущению, обнаружили, что свет имеет и волновую, и корпускулярную природу, то и нам, бесам, дано быть правдой и ложью одновременно, они живут в нас бок о бок и обладают абсолютно одинаковой силой воздействия.

Объяснение это, если вы вникли в его суть, существенно проще, чем, допустим, частная теория относительности Альберта Эйнштейна.

4

Духи вроде меня могут переживать события, даже при них не присутствуя. Ночью, когда зачали Адольфа, меня там не было. Но я оказался в состоянии полностью воспринять соответствующий опыт, призвав беса низшего ранга, который и впрямь был в постели с Алоисом и Кларой в надлежащее время. Должен сказать, что у нас есть и такая опция: мы способны принять участие в соитии уже после того, как данное событие завершилось. С другой стороны, бес низшего ранга может в особо судьбоносных случаях привлечь к соучастию в кульминационный момент полового акта само Воплощенное Зло. (Маэстро предпочитает, чтобы мы называли Его Воплощенным Злом в тех случаях, когда Он участвует в половых актах, что на сей раз определенно имело место.)

Впоследствии, когда мне уже было поручено заняться Адольфом Гитлером, бес низшего ранга, участвовавший в соитии, воспроизвел для меня момент зачатия. Я воспринял этот миг с обонятельной, визуальной и физической полнотою, которую можно назвать абсолютной. Следовательно, это произошло и со мною. В нашей среде восприятие стороннего опыта соития равносильно непосредственному участию. Так что благодаря невероятной интенсивности сопутствующих ощущений я на все сто процентов убедился в том, что наряду с бесом низшего ранга в кульминационный момент в дело вмешался Дьявол (точно так же, как Иегова на мгновение подменил архангела Гавриила в ходе другого судьбоносного соития).

И хотя в течение первых лет мне не удавалось посвятить себя Адольфу Гитлеру целиком и полностью, я больше не упускал его из виду. Поэтому я вправе писать о его младенчестве, детстве и отрочестве с уверенностью и близко не доступной обычному биографу. Поэтому, как вы понимаете уже и сами, подобрать точное жанровое определение для данной книги не просто. Это больше чем мемуары и, безусловно, чрезвычайно достоверная биография, пусть я и позиционирую ее как роман. Я обладаю возможностью проникать в сознание своих персонажей. Смею даже заметить, что жанровое определение не играет никакой роли, потому что заботит меня (и страшит) не литературная форма, а вопрос о возможных последствиях. Мне надо изловчиться осуществить задуманное и вместе с тем не привлечь внимания Маэстро. И это представляется (теоретически) возможным исключительно потому, что в наши позднеамериканские дни электроника интересует Его куда больше, чем старомодный печатный станок. Маэстро учится у людей на ниве кибернетических технологий с куда большим энтузиазмом, чем Создатель.

Поэтому я пишу на бумаге: какая-никакая, но все-таки мера предосторожности. Может быть, мой труд заметят не сразу. (Даже в испещренной знаками бумаге содержится едва уловимый намек на любовь, с которой Бог создал деревья.)

Поскольку Маэстро не испытывает желания тратить хотя бы ничтожную часть собственных ресурсов на мониторинг нашей повседневной деятельности — слишком уж много чертей и бесов работают на Него, — Он не поощряет и нашего инициативничанья, руководствуясь принципом: поступай, как велено. В былые времена я бы не осмелился и подумать о такой книге. Абсолютный страх парализовал бы меня в первое же мгновение. Но в наши дни, с их изощренными и диверсифицированными технологиями, можно попытаться выделить некую тайную зону, некий участок приватности лично для себя.

Следовательно, я готов продолжать. Я исхожу из предположения, будто сумею скрыть свой замысел от Маэстро. Разведывательную деятельность можно описать как постоянное противоборство щита и меча, шифровальщика и дешифровщика. Поскольку Маэстро сейчас страшно занят и при том стал амбициознее, чем когда-либо прежде (мне кажется, Он убежден, что Его окончательная победа уже близка), я чувствую себя вправе пойти на риск. Я преисполнен уверенности в том, что сумею сохранить в тайне существование этой рукописи; по меньшей мере, до тех пор, пока она не будет закончена. И тогда мне предстоит сделать выбор: опубликовать ее или уничтожить. Второе решение, разумеется, загодя представляется куда более безопасным (если отвлечься от того, что оно нанесет едва ли не смертельный удар моему авторскому тщеславию).

Разумеется, в случае публикации мне придется искать спасения от гнева Маэстро. Но и тут у меня имеется определенный выбор. Я могу прибегнуть к спиритуальному аналогу Федеральной программы защиты свидетелей. То есть меня спрячут Наглые. Разумеется, в таком случае мне придется с ними сотрудничать. Работа с ренегатами — их основная профессия.

Следовательно, у меня есть выбор: предательство или гибель.

И все же мне не очень страшно. Описав и обнародовав наши средства и методы, я испытаю редкое (для беса) наслаждение; я не только охарактеризую, но и исследую ускользающую от меня природу собственного существования. А после того как я закончу, у меня все равно останется выбор: уничтожить свой труд или перейти на сторону противника. Должен признаться, вторая возможность представляется мне все более и более привлекательной.

Совершая по отношению к Маэстро акт предательства, я постараюсь ничем себя не выдать. Свои скромные обязанности в нынешней Америке я и впредь буду исполнять безупречно, что никак не помешает мне расцвечивать все новыми и новыми деталями рассказ о ранних днях моего самого выдающегося клиента.

Книга пятая

СЕМЬЯ

1

К тому времени, как малышу исполнился годик, Клара звала его Ади, а не Адольфом или Дольфи (последнее слишком сильно смахивало бы на Teufell[3]).

«Поглядите-ка, — говорила она пасынку и падчерице, — погляди, Алоис, погляди, Анжела, разве он не чистый ангел? Ни дать ни взять ангел, только маленький».

Поскольку у младенца было круглое личико, большие круглые глаза (голубые, как у матери) и маленький ротик, а значит, на взгляд старших детей, он был точно таким же грудничком, как любой другой, Алоис с Анжелой, легко соглашаясь, кивали. Клара была для них хорошей мачехой, и ни Алоис, ни Анжела ничего против нее не имели — особенно с тех пор, как отец сообщил им, что их покойная мать была самой настоящей сумасшедшей.

Клара вовсе не собиралась говорить со старшими детьми о младшеньком с таким восторгом, но ничего не могла с собой поделать. Она была ослеплена красотой крошки Ади. И, судя по всему, он отнюдь не собирался умирать.

Материнскую уверенность в этом подкрепляло кормление грудью. Она передавала малышу свою собственную силу, ее находящиеся в вечной готовности сосцы никогда не удалялись от его губ на опасное для жизни расстояние. Кое-кто из бесов низшего ранга, пролетая над Браунау по ночам, докладывал мне потом, что она молится Господу более прочувствованности, чем любая другая кормящая мать во всей округе. Бесы не отличаются повышенной чувствительностью к такого рода эмоциям, не говоря уж о самой прочувствованно, и все же один-другой из них всерьез обеспокоились. Молитва Клары была так чиста: «О Господи, возьми мою жизнь, если это понадобится, чтобы сохранить жизнь ему!» Другие женщины, отличаясь куда большей практичностью, жаловались Богу главным образом на нехватку в хозяйстве тех или иных вещей. Самые алчные просили улучшить им жилищные условия. Глупым хотелось заполучить в любовники на диво хорошего ёба-ря: «Да, Господи, если на то будет воля Твоя!» Воистину не было такого лакомства, которого они ни попросили бы у Бога. Клара же, напротив, молилась исключительно о том, чтобы Господь даровал ее мальчику долгую жизнь.

Хотя Маэстро не часто симпатизирует кормящим матерям (исходя, наряду с прочим, из того, что отсутствие молока может инициировать и стимулировать выработку темной энергии, которой мы впоследствии получим шанс воспользоваться), Он проявлял куда большую терпимость в случае инцеста первой степени. Ему хотелось, чтобы такая мать и впрямь любила своего малыша. Нам от этого прямая выгода! (Чудовище, купающееся в лучах материнской любви, получает благодаря этому дополнительные преимущества, которые позволят ему впоследствии привлекать сторонников.)

Впрочем, и материнская нелюбовь имеет свою положительную сторону. Грязная попка младенца шлет нам сигнал, призывая обратить внимание на нерадивую мать как потенциального клиента. Но и самозабвенная мать нам сгодится — как раз случай Клары. Все у нее всегда блистало чистотой. Трехкомнатный номер в «Поммерхаусе» сверкал так, словно его ежедневно драило несколько прилежных горничных. Полированная мебель сияла зеркалом. И, конечно же, крошечный анус Ади отливал матовым блеском, безупречный, как опал без пятнышка, — инцестуарий не должен забывать о важности его (или ее) экскрементов, даже если они выходят на свет через раз и навсегда отполированную миниатюрную дырочку.

2

Вскоре после рождения Адольфа Алоис решил покинуть «Поммерхаус». Это означало двенадцатый переезд за четырнадцать лет, проведенных им в Браунау. Для «Поммерхауса» у Алоиса нашлось, однако же, доброе слово: «Ему присуща элегантность. Не знаю, о чем еще в этом городке можно сказать такое». У него была добрая дюжина подобных сентенций, способных выручить в сотне случаев. «Женщины как гуси, — говаривал он, к примеру. — Сзади их ни с чем не спутаешь». Компания собутыльников неизменно встречала такое высказывание шумным весельем, хотя никто из них не смог бы объяснить, чем, собственно, так уж примечательна гусиная гузка. Или в кругу сослуживцев Алоис ронял: «Распознать контрабандиста проще пареной репы. Или он выглядит сущим уголовником, каким и является, или строит из себя черт-те что: слишком хорошо одет, слишком изысканно выражается, не избегает твоего взгляда, а, напротив, норовит заглянуть тебе прямо в глаза».

Когда Алоиса спрашивали о причинах отъезда из «Поммерха-уса», где он как-никак задержался на четыре года, он только пожимал плечами. «Мне нравятся перемены», — пояснял он порой. Истина же заключалась в том, что он уже успел опробовать и оприходовать всех мало-мальски хорошеньких и не слишком старых горничных, официанток и кухарок «Поммерхауса» и мог бы добавить (и впрямь добавил в разговоре с одним-двумя преданными друзьями): «Когда женщина не допускает тебя до себя, смени обстановку. Это послужит и тебе, и ей славной смазкой».

В день отъезда из «Поммерхауса» Алоиса, однако же, посетила некая чрезвычайно нетипичная для него мысль. О том, что он избранник судьбы и та припасает для него великое будущее. Должен уточнить, что, размечтавшись о великом будущем, Алоис имел в виду должность главного таможенного инспектора в столице провинции, городе Линце. Кстати, судьба и впрямь уготовила ему этот пост, правда, произошло это позже. А пока суд да дело, ни в коей мере не суеверный (пока это не касалось лично его), Алоис счел уместным перебраться из гостиницы на съемную квартиру в доме по Линцерштрасе. Они с Кларой давно уже говорили о том, что хорошо бы обзавестись более просторным жилищем, и вот, пожалуйста. Конечно, здесь не было «гарема» на чердачном этаже, но Алоис не сомневался в том, что ему не дадут пропасть. Он присмотрел женщину, живущую на полпути из трактира в жилой дом на Линцерштрасе. Конечно, это означало новые расходы — женщине необходимо время от времени делать подарки, — зато квартплата оказалась достаточно низкой. Дом был весьма убогим.

И тем не менее Алоис отчаянно боролся с собой, чтобы не влюбиться целиком и полностью в собственную жену. Она сводила его с ума. Будь муравьи подобны пчелам и имейся у них своя, муравьиная, матка, Клара непременно оказалась бы такой маткой, потому что она заставляла все его тело чесаться, яички — гореть, сердце — бешено колотиться в груди, а все потому, что ночами лежала, холодная как лед, на своей половине постели. Поневоле он вспоминал о том, какими влюбленными глазами смотрела она на него свадебным вечером. На ней тогда было темно-красное шелковое платье с белым атласным воротничком (вот и вся белизна, которую она позволила себе на правах беременной невесты), а волосы она завила, и несколько золотых прядок ниспадали на белый лоб. К груди она тогда приколола единственную драгоценность, которая у нее имелась, — стеклянную гроздь мелкого зеленого винограда, выглядящего достаточно натурально для того, чтобы мужчине захотелось отщипнуть ягодку-другую. И, наконец, ее глаза — уж они-то тогда точно не лгали! Теперь ему приходилось бороться с собой, чтобы не влюбиться в женщину, ведущую самое образцовое хозяйство во всем Браунау, исключительно ради него и трех его детей (двое из которых не были даже ее кровиночка-ми!); в женщину, которая на людях обращалась к нему столь церемонно и трепетно, словно он был государем императором; в женщину, которая никогда у него ничего не требовала и ничем не попрекала; в женщину, которая не лезла в его финансовые дела; в женщину, у которой до сих пор имелось лишь одно приличное платье (то, в котором она щеголяла на свадьбе), и при всем при том в женщину, которая, если он дотронется до нее хотя бы пальцем, тут же этот палец ему и откусит. Он размышлял над тем, не связано ли это с разницей в возрасте. Жалел, что женился на ней — надо было отдать ее в монастырь. А кожа все равно чесалась при одной мысли о том, как она не допускает его до себя.

Выпивая по вечерам в трактире, Алоис старался добрать самоуважения. Его нелюбовь к церкви стала к этому времени главной темой застольных разговоров. Дома он запасался дополнительной информацией, почитывая антирелигиозную книгу, раздобытую у местного букиниста, Ганса Лицидиаса Кернера, с коим он частенько пил пиво. И хотя книготорговец явно предпочел бы беседу на светские темы (правда, выражал он это, на свой ученый лад, лишь подчеркнутым молчанием и эпизодическими кивками), само его присутствие — умное, гладко выбритое лицо (ни бородки, ни усов, однако же пышные бакенбарды), крошечные очки на носу и остатки благородных седин на полуоблысевшей макушке (одним словом, внешне он смахивал на Шопенгауэра, пусть и отдаленно) — придавало резким антиклерикальным высказываниям его постоянного покупателя дополнительную силу; так, по крайней мере, казалось сослуживцам Алоиса по таможне. И пусть никого здесь нельзя было назвать человеком набожным («Кому охота, чтобы его кастрировали!» — так большинство из них относилось к соблюдению заповедей), были они как-никак чиновниками на государственной службе. Так что им становилось несколько неуютно, когда в их присутствии издевались над такой престижной и статусной институцией, как святая Римско-католическая церковь.

Но Алоису было на это наплевать. Он бесстрашно рассуждал о собственном бесстрашии:

— Если и существует какое-нибудь Провидение, кроме августейшей воли императора Франца-Иосифа, то лично мне с ним сталкиваться не доводилось.

— Алоис, не все зависит от человека, пусть и облеченного властью, — осмеливался возразить ему непосредственный подчиненный.

— Ты, конечно, о таинствах? Таинства, таинства, повсюду таинства, все заперто на ключ, а ключ в руках у церковников — так, что ли?

Слушатели натужно посмеивались. Но Алоис вспоминал о Кларе и о том, как ее богобоязненность кладет ему в протянутую руку камень. Нет, он размелет этот камень в крошку, в труху, в пыль!

— В Средние века, — начинал он по-новой, — и это вас наверняка удивит, шлюхи пользовались большим уважением, чем монахини. И у них даже была своя гильдия. Блядская! Я читал об одном женском монастыре во Франконии, который просмердел настолько, что в дело пришлось вмешаться самому папе. А почему? Потому что блядская гильдия Франконии пожаловалась ему на незаконную конкуренцию со стороны франконских монашек.

— Заливаешь! — разом восклицали здесь сразу двое собутыльников.

— Правда, и ничего, кроме правды. Господин Кернер может показать вам точное место в книге.

Тут господин Кернер медленно и задумчиво кивал, чувствуя, что выпил уже слишком много, чтобы решить, на чью сторону встать в этом споре.

— Да, — продолжал Алоис, — и папа распорядился послать в монастырь с инспекционным визитом епископа. А знаете, что установил инспектирующий епископ? Что половина монахинь беременна. Вот вам строгий факт. Папа решил приглядеться и к прочим монастырям — и что же он там обнаружил? Оргии. Педерастические оргии в том числе.

Алоис произносил это с такой убежденностью, что в разговоре всякий раз возникала пауза, достаточная для того, чтобы он успел изрядно отхлебнуть из кружки.

— И это, разумеется, — Алоис успевал не только выпить, но и перевести дыхание, — не должно нас удивлять. Даже в наши дни половина католических священников живет с мальчиками. И нам это прекрасно известно.

— Ничего такого нам не известно, — бормотал один из молодых таможенников. — У меня есть брат, и он католический священник.

— В таком случае снимаю перед ним шляпу. Конечно, если он твой брат, то это совершенно другое дело. Но про остальных такого не скажешь. И вот еще что: нормальные мужики в церковной среде еще хуже педиков! Знаете, что сказал папа? Тот самый папа, про которого я вам рассказывал. «Зачем священникам жениться, — сказал он, — пока у мужланов имеются жены?» — Голосовым напором он давал понять младшим по званию: здесь надо выразить восхищение хохотом и овацией. И каждый раз гремел хохот. — Так вот оно все и устроено. У какого-нибудь купчишки одна жена, у священника — десять, а епископу и вовсе не попасть в Царствие Небесное — такое число жен ему придется бросить на земле.

— Какому такому епископу?

— Нашему епископу! Линцскому!

Алоис не забывал о епископе Линцском, шесть лет назад отказавшемся благословить его брак с Кларой. Наверняка припоминал и то, как, чтобы не платить за перевод прошения на латынь, ему пришлось подписать свидетельство о бедности. История ушла в прошлое, а осадок остался.

По дороге домой он как-то раз пришел, однако же, к неутешительному выводу: с нападками на церковь пора заканчивать. Ему было пятьдесят четыре года, и собственная карьера изрядно занимала его, но никак не тревожила. Он знал, что его ждет служебный рост до определенного уровня, но и только.

А тут некий высокопоставленный чиновник из Министерства финансов, приятель Алоиса, шепнул ему, что наверху рассматривают возможность назначения Алоиса Гитлера главным таможенным инспектором в Пассау. Учитывая отсутствие у кандидата формального образования это означало бы колоссальный прыжок через головы других претендентов на повышение.

«Однако теперь следи за собой, Алоис, — сказал ему приятель. — Назначения ждать еще год. И если ты хочешь, чтобы оно состоялось, позаботься о своем добром имени».

Алоис всегда считал себя человеком исключительным: он никого не боялся (кроме пары-тройки таможенных начальников) и обладал гипнотической притягательностью для женщин. Многие ли мужчины вправе похвастаться столь счастливым сочетанием истинно мужских качеств? Более того, ему до сих пор было целиком и полностью наплевать на общественное мнение. Так что в этом плане он и вовсе был уникумом.

И вдруг высокопоставленный приятель из Министерства финансов (услышав кое-что от другого чиновника, еще более высокопоставленного) говорит ему: «Остерегайся жителей Браунау».

Этот совет отравил Алоису жизнь, потому что не мог он решить, стоит ли прислушаться к словам приятеля, который пользовался репутацией завзятого шутника. Строго говоря, именно этот приятель сказал ему некогда: «В Браунау живет жалкий сброд. Не принимай этот народец всерьез, просто-напросто его игнорируй». К этому-то совету Алоис как раз охотно прислушался; однако нынче вечером он и впрямь наговорил много лишнего — если слух о переводе в Пассау имеет под собой почву. И вдруг он осознал, насколько на самом деле честолюбив, честолюбив в той мере, в какой до сих пор не осмеливался себе признаться. Конечно, ему не сдержать себя — реку краном не перекроешь. Но вместе с тем он осознавал: с издевками над церковью пора кончать.

Да, жена по-прежнему отвергает его и думает только о младенце — вот уж не сосунок, а сосун, титьку изо рта практически не выпускает!… Однако следует смириться. От Клары как от жены изрядная польза. Хорошая мачеха, хорошая повариха, хорошая прихожанка.

Конечно, сам он не собирается ходить к святой мессе, кроме как по большим праздникам (потому что по праздникам это дело государственное). Чесотка у него и так есть, и никакими исповедями этого не исправишь. Зудит кожа и чешется, чешется и зудит. Серьезному императорскому чиновнику вроде него не след раскрывать душу перед каким-то священником.

А вот женщинам в церкви самое место. Поэтому усердная прихожанка Клара, признался он себе, вносит свою лепту в его неминуемый карьерный успех.

3

В своем кругу мы считаем чрезмерные человеческие амбиции одним из инструментов для достижения наших целей. Мы с готовностью подключаемся к любому порыву, имеющему шанс превратиться в манию. А к честолюбию это относится в первую очередь. Однако оно в известном смысле связано и с Промыслом Божьим. В конце концов, сам Господь сделал смертного честолюбцем (Ему хотелось, чтобы тот стремился выделиться в среде себе подобных повышенным религиозным рвением).

Разумеется, Господь просчитался. Как не устает повторять Маэстро, человек, страдающий чрезмерной амбициозностью, преуспевает лишь в одном отношении: он доказывает недальновидность Господню. Б-н, желая привнести в сотворенный Им мир дух вечных инноваций, наделил человека волей едва ли не полностью независимой от Него самого. И опять-таки Он ошибся. Честолюбие не только самое сильное изо всех человеческих чувств, но и самое нестабильное. Кто, как не рьяные честолюбцы, клянет Господа, едва от них отвернется удача?

Человеческое желание добиться жизненного успеха привлекло к себе поэтому наш интерес. Б-н, будучи редкостным оптимистом, не смог предусмотреть того, что мужчин и женщин, призванных претворять в жизнь и развивать Его волю, следовало бы, скорее, наделить способностью к самоотречению, присущей только так называемым святым. Маэстро, напротив, с самого начала принялся внимательно отслеживать малейшие извращения исходно благих намерений человека.

Рассмотрим конкретный случай с Алоисом. Многие люди тщательно скрывают собственные амбиции (скрывают их сплошь и рядом и от самих себя). Потому что честолюбие еще на дальних подступах к тому, чтобы превратиться в манию, вступает в кричащее противоречие с тем, чем человек дорожит, с тем, что он почитает честью и делом (делами) чести. Честолюбие заставляет забыть о дружбе. Чрезмерное честолюбие слепой косой выкашивает все вокруг.

Ничего удивительного, что Алоис оказался не единственным членом семьи Гитлер, обуреваемым подобными чувствами. Честолюбие не просто недуг, но недуг заразный. Заведя наконец ребенка, который по многим косвенным признакам не должен был умереть в раннем возрасте, Клара возгордилась; ее грудь вместе с млеком переполнилась радостью, такой радостью, какой Клара до тех пор не испытывала; ради крошки Ади она теперь была готова на что угодно. Готова в такой мере, что позволила наконец мужу пересечь разделительную черту, проведенную ею самой по середине супружеского ложа.

Начался как бы новый период ухаживания. Клара все еще кормила Адольфа грудью, так что вновь забеременеть не могла. Определенный аппетит к супружеским ласкам, который у нее опять появился, был обусловлен прежде всего нарастающей приязнью к Алоису. В конце концов, он славно потрудился над тем, чтобы обеспечить достойное будущее Адольфу. И раз уж ее мужу удалось подняться из грязи, в которой по-прежнему утопают Штронес и Шпиталь, до высот государственной службы на должности старшего офицера таможни, то, мечтала она, ее сыночку Адольфу, унаследовавшему отцовское рвение, наверняка уготован и вовсе немыслимый, непредставимый взлет.

Но для этого ему потребуется отцовская любовь. Однажды она сказала, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно непринужденнее:

— Интересно, а почему ты никогда не берешь его на руки?

— Потому что двум старшим это не понравится. Они почувствуют ревность. А детям, чувствующим ревность к малышу, его уже не доверишь.

— Но Алоис и Анжела то и дело берут его на руки. И ничуть они не ревнуют. Они его любят. Может, это и не всегда заметно, но любят.

— Не будем ничего менять. Может, они его любят из-за того, что я никогда не беру его на руки.

— Порой мне кажется, что он тебе безразличен.

Она зашла чуть дальше, чем собиралась. Мало того, что до себя она его по-прежнему не допускает, так еще и попрекать вздумала?

— Безразличен? — переспросил он. — Что ж, я тебе отвечу. Он мне безразличен. Пока безразличен. Я хочу посмотреть, выживет он или нет.

Она не часто позволяла себе всплакнуть, но тут разрыдалась в голос. Алоис сказал страшную гадость, но возразить на это было нечего. И все равно он ей нравился, она его даже в каком-то смысле любила.

В это мгновение залаяла собака. Алоис за гроши приобрел у знакомого крестьянина крупную дворнягу. Поскольку теперь семья проживала не на постоялом дворе, а в отдельном доме, издержки можно было списать на необходимость обзавестись собственным сторожем. Однако кобель, которого Алоис окрестил Лютером, оказался серьезным разочарованием. Обожая Алоиса и беспрекословно повинуясь ему, Лютер, однако же, не обращал внимания ни на что другое. Хуже того, псом он был нервным. Этим вечером, едва Алоис прикрикнул на нега, чтобы заткнулся, Лютер напрудил на пол.

Потом Алоис испытывал определенные угрызения совести. В конце концов, собака и впрямь его обожала. Но сначала он, конечно, хорошенько отделал Лютера. Уползая от хозяина, пес вымочил брюхо в своей урине. И, разумеется, продолжил лаять — теперь уже от ужаса. Шум разбудил детей. Первым из детской вышел Алоис-младший, за ним — Анжела и, наконец, Ади. Ему еще не исполнилось двух годиков, но у него хватило сил самостоятельно вылезти из постельки с тем, чтобы угодить в самую гущу событий. Клара метнулась взять его на руки. Она ждала худшего; она и сама не знала чего: того ли, что малыш ступит босой ножкой в собачью мочу, или того, что попросит грудь, или того, что Алоис отхлещет теперь их обоих: она уже подметила, с каким отвращением посматривает ее муж на сына, когда тот чересчур жадно ухватывает губами ее сосок. Однако ничего такого не случилось. Напротив, крошка Ади с мрачным интересом уставился на скулящую собаку, потом перевел взгляд небесно-голубых глаз на окровавленную руку отца, и Клара заметила, что мальчика охватило какое-то чувство, на удивление сильное для ребенка его возраста. Правда, такой же вид бывал у него, когда она кормила его грудью. Он смотрел на нее очарованным взором любовника, наслаждающегося и телесной, и душевной близостью. В такие минуты ей чудилось, что это дитя ближе к ней и понимает ее лучше, чем любой другой человек на свете.

И все же сейчас Адольф смотрел на обмочившегося пса и разгоряченного родителя не с нежностью, а с глубочайшим пониманием.

Клара внезапно запаниковала; ей захотелось испугать малыша, заставив его заплакать, чтобы затем дать ему грудь, а для этого сначала вывести его (или вынести на руках) из комнаты. Так она и сделала. Ади рассерженно заорал, когда она взяла его на руки, и не замолкал до тех пор, пока она чуть ли не силком заткнула ему рот своей грудью. И укусил он ее при этом так, что она вскрикнула в голос, а он в ответ на мгновение оторвался от сосца и блаженно срыгнул.

Из комнаты, которую они только что покинули, доносился разъяренный голос мужа. «Этот пес не умеет сдерживаться!» — кричал он, поневоле адресуя обвинительную констатацию и самому себе. У Лютера из пасти тонкой струйкой бежала кровь, но и тыльная сторона ладони Алоиса, в свою очередь, оказалась рассечена: он сломал псу один из передних зубов и в некотором смысле получил сдачи.

4

Хотя мне и нравится писать об этих людях в традиционной манере психологической прозы, попеременно демонстрируя то объективность, то иронию и сарказм, то сочувствие, то гнев, то даже страсть, вынужден, однако же, напомнить читателю, пусть и не вдаваясь в подробности (поскольку у меня нет желания снабжать широкую публику информацией о том, каковы и как себя ведут в тех или иных обстоятельствах бесы), что я все же бес, а вовсе не сочинитель художественной прозы. Тем не менее психологией человеческого поведения я интересуюсь совершенно искренне. С самого начала нашего служения Маэстро обязал нас наитщательнейшим образом изучать весь род людской. Он даже позволил нам соприкасаться с теми сторонами человеческой натуры, которые, несомненно, имеют божественное происхождение. Конечно, подобное соприкосновение не лишено риска, причем пагубные для нас последствия могут проявиться не сразу, однако оно способствует осознанию тонких различий между благородством подлинным и благородством напускным. Если бы у нас существовали ордена вроде монашеских, меня можно было бы назвать иезуитом. С последователями Игнатия Лойолы меня объединяет способность понять (пусть и не прощая) все, что угодно. Мне свойственно умение сочувственно проникаться помыслами оппонента; строго говоря, я считаю своим долгом знать о чувствах, имеющих божественное происхождение, куда больше любого ангела, кроме разве что наиболее одаренных.

Должно быть, именно поэтому Маэстро рекомендует нам называть Бога Б-ном. (То есть Болваном. В германоязычных странах это звучит как D. К., то есть Dummkopf. В Америке это D.A., dumb ass! В Англии — В. F., bloody fooll Во Франции — A. S., l'аmе simple. В Италии — G. С, gran cornuto. В Испании — G. P., grande payaso.) И дело не в том, что мы считаем Бога глупцом, — отнюдь!

Более того, на собственном опыте (включая горький опыт проигранных битв) нам известно, что Наглые могут при случае оказаться ничуть не глупее и куда изобретательнее, чем мы сами. Употребление нами слова Болван объясняется, как я это понимаю, непреклонной решимостью Маэстро избавить нас от главного из присущих нам недостатков — невольного восхищения Всемогущим. Как Маэстро никогда не дает нам забыть, Бог может быть сколь угодно властен, но все же не всевластен. Едва ли Он всевластен. Иначе бы нас самих просто не было. Если Б-н — Творец Всего Сущего, то мы безжалостно-язвительные критики Его творчества.

Тем не менее мы вынуждены считаться с тем, что ангелам удалось убедить чуть ли не все человечество в том, что наш предводитель является Воплощенным Злом. Поэтому Маэстро порекомендовал нам признать это обидное прозвище почетным титулом. И когда я устно или письменно употребляю сокращение В. 3. или словосочетание «Воплощенное Зло», то поступаю так, полностью осознавая ироническую подоплеку самой концепции. Маэстро, наш величавый предводитель, научил нас насмешливости.

«Оставим благоговейный трепет богопоклонникам, — сказал Он нам. — Они в нем нуждаются. Они так и не поднимутся с колен. А нам надо работать, и это трудно. Поэтому я рекомендую вам мыслить Его Болваном. Потому что, если призадумаешься над тем, чего Он мог достичь и чего на самом деле достиг, Он таков и есть. Запомните: нам предстоит завоевать мир. А Ему — потерять. Поэтому именуйте Его Болваном. Сотворив мужчину и женщину, Он добился прямо противоположного тому, к чему стремился».

5

Запах собачьей мочи, кала и крови стал первым из целой серии впечатлений, основополагающих в деле трансмогрификации, то есть драматического и коренного преображения.

Так, например, опорожнение Адольфом кишечника приобрело доминирующее значение в жизни Клары на Линцерштрасе. До того как произошло избиение Лютера, она, разумеется, тщательно следила за тем, чтобы младенческая попка (как бы часто Ади ни пачкал пеленки) всегда оставалась чистой; как я уже отметил, этот ритуал превратился для них обоих в нечто вроде любовной ласки. Мать подтирала попку сыну так нежно, что его глазки начинали блаженно блестеть. Он словно бы открывал для себя рай. И где же находился этот рай? Прямо в заднем проходе — там же, где газики и всевозможные болезненные ощущения. Нежно, любовно, вдохновенно подтирала Клара, извлекая кусочки кала, твердого или жидкого, свой розовый бутончик (потому что именно так называла она втайне попку Ади с крошечной прелестной дырочкой — die Rosenknospe). Вид розовой с матовым отливом кожи приводил ее в такой восторг, что она не могла скрыть этого даже на глазах у пасынка с падчерицей. К тому же, в отличие от большинства молодых матерей Браунау, она не старалась обучить Анжелу тому, как подменять ее, ухаживая за младенцем. В конце концов, во всей процедуре для Клары не было ровным счетом ничего противного. Кал Ади (зачастую столь же пахучий, как у любого другого младенца, когда его мучают желудочные колики) никогда не вызывал у нее отвращения. Когда его рвало — и пахло при этом не просто рвотой, но, хуже того, той внутренней пустотой, которая свидетельствует о начале серьезного заболевания, — Клара бестрепетно вдыхала эту вонь. Она ей даже нравилась. Чем хуже пахнет, тем лучше. Свое дерьмо не воняет. Вот как сильно любила она Ади.

Да, меж ними то и дело искрой проскакивала любовь. Его глазки пускались в пляс, стоило ей провести по его щекам легкой как перышко салфеткой, а ее глаза (не важно, сознавала она это или нет) смотрели на него с таким восхищением, что его маленький пенис вставал. Хихикнув, она укладывала его на место (со всей деликатностью), и теперь уже смеялись они оба. Из-за чего пенис, разумеется, вставал опять. А ей хотелось поцеловать его в самый кончик, и щеки ее заливались страстью. Но не будем клеветать! Она этого так и не сделала. Ни разу. Такой невинный малыш!

И все это пошло вразнос после эпизода с Лютером.

Теперь Клара вновь жила в вечном страхе перед Алоисом. А что, если крошка Ади написает прямо на пол? И Алоис в этой лужице поскользнется? Однажды, уже уйдя было на кухню готовить, она в последний миг вернулась в комнату, увидела, как дитя играет с собственными какашками, и содрогнулась при мысли о том, что как раз в эту минуту может вернуться Алоис.

Итак, началось натаскивание. Она отучала Адольфа гадить, как умного, но своенравного пса. В первое время он теребил ее за юбку, таща к чуланчику, в котором стоял ночной горшок, плакал, чтобы она его поскорее раздела и подмыла. После чего они, неразлучники, и приступали к подмыванию и переодеванию. Он вел себя хорошо, и она нахваливала его во весь голос, но глазки малыша смотрели на нее исподлобья.

Однако она проявила излишнюю самонадеянность, то есть все ту же амбициозность. Ей захотелось, чтобы Ади научился самостоятельно расстегивать крючки, на которые застегивалась его одежонка. И так оно и случилось. Мальчик демонстрировал ежедневный прогресс до тех пор, пока однажды не уколол себе палец. А после этого не хотел сам расстегиваться уже ни в какую. У нее иссякло терпение. Он был так близок к успеху — и вдруг все сорвалось. В конце концов она прикрикнула на него, и это был определенно первый раз, когда он узнал, что мать может разговаривать и в таком тоне. И взбунтовался. Уже понимая, как дорог матери, то есть вполне сознательно, так же сознательно, как следил за Алоисом, избивающим Лютера. Тогда для него наступил момент истины. Он еще не понимал разницы между человеком и собакой, и Лютер казался ему точно такой же персоной, как отец, но он увидел окончательный результат и мгновенно осознал его значение: Лютера охватил невыразимый ужас, и тем не менее он не разлюбил хозяина.

Значит, понял Ади, и Клара не разлюбит его, даже если он прекратит ее слушаться. Теперь ему разрешили разгуливать по дому с голой попкой, и он приноровился гадить аккурат рядышком с горшком (правда, только в тех случаях, когда отца не было дома). Что заставляло Клару мысленно наорать на него — только мысленно, однако столь отчаянно, что Ади словно бы слышал каждое не произнесенное ею слово. В результате чего он почувствовал себя ее хозяином.

Он зашел слишком далеко. Однажды утром, пока она драила пол на кухне, он размазал свои какашки по валику мягкого дивана в гостиной и всмотрелся в дело рук своих, испытывая странное, но приятное волнение: на сей раз ситуация выглядела по-новому. В ней появился элемент риска. Тем не менее он сам покажет ей, что за безобразие учинил. Тем более!

На этот раз она и впрямь застыла как вкопанная. Она почувствовала, что он сделал это нарочно, и не произнесла поэтому ни слова. Она принялась молча обтирать диван, а он опять обкакался и начал смеяться, да так, что его стошнило, но она, никак не реагируя на приступ веселья, неласково обтерла и подмыла его. Это произвело на него такое впечатление, что ночью он поднялся и отправился к ней в спальню. Алоис перед этим отсутствовал целую неделю (его вызвали на предварительное собеседование в Пассау), но как раз незадолго до полуночи вернулся домой. Поскольку мальчик уже повадился захаживать к матери в спальню, когда она ночевала одна, сейчас его удивило, что, когда он заглянул в полуоткрытую дверь, из спальни послышались тихие причитания и повизгивания, а затем во всю бычью глотку заорал Алоис. Откуда-то из-под него доносилось материнское поскуливание, нежное и вместе с тем страдальческое, словно ее мучали, но мучали понарошку и эта мука вот-вот… ну, еще немного… ну, уже прямо сейчас обернется радостью… Нет, еще нет! Сквозь полуоткрытую дверь (нарочно не закрытую, чтобы услышать, если малыш вдруг проснется и заплачет) он увидел нечто непостижимое уму: нечто четвероногое и четверорукое, нечто составленное из двух людей, лежащих друг на дружке валетом. Он увидел голый череп и пышные бакенбарды Алоиса меж материнских ног. И тут, не произнеся ни слова, его отец внезапно принял сидячее положение. И оказалось, что он сидит у матери на лице!

Адольф ушел прочь так же бесшумно, как подкрался, но теперь все стало ясно. Мать изменяет ему. И как раз в этот миг из родительской спальни донеслись заключительные крики — столь отчаянные, что это заставило его вернуться. Светила луна, и он видел, как отец обрабатывает Клару всем телом, глухо состукиваясь пивным брюхом с ее животом. А она скулит как собака. И прямо-таки с собачьей преданностью! «Уродец, скотина, тварь, ёбарь! Да!!! Да!!! — И тут же снова: — Да!!!» Ни малейших сомнений: она была счастлива. Да!!!

И он никогда не простит ее. В свои два годика он понял это прекрасно.

А пока суд да дело он наконец удалился в детскую. Но продолжал слышать их даже оттуда. В соседней кроватке (одной на двоих) хихикали Алоис-младший с Анжелой. «Гуси-гуси, га-га-га!» — повторяли они вновь и вновь.

6

Он заорал, требуя грудь, всего через полчаса после того, как Клара забылась таким безмятежным сном, какого не знала долгие годы.

Следует ли нам исходить из того, что младенческие чувства в силу своей нестойкости не могут быть фундаментально глубокими? Из-за этой измены он никогда уже не сможет любить мать по-прежнему. Однако его ощущения обострились. Любовь стала болезненной, и это нашло внешнее проявление в том, что он начал кусать ей грудь. В ближайшую пару дней он чувствовал себя ближе к собаке, чем к матери, и в послеполуденной дреме часто засыпал на коврике рядом с Лютером. Он считал пса братом, и продолжалось это до тех пор, пока Адольф не принялся показывать ему, где раки зимуют, поколачивая Лютера и пытаясь пнуть его ногой в живот или выколоть глаза пальцами. Теперь пес рычал уже при одном только приближении двухлетнего малыша, а тот в ответ с ревом убегал к матери. Меж тем Кларе уже разонравилось кормить его грудью. Постоянные укусы сделали свое дело. Пора было переводить мальчика на рожок.

В тайных размышлениях, которыми Клара не поделилась ни с Ади, ни с пасынком и падчерицей, ни с мужем, ни даже с духовником, она пришла к выводу о том, что надо родить еще одного ребенка. Конечно, отчасти это объяснялось никуда не девшимся страхом перед тем, что Ади окажется не жильцом на свете, но отчасти и новыми опасениями: она уже никогда не сможет любить этого мальчика так, как любила прежде, а значит, ей надо обзавестись еще одним ребенком.

Кроме того, у нее началось нечто вроде второго медового месяца. Она загодя предвкушала ночную близость с Алоисом. Потому что после долгих лет к ней вернулось желание, да, самое настоящее желание, и желание жгучее!

Читатель, наверное, еще не забыл, что мы простились с Алоисом в тот миг, когда он и носом, и губами глубоко зарылся в женину вагину, а язык его был длинен и бесноват, как фаллос самого Сатаны. (Ладно, открою: у нас тоже имеются соответствующие причиндалы.) Конечно же, Алоиса направляли мы. Никогда раньше он не предавался этой забаве с таким упоением — да и с таким мастерством, которое объяснялось, разумеется, единственно нашим пособничеством. (Вот почему, подключаясь к человеческому соитию, мы говорим о Воплощенном Зле: мы способны делать мужчинам и женщинам эти скользкие преподношения, даже когда у нас нет намерения превратить их в клиентов.)

Утром Алоис и сам не мог поверить, что ночью пошел на такое. На такое колоссальное унижение! Чтобы жена отплатила за него в полной мере, Алоис, как мы помним, еще раз оседлал ее лицо; именно это зрелище так огорчило Адольфа, что он сломя голову бросился в детскую и спустя всего полчаса потребовал материнскую грудь.

Но с утра Алоис испытывал к жене и новую нежность. Эта неожиданная симпатия к Кларе в сочетании с доставленным ей при помощи языка неизъяснимым наслаждением должна была, на его взгляд, извинить принуждение к нетрадиционному сношению, увенчавшемуся едва ли не кощунственным вылизыванием ануса. (Хотя, строго говоря, его тяжелая жопа пахла лучше, чем розовая попка Ади.)

Будучи бесом, я обязан жить в тесном контакте с человеческими испражнениями в любой форме, как телесной, так и духовной. Мне ведомы эмоциональные выбросы отвратительных (или же обернувшихся таковыми) событий, едкая и стойкая отрава незаслуженной кары, ржавый налет на бессильных планах и, разумеется, говно само по себе. Что правда, то правда. Будучи бесом, в говне живешь и с гавном работаешь. Так, и в супружеские отношения мы подчас стараемся заглянуть через задний проход, и, должен отметить, это далеко не худший способ, поскольку деторождение не только венец, но и отхожее место брака. Впрочем, св. Одон Клунийский сумел выразить ту же мысль точнее любого беса: inter faeces et urinam nascimur — мы рождаемся между говном и ссакой. И это побуждает меня заявить, что надлежащим образом проводимое изучение супружеских отношений подразумевает внимание к вопросам не только удачного (или неудачного) партнерства, совпадения (или несовпадения) характеров, смертельной скуки, осточертевших привычек мужа (жены), ежедневных мелких обид, словесных перепалок и неизбывного отчаяния, но и запретных вкусов, запахов и телесных сопряжений. Потому что в отсутствие трех аспектов, перечисленных последними, брачное таинство базируется на чересчур зыбкой почве. Брак зиждется на говне. Такова моя точка зрения. Вы вольны ее не принимать, потому как я, сами понимаете, бес, а нам, бесам, свойственно излагать святую правду в самой грубой и примитивной форме. Ничего удивительного в том, что ваши «удобства» испокон веков проходят по нашему ведомству.

7

Алоиса повысили в должности. Министерство финансов назначило его главным таможенным инспектором в Пассау, и Клара обрадовалась, очень обрадовалась. Она вышла замуж за человека, сделавшего блестящую карьеру.

С другой стороны, не было смысла переезжать в Пассау всей семьей, пока Алоис не освоится в новой должности. Поездка из Браунау в Пассау занимала целый день, и это означало, что Алоису теперь предстоит жить вдали от семьи целыми неделями. Освобождая тем самым Адольфу место в постели Клары.

И хотя мальчику было обидно, что его возвращают в детскую, едва Алоис приезжает домой, он вскоре понял, что такие несчастья носят преходящий характер: скоро отец уедет и место освободится.

Так они прожили где-то с год. Но даже после того как семья перебралась в Пассау, у Алоиса случались частые служебные командировки в другие приграничные города. Следовательно, он отсутствовал не намного меньше прежнего, и это позволяло Адольфу спать в обнимку с матерью.

Что же касается самого Алоиса, то новая должность, льстя его тщеславию, поставила вместе с тем под угрозу его всегдашнюю компетентность, а значит, и самоуверенность. В Браунау, на куда менее важной таможне, ему доводилось иметь дело главным образом с мелкими контрабандистами-одиночками. А поскольку речь шла чуть ли не исключительно о сельскохозяйственной продукции, ставки в этой игре были невысоки. Браунау красиво расположен на берегу реки Инн, но даже в архитектуре этого города есть нечто чрезвычайно примитивное.

В Пассау австрийская таможня по соглашению между двумя странами функционировала на немецкой стороне Дуная. Разница бросалась в глаза. Пассау был когда-то стольным градом курфюршества; восседавший здесь герцог являлся вместе с тем и епископом; поэтому в городе было много средневековых башен, а часть церквей воздвигли чуть ли не на исходе Темных веков. Стены замка словно бы впитали в себя дух праведного служения, древних злодеяний, пыточных камер, потайных ходов и тайных убежищ, минувшего величия и позора и — а это уже имело непосредственное отношение к Алоису — изощренной контрабанды, планы которой разрабатываются умами ничуть не слабее его собственного.

Так что новая должность вызывала у него известное беспокойство. Если до сих пор само его появление в мундире и шлеме служило острасткой потенциальным злоумышленникам, то происходило это благодаря безупречности его профессиональных манер. Поэтому он брал на себя труд самим своим видом источать монументальный имперский покой, подразумевающий добровольно принятый обет абсолютной неподкупности. Пусть разъезжающие и странствующие с самого начала поймут, что с таким человеком лучше не шутить. Алоис годами присматривался к высокопоставленным чиновникам таможни, дворянского происхождения, с университетским образованием, порой с бесценными дуэльными шрамами на лице. Вот на кого он изо всех сил старался походить.

Заняв начальственную должность в Пассау, он, однако же, почувствовал себя несколько не в своей, австрийской, тарелке. Его голос — просто из-за того, что работать приходилось на немецкой стороне Дуная, — звучал чуть резче, чем надо бы. Порой он позволял какому-нибудь мерзавцу вывести его из себя. Однажды разразился гневной тирадой только потому, что к нему обратились «господин инспектор», а не «господин главный инспектор Гитлер». Алоис чувствовал, что его новые подчиненные подготовлены куда лучше, чем те, которыми он командовал в Браунау. И, как знать, не смотрят ли они на него критически, а то и осуждающе? Вновь и вновь, глядя из окна на волны Дуная, пробегающие под пограничным мостом, Алоис чувствовал, что глаза ему застилают слезы. В такие мгновения он вспоминал Браунау, вспоминал двух женщин, похороненных в тамошних окрестностях, вечно похотливую Франциску и — да! — свою первую жену Анну Глассль. Красавицей ее не назовешь, но с лица не воду пить, а в постели она была что надо.

Он беспрерывно курил. Его прозвали (о чем он, правда, не знал) Облаком Табачного Дыма (по-немецки это звучит неожиданно кратко — die Rauchwolke!). «Ну, в каком настроении нынче die Rauchwolke?» — спрашивал какой-нибудь молодой таможенник, заступая на смену. Алоис понимал, что злит эту молодежь, когда курит сам и запрещает курить кому бы то ни было другому, но сама несправедливость такого подхода только подкрепляла его авторитет. Хороший чиновник должен быть абсолютно честен в главном, тогда как в мелочах он вправе позволить себе известную непоследовательность. Поступай несправедливо, и это докажет свою эффективность. А подчиненные пусть подавятся.

Теперь, когда Клара с детьми окончательно перебралась в Пассау, Алоис стал жестче и с собственным потомством. Алоису-младшему и Анжеле в скором времени было приказано не приставать к отцу с глупостями и не заговаривать с ним, пока он сам не начнет беседы. Потому что его нельзя было отвлекать от размышлений. Призывая Алоиса-младшего домой с улицы, отец свистел в два пальца. Точно так же он подзывал к себе и Лютера. В свою очередь, Алоис-младший, крепкий, сильный, румяный и внешне похожий на отца, однажды ближе к вечеру довел мачеху и сестру до слез, взяв в руки огромную кучу, которую крошка Ади на сей раз предпочел наложить на ковре в гостиной. Клара с Анжелой завизжали, увидев, как он несет эту кучу, темную, пахучую, непотребную, и глаза его сверкают. Что за пакость! Клара с Анжелой в ужасе зарыдали, к этому хору присоединился и крошка Ади, ухитрившись пустить при этом струю прямо за спиной у Алоиса-младшего и продолжив писать до тех пор, пока старший брат не обернулся к нему и, исключительно из озорства, отлепил от кучи кусочек и пришлепнул его Адольфу на нос.

Этим вечером Клара пожаловалась Алоису-старшему, после чего Алоису-младшему досталось не меньше, чем в свое время Лютеру. На следующий день мальчик не столько пошел, сколько пополз в школу. Но дисциплина в доме воцарилась безукоризненная. Стоило Алоису вернуться со службы, как дети в его присутствии осмеливались говорить только шепотом. Не желая раздражать его, в основном помалкивала и Клара. Семейный ужин проходил в полном молчании. Мясной и пивной дух, исходящий от Алоиса, смешивался с запахом тушеной капусты.

Отужинав, он садился в кресло, брал одну из своих бесчисленных трубок с длинным черенком, набивал ее, утрамбовывал табак властным нажатием начальственного большого пальца, и комнату мгновенно застилали облака табачного дыма, казавшегося ему чудесным. Алоис-младший и Анжела убегали к себе, едва получив соответствующее разрешение. Адольфа же ожидало нечто иное.

Подозвав его, отец брал трехлетнего мальчика за шкирку и, ухмыляясь (наполовину от любви, наполовину от злости), принимался выпускать ему в лицо клубы дыма. Мальчик кашлял. Отец только хмыкал.

Едва Алоис ослаблял хватку, Адольф улыбался, ускользал и мчался в ватерклозет. Там его рвало. Иногда, наклонившись над унитазом, мальчик вспоминал при этом звуки, издаваемые отцом в процессе супружеского соития, и невольно повторял те же судорожные сокращения мышц живота. И неизменно задавался вопросом, почему его мать никогда не протестует против таких измывательств над собственным сыном.

А она просто-напросто не осмеливалась. Она понимала, что любой упрек, связанный с табачным дымом, будет воспринят мужем как величайшее оскорбление.

Более того, Адольф подал ей новый повод для беспокойства. Подмывая ему однажды попку, она обнаружила (а то, что она не замечала этого до тех пор, пока мальчику не исполнилось три года, тоже по-своему занятно), что у него не два яичка, как положено, а только одно.

Городской доктор заверил ее в том, что этот медицинский феномен не представляет опасности для жизни ребенка.

— Из таких мальчиков сплошь и рядом получаются многодетные отцы.

— Значит, когда настанет пора идти в школу, он ничем не будет отличаться от других мальчиков?

— Такая особенность конституции порой делает мальчика активным. Чрезвычайно активным. Но и только.

Однако эти добрые слова Клару не успокоили. Отсутствие второго яичка означало новое пятно на репутации семьи Пёльцль. Мало того, что ее родная сестра Иоганна — горбунья, так и двоюродный брат у Клары уродился форменным идиотом. Не говоря уж обо всех умерших в детстве братьях, обо всех умерших в детстве сестрах, о ее собственных умерших в детстве сыновьях и дочери. В Адольфе, решила она, слишком мало отцовского, слишком мало здоровья и силы, которые тот сумел передать Алоису-младшему. А значит, это ее вина. Она любила мужа в ту ночь, когда был зачат Адольф, но только в ту ночь, только в ту греховную и незабываемую ночь!

Правда, сейчас ей казалось, что она вновь полюбила мужа, но не слишком ли поздно? К выводу этому она пришла не вдруг, он созревал на протяжении долгих месяцев, но вот, июньским вечером, через полтора года после перевода Алоиса по службе в Пассау, Клара почувствовала, что прониклась к нему новым уважением. Потому что именно в этот день ее мужа поставили в известность: еще через полгода его переведут в Линц (главный город провинции) на ту же должность главного таможенного инспектора, что означает, однако же, новое серьезное повышение. Потому что это самый важный пост таможенной службы на всей территории от Зальцбурга до Вены и потому что новое назначение за несколько лет до предполагаемой отставки придется как нельзя кстати, означая существенную прибавку и жалованья, и пенсии.

Этой ночью они зачали дитя. Возможно, никогда еще она не любила Алоиса так просто и безоглядно и не хотела так сильно подарить ему еще одного мальчика. Крошка Ади со своим единственным яичком внушал ей не слишком отчетливый, но неизбывный ужас. Она уже не думала, что его ожидает долгая жизнь. Тем насущнее была потребность завести еще одного ребенка. Она просила у Бога мальчика. Еще одного мальчика — но такого, который возьмет у Алоиса не меньше, чем у нее самой.

8

Эдмунд родился 24 марта 1894 года — за пару недель до того, как Адольфу стукнуло пять. Клара объявила Ади о том, что у него скоро появится братик или — если так будет угодно Господу — сестричка, и Адольф согласился как с тем, так и с другим поворотом событий. Он заранее предвкушал, как будет играть с младенцем, представляя себе точное свое подобие, только примерно вдвое меньше и младше, уже умеющее говорить, а если даже не так, то наверняка готовое слушать. Подойдя к постели уже успевшей вновь стать матерью Клары, он был тем более поражен и испуган: она подносила к груди крошечный комочек плоти, завернутый в тряпицу, и личико у новорожденного было как сморщенное яблоко.

Прошлой ночью Адольфа отправили спать к соседям, где ему пришлось разделить ложе с Алоисом-младшим и Анжелой и натерпеться неудобств: уложив его посередине, брат и сестра всю ночь пихали друг дружку ногами. Так что он проникся мыслью о том, что в его жизни грядут перемены. И, как вскоре выяснилось, перемены прискорбные. А началось все с того, что, когда он на следующий день рванулся к материнской постели, повивальная бабка оттолкнула его ладонью, огромной, как его лицо (уместившееся в ней целиком), и сказала: «Не трожь маленького!»

Еще хуже повела себя Клара. Правда, она погладила его по головке, но Адольф не почувствовал в этом мимолетном прикосновении и капли любви. Слезы навернулись ему на глаза.

— Ах ты, бедняжка! — сказала повивальная бабка, выпроваживая его из комнаты. — Не расстраивайся, через пару дней тебя подпустят к меньшому.

— И он со мной заговорит?

— Скажем, ты будешь первым, кто сможет его понять. Рассмеявшись, она вернулась к постели, с которой еще так

и не поднялась Клара.

Отныне Адольфу редко предоставлялась возможность добраться до Клары. Меж тем всего пару недель назад он каждое утро обращался к ней с одним и тем же вопросом.

— Мама, — спрашивал он, — ты ведь самая красивая женщина на свете?

Мать гладила его по голове.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что самая.

И тогда она прижимала его к груди. Любовь, которую припасала для него ее грудь, была, правда, уже не столь всеобъемлющей, как когда-то. И все же Клара делала вид, будто ничего с тех пор не переменилось, хотя уже год как прекратила кормить его. Теперь он не просто пожирал булочки со сливками, которые она частенько подавала на десерт, но проделывал это по-волчьи стремительно и ненасытно, так что Алоис-младший жаловался на него Кларе, если она оказывалась поблизости, а если ее не было, больно стучал единокровному брату костяшками пальцев по лбу. Клара, испытывая угрызения совести из-за того, что в последнее время уделяет так мало внимания крошке Ади, неизменно вставала в таких случаях на его сторону. «Пусть поест, — говорила она. — Он такой худенький. Булочки со сливками нужны ему больше, чем тебе».

Но после родов Клара так ослабела, что часто отказывалась готовить. А у приходящей прислуги булочки со сливками отдавали на вкус простоквашей. К тому же Клара кормила Эдмунда грудью. И делала это круглыми сутками. Так казалось Адольфу. Он окончательно впал в уныние, странным образом гармонирующее с грустным перезвоном церковных колоколов в Пассау — здесь было много колоколов, и звонили они очень часто.

Теперь, когда он спрашивал у Клары, самая ли она красивая женщина на свете, та в ответ разражалась горьким смешком.

— Я старая кляча, — говорила она. — Какая из меня, Дольфхен, красавица. Красавицей вырастет твоя сестра Анжела.

Ади не соглашался. Анжела была строптивой девчонкой. И не упускала возможности его шлепнуть. Время от времени она вела себя с ним хорошо, но в конце концов каждый раз предавала.

— Нет, мама, ты красивей, чем Анжела, — говорил он, а мать в ответ лишь покачивала головой.

Меж тем глава семейства уже проводил большую часть времени в Линце. Через неделю после рождения Эдмунда он приступил там к полномасштабному исполнению новых служебных обязанностей. Поскольку Линц находится в восьмидесяти километрах к востоку от Пассау, гулкий голос Алоиса раздавался в доме не чаще двух раз в месяц. Теперь, когда Алоис-младший с Анжелой уходили в школу, Ади оставался наедине с матерью и новорожденным братом, но Клара все равно уделяла ему слишком мало времени. И ночами он, можно сказать, лишился постоянного места. С некоторых пор Алоис-младший завел привычку заваливаться в его кроватку, и Ади приходилось в таких случаях делить постель с Анжелой. А она говорила, что от него плохо пахнет. «И изо рта тоже!» Частенько он расстилал себе простыню на полу, лишь бы избавиться от таких попреков.

И выходить на улицу он боялся. Там мальчики его возраста и постарше играли на пустыре за домом и, не смолкая, стоял пугающий его крик. Время он коротал, рассматривая иллюстрации в купленной отцом книге о франко-прусской войне 1870 года. Он решил, что станет отважным воином. Но удастся ли это ему? Ведь сейчас он такой трусишка!

Однажды после уроков (и главным образом по просьбе Клары) Алоис-младший вытащил Ади из дому и повел его на пустырь. Там все было так, как Ади и представлял себе заранее: дюжина мальчиков его возраста увлеченно играла в войну.

Алоис-младший присмотрелся к играющим и выбрал вожака одной из «армий» — крепкого пятилетнего паренька. «Это мой брат, — сказал он ему. — И если его тут кто-нибудь поколотит, я тебе уши оборву!» Он сильно хлопнул мальчика по плечу в знак того, что не шутит, и удалился.

Когда Адольф этим вечером вернулся домой, Алоис-младший сказал ему:

— Начиная с сегодняшнего дня я ем булочки со сливками первым. И сколько влезет. А если ты, маменькин сынок, ей наябедничаешь, я перестану прикрывать тебя на пустыре.

— Я не наябедничаю.

У Ади перехватило дыхание, он изо всех сил старался не расплакаться.

На следующий день он отправился на пустырь самостоятельно. Контрибуция, наложенная старшим братом, страшила его сильнее, чем любые удары, какие могли бы обрушиться на него во дворе.

Строго говоря, в первый день ему практически не перепало. Маленький крепыш прикрывал Ади ото всех ударов. Кроме того, Ади сразу же ухватил основные правила игры. Разбившись на две команды, мальчишки поочередно гонялись друг за другом. Войной это не было. Да и дракой тоже. Едва к тебе притрагивались, ты считался «убитым». И каждая потасовка длилась всего пару минут. После чего запыхавшиеся мальчуганы подсчитывали «потери», собирались с силами и начинали по-новой. В самом начале каждой свалки кого-нибудь непременно сшибали с ног. Один раз, когда крепыша, выбранного Алоисом-младшим в опекуны и защитники младшему брату, отвлекли двое соперников, наземь полетел и сам Адольф. Его толкнули в плечо — и вот он уже роет землю носом.

Он не заплакал, хотя и хотелось. Ему пришлось убедить себя в том, что плакать нельзя, и отсутствие уважительного внимания со стороны товарищей к его только что обретенному стоицизму неприятно удивило Адольфа. Чувства его пострадали не меньше, чем ободранная о землю щека. Болел кончик носа, в ноздри забилась грязь, но он все равно не заплакал.

И за весь день больше ни разу не попал в столь неприятную передрягу. Едва завидев «солдата вражеской армии», улепетывал с поразительной скоростью. И, к собственному удовольствию, «убил» одного из неприятелей.

На следующий день ему опять изрядно досталось. Крепыш сокрушался по этому поводу и просил ничего не рассказывать старшему брату. Ади великодушно потрепал его по мечу. «Не бойся, — заверил он, — я не скажу ни слова». Однако проворочался потом всю ночь, мечтая о времени, когда этот крепыш Клаус станет при нем лейтенантом, а сам он, Адольф, будет капитаном.

Для достижения этой цели он решил изменить правила игры. Война, понял он, это не просто беспорядочные столкновения противоборствующих сторон, но и маневры, но и марш-броски на стратегически выгодные позиции. Всех этих слов он еще не знал, но сумел инстинктивно выстроить целую концепцию.

Своим новым товарищам он предложил перейти с пустыря на холм, высящийся посреди ближнего луга. Каждая армия теперь должна была выдвигаться со своей стороны от подножия к вершине, не видя противника, пока внезапно не столкнется с ним лицом к лицу.

Как только Адольф убедил детвору перейти на луг, он привнес в игру и еще одно новое правило. «Убивать» вожаков обеих команд отныне было нельзя. «Командира, — внушил он сверстникам, — надо уважать».

Реализовать собственный замысел Адольфу помогло и то обстоятельство, что крепыш Клаус слушался его теперь с полуслова. И тем не менее Ади несколько удивился тому, с какой легкостью ему удалось подчинить себе остальных. Я, кстати, тоже.

9

Пока я следил за потешными войнами, которые вел пятилетний Адольф, мне было поручено принять более непосредственное участие в его становлении.

Вам необходимо уяснить, что капиталовложения никогда не делаются на глазок, без проникновения в самую суть дела. Каждый случай по-своему уникален. Всякой посредственности мужского или женского пола представляется, будто душу Дьяволу можно продать мгновенно, причем раз и навсегда, однако эта установка совершенно не соответствует действительности. Самая обыкновенная воскресная проповедь (чтобы ограничиться одним примером) может серьезным образом расстроить наши планы. Истина заключается в том, что невозможно завоевать человека молниеносно. Да и однократное попадание в дьявольские сети еще не означает, будто человек становится нашим вассалом на веки вечные. Скорее, речь может идти о длительной позиционной войне. Как только мы решаем инвестировать собственные усилия в потенциального клиента, вокруг него начинают виться Наглые. Завладеть человеком на все сто процентов удается редко. Строго говоря, после серии изнурительных схваток между ангелами и бесами за какую-нибудь душу она, в конце концов доставшаяся им или нам, напоминает не призовой кубок, а его обломки. (Объекты таких боев часто становятся шизофрениками.)

Дьявольские сети парадоксальны и сами по себе. Клиенты, к которым труднее всего подобраться, как правило, обладают наиболее привлекательным для нас потенциалом. И, напротив, те, кого легко искусить, крайне редко представляют собой нечто стоящее. Скажем, проще простого завербовать какую-нибудь жалкую пьянь. И мы вербуем ее и стараемся выжать из нее все, что можно. И придаем ей хотя бы отдаленное человекоподобие. Что позволяет ей вызвать чуть больше сочувствия у ближайших родственников, особенно если мать, отец или братья с сестрами одержимы идеей христианского милосердия. В таких случаях нам иной раз удается зацепить целую богобоязненную семью. Но это дело нехитрое, и овчинка не стоит выделки. Даже выделки столь пустячной. В конце концов, наша главная цель заключается в том, чтобы отвратить подавляющее большинство человечества от Б-на.

Каждой схватке за душу присущ и еще один аспект — экономический. Он напрямую связан с источником божественной энергии и с источником энергии сатанинской. Это два противоположных источника.

Признаюсь, что даже в высших эшелонах как ангельского, так и бесовского воинства отсутствует точная информация о том, у кого из нас (или из наших супостатов) имеется больше Времени на специальную обработку каждого конкретного индивидуума. (Разумеется, здесь мы абстрагируемся от вечносущих событий.) Б-н может, например, угрохать немыслимую уйму божественной субстанции на великолепие солнечных закатов, что, надо признать, и впрямь укрепляет человеческую мораль в целом. Конечно, я не могу не назвать Его мотом, но чем лучше мы, бесы, тратящие столько Времени на искушение отдельно взятых клиентов? Израсходовать долгие годы на какую-нибудь подающую надежды левретку в человеческом образе (или клеврета) только затем, чтобы она в конце концов переметнулась к Наглым, — такое пробивает дыру в твоем персональном бюджете, не говоря уж об ущербе для репутации. Поэтому в вопросе о выборе потенциального объекта усилий мы проявляем большую осторожность и разборчивость, чем наши супостаты.

Например, мы самым тщательным образом отслеживаем супружескую жизнь богатых и облеченных властью людей (с бесчисленными в этой среде изменами!). Как уже было отмечено, нас интересует инцест — и посреди богатства, и посреди нищеты, без разницы. Половые акты (особенно те из них, что благословлены ангелами) представляют собой заманчивую, но не больно-то доступную цель: преодолеть выставляемые в таких случаях заслоны — это вам не фунт изюму. Но мы пытаемся. Мне кажется (но, подчеркиваю, я выскажу сейчас сугубо личную точку зрения), В. 3. так и не смог смириться с тем, что Ему не удалось подключиться к процессу зачатия Иисуса Христа.

К счастью для нас, Иисус во внутрисемейных отношениях оказался довольно типичным сыном. Пусть и Сыном. И согласно нашим записям не раз вступал в острый конфликт с Отцом.

Однако я отвлекся от темы. Основополагающим фактором нашего существования является необходимость не выходить за рамки строго лимитированного бюджета, поэтому, намечая и реализуя проекты, мы проявляем вынужденную скромность. За исключением сугубо особых случаев, мы не слишком интересуемся ранним детством потенциальных клиентов. «В первые годы, — учит Маэстро, — ребенка раздирают надвое желание быть любимым и стремление поступать по-своему. И эти чувства приходят в такое противоречие друг с дружкой, что наше вмешательство на столь ранней стадии необходимо разве что в исключительных случаях».

То есть, если отвлечься от таких уникумов, как Ади, мы не подступаемся к человеку, пока ему не исполнится семь. К тому же в девятнадцатом веке (и ранее) малые дети сплошь и рядом становились жертвами эпидемий.

После того как ребенку исполнилось семь, нам проще оценить, жилец он на этом свете или не жилец. С другой стороны, следующие пять лет Маэстро называет туманными. «В этом возрасте они постигают мир в его базовой форме, то есть учатся в школе. И чуть ли не все без исключения перенимают правила, привычки и навыки общей глупости в целях примитивного самосохранения». Куда чаще мы вербуем подростков. В них уже бушует энергия, исходящая от Б-на, а значит, есть подо что подкапываться.

Я столь долго распространялся на тему о принимаемых нами мерах предосторожности, только чтобы подчеркнуть, сколь исключительным из общего правила оказалось особое внимание, которое мы уделили Ади на ранней стадии становления. А ведь тогда еще никто не знал, что он прославится на весь мир в роли Адольфа Гитлера.

Тем не менее я присутствовал (пусть и задним числом) в бесовский миг его зачатия, а затем по заданию высшей инстанции надзирал за работой мелких бесов, надзиравших, в свою очередь, за всем несвятым семейством. Это был именно надзор, наблюдение, а не вмешательство. На нашем профессиональном жаргоне это называется «предрассветным рейдом» — и называлось так задолго до того, как сей термин освоили и присвоили боевые летчики в годы Второй мировой войны. Кто-нибудь из наших бесов пролетал над домом в ранние утренние часы и считывал грозовой тучей зависшую над крышей информацию о мелких и крупных семейных неурядицах, скопившуюся со времени его прошлого визита. Особых усилий это не требовало, если только само жилище не охранялось Наглыми. В большинстве случаев дело совершалось быстро и без помех, а информация поступала в надлежащие инстанции. Пока люди спят, мы работаем.

За все годы, прошедшие с тех пор, как Адольф появился на свет, мне удалось основательно ознакомиться с интимной историей семейства Гитлер. (Не следует упускать из виду, что мои подчиненные одновременно с наблюдением за Гитлерами вели еще великое множество проектов в данном регионе Австрии.) И хотя мои поднадзорные докладывали о своих подопечных немногое, этого до поры до времени было вполне достаточно. Вспоминая раннее детство Адольфа, вынужден признаться в том, что не смог своевременно разглядеть в нем безграничного потенциала. Он отчаянно жаждал любви и был невероятно ранимым. Я бы поставил тогда на то, что этот эгоист на всю жизнь останется неудачником. Вернее, я поставил бы на это, если бы не знал, что при его зачатии присутствовало Воплощенное Зло. А поскольку я это знал, то не забывал даже в ситуации сплошного аврала включить семейство Гитлер в план предрассветного рейда.

Рутинное и довольно скучное в силу своей пассивности наблюдение внезапно обернулось живым интересом, и произошло это в день, когда Алоис-младший силком вытащил Ади на пустырь к мальчишкам, играющим в войну. Тут, правда, не обошлось без вмешательства Маэстро. Я получил от Него прямое указание: «Отныне не спускать с мальчика глаз. Выпрямить ему спину. Если мы не предпримем определенных шагов, он может утратить существенную часть своего потенциала».

10

Получив прямой приказ, я без колебаний приступил к исполнению. Поступил, как мне было велено. Помог ему выпрямить спину. Строго говоря, я вправе похвалиться тем, что проделал это весьма изысканно. Потому что обошелся без специальных инвестиций в его смелость или в силу воли; вместо этого я придал ему достаточно хитрости, чтобы он смог справиться с задачей самостоятельно; в конце концов, это же он сам решил не плакать даже после того, как уткнулся носом в землю. А после этого проявил личную изобретательность, позволившую ему в дальнейшем избежать болезненных боестолкновений с «врагом».

И вновь я осознал превосходство Маэстро в деле проникновения в тайны грядущего. Ади начал мало-помалу доказывать, что стоит наших хлопот. В свои пять лет он превосходил одногодков, как молодой рысак — заезженных мулов. Мне нравилось работать с ним, и сама эта работа пришлась как нельзя кстати, потому что именно в тот период у меня было туговато со средствами. Специальные инвестиции в смелость ребенка требуют от нас, как правило, распечатать кубышку, в которой хранятся ценности, похищенные нами когда-то у Наглых. При необходимости мы можем выдавать себя за ангелов. Даже взрослый человек, купаясь в лучах нашей любви, склонен верить в ее ангельскую природу. Подозреваю, что Кьеркегор имел в виду именно это, предостерегая людей против самоощущения чрезмерной святости, потому что источник таких чувствований остается им неизвестен. И вполне может оказаться так, что они работают на Сатану.

Следует также добавить, что и нам, бесам, не чуждо кое-что человеческое: нам нравится, когда сделанные нами капиталовложения приносят прибыль; поэтому я чрезвычайно возрадовался тому, что Ади, играя в войну, начал привносить в эту игру одно усовершенствование за другим.

Вскоре он обнаружил (наполовину благодаря собственной интуиции, наполовину — с моей подсказки), что войску требуется разведка. Глупо было бы вести солдат через вершину холма на ту сторону, не зная заранее, какие опасности их там поджидают. Значит, обеим командам надо выслать вперед по разведчику, который смог бы собрать важную информацию. В соответствии со строгой логикой он додумался затем до того, что в наступление армия должна идти широким фронтом, по необходимости собирая ударную группировку то на одном фланге, то на другом. Да и обороняющимся не след стоять на месте как вкопанным. Разумеется, подобная тактика потребовала от обеих сторон увеличения численности боевого состава, и Ади убедил постоянных участников игры привлечь к ней новобранцев с соседних улиц. Разумеется, «старослужащие» превратились теперь в офицеров. Не откажу себе в удовольствии привести одну из его тогдашних речей, обращенных к бравому воинству.

— Почему мы здесь? — возгласил он. — Потому что нам нужно больше узнать о войне? Да. Потому что, друзья, мы хотим стать героями, когда вырастем. Разве это не так? Вот ты, Клаус, ты хочешь стать героем?

— Хочу.

— Ясно. И мы все хотим. Все! Но для этого нам надо учиться воевать. А значит, нужны новые солдаты. Но откуда их взять? — И (после паузы): — Я объясню вам откуда. Нам надо призвать всех, кто захочет присоединиться. Мы, уже стоящие на холме, станем тогда командирами. А те, кто командует нами сейчас, станут главными командирами. Не капитанами там или майорами, а генералами… Я буду генералом! А ты, Клаус, полковником.

Я воспроизвел его тогдашнюю речь дословно. Признаюсь, мне многого стоило вдохновить его на такой монолог. Но вдохновлять мы умеем ничуть не хуже, чем ангелы. Попав под наше влияние, клиенты демонстрируют куда большую самоуверенность, изобретательность и способность к предвидению, чем будь они предоставлены самим себе. Но к этой технике мы прибегаем не часто. Она слишком затратная, и здесь приходится распечатывать кубышку.

В данном случае дело того стоило. И хотя я, понятно, придал ему красноречие, какого у пятилетнего мальчика нет и быть не может, пару-тройку метких словечек он добавил от себя. Да, вот именно, пару-тройку!

Прошло совсем немного времени, и игра в войну приняла затяжной, многочасовой характер. Причем правила то и дело менялись. А число игроков составило от пятнадцати до двадцати человек с каждой стороны.

И тут я получил указание от В. 3.: «Пока хватит. Посмотрим, многое ли ему удастся сберечь после переезда».

В своей мнимой непоследовательности Маэстро, напротив, весьма последователен. Нам нужно пребывать в постоянной готовности к внезапной перемене Его планов. Сейчас как раз Гитлеров ожидало изменение семейной ситуации. Алоис решил перевезти Клару, Анжелу, Алоиса-младшего, Адольфа и младенца Эдмунда из Пассау на ферму в ближних окрестностях Линца.

Теперь, когда с игрой в войну на какое-то время покончено, пора унять нарастающее беспокойство читающей публики. Хороший читатель — существо незащищенное: эмоциональное восприятие опережает у него здравую осмысленную оценку. Кое-кто, возможно, уже почувствовал себя неуютно, обнаружив, что ему пришлись по вкусу первые успехи этого смекалистого паренька, Адольфа Гитлера. Но не тревожьтесь. Читая об искусстве или о триумфах героя любого произведения, поневоле проникаешься законной гордостью за него, особенно когда происходящее имеет сентиментальную, а еще лучше, магическую подоплеку; и то и другое — отличные инструменты в руках любого автора, неизбежно обеспечивающие быстрый отклик. Вот почему столько популярных писателей ищут знакомства с бесами. И мы их привечаем. Популярный писатель полагает, как правило, будто пишет во славу Господа и для удовлетворения своего творческого эго. А мы, меж тем, всячески подстрекаем и подзуживаем его завлечь читателя в хляби ошибочного восприятия общей картины. Выгода тут для нас несомненная. Ошибочное восприятие реальности, в конце концов, означает напрасную трату Божественного Времени, что — по закону сообщающихся сосудов — представляет собой вклад в нашу экономику.

Книга шестая

ФЕРМА

1

Да, Алоис засобирался в отставку. Он решил купить ферму. В последний год службы в таможенном ведомстве он начал подыскивать что-нибудь подходящее и в феврале 1895 года приобрел то, что ему приглянулось, в городке Хафельд, в тридцати милях от Линца. Так что в апреле Клара с детьми перебрались из Пассау в новый дом, расположенный во всех смыслах слова на отшибе. Ближайшая школа была в деревушке Фишльхам, и добираться до нее нужно было чуть ли не два километра. Осенью туда и предстояло отправиться в первый класс Адольфу. А до той поры Кларе с детьми надо было несколько месяцев прожить на ферме, пока Алоис заканчивал свои дела на службе.

Разумеется, отставка не могла не потрясти, причем в серьезной мере, устоев некоего весьма впечатляющего строения. Я говорю о личности Алоиса. Учитывая скудость и заведомую второсортность материала, из которого ему удалось выковать свою стальную душу, он мог гордиться собой и за себя радоваться.

Алоис, однако же, не чувствовал ни малейшей радости. Вот ведь напасть! Если бы ему нравилась служба на новом месте, в Линце, то звание, в котором он удалялся на покой, — главный таможенный инспектор, — несомненно, сулило бы ему глубочайшее удовлетворение на долгие годы вперед. Но проблемы с подчиненными, с чем ему довелось столкнуться уже в Пассау, здесь, в Линце, только усугубились. Министерство финансов следило за здешней жизнью в оба. Линц был главным городом самой важной австрийской провинции Верхняя Австрия, и здешняя таможня соответственно кишмя кишела честолюбивыми молодыми чиновниками, которые спали и видели, как бы им посадить в лужу непосредственного начальника, вышедшего из самых низов. Многие из этих молодых людей считали само собой разумеющимся тот факт, что их ожидает блестящая карьера, и такая самоуверенность порой выбивала Алоиса из седла. Впервые за все годы службы он и чисто внешне уже не казался безупречным представителем правящей касты. (Сейчас это потребовало бы слишком многих хлопот.) Утратил он и всегдашнюю пунктуальность. Порой, делая кому-нибудь из подчиненных строгое внушение, он ни с того ни с сего брал долгую паузу перед тем, как объявить о заслуженном наказании. Хуже того, пару раз он просто-напросто забыл, что именно собирался сказать.

Как раз по этой причине он и смягчил запрет на курение для подчиненных. Ему разонравилось пускать трубочный дым в глаза внутренне дрожащим от ярости абстинентам поневоле. Но, как прямое следствие этого, и курить ему разонравилось. Кроме того, ему начало казаться, будто все его сослуживцы — и стар и млад — с нетерпением ждут его ухода. В конце концов, он ведь прослужил на таможне без малого сорок лет. И хотя еще целый год никто не имел права торопить его с отставкой, он решил не тянуть кота за хвост. Честолюбие, пусть и страшно скукожившееся, подсказало ему посильно скромную мысль или, вернее, мечту: а почему бы не превратиться в фермера? В этакого фермера-аристократа, а по-немецки — в юнкера? Перспектива на склоне лет, под осенним солнцем судьбы, далеко не безотрадная. Да и какого черта? Родившись крестьянином и преуспев в городе, он в конце концов вернется к земле.

Денег у него было достаточно. Подходящую ферму он мог приобрести прямо сейчас. У него будет пенсия, у него есть сбережения; они с Кларой привыкли жить экономно. Кроме того, Алоису досталось — и в денежной форме, и в имущественной — приданое всех трех жен. Конечно, о настоящих деньгах речь можно было вести только в двух первых случаях. Правда, Анне Глассль удалось после судебного решения о праве на раздельное проживание вернуть себе (на законном основании) половину приданого, но и доставшаяся Алоису часть была достаточно весома. Франциска (естественно, далеко не столь богатая) была все же как-никак дочерью вполне преуспевающего земледельца. И даже старый Иоганн Пёльцль, отец Клары, отдал в приданое дочери свои жалкие сбережения.

С другой стороны, Алоис слишком хорошо понимал самую суть денег. Денежка денежке рознь. В глубине души знаешь, что за неправедно нажитые деньги рано или поздно придется расплачиваться. Деньги вбирают в себя историю того, как они тебе достались. Иногда при мысли об этом его брала оторопь. Добрую часть его преуспеяния следовало признать кладбищенским цветком, выросшим на могилах двух первых жен.

На последнем году службы, пока Клара сидела с детьми в Пассау, а у Алоиса в Линце оказались благодаря этому развязаны руки, он почувствовал себя слишком старым для того, чтобы и впредь ходить на сторону. Вот когда он решил, что пора вернуться к земле. Как когда-то говаривал ему Иоганн Непомук, «нет женщины лучше пашни». Старик осушал одну-единственную стопку и принимался твердить одно и то же: «Нет женщины лучше пашни. Пашня — вот все, что тебе требуется».

Этому завету Алоис и собирался теперь последовать, даже если его нынешние планы не включали в себя трудоемкую обработку земли. Вместо этого он решил заняться пчеловодством. Завести пасеку и поставлять мед на продажу. Неурожая тут быть не может. Так или иначе, обзавестись землицей — все равно что нарастить себе лишнюю конечность, пятый, условно говоря, член тела, столь же необходимый человеку с сельскими корнями, как слону — хобот.

Пять лет назад, примерно в то самое время, когда родился Адольф, он уже приобрел по случаю какую-то ферму. И во многих отношениях это взволновало его куда сильнее, чем рождение сына. В отличие от трех детей, которых еще до появления на свет Адольфа успела родить и схоронить Клара, землица никуда от него не денется.

Произошло, правда, прямо противоположное. Землица никуда не делась, но расстаться с ней ему пришлось. Ферма была расположена в окрестностях Шпиталя, примерно в полутораста километрах от Браунау, где он тогда служил. (Хотя мысль о том, чтобы когда-нибудь, уйдя в отставку, поселиться именно здесь, пришла ему в голову уже тогда. В конце концов, таким образом можно будет позаботиться и о свояченице, Иоганне Пёльцль, наняв ее в домоправительницы, вместо того чтобы селить у себя в городе. Жить под одним кровом с ней — и с ее горбом! — ему ни в коем случае не хотелось.)

И тем не менее Иоганна его в каком-то смысле даже восхищала. Вот уж кому был воистину неведом страх Божий! Господу она просто-напросто не доверяла. «Совершенно необязательно было ему убивать столько Пёльцлей!» Алоис не мог не согласиться с этим. «Она не чета моей жене, — с удовольствием рассказывал он в трактире. — Клара готова поцеловать каждое распятие, которое попадется ей на глаза».

Так или иначе, с делами на ферме Иоганна справлялась неважно. Раньше или позже, но каждый поденщик, которого она нанимала, выходил из себя, взбешенный ее острым язычком. В конце концов она вернулась к отцу и матери, которую, как вы помните, тоже звали Иоганной и которая один, но незабываемый раз успела побывать и его возлюбленной («Sie ist hier!»).

Алоису, однако же, удалось продать ту, первую, ферму не без некоторой выгоды для себя, поэтому он не был сейчас предубежден против приобретения дома с изрядным куском земли в Хафельде. На этой ферме он будет работать сам. Называлась она Rauscher Gut (что можно перевести как Усадьба, Обдуваемая Ветрами) и представляла собой пахотное поле в девять акров плюс двухэтажный бревенчатый дом, из которого открывался прекрасный вид на горы хребта Зальцкаммергут. Кроме того, здесь росли плодовые деревья, а также орех и дуб. Сена было запасено на год, имелась конюшня на двух лошадей, корова в коровнике и свинья-рекордистка.

Все выглядело безупречно. Правда, по завершении сделки (и только после этого) новые соседи осторожно намекнули Алоису, что вид отсюда прекрасный, да и земля хорошая, вот только не больно-то плодородная.

Он воспринял это спокойно, как пустую страшилку, неизменно припасаемую для чужака. Качество земли, поспешил он заверить их, не имеет значения. Земле он даст отдохнуть. Потому что собирается завести пчел. Таков его план. Хороший мед прибыльнее самого баснословного урожая.

И правда, перед самой отставкой (официально обставленной весьма пышно, с потоком хвалебных речей по адресу Алоиса, что произвело глубокое, даже несколько пугающее впечатление на Клару) он пропьянствовал несколько вечеров подряд, прощаясь с сослуживцами и с растянувшейся на сорок лет службой, так сказать, в более интимной обстановке. И поскольку у него не было ни малейшего желания выглядеть человеком, который весь остаток жизни будет вздыхать о прошлом, Алоис без умолку разглагольствовал о будущем, то есть обрушивался на ближайших подчиненных, нескольких старых приятелей и еще двух-трех уважаемых в городе чиновников с призывами выпить по кружке, а потом еще по одной во славу достоинств и таинств высокого пчеловодства. О «таинственной психологии этих крошечных созданий» он говорил с таким постоянством и вместе с тем неистовством, что молодые таможенники в шутку предупреждали друг друга: «Давай-ка нынче вечером не позволим Облаку Табачного Дыма выкурить нас из кабака своими проклятущими пчелами!»

Строго говоря, Алоис казался самому себе не столько потенциальным пасечником, сколько философом от пчеловодства. И рассуждал вслух, наслаждаясь тем, что он, не получивший систематического образования выходец из глухого Вальдфиртеля, по сути дела, читает лекции на университетском уровне.

В последние недели перед отставкой в облюбованном за время службы в этом городе кабаке Алоис из вечера в вечер говорил собутыльникам не столько о пчелах, сколько о высшей концепции самого их существования. Мир пчел поразителен, внушал он.

— За редчайшими исключениями эти крошечные создания жертвуют жизнью ради одной-единственной цели: обеспечить светлое будущее грядущим поколениям. Мед, собираемый ими с цветов, употребляется отнюдь не только в пищу; нет, господа, он служит для поддержания жизни их малых деток. — Тут он обычно кивал. — Эти детки, эти личинки содержатся в крошечных шестиугольных сотах, которые представляют собой чудо симметрии, а изготовлены сами соты из воска, который рабочие пчелы добывают из пыльцы, и процесс этот, господа, столь загадочен, что современная химия имеет о нем лишь самое смутное представление.

Собутыльники мрачно кивали. Не об этом следовало бы говорить за пивом! Но Алоис в те последние вечера, почувствовав себя лектором, самым прискорбным образом утратил обратную связь со слушателями. Не обращая внимания ни на кого и ни на что, он разглагольствовал дальше:

— Некоторые пчелы, причем самые сильные, становятся стражниками, они охраняют все входы в улей. И знаете что? Любая из них готова принять смерть в бою. Даже в заведомо неравном бою с такими страшными тварями, как осы, пауки или муравьи. Потому что весь мир насекомых, знаете ли, не прочь полакомиться медком, да к тому же бесплатно. Но это всего лишь одна из опасностей, не дающих пчелам жить мирно и спокойно. В течение всего лета множество рабочих пчел занято исключительно поддержанием надлежащей прохлады у себя в улье. Каким образом? За счет непрерывной активности. Они без сна и отдыха машут крылышками. У значительной части пчел крылышки в результате просто-напросто отрываются. После чего им остается только умереть. Но они с готовностью жертвуют жизнью ради создания сквозняка, обеспечивающего прохладу в улье. А почему? Потому что личинкам в летнюю жару иначе не выжить. Подумайте об этом! Тысячи пчел машут и машут крылышками, пока те не оторвутся, а в это же время тысячи других собирают мед с цветов и приносят его к себе в улей. Рабочая пчела собирает и пыльцу — она налипает ей на лапки, — а потом, на обратном пути, летит с таким запасом пыльцы и нектара, что его тяжесть превышает вес ее собственного тела. Пчелы, скажу я вам, создали цивилизацию, изрядно смахивающую на нашу, вот только трудиться им приходится еще тяжелее!

Никто из подчиненных с ним не спорил. (А вздумай кто-нибудь поспорить, Алоис, заведясь, проговорил бы еще битый час.) И все же один из пожилых городских чиновников однажды не удержался. Несколько раз попыхав трубкой, он осторожно заметил:

— Послушай, Алоис, но это всего лишь насекомые!

— Нет, мой дорогой! При всем уважении, ты ошибся. Пчелы не то, чем кажутся. Некоторые из них, как мне представляется, имеют высокое предназначение — куда более высокое, чем большинство людей. Пчелы, если так можно выразиться, одно из чудес света!

2

Интерес Алоиса к пчеловодству застиг меня врасплох. Я его просто не узнавал. Практический смысл в этом выборе имелся: пчеловодство — штука рентабельная, хотя и не лишенная риска, включая, прежде всего, риск быть серьезно покусанным пчелами. С другой стороны, пожилому человеку, пусть и не обязательно сердечнику, куда полезнее возиться с пчелами, чем надрываться на пашне.

И все же у меня возникло нехорошее подозрение. Слишком уж искренним представлялся охвативший Алоиса энтузиазм. При этом мысль о выгоде предприятия заботила его явно недостаточно. Это-то и не умещалось у меня в голове. Желание заработать — вот что, как правило, движет людьми вроде Алоиса, вот что заставляет их не сидеть сложа руки. Так что более или менее очевидное отсутствие меркантильных расчетов вынуждало предположить, что Алоиса на сей раз увлекает нечто иное. Преобладает побудительный мотив, которого я за ним раньше не наблюдал.

Я вспомнил, правда, что он когда-то ненадолго занялся любительским пчеловодством в маленьком городке в окрестностях Браунау, но вскоре обнаружил иную причину внезапно развившегося и разве что не полностью бескорыстного интереса. В последние несколько месяцев перед отставкой Алоис, не без труда накропав статейку, послал ее в журнал по пчеловодству, и там ее опубликовали. Теоретические познания Алоиса вышли уже на такой уровень, что ему удалось изложить собственную точку зрения на новейшие веяния в пчеловодстве. Соломенные ульи, объявил он, скоро выйдут из моды. Соломенный улей — куполообразное сооружение на квадратном каркасе, размерами и очертаниями напоминающее человеческое туловище с большим брюхом, — имеет свои недостатки. Чтобы добыть мед, сборщику приходится выкуривать пчел из улья. Что погружает всю пчелиную семью чуть ли не в коматозное состояние. Процесс трудный и лишенный малейшей точности. Иногда, добывая мед, сборщик вынужден взламывать каркас таких ульев. А порой у выкуриваемых пчел остается достаточно сил, чтобы жестоко искусать пчеловода.

Меж тем в Англии и Америке появились принципиально новые ульи, и повсеместно шло бурное их обсуждение. Этому и была посвящена статья Алоиса. Ведь уже и в Австрии нашлись пчеловоды, готовые отказаться от ульев дедовских времен. Когда-то соломенный улей и сам был изобретением, вытеснившим варварскую средневековую практику выкуривания пчел из дупла, однако прогрессивные пчеловоды в наши дни говорят об ульях (я пересказываю статью Алоиса), которые могли бы стать для пчел чем-то вроде больших городов. Улей новой конструкции представляет собой дощатый ящик таких небольших размеров, что его можно поставить на табуретку, а все внутреннее пространство его заполнено вертикальными восковыми лотками. Рабочие пчелы могут лепить свои крошечные соты на обе стороны каждого такого лотка. Причем делают они это в образцовом порядке! А поскольку в таком ящике можно разместить изрядное число лотков, а на каждый лоток — налепить, горизонтальными рядами и вертикальными столбиками, тысячи сот, прогрессивные пчеловоды, сложив и перемножив, смело называют такие ульи прообразами исполинских зданий, в которые человечеству суждено переселиться в будущем.

Именно в этом и заключался пафос статьи (в некотором роде пророческий); Кларе же Алоис предпочел изложить свои планы в категориях материальной выгоды. Хорошие деньги за чистую работу, да и Алоису-младшему с Анжелой дело найдется — вот что он ей сказал. А потом — и Адольфу. Одним словом, выставил вперед практическую пользу задуманного предприятия.

Я, однако же, сильно встревожился. Клара ему поверила, а я — нет. Я решил, что Алоису захотелось подобраться поближе к Болвану. А такое я просто не имел права игнорировать.

3

Алоис никогда не был нашим клиентом. Мы считали его обычной посредственностью, причем, если так можно выразиться, достаточно коррумпированной, чтобы мы могли подобрать к нему ключик, едва в этом возникнет малейшая надобность. Исходили мы из того, что он перед нашим вмешательством беззащитен. Едва ли Наглые взяли на себя труд охранять его от нас. Да и с какой стати? Что в нем было охранять? А вот к Кларе мы и сами старались не приближаться, потому что это могло бы вылиться в стычку с Наглыми — и опять-таки ради чего? Нам она сама была без надобности; как я уже отметил, изверги и злодеи сплошь и рядом рождаются у беззаветно любящих матерей. Разумеется, обычному человеку (будь он мужчиной или женщиной) сама эта истина покажется отвратительной. Она способна потрясти устои веры в Болвана. Как только Господь допустил такое?.. Стандартное, знаете ли, причитание.

Алоис, впрочем, был нам полезен — и напрямую, и опосредованно. Он, со своими обычаями и привычками, своей трудовой деятельностью, своей врожденной жестокостью (и, разумеется, со своим распутством), был настолько зависим и предсказуем, что при малейшей надобности, дернув за ниточку, можно было усилить или ослабить ненависть, испытываемую Адольфом к отцу, в такой степени, что это преобразило бы характер самого мальчика. В этой мере, и только в этой, мы зависели от Алоиса.

Но сейчас внезапно развившаяся страсть к пчелам вышла за рамки его до сих пор предсказуемой натуры. Атеисты вроде Алоиса, до самой гробовой доски не задумывающиеся над тем, что Вселенную, в которой они обитают, возможно, создал Бог, в некотором роде похожи на праведниц, страшащихся искусить свою девственность нечестивыми соблазнами. Такие особы воспринимают собственную сексуальность как нечто подлежащее если уж не полному вытеснению, то благочестивому замещению. Точно так же и атеистам трудно обойтись без определенных субститутов Веры, будь такой субститут воинствующим безбожием, самозабвенным служением ближнему или, как в наши дни, верой в технический прогресс, который они, как правило, считают панацеей от всех бед, грозящих человечеству. Бывает и так, что они проникаются исключительной привязанностью к какому-нибудь естественному феномену. В случае с Алоисом имело место внезапное осознание неразрывности макро- и микрокосма, максимума и минимума, пчеловода и пчелиного роя.

Серьезно обеспокоенный, я однажды ночью проник к нему в сознание (чрезвычайно затратное мероприятие, поскольку он не был нашим клиентом, но жизненно необходимое, поскольку мне надо было выявить движущий мотив) и действительно кое-что выяснил. Алоис полагал, что пчелы ведут жизнь, сильно смахивающую на его собственную. Это не могло мне не понравиться. На взгляд Алоиса, рабочая пчела, перелетающая с цветка на цветок в поисках нектара, занимается ровно тем же, чем он, со всеми своими горничными, служанками и кухарками.

В погожий денек пчелы первым делом улавливают и солнечный зной, и то особое, интимное томление, которое лучи солнца пробуждают в цветочных лепестках. Алоис отнюдь не намеревался раскрыть наглухо забитую дверь, за которой скрывается мистическая сторона его души, однако живо представлял себе, как именно торит пчела дорогу в тайную глубь цветка. Под непрерывно нарастающим зноем цветок мало-помалу поддается пчелиному жалу, позволяя ему собрать нектар, тогда как все тельце пчелы успевает в те же самые мгновения вываляться в пыльце. А еще мгновение спустя пчела сорвется с охваченного страстью цветка, и перелетит на другой, уже вольно или невольно подставившийся, и зароется в него, и соберет новый нектар, и слой новой пыльцы налипнет ей на тельце поверх прежнего… Тяжкий труд, но сулящий изрядное удовлетворение!

О, как он понимал такую пчелу, возвращающуюся к себе в улей с заплечными мешками пыльцы и брюшком, полным нектара! Разве он, Алоис, меньше давал женщинам и разве меньше уносил с собой? Он уносил мудрость, уносил знание человеческой природы, в отсутствие каковых ему нечего было бы делать на таможне! В конце концов, он каждый раз безошибочно распознавал, кто подает ему таможенную декларацию — честный человек или обманщик; особенно если имел дело с женщинами, которые частенько пытались обвести его вокруг пальца, но им это не удавалось, потому что он неизменно оказывался мудрее. Мудрость была его истинным медом. Твердое знание того, что предпримут или задумают предпринять контрабандисты; тайны путешественников и коммивояжеров; сладкие как мед секреты; все эти вещи и вещички, которые едва ли не каждому хочется тайком провезти, не уплатив за них пошлины. Но его служба как раз и заключалась в том, чтобы делать явными эти тайны. Он был не слабее и не ленивей рабочей пчелы в самый знойный, а значит, и самый продуктивный летний день, он не жалел себя, он жертвовал собой во славу многовековой империи Габсбургов. Не все императоры оказывались великими государями, признавался он самому себе; не все они были хотя бы просто порядочными людьми; но лучшие из них — вроде того же Франца-Иосифа — были начисто лишены изъянов. Как вам уже известно, Алоис считал себя внешне похожим на Франца-Иосифа: такие же бакенбарды, та же внушительная осанка… Об императоре было известно, что он чуть ли не круглосуточно трудится, исполняя свои бесчисленные обязанности. При необходимости на это был способен и сам Алоис. И все же им обоим — императору и его таможенному чиновнику — было ясно: собирать мед, пусть и со всем усердием, мало; нужно вдобавок любить его вкус.

Кое-кто в Линце (он знал об этом и считал таких людей глупцами) был шокирован слухами о фройляйн Катарине Шратт, актрисе, ставшей фавориткой Франца-Иосифа. Возможно ли такое? Ведь супруга Франца-Иосифа, ее величество Елизавета, писаная красавица. Новость распространилась молниеносно, однако Алоис не был ни удивлен, ни шокирован. Он понял. Часть меда надо оставлять самому себе.

Но не будем поддаваться возвышенным фантазиям Алоиса. На самом деле он пчел несколько побаивался. Когда-то давным-давно они покусали его так свирепо и апокалиптично (смешное словцо в моих устах, не правда ли?), что он не забыл своего тогдашнего обморока. Что-что, а причинять боль они умеют! Такие крошечные и вместе с тем такие зловредные! Он понял, что такую муку пчелы сами по себе принести не могут. Их маленькими жалами тебя жалит солнце! А к укусам солнца ему было не привыкать. В августе, во второй половине дня, в мундире и в шлеме… сколько он так простоял под его беспощадными лучами? Разумеется, он понимал ярость солнца, а пчелы были всего лишь трансляторами этой ярости, точно так же как он сам — транслятором воли Габсбургов; и он, и они оказались тем самым приближены к источнику бесконечного величия.

Не было ли это самообольщение всего лишь побочным продуктом приближения неизбежной отставки? Не без трепета я ждал новых перемен, которым суждено было произойти, едва Алоис с семьей переселится на ферму.

4

В первую же супружескую ночь на новом месте, в Хафельде (дело было в апреле), Клара вновь забеременела. До тех пор она с детьми оставалась в Пассау. Эдмунд прихварывал, и вообще стояла зима. Хуже того, до окончательного ухода в отставку в конце июня Алоис мог бывать на ферме только наездами. К апрелю Клара, однако же, набралась смелости столкнуться лицом к лицу с неизбежными трудностями и, прихватив детей и пожитки, переехала в Линц. Трудности усугублялись тем, что Алоис-младший, который мог бы помочь ей при переезде, вынужденно задержался в Пассау до окончания учебного года, поселившись на это время у их ближайших соседей. Анжела, однако же, оказалась большой подмогой. Она сама настояла на том, чтобы переехать, не завершив учения, лишь бы подсобить Кларе в ее нелегком пути. «Школа обождет, — сказала она. — На следующий год я наверстаю упущенное. А сейчас я нужна тебе на ферме. И мне самой хочется».

Она была права. Клара согласилась и к тому же растрогалась. Можно сказать, именно с этой минуты она и полюбила Анжелу как родную дочь. При всей ее наивности у Клары хватило мозгов понять, что падчерица повинуется искреннему порыву. Девочке нравилось в школе, но Клару она любила сильнее, и та, в свою очередь, стала теперь для нее чем-то большим, чем просто добрая мачеха, куда большим.

Преодолев все препятствия, они ближе к полудню прибыли на поезде в Линц, где их, разумеется, уже дожидался Алоис, нанявший большой конный фургон, погрузившись в который и сложив туда же чемоданы, баулы, ящики и коробки, семья проделала последние пятьдесят километров до Хафельда.

Эта часть пути растянулась на все время с. полудня до заката, но денек выдался теплый, а муж Клары, к всеобщему изумлению, развлекая ее и детей, всю дорогу пел — одну песню за другой, — и голос у него оказался совсем недурным, и Клара своим нежным сопрано то и дело подпевала ему (правда, лишь в тех случаях, когда знала слова). Алоис был в отличном настроении, что случалось нечасто; он явно гордился тем, как лихо управляется с лошадьми и фургоном. Много лет прошло с тех пор, как он в последний раз взбирался на козлы, да и сейчас уже чуть было не нанял кучера, но, вспомнив, что как-никак собирается стать фермером, решил взять ответственность на себя.

Прежний хозяин, следуя местному обычаю, оставил в печи дрова и лучину, так что вскоре по прибытии во всем доме стало совсем тепло. Они привезли с собой картофельный суп в кастрюле, привезли хлеб и ливерную колбасу, так что с едой проблем не было. Блаженно отошли ко сну. Весь следующий день Алоис планировал провести с семьей, прежде чем вернуться на арендованном фургоне в Линц.

Однако на первую ночь на новом месте Алоис запланировал еще кое-что. В свете керосиновой лампы, зажженной в спальне, Клара выглядела просто прелестно, а когда он сказал ей об этом, она в ответ весело рассмеялась.

— Ты тоже, Дядюшка, — сказала она. — И нос у тебя обгорел в дороге.

— Ах, ты по-прежнему называешь меня Дядюшкой. Уже почти десять лет, как мы женаты, и кто же я для тебя? Дядюшка Алоис? Может быть, даже старый дядюшка Алоис?

— Нет, мы тобой гордимся. А сегодня особенно. Лошади, фургон… И ты со всем справился. И так успешно. А ведь раньше ты этим не занимался.

— Я, знаешь ли, умею многое из того, о чем ты даже не догадываешься. Не так-то я прост, как тебе кажется.

— Мне не кажется, что ты прост. Нет, ни в коем случае.

— А что же тогда тебе кажется? Давай, выкладывай, моя маленькая племянница!

Она редко решалась на откровенные разговоры с ним, но нынешней ночью, во многих отношениях исключительной, расхрабрилась:

— Меня удивляет, почему ты никогда не признаёшься мне в любви.

— Не исключено, потому, что ты по-прежнему называешь меня Дядюшкой.

К изумлению Алоиса, в ответ он услышал то, чего менее всего ждал от своей добродетельной женушки:

— Наверное, я называю тебя Дядюшкой, потому что у тебя у самого есть дядюшка. Такой большой, толстый, здоровый дядюшка!

От одних этих слов его Кобель выскочил из будки на всю длину цепи.

— А откуда тебе знать, что он большой, что он толстый?.. Ты что, другие видела?

— Нет, не видела. Но примерно себе представляю. Дядюшка у тебя здоровенный.

Так вот она и забеременела. Он разволновался настолько, что взял ее стоя, прижав к спинке кровати, оба еще не успели толком раздеться; и тут же взял ее снова — уже в постели. Его переполняла любовь — к самому себе, прежде всего, — и гордость: в его-то годы он все еще такой молодчина! Кроме того, он любил жену — и ферму. Места здесь были и впрямь замечательные. Он не без удовольствия вообразил, что сумеет здесь сблизиться с детьми (на его мысленный взгляд, этому сближению могла послужить совместная работа в поле). Затем, уже отходя ко сну, он представил себе летних пчел, перелетающих с цветка на цветок. Но больше всего его радовала собственная мужская сила. Невесть откуда взявшаяся нынешней ночью прыть!

Заснул он, не выпуская Клару из объятий, что в общем-то не входило в его обыкновения, а когда проснулся опорожнить мочевой пузырь, то чуть не полетел на пол, споткнувшись о ночной горшок. Во тьме, в непривычной обстановке новой спальни, он неуверенно побрел по комнате, и Клара захихикала. Но когда он вновь подошел к кровати, она, подавшись вперед, обвила его руками:

— Я счастлива. Мне кажется, этот дом просто создан для нас!

— Тс-с… — возразил он. — Не веди себя как глупая гусыня! Не сглазь!

Да, теперь, физически ощутив близость к земле, ко всем этим девяти акрам за домом и перед домом, Алоис тут же стал суеверным, как те крестьяне, среди которых он жил до отъезда в город. Нельзя глубокой ночью вслух радоваться тому, как тебе хорошо, Клара сильно рискует. Радуйся себе втихаря, но только не вслух! Ночь пустынна, но, может быть, не пуста, и, как знать, не подслушивает ли их кто-нибудь?

Утром Клара заметила, что Алоису не терпится покончить с распаковкой багажа. Это было видно. Он буквально рвался наружу, чтобы обойти собственные владения. Поэтому большую часть хлопот она взяла на себя, предоставив Алоису возможность вывести детей на экскурсию. Ади и Эдмунд держались поближе к отцу, потому что их пугали животные: две лошади, корова и свинья-рекордистка, доставшиеся Гитлерам вместе с фермой. От свиньи вдобавок страшно воняло.

И вдруг Алоис объявил Ади и Эдмунду, что им пора домой, потому что нужно помочь матери. Разумеется, насчет помощи это было шуткой. Кларе предстояло подоить корову, накормить свинью, почистить скребницей лошадей и набрать яиц в курятнике, но ему необходимо было обойти свои владения в одиночестве. И принять несколько важных решений. Так что для начала он повнимательнее присмотрелся к плодовым деревьям и к ореху. В прошлый его приезд они утопали в снегу, но выглядели вполне здоровыми; особенное впечатление произвели на него тогда большие ветви — крепкие, более или менее прямые и не слишком изуродованные ветрами в пору, когда деревья были всего лишь беззащитными саженцами.

И вдруг он понял, что при покупке не вник практически ни во что. Цена показалась ему приемлемой, вид из окон — красивым; и ему надо было спешить: не мотаться же каждый день туда и обратно из Линца?

И тем не менее, осматривая сейчас собственное приобретение, он испытывал определенное беспокойство. Пройдясь по лугу и взобравшись на единственный во всем его имении пригорок, он обнаружил, что земли у него на самом деле куда меньше, чем ему запомнилось, хотя и не понятно, как это вышло, в конце концов, девять акров есть девять акров, хоть воинский парад тут устраивай. С другой стороны, на трех-четырех акрах из этих девяти можно посадить картошку. И еще один акр отвести под пасеку. Но удастся ли заняться пчелами уже в нынешнем году? Вот в чем был вопрос. Он не сможет переехать сюда до самого конца июня или даже начала июля, но к этому времени сюда подъедет и Алоис-младший, учебный год у него уже закончится, и, как знать, может быть, они вдвоем с сыном что-нибудь да успеют. В плане картошки.

И все же он испытывал разочарование. Ему пришлось смириться с мыслью о том, что о пчелах — на нынешнее лето — придется забыть. Главный проект откладывается ровно на год. Сбор меда начинается в апреле и заканчивается в первой декаде сентября. И заниматься пасекой нужно с самого начала. Значит, отсрочка. Ну что ж, у него остаются девять месяцев на подготовку, если вести отсчет от даты окончательного переезда сюда в самом конце июня или в начале июля, и при одной только мысли об окончательности сделанного выбора Алоиса охватило неприятное волнение. Действительно ли он понимает, что делает? Эту мысль необходимо загнать на задворки. Столько лет он целиком и полностью контролировал собственные чувства и сейчас никак не собирался давать им волю.

5

К первому июля стало окончательно ясно, что Клара ждет ребенка. Через семь месяцев (если все пойдет гладко) Алоису предстояло стать отцом уже восьмого ребенка, считая, естественно, и трех умерших. Разумеется, при желании он мог бы присовокупить к этому числу еще несколько случаев, условно говоря, смешанного отцовства, — в конце концов, кухаркам и горничным тоже случается рожать. И когда какая-нибудь из них пробовала притянуть Алоиса к ответу, он всякий раз с готовностью признавал, что ребенок может быть от него, правда как и от Ганса, Герхардта, Германа или Вольфа. За редкими исключениями (одним из которых стала Фанни), попереть против истины эти женщины не могли. Так что «отцовский долг» Алоиса сводился к какому-нибудь в меру щедрому подарку.

Здесь, в Хафельде, ему пришлось взглянуть на эту проблему с противоположной стороны. В июльскую жару в доме на склоне холма он, садясь за обеденный стол, видел за ним пятерых едоков, начиная с Клары и заканчивая шестнадцатимесячным (и только начавшим произносить первые слова) Эдмундом. В январе родится еще один ребенок. Он привык быть у людей на виду — у большего числа новых людей ежедневно, чем едва ли не любой другой, — но сейчас это были каждый день одни и те же; да и обсуждать вопросы вроде того, произнес ли Эдмунд новое слово или в очередной раз бессмысленно гукнул, он как-то не привык.

И, конечно, работа на ферме. Ему нравилось, как подходит к делу Анжела. Для двенадцатилетней горожаночки, мазавшей руки кремом с тех пор, как ей стукнуло восемь, и привыкшей к благам цивилизации, она, к его радостному изумлению, оказалась превосходной помощницей. Она всегда сама чистила скребницей лошадей и мыла корову, на взгляд Алоиса, даже чаще, чем требовалось. Она также смешила до колик Адольфа с Эдмундом, когда мальчики приносили корм для свиньи, а та встречала их восторженным визгом. Роза (так звали свинью) была крупной даже для рекордистки, и ей у себя в свинарнике, к стене которого была прикреплена бумажная розочка (это и был приз, в честной борьбе завоеванный ею прошлым летом), судя по всему, жилось хорошо. Предстоящей зимой, покончив с первоочередными делами, Анжела планировала как следует подготовить Розу еще к одному сельскому состязанию. Да эта девица, решил Алоис, и сама по себе способна выиграть любой конкурс. Анжела позаботилась даже о том, чтобы раскладывать навоз разных животных в разные кучи. А это-то зачем? А затем, объяснила она Кларе, что «моему отцу это понравится. Правильно и опрятно». Она даже с какашками Адольфа обходилась точно так же — подбирала их с полу, выносила из дому и складывала в кучу. Мальчик каждый раз шел за ней следом, закатив глаза от ужаса, что, правда, не мешало ему вскорости наложить новую порцию.

Учебный год закончился, и в начале июля на ферму приехал Алоис-младший. Первое время он работал как одержимый. Особенно хорошо мальчик управлялся с лошадьми, причем его любимцем тут же стал пятилетний Улан. Алоис гордился тем, как стремительно его старший сын освоился в седле. Алоис-младший то и дело мчался верхом на вершину холма и обратно под восторженный визг Анжелы и Ади. Но и против того, чтобы вспахать землю на мерине Граубарте, он вроде бы ничего не имел. Прошло совсем немного времени, и у них появилось поле под картошку площадью в три акра, а семенной картофель Клара приобрела заблаговременно, через неделю после переезда сюда, и заложила в погреб. Первые две недели Алоис-младший работал с таким усердием, что отец не мог на него нарадоваться.

И вдруг эта идиллия прервалась. Из школы в Пассау пришло письмо с дурной вестью. Алоис-младший провалил половину экзаменов, и его оставили на второй год. «Больше я туда не вернусь, — сказал он отцу. — Учителя такие идиоты, что мы смеемся над ними в открытую».

Да, целых две недели подросток помалкивал о том, что произошло в школе, заранее смягчая неизбежную взбучку ударным трудом на ферме. Картофельное поле в три акра было вскопано на глубину в четверть метра (а земля здесь была твердая и вязкая), семенной картофель высажен и слегка присыпан землею, каждый кустик в тридцати сантиметрах от другого, каждая грядка — на расстоянии чуть меньше метра до следующей, но это, разумеется, было только начало. Огород предстояло регулярно пропалывать и удобрять. Поневоле Алоису вспомнились дурные времена пятидесятилетней давности. Теперь ему снова пришлось думать о гусеницах и червях, следить за тем, чтобы молодую ботву не объели жуки и тля. А полоть сорняки приходилось и вовсе ежедневно. Вскоре первоочередной проблемой стало орошение. Ирригационные канавки здесь можно было копать на глубину всего в пару дюймов, чтобы ненароком не срезать картофельные корни лопатой. Канавки, однако же, быстро наполнялись илом. Долгими часами приходилось изо дня в день таскать полные ведра с водой на вершину холма. И вдруг в разгар работы куда-то исчез Алоис-младший. Умчался прочь на Улане. Алоису пришлось кликнуть на подмогу Анжелу, и целый день она таскала воду, что для такой хрупкой девочки было просто истязанием.

Тем же вечером Алоис в присутствии всей семьи накричал на сына: «Ты пошел в свою сумасшедшую мать! Только ты еще хуже. Потому что тебя ничто не оправдывает. Твоя мать, что правда, то правда, в самом конце совершенно выжила из ума, но когда-то она работала хоть куда. А ты самый обыкновенный лентяй!»

Случись эта история годом раньше, Алоис, несомненно, избил бы сына с апокалиптической яростью и изощренностью, избил бы без малейшей пощады, чтобы отметины остались на душе, а не только на теле, но сейчас Алоис-младший глядел на отца с таким ожесточением, что тот поневоле взял себя в руки. И не посмел ударить сына. Что, как он позднее решил, оказалось ошибкой. Следовало, как минимум, залепить ему увесистую затрещину, чтобы искры из глаз посыпались. А теперь Алоису-младшему вполне могло втемяшиться в голову, будто отец побаивается его — пусть и самую малость, но все же побаивается. В результате Алоис-младший, типичный городской паренек, сосланный на лето в деревню, принялся работать в полсилы и день за днем задолго до заката (правда, испросив разрешения у отца) седлал Улана и уносился на прогулку верхом.

Беда, говорил себе Алоис, в том, что как отец он не проявляет достаточной твердости. Потому что при всей напускной суровости сердце у него доброе. И мальчика своего он любит. Тот бывает таким забавным. Непоседа, конечно, и, подобно матери, подвержен страшным перепадам настроения. И чересчур гордый, и учиться, как назло, не желает. Но, если захочет, может быть такой душкой — весь в мать. Он и движется с той же пленительной легкостью. А как лихо и как быстро он управился с Уланом! Сам Алоис залезать в седло побаивался. Толстому человеку падать с лошади высоко и больно. А вот Алоис-младший гарцует молодецки, не хуже чемпиона по выездке из кавалерийского училища, напоминая отцу тех красавцев, что разгуливали по улицам Вены в сапогах, которые в юности тачал им Алоис-старший, и как он тогда восхищался ими, нет слов! И тут же приходят воспоминания об этих офицерах, прогуливающихся по Рингу под руку с красивыми дамами, и о собственной мечте — давным-давно позабытой! — сойтись с какой-нибудь хорошенькой элегантной модисткой… и открыть ателье, в котором изготовляли бы дивные дамские шляпы и лучшие во всей Вене сапоги… Дурацкие мечты, но Алоис-младший кажется их живым воплощением. Он не чета маленькому Адольфу, вечно закатывающему истерики, и малышу Эдмунду, с его хворями.

Поэтому Алоис не находил в себе духа запретить сыну часок-другой погарцевать на Улане. Коню, в конце концов, тоже нельзя застаиваться. И юного наездника скакун явно полюбил. Но только не самого Алоиса — стоило ему приблизиться к Улану, как жеребец принимался скалиться самым недвусмысленным и зловещим образом.

6

Теплым августовским вечерком Алоис-младший позволил себе еще одну малосимпатичную выходку. На сей раз возмутилась Клара. Подросток подоспел к ужину, а его сестра — нет. Ей пришлось задержаться в конюшне, обтирая мокрые бока Улану, потому что Алоис на обратном пути пустил коня в галоп и ворвался на ферму, не дав несчастному животному остыть после скачки. Клара просто не могла понять подобного эгоизма. В результате она — едва ли не в первый раз за все годы супружества — заговорила с мужем в повышенном тоне. Она вынашивала ему уже шестого ребенка, и он больше не был для нее Дядюшкой, по крайней мере на тот момент.

— Ты разрешаешь сыну перекладывать такую работу на плечи Анжелы? Но так нельзя.

Сын ответил вместо отца:

— Анжеле нравится обтирать Улана. А мне — нет.

— Может, я и не разбираюсь в лошадях, — сказала Клара, — но одно я знаю наверняка: кто на лошади ездит, тот ее и обтирает. Тебе все равно, а животному — нет. Оно чует разницу.

— Ты действительно не разбираешься в лошадях, — возразил пасынок. — В этом вопросе твои познания держатся на отметке десять градусов ниже нуля.

— Замолчи! — прикрикнул Алоис. — И не раскрывай больше рта! Чтобы я за весь ужин не слышал ни единого слова! — Неожиданно почувствовав, что отстает от Клары в деле родительского воспитания, Алоис поспешил укрепить собственный авторитет. — Замолчи, — внушительно повторил он. — Я этого требую.

— Jawohl![4] — гаркнул на всю комнату Алоис-младший. И было совершенно непонятно, что скрывается за этим криком — смирение или издевка.

— Повторяю еще раз, — проговорил Алоис. — Ты молчишь весь ужин. Не произносишь ни единого слова.

Алоис-младший вскочил как ужаленный и рванулся к двери.

— Назад! — заорал Алоис. — Сидеть! Есть! Молчать!

В комнате повисло молчание. В конце концов Алоис-младший вернулся за стол, хотя и не без очевидных для всех колебаний.

Ужин завершился в общем молчании. Вбежала раскрасневшаяся после работы Анжела, заговорила было, но тут же, осекшись, замолчала. Села со всеми (ее наскоро помытое перед ужином лицо оставалось еще чуть влажным), уткнулась в тарелку. Ади, сидящий рядом с ней, так увлекся и разволновался, что чуть было не описался. А что же Клара? Она ела медленно, часто останавливалась, ее ложка то и дело зависала в воздухе. Она с трудом гасила нечестивое желание ударить пасынка. И мужа своего ударить ей хотелось тоже. Но она так ничего и не сделала, так ничего и не сказала. Драка или словесная перепалка с двумя разъяренными мужиками — об этом нечего было и думать. У малыша Эдмунда задрожали губы, он заплакал.

Кларе это помогло принять единственно правильное решение. Взяв малыша на руки, она вышла из-за стола. Тут же поднялся и величаво удалился Алоис. Анжела с Адольфом собрали грязную посуду в кухонную раковину, а вот Алоис-младший продолжал сидеть за столом в молчании, таком вызывающем и даже грозном, словно подростку удалось превратить отцовский приказ в нечто вроде добровольно принятого обета.

Эту ночь Алоис-старший проворочался без сна, а на следующий день прервал труды задолго до заката. Впервые за довольно продолжительное время он отправился в единственную на всю округу пивную. Располагалась она в Фишльхаме, за пару километров от фермы.

Перед походом в пивную он колебался. Местное общество едва ли придется ему по вкусу: оно наверняка не чета собутыльникам, оставшимся в Линце. Кроме того, он достаточно хорошо знал здешних крестьян, чтобы не рассчитывать на теплый прием. Ему казалось, будто он уже слышит, как они будут перешептываться у него за спиной. «Мужик, корчащий из себя миллионера», — скажут они.

Или, может быть, прямо противоположное: «Богатый бездельник, которому захотелось поиграть в мужика».

В январе, впервые приехав посмотреть на ферму, которую намеревался купить, Алоис нанес несколько визитов будущим соседям и задал им кое-какие вопросы. Они с ним не откровенничали. Другого он, впрочем, и не ждал. Ферму он мог и не купить, а вот дурными отзывами о ней, услышанными от соседей, с ее нынешним хозяином поделился бы непременно. Так что Алоису рассказывали только хорошее: землица добрая, скота немного, зато кур как грязи, свинья-рекордистка, плодовый сад, ну и, разумеется, орех — это, считай, пусть и раз в году, легкие деньги.

Алоис не снизошел до того, чтобы принять эти отзывы на веру. Равно как и до того, чтобы не поверить им. Ему понравилась ферма, ему захотелось заполучить ее. Он прекрасно понимал, что какой-то подвох тут имеется, и подвох тут, конечно же, имелся. Начать с того, что у прекрасной дойной коровы, как ее расписали, тут же обнаружились проблемы с выменем.

С этим он и пришел в фишльхамскую пивную. Тут уж ничего не поделаешь. Ему надо было расспросить об окрестных ветеринарах и, воспользовавшись болезнью скотины как поводом, разузнать кое о чем другом. Да и себя показать, чтобы его не считали удалившимся на покой городским идиотом. Так что он внимательно выслушал все, что ему настороженно поведали о ветеринарах, не услышал ни одного отзыва, на который мог бы всецело положиться, и перевел разговор на свою землю.

Услышав, что Алоис высадил картофель, крестьяне неловко переглянулись. И тут же дали ему понять, что куда предпочтительнее была бы свекла.

«Я так и планирую отвести под свеклу акр. Но не на первый год. Нельзя же все сразу».

Они покивали. Земля и работа. Да. Самая древняя парочка на всем белом свете. За двумя зайцами погонишься…

Народ в пивной собрался необщительный. Алоису пришлось битый час разглядывать голые бревенчатые стены и ерзать на грубой скамье (из нее, как назло, торчал сучок), прежде чем один из собеседников, объясняясь более чем туманно, «обмолвился», что на земле, в которую Алоис посадил картошку, можно выращивать только свеклу. Потому что в прошлом году там сеяли пшеницу. Тут они заговорили о различных сортах пшеницы, употребляя совершенно незнакомые ему термины, и понял он лишь одно: речь идет не только о прошлом годе, но и двух предшествующих. Как знать, не истощена ли почва. Этого они, правда, не сказали; они попыхивали трубками, они пили пиво, и вид у них при этом был невыразимо унылый. Хуже всего было, однако, то, что, как он понял, огорчали их не его неизбежные убытки, а то, что земле пришлось претерпеть надругательство от простофили богача, возомнившего себя земледельцем.

В пивной скверно пахло, вернее, запахло. Алоис так и не смог определить, что это за смрад смешивается с пивным духом и откуда идет. Скисшее молоко? Подсохший навоз? Куча компоста прямо за дверью?.. Сильнее всего ему не нравилось то, что здесь категорически не пахло крепким алкоголем, да и за столами не было никого хоть сколько-нибудь под мухой.

И все же вечер не прошел впустую. Алоис услышат имя пчеловода, живущего в Хафельде. Да и прогулка на обратном пути выдалась довольно приятной. Августовская луна, большая и круглая, как апельсин, сияла в небе. Наконец-то Алоиса «догнало» и выпитое пиво. Должно быть, нынче вечером все эти кварты он опроки-дыват себе в глотку только затем, чтобы захмелеть по дороге домой. На обочине он с удовольствием и не спеша помочился.

На следующее утро он, однако же, опять впал в уныние. Неудача с тремя акрами под картошку будет теперь преследовать его еще долго. Должно быть, он не соберет и половины урожая, на который рассчитывал изначально. Вчерашние собутыльники (которые теперь для него смердели тою же не пойми какой дрянью, что и вся пивная) были правы. Три года под пшеницей истощили землю. Он понимал это, извлекая из почвы то там, то здесь откровенно невзрачные клубни. К тому же у него начало покалывать в боку. И вроде бы учащенно забилось сердце. Ему показалось, будто оно ни с того ни с сего принялось рваться в мозг… Да и голова тут же разболелась.

Решив тем не менее выкопать из земли урожай (каким бы жалким тот ни оказался) и продать его на рынке в Фишльхаме, он в конце концов нанял на целую неделю батрака — туповатого парня, проку от которого было не больше, чем от Алоиса-младшего. И кстати об Алоисе — как знать, не вырастет ли он самым настоящим преступником? Такому прямая дорога в какой-нибудь Иностранный легион… Мрачные мысли, но не лишенные известной отрады… В молодости из самого Алоиса мог бы получиться превосходный солдат, готовый выполнить любой приказ… Или его опасения напрасны? В этом мальчике было нечто дикое — куда более дикое, чем в самом Алоисе. Не потому ли каждый их разговор кажется теперь обменом словесными ударами на поле брани перед смертельной схваткой?

Батрак был туповат, но это не помешало ему воровать картошку. Правда, Алоису даже не удалось доказать, что кража имела место. Неважно почувствовав себя однажды за полдень, он послал батрака на рынок, и тот принес оттуда меньше денег, чем следовало бы. Отщипнул чуток себе. Вне всякого сомнения.

Затем заболела и подохла рекордистка. Анжела была безутешна. Алоис и не предполагал, что двенадцатилетняя девочка способна на такие долгие и бурные рыдания.

Началось все с того, что огромная красавица свинья стала чересчур раздражительной. Причем дела шли все хуже и хуже день ото дня. Анжела так разволновалась, что Алоису пришлось, поступившись собственной гордостью, обратиться за советом к трем ближайшим соседям. И как раз тут ему поневоле вспомнилось деревенское правило, преподанное старым Непомуком. Когда речь идет о сельском хозяйстве, нельзя придерживаться никаких рекомендаций, особенно если тебе пришлось столкнуться с внезапной напастью. Даже лучшие друзья посоветуют разное… И, конечно же, так оно и вышло. У каждого из крестьян, к которым он обратился, нашлись собственные мысли о том, как лечить свинью. Ну, конечно же.

Трое соседей последовательно предложили рвотное, бандаж и слабительное. Все трое ошиблись. Свинья начала задыхаться, истекла кровью и сдохла. Все трое предполагали, что хворь может обитать лишь в желудке или в кишечнике. Да и чему еще болеть у свиньи? У свиней ведь не бывает чахотки, не правда ли? Особенно у таких жирных. Может быть, все же что-то другое. Даже ветеринар, которого позвали, когда Роза уже подохла, пробормотал нечто невразумительное. Наверное, легкие, но он бы за это не поручился.

Приглашение ветеринара стало для Алоиса дополнительной карой. Платить приличные деньги за визит к дохлой свинье? И зачем? Только потому, что ему захотелось узнать причину смерти. Но и это его желание — сущий идиотизм! Он ведь не собирается заниматься свиноводством; в ближайшей перспективе, как минимум; но все равно ему необходимо было узнать. И тут он увидел, что ветеринар — если, конечно, он достоин столь высокого звания — ставит диагноз post mortem[5] с такой же приблизительностью, с какой толковали о хворях свиньи соседи. Понадобятся, объяснил он Алоису, дополнительные расходы на лабораторное исследование, которое может быть проведено только в Линце. А вот это уж к черту! Такая трата была бы попросту непристойной. А теперь, помимо всего прочего, ему пришлось похоронить свинью целиком. У него было искушение срезать самые сочные ломти мяса, но Алоис ему не поддался. Предоставленный самому себе, он наверняка так и поступил бы: в конце концов, где у свиньи окорока, а где легкие? Но ветеринар в этом вопросе оказался как раз категоричен: «Не рискуйте, господин Гитлер. Мясо этого животного есть нельзя!»

Да, именно так и высказался ветеринар — но не раньше, чем Алоис с ним расплатился! А тут еще Анжела с ее рыданиями. Не говоря уж о необходимости собственноручно вырыть яму для здоровенной туши.

Да, следовало сосчитать все потери. Что за доход сулит ему плохонькое картофельное поле? А если вычесть из прибытка стоимость семенного картофеля и компоста, жалованье батрака, потери из-за падежа свиньи, гонорар ветеринару, откуда взяться хоть сколько-нибудь приличной прибыли? Когда бы не орех, который, как и говорили, принес ему легкие деньги, Алоис вообще остался бы в убытке.

Конечно, подбадривал он себя, серьезные финансовые трудности ему не грозят, да и грозить не могут. Одна его пенсия вшестеро больше того, что он платил батраку. И тем не менее Алоис испытывал страшную досаду. До сих пор он не сомневался в том, что всегда сумеет распознать обман, если кому-нибудь захочется обвести его вокруг пальца. Теперь же он обнаружил, что ему всучили неважнецкую землю. Когда-то, в ранней юности, он и впрямь был крестьянином. Но сейчас повел себя как городской идиот, ничего не смыслящий в сельском хозяйстве. Все равно как если бы Клара — дело, конечно, совершенно немыслимое — вздумала изменить, спутавшись с каким-нибудь деревенским пареньком. Клара на такое не способна; это, положим, ясно; но разве сам он, Алоис, способен оказаться легкой добычей для деревенских хитрованов?

К октябрю он стал мрачнее тучи. Даже Кобель съежился до размеров щенка. Как же ему было теперь относиться к себе — пожилому, но не старому дядьке, между ног у которого свернулся калачиком бессильный щенок?

Клара, на восьмом месяце беременности, пыталась убедить мужа в том, что тревожиться тут не из-за чего. Мудрено ли, что он испытывает легкое недомогание, когда за плечами уборка картофеля и пропасть тяжелой работы? С женщинами, внушала она ему, такое случается после родов. Столько сил ушло на вынашивание ребенка, столько надежд и тревог, что потом поневоле испытываешь опустошенность. Младенец родился, красивый и крепкий, а матери неможется. Какое-то время. Это бывает. И огорчаться тут нечему.

Она никогда еще не пускалась в подобные философствования, по крайней мере в беседах с ним; и сейчас это его только взбесило. «Так что ж, я, выходит, баба?» — мысленно заорал он, но произнести этого вслух не решился.

7

Кое-что так или иначе менялось, и уныние Алоиса мало-помалу пошло на убыль. Алоиса-младшего на ферме больше не было. Клара взяла на себя смелость предложить, чтобы мальчик отправился в Шпиталь на подмогу ее отцу, Иоганну Пёльцлю, уже такому старому, что помощь ему наверняка понадобится. Выяснилось, что и Алоис-младший не прочь переехать. Глухая злоба отца, способная в любую минуту перерасти в кулачную расправу над сыном, изрядно угнетала и его.

На том и порешили. Батрак отвез Алоиса-младшего в хозяйской коляске до Линца. Оттуда Алоис-младший поехал на поезде в Вайтру, а из Вайтры, снова в коляске, — в Шпиталь. Мальчик уехал, и беспросветная полоса закончилась.

В сентябре Ади с Анжелой пошли в фишльхамскую школу. Анжела — в четвертый класс, как ей и было положено по возрасту, а шестилетний Ади — в первый.

В начале сентября стояло бабье лето, и прогулка с сестрой по холмам и лугам оказалась не лишена приятности. Опасность представлял собой лишь могучий бык, пасущийся на выгороженном лугу. В зависимости от настроения животного дети или отправлялись кружным путем, или проходили чуть ли не рядом с ним. В большинстве случаев они, впрочем, на такое не решались.

Минуло совсем немного времени, и Ади сообразил, что с его стороны глупо обзывать Анжелу трусихой: она умеет дать сдачи, пусть и в словесной форме. В ответ на насмешки она объявляла Адольфу, что от него плохо пахнет. Воняет изо рта, невесть чем несет от всего тела (последнее утверждение звучало чаще).

Должно быть, она и не подозревала, как глубоко его ранят эти обвинения; меж тем они его ранили, и поделом. От мальчика действительно плохо пахло. Серой и вдобавок гнилью, на чем я, возможно, остановлюсь чуть позже. Подобный, ничем не перешибаемый запах — одна из вечных проблем с нашими клиентами. У Наглых, знаете ли, тоже хорошее обоняние.

С точки зрения Анжелы, дело обстояло предельно просто. Ади дразнится, она дразнится в ответ. На самом деле его запах вовсе не казался девочке противным, потому что к вони ей было не привыкать: тут вам и скисшее молоко, и навоз. А когда ветер задувал со стороны соседской свинофермы, девочка расстраивалась по-настоящему, вспоминая бедняжку Розу.

— Ну, и чего ты ревешь? — спрашивал Ади. — Ты назвала меня вонючкой, и плакать, наверное, надо мне.

— Да заткнись ты! Не из-за тебя же я плачу!

Ади понимал, что сестра думает о Розе, и ему становилось жаль ее. Не свинью, которую он на самом деле ненавидел и к которой ревновал старшую сестру, а саму Анжелу, потому что ее он любил. По большей части она хорошо к нему относилась. И, кроме того, безусловно, была самой красивой и смышленой девочкой во всей школе (вся школа, правда, умещалась в одной большой комнате), как он сам был там, конечно же, самым умным мальчиком.

Смотря по погоде — и тому, в какой мере на фермах решали с утра использовать детский труд, — в классную комнату набивалось не больше сорока человек; иногда их бывало всего тридцать или даже двадцать пять; но сидели все четыре класса порознь, каждый в своем ряду; и любой ученик с первого по четвертый класс (и соответственно от шести до двенадцати лет) мог при желании слушать все, что происходило в соседних классах. Это не имело особенного значения, поскольку учительница была на всех одна — фройляйн Вернер, очкастая старая дева с огромным носом.

Ади вскоре научился выслушивать пояснения, предназначенные для каждого из четырех классов. Азы немецкой истории он постигал вместе с четвероклассниками (среди которых была и Анжела), постепенно проникаясь грандиозностью героических деяний Карла Великого. А уже час спустя вместе с остальными первоклашками вовсю угадывал, что за слово напечатано на большой картонке с изображением какого-нибудь животного, которую фройляйн Вернер им показывала. В самом начале это показалось ему удивительным: вихляющие туда-сюда буковки внезапно складываются в слово. Да и картинки первое время расплывались у него перед глазами и как бы вибрировали, но вскоре все это превратилось для него в простую головоломку. К тому моменту, как он начал такие головоломки разгадывать, читать он еще не научился; тут главное было не ошибиться. И теперь он уже откровенно скучал, дожидаясь, пока до единственно верного ответа не доберутся и его сверстники. Тем интереснее ему было еще через час проходить географию габсбургских владений — Великой Империи Габсбургов, как неизменно выражалась фройляйн Вернер. Если бы ему разрешили, он безошибочно указал бы на карте те самые точки, которые безуспешно искали на ней деревенские простаки; первыми он локализовал Браунау и Линц, а вслед за ними — и Пассау, на другом берегу Дуная.

Так что в шесть лет он пожирал сведения, предназначенные для восьми-, десяти- и двенадцатилетних, и ему нравилось, что Анжела была самой красивой и смышленой девочкой во всей школе. Он замечал, как радостно вспыхивают глаза учительницы каждый раз, когда они с сестрой входят в класс. В конце концов, они были и самыми аккуратными и опрятными. Заботилась об этом Клара, но и фройляйн Вернер такое положение дел устраивало.

Аккуратно и опрятно одетый, он хотя бы поэтому держался на перемене подальше от остальных мальчиков. Но вот один из них — тот, что поздоровее, — предложил Ади помериться силами.

«Ты рехнулся? — возразил Ади. — Я в парадной одежде. Если я ее испачкаю, мать меня убьет».

Ежедневные «войны» в Пассау придали его голосу командирскую интонацию. Да и паренек тот, которого, кстати, звали Клаусом, не был ему соперником. Если уж Ади удалось остаться в живых под одним кровом с Алоисом-младшим, то с какой стати он должен бояться какого-то малолетнего остолопа? Вот когда Анжела принималась дразниться, это было действительно неприятно.

8

Именно в те дни к Анжеле пришли первые месячные, и Клара принялась утешать девочку, как только могла. Она поняла, что Анжела поневоле сопоставляет происходящее с ней сейчас с тем кровотечением, которое случилось у Розы, перед тем как та подохла.

Успокаивая дочь, Клара в первый раз побеседовала с нею об интимных вопросах. Падчерицу она обожала. Двенадцатилетняя девочка стала для нее кем-то вроде лучшей подруги, поэтому она сейчас не ограничилась рассказом о месячных, а пустилась в общие рассуждения о запахе как таковом и его особой роли в устройстве мироздания. Потому что любой запах — это часть природы. И здесь в качестве примера Кларе пригодились сведения, вскользь сообщенные ей Алоисом. Однажды Клара спросила у него, как будут находить дорогу домой его пчелы (понятно, уже после того, как он обзаведется ульями). Как она представляла, он тогда собирался купить несколько ульев, каждый из которых должен был представлять собой нечто вроде огромной колонии. И расставить их рядышком под сенью высокого дуба, растущего возле дома.

— И как же эти тысячи пчел разберут, в какой ящик лететь, а в какой — нет? — спросила она.

Алоис был польщен ее интересом и тут же объяснил, что покрасит ульи в разные цвета: один — в зеленый, другой — в небесно-голубой, третий, не исключено, в кроваво-красный. Пчелы, объяснил он, возвращаются в обитель, сходную по цвету с окраской цветов, нектар с которых они собирают.

— Но ты говорил мне, что эти крошечные создания собирают нектар один день с одних цветов, а другой — с других. Каждый день с новых. Разве это не так?

— Это так.

Теперь он уже не был уверен в том, что ему нравится, как складывается разговор. Удастся ли удовлетворить ее любопытство, не обнаружив собственной некомпетентности?

— Значит, один день это цветы одного цвета, а другой день — другого. Да?

— Да.

— Как же они не запутаются?

Да, ему не хотелось рассказывать ей об этом. Есть вещи, о которых не говорят. Потому что в этом нет никакой необходимости. И все же он решил продолжить: интерес Клары к пчеловодству был бы для него явно предпочтительнее откровенного равнодушия.

— Каждой пчелиной матке присущ особый запах, — сообщил он жене. — Поскольку ей нужно оплодотворить каждую ячейку в каждом ряду и соответственно отложить десятки тысяч яиц в раздельные восковые соты, она заботится о том, чтобы передать собственный запах всем этим личинкам, всем этим яйцам, всем, так сказать, своим будущим детям.

— Как интересно! А откуда ты знаешь это, Алоис? И чего ты только-не знаешь!

— Я читаю книги. Об этих научных открытиях написаны книги, — не больно-то уверенно ответил он.

— А ты сам никогда не чувствовал такого запаха?

— Я что, похож на идиота, готового сунуть нос в улей и тут же получить десятки укусов?

Она рассмеялась. В каком-то смысле она хорошо его знала. Он мог прочитать уйму книг по пчеловодству, но все равно в глубине души стыдился того, что не дошел до всего своим умом, собственными руками и, если уж на то пошло, ногами, всеми пятью органами старых добрых крестьянских чувств.

На самом деле Алоис в этой беседе чересчур с нею разоткровенничался. И теперь ей захотелось узнать еще больше.

Прежде чем вечерний разговор сошел на нет, она подбила мужа объяснить ей, как, собственно говоря, оплодотворяют саму пчелиную матку. Иначе говоря, пчелиную королеву. Ее интересовало прежде всего, что это за королева такая, которая может родить десятки тысяч детей и все равно остаться королевой. К тому же Алоис говорил о пчелиной матке с неподдельным восхищением. Все зависит от королевы, если так можно выразиться, зависит судьба самого улья.

Поэтому Алоис решил ввести Клару в курс дела осторожно и постепенно. Но все же ввести. С оглядкой на ее нынешний интерес разговор на подобную тему сулил ему изрядные дивиденды ночью, и он это уже чуял. Как она разволновалась, размышляя о самочке, такой крошечной и такой всемогущей!

Он объяснил жене, что юная королева, будучи в некотором роде девственницей и выбравшись всего двадцать дней назад из восковой ячейки (по размеру напоминающей стирательную резинку на кончике нового карандаша), оказывается тут же окружена служанками и придворными дамами. А еще три недели спустя совершает свой первый девический вылет из улья. Как правило, это происходит в первый теплый день мая. И летит она строго ввысь, летит прямо в небо и поднимается куда выше всех прочих пчел, за исключением нескольких самцов, пытающихся за нею угнаться.

— Этих самцов называют трутнями? — проявила осведомленность Клара.

— Да, жирные такие, и в крапинку. Им выделен в улье особый угол. Они ничего не делают, только жрут. И в пригожий денек вылетают проветриться. Исключительно для удовольствия. Даже пыльцу назад не приносят. И только когда девственная королева — строго говоря, еще принцесса — отправляется в первый полет, им выпадает шанс оправдать собственное существование. В этот день они так и вьются у входа в улей, заранее поджидая ее. Им известно, что она вылетит. Королева, взлетающая так высоко и такая красивая по сравнению со всеми своими сестрами, со всеми этими тысячами рабочих пчел или, скорее, рабочих лошадок, озабоченных единственно тем, чтобы доставить нектар и пыльцу в улей; у этих горемык недоразвитые яичники, поэтому им ничего не остается, кроме как добывать пропитание, если, конечно, на них в интересах роя не возложены другие обязанности. Прибираться в улье. Махать крылышками. А вот королева — это другое дело, она создана для иного, королева-девственница, или, как я уже выразился, скорее, принцесса. И забирается она в полете в такую высь, что большинство трутней отстает по дороге. И остаются всего два самца, потом только один; но этот последний, он-то и есть самый сильный; он настигает ее, он вставляет ей свой — ну, ты сама понимаешь, что я имею в виду, — вставляет свой орган, до поры до времени таящийся под брюшком, но внезапно пришедший в рабочее состояние, вставляет ей в… а почему бы и нет?., ей в вагину. И она уже не отнекивается, и так оно все и происходит, высоко в небе, где уже никого нет, кроме них двоих.

— Чудо какое. — Глаза Клары увлажнились и вместе с тем заблестели. — Чудо любви.

— Не совсем так, — возразил Алоис.

Он не вполне понимал, как ему следует продолжать. Скажи он слишком много — и может поставить под угрозу срыва планы, намеченные на ночь; И все же превратная сторона его души просилась наружу, и он понимал, да, он прекрасно понимал, что самая сласть ждет его только в том случае, если он выскажется до конца.

— Этот трутень, — продолжил он наконец, — этот отчаянный парень засовывает свою штуку так глубоко (а по-другому у него и не получилось бы, этого требует сама природа), что ему уже не извлечь ее обратно.

— Что?

— Да вот то самое, черт побери, не извлечь, и точка! У королевы есть крючки или что-то вроде крючков — кстати, очень острые, — и эти крючки цепляют его и уже не отпускают. Ей хочется, чтобы он там задержался, и он задерживается. Он застревает. А если он настаивает на том, чтобы отделиться от нее, ему, ты не поверишь, приходится этой самой штукой пожертвовать. Оставить ее внутри! Свое, понимаешь ли, мужское достоинство. Вдруг — бац! И нету.

— И что же с ним тогда происходит?

— Умирает. Умирает и падает наземь. Или наоборот.

— Несчастная тварь!

Клара ничего не могла с собой поделать. Она фыркнула, улыбнулась, рассмеялась. Расхохоталась во весь рот и никак не могла остановиться. Никогда еще Алоис не слышал, чтобы она смеялась так долго.

— Ничего себе жизнь! — сказала она, наконец отсмеявшись, и Алоис окончательно убедился в том, что, рассказав ей все, не ошибся.

Она была на седьмом месяце, однако ночью они занялись любовью. Алоис знавал немало женщин, допускавших до себя мужика хоть на последней неделе перед родами, причем далеко не обязательно отца ребенка, но Клара была не такой породы. Однако нынешней ночью ее словно подменили. И она не пожалела ни себя, ни его.

Разумеется, он утаил от нее два факта. Во-первых, пчелиная матка после этого инициального феерического совокупления может в дальнейшем преспокойно сношаться с другими трутнями. На протяжении мая и в начале июня у нее, как правило, бывает еще пять-шесть самцов. Таким образом, она накапливает в яичнике достаточно семенной жидкости, чтобы впоследствии отложить тысячи, десятки тысяч яиц — их должно хватить на каждую из многих тысяч ячеек, — поэтому она не прерывает череду совокуплений и потом, до тех пор пока не наступят холода. Что этот цикл она будет повторять каждую весну еще три года подряд. Но подлинное осеменение происходит лишь после пяти-шести первых совокуплений. Это означает, что всю оставшуюся жизнь пчелиная матка больше не будет иметь дела с трутнями; она займется кормлением личинок медом и пыльцою, а ее свита, состоящая из рабочих пчел, будет благоговейно следовать за нею повсюду, укрепляя ячейки и соты таинственной восковой субстанцией, извлеченной из майской пыльцы, субстанцией, которую ни одному химику так и не удалось продублировать лабораторным образом. Нет, он не сказал Кларе, что всю оставшуюся жизнь пчелиная матка посвятит самозабвенному труду, но не сказал он ей и другого: когда брачный сезон заканчивается, рабочие пчелы изгоняют из улья трутней. А если среди трутней находятся лежебоки, не внемлющие иным доводам, рабочие пчелы принимаются жалить их — и жалят насмерть. (В ходе экзекуции рабочая пчела, однако же, не теряет жала, потому что брюшко у трутня мягче, чем человеческая кожа) После бойни всё те же рабочие пчелы очищают улей от трупов. Не рассказал он ей и о других вполне возможных неприятностях. Постоянно существует опасность того, что с наступлением по-настоящему теплой погоды половина колонии начнет роиться, то есть снимется с места, покинет улей и переселится в привычное многим поколениям пчел древесное дупло. Подобное дезертирство пчел может обернуться для пасечника мгновенным разорением… Не рассказал он ей и о судьбе «принцесс», которых, бывает, уничтожают пчелы из королевской свиты. Все подобные детали он оставил побоку. Пусть лучше Клара проникнется беспримесной симпатией к затеянному им делу.

Услышанное о пчелах настолько понравилось Кларе, что она решила позабавить Алоисовыми россказнями Анжелу, которую нужно было как-то отвлечь от мрачных мыслей, и героическая гибель трутня, успевшего ублажить пчелиную матку, показалась молодой мачехе подходящим зачином. Теперь они с падчерицей смеялись уже вдвоем. Разницу в возрасте они словно бы не ощущали, и Клара слово за слово поведала Анжеле и про особый запах, и про исключительную власть королевы. Крошечное создание, ничуть не больше своих рабочих товарок и наверняка меньше любого трутня, а вот поди ж ты! Ухитряется пометить своим запахом весь улей и тысячи его обитателей. И все они безошибочно распознают собственный улей, потому что пахнут совершенно одинаково.

«Это, — сказала Клара, которую душил смех, — все равно как ежели бы все русские воняли одинаково, и поляки тоже, но как-то по-другому. Может, англичане пахли бы хорошим чаем, а мы, австрийцы, ясное дело, теплым штруделем. — Теперь уже смеялась и Анжела. — А французы — от тех несло бы какой-нибудь похабщиной. Иначе говоря, гнилью! Протухшим луком, а может, и чем почище! Итальянцы — чесноком, и только чесноком! — Они уже сидели в обнимку. — Но хуже всего, наверное, пахли бы чехи. Этого запаха мне не описать. Кислая капуста — и не просто кислая, а прокисшая!»

Они вытерли с глаз набежавшие от безудержного смеха слезы. Ади, услышав, что они смеются, уже давно присоединился к ним. Но ему не понравилось, что они ничего не объясняют, а только принимаются хохотать, едва прозвучит название каждой новой нации.

Весь этот разговор о хороших и дурных запахах имел для Анжелы особое значение. В школе она уже остро чувствовала запах пудры на лице фройляйн Вернер, и, конечно, почти всегда у нее под ногами вертелся маленький Ади. Порой, скажем после долгой подупрогулки-полупробежки по склону холма, от него несло просто чудовищно. Анжела без устали твердила мальчику, чтобу он не жалел на себя мыла, а когда раз в неделю Клара нагревала воды на целую ванну для всего семейства, Анжела сама терла ему спинку и подмышки. И только после этого с издевкой передавала Ади обмылок: «Вот тебе мыло, и постарайся использовать его по назначению, маленький грязнуля».

Ади в таких случаях обижался и плакал, причем плакал в голос, чтобы Клара услышала и прибежала к нему на помощь. Но на сестру не ябедничал. Он пребывал в смятении. Неужели от него и впрямь пахнет так скверно, как говорит сестра, или Анжела просто-напросто рехнулась? Но откуда ему знать? Сам он практически не различал запахов.

Анжела меж тем вновь вспоминала смерть свиньи-рекордистки и принималась грустить. От Розы тоже пахло — иной раз похуже, чем от маленького Ади, хотя вроде бы тем же самым… Или это от Ади пахло хуже, чем от Розы? Но хватит об этом! Теперь Анжела плакала, жалея обоих — братика и свинью. В попытке хоть как-то загладить недавнюю издевку, она принималась пересказывать ему услышанное от Клары, прежде всего о пчелах, регулярно возвращаясь к этой теме на долгом пути в школу; мысли о пчелах переполняли ее, и вскоре уже и Ади был всерьез очарован таинственным могуществом пчелиной матки.

С самого переезда на ферму в апреле он осознавал, что где-то тут рядом водятся пчелы. В мае и в июне они так и вились в воздухе, разлетаясь в разные стороны, крошечные крылышки трепетали и посверкивали на солнце. Мать предостерегла его, чтобы не трогал их руками, даже когда увидит пчелу, мирно восседающую на цветке. А главное, он ни в коем случае не должен их убивать. Потому что пчела вполне в состоянии дать сдачи! Одним июньским утром пчела укусила крошку Эдмунда, и он плакал потом так долго, как никогда раньше. Так что Адольф научился относиться к пчелам не без почтительного трепета.

Теперь же, узнав о том, что королева наделяет своим запахом всех обитателей улья, он был совершенно захвачен.

Ночью, после того как Ади услышал, что, отец собирается обратиться к соседу с просьбой продать ему то, что сам Алоис назвал «первичными материалами» (а объявил он об этом в субботу за ужином), мальчику приснился чрезвычайно яркий сон. Он увидел великое множество пчел, описывающих круг за кругом в небе над фермой. Возле дома Гитлеров стоял старик в таком странном наряде, какого Адольфу видеть еще не доводилось. В длинной, до колен, рубахе навыпуск, в вязаной шапке на белоснежно-седых волосах, шапке, больше всего похожей на чулок, надетый на голову и свисающий на спину. Старик был не малого роста, но так сутулился, что казался гномом. Во сне Ади явилось и его имя: этого человека звали Der Alte[6]. Проснувшись поутру, мальчик узнал, что его отец собирается нанести визит некоему пасечнику, которого и впрямь звать Der Alte.

Разумеется, он попросил, чтобы отец взял его с собой. Алоис удивился, однако затем обрадовался. До сих пор Клара каждое воскресенье отправлялась в соседской коляске на мессу в Фишльхам, в маленькую тамошнюю церквушку. Детей она брала с собой, оставляя Алоиса на ферме в полном одиночестве. «Честно говоря, мне не хочется», — говорил он ей, после чего уходил на долгую прогулку по своим девяти акрам. Тем сильнее обрадовался он сейчас тому, что Адольф попросил взять его с собой к Старику.

Должен признаться, что я сконструировал этот сон Адольфа. Это стало первым моим непосредственным вмешательством в дела семьи с тех пор, как я проник в сознание Алоиса после его чересчур страстной (даже с оглядкой на пивные пары) похвалы пчеловодству, произнесенной перед собутыльниками в Линце.

Понимаю, что настало самое время вернуться к не больно-то аппетитной теме. Речь идет о запахе маленького Ади.

9

Любопытно, хотя и понятно, в конце концов, что мало какую тему, связанную с мужчинами и женщинами, обсуждать столь же неловко, как дурной запах. Который, как я вынужден добавить, обыкновенно присущ работающим на Маэстро людям.

Хватит! Ясно, что вонь ниспослана нам в наказание. В описываемые времена, а именно в самом конце девятнадцатого века, наши проблемы восходили к тому обстоятельству, что многие клиенты (в том числе и потенциальные) отличались особой изощренностью в вопросах личной гигиены. Просто потому, что в противном случае источаемый ими запах непременно возбудил бы подозрения в обществе.

Не могу сказать, когда это началось. Мои воспоминания о далеком прошлом более чем туманны, в большинстве случаев они ничуть не ярче, нежели память человека о предыдущих инкарнациях его души. Судя по всему, не в интересах Маэстро дозволить нам знать больше, чем необходимо для решения задач, которые Он перед нами ставит. В ином случае, возможно, наш глаз «замы-лился бы»; тогда как теперь мы подходим к каждой очередной проблеме как к новой. Нам ведь и впрямь нет нужды помнить Иуду, или Синюю Бороду, или Аттилу, чтобы подбить подвыпившего клиента на лишнюю кружку или рюмку. А значит, нам практически ничего не известно об истоках великой войны между Болваном и Воплощенным Злом. Были ли они оба богами, или же, как предположил Мильтон, в борьбу с Богом вступил один из его ангелов (правда, столь могущественный, как Люцифер), выше моего разумения. Мы также не вправе пренебречь и такой гипотезой: Болван, будучи начальником (и создателем) нашей планеты и всей Солнечной системы, испытывал определенные трудности во взаимоотношениях с галактическим начальством, которое, оставшись разочаровано достигнутыми Им успехами, направило сюда Маэстро. Меж тем эволюционные процессы на Земле уже зашли в тупик, вернее, в изрядное множество тупиков. Но все это, разумеется, не более чем предположения.

Ну вот, если бы мне было дозволено поделиться собственными соображениями о том, что произошло вечность-другую назад, я предположил бы, что Б-н является Творцом мира природных и климатических условий, Творцом флоры, фауны и человека и что сама эволюция протекает в созданных Им лабораторных условиях, благо следы Его Глупости, равно как и Его Гения, видны во всех тварях Его и во всех препятствиях, Им этим тварям чинимых. Достаточно задуматься хотя бы над тем, какая прорва времени прошла, прежде чем Он снабдил свои создания (да и то немногие) способностью к полету. Присовокупим к этому исполинские размеры и поразительную неуклюжесть Его земных и водных исчадий; вспомним хотя бы тщетные надежды, некогда возложенные Им на бронтозавра (оказавшегося просто-напросто слишком большим, чтобы выжить, что и обусловило Его очередную неудачу). И прервем на этом ненужные разъяснения. Создатель добился определенных успехов и потерпел целый ряд сокрушительных провалов. А если не забывать о том, что Он никогда не сдается — не сдается даже в тех случаях, когда утрачивает твердый контроль над происходящим на созданной Им планете, что имеет место в ходе крупнейших землетрясений и регулярно наступающих ледниковых периодов, всякий раз отбрасывающих Его эксперименты далеко назад и уничтожающих мириады его последователей… А все почему? Потому что Он, сотворив земной шар, ошибся в исходных расчетах.

Остановлюсь на одном сравнительно незначительном аспекте: к тому времени, как начат претворяться в жизнь Его самый амбициозный проект — мужчины и женщины, — произошла глобальная перемена в функциях обоняния. На сей счет у меня имеются кое-какие рудиментарные воспоминания. И сводятся они к тому, что в давным-давно прошедшие времена первобытного человека обоняние, безусловно, было одним из даров Создателя. Да и как Ему было не прибегнуть к такой сигнальной системе в деле всестороннего развития с провозглашенным упором на разнообразие? Людей притягивали друг к другу (или, наоборот, друг от друга отталкивали) главным образом запахи. Такое решение было просто и изящно. Запахом человек декларировал собственную смелость, настороженность, страх, склонность к предательству, стыд, верность и, не в последнюю очередь, готовность заняться размножением. Обоняние позволило Б-ну сделать несколько важных творческих шагов в ходе эволюции, избавив Его от необходимости лично следить за каждой совокупляющейся парой.

Мне кажется, к тому времени, как наш Маэстро созрел для схватки с Ним, Господь уже утратил основания полагать себя Всемилостивым и Всемогущим. Прибытие коллеги (которое наверняка пришлось Ему не по вкусу) нанесло ущерб прежде всего не статусу Бога, а Его статусной самооценке: И вот Б-н принялся изыскивать способ, при помощи которого Его Наглые могли бы определить, кто именно из мужчин, женщин и детей успел переметнуться в стан противника. Я бы предположил, что Б-ну в конце концов удалось пометить наших клиентов вполне заслуженным ими запахом, а выбрал он эту процедуру из-за ее простоты и сравнительной дешевизны. В ответ на что наш Маэстро начиная со Средних веков предпринял контрмеры, вдохновив преданных Ему алхимиков на разработку духов, в тонком составе которых запах гнили и тления, смешиваясь с другими, куда более благородными, становится гораздо менее уловимым и вместе с тем привносит в букет элементы шарма, соблазна и даже экзотики. (Скажем, разврат при французском дворе эпохи Людовика XIV не достиг бы таких повальных масштабов, если бы не королевская роскошь ароматов и благовоний блуда, скрывающегося за пиршеством обоняния. Версаль подал пример всем нашим клиентам, достаточно состоятельным, чтобы позволить себе дорогие духи.)

К концу эпохи Просвещения ситуация еще раз перевернулась с ног на голову. Повсеместное распространение мыла (идею которого подсказали, понятно, мы) позволило свести к пренебрежимо-му минимуму мефистофельский запашок. В двадцатом веке на помощь нам пришла всеобщая одержимость личной гигиеной. Домашние ванны, шампуни и гели, повсеместное государственное водоснабжение — все это в существенной мере наших рук дело, и хлопотали мы, разумеется, не из чистого альтруизма.

К концу двадцатого века неприятный запах как средство, придуманное Богом, дабы предупреждать Наглых, что перед ними наши клиенты, окончательно стал смехотворным пережитком прошлого. Наступила эра деодоранта. Сейчас, в двадцать первом веке, трудно найти жену, которая знала бы, как на самом деле пахнет ее муж (и наоборот). Речь, разумеется, исключительно о развитых странах. Потеря такой когнитивной силы, как личный запах, не только ослабила господство Б-на, но и обернулась для нас дополнительным стимулом.

Ну а в конце девятнадцатого столетия, то есть во времена, о которых я веду свой рассказ, искусство уничтожения личного запаха еще не достигло нынешнего совершенства, и на встрече Алоиса, Ади и Старика двое последних легко и безошибочно распознали друг друга. В том числе и по запаху.

Но перед встречей со Стариком была прогулка до его дома. И на этой прогулке Алоис впервые в жизни поговорил с сыном — и поговорил по душам.

Книга седьмая

СТАРИК И ПЧЕЛЫ

1

Первым делом я расскажу вам о сновидении, которое вмонтировал в сон Ади. Произошло это в ночь на воскресенье, накануне встречи Алоиса со старым пасечником, и сновидение было ниспослано по прямому указанию Маэстро. Должен добавить, что создание сновидения, особенно никак не опирающегося на предыдущий жизненный опыт, задача непростая. Хотя мы и впрямь можем в отдельных случаях закладывать в сознание спящего клиента целые сценарии, справедливо и то, что сновидения, сотканные ex ni-hilo[7], пробивают серьезную брешь в бюджете. Затраты Времени оказываются несоразмерно велики!

Более того, если клиент молод, затея оказывается и вовсе рискованной. Наглые, которым тоже может быть небезразлична его судьба, представляют собой в таких ситуациях повышенную опасность. Особенно если им удается сообразить, чем заняты мы. Деликатные манипуляции, призванные изменить реакцию души на будущие события, нельзя совершать в боевых условиях. Мало кому из смертных идут на пользу ночные кошмары.

Исходя из моего опыта инсталляцией сновидения, по яркости не уступающего реальности, можно достичь многих положительных результатов, однако подлинный успех приходит лишь после многоступенчатого нарастания инсталлируемых образов из ночи в ночь, с едва уловимыми подвижками, благодаря чему удается избежать ненужного внимания со стороны Наглых. Можете мне поверить, ниспосылаемые нами сны приводят ангелов в ярость. Б-н полагает, будто его суверенитет на сновидения должен оставаться неоспоримым. Еще только задумав взять под контроль приматов, которых Он избрал на роль прямых предков человека, Б-н привнес в их сон видения, и это ноу-хау оказалось едва ли не определяющим. Твари начали стремительно прогрессировать.

Много позже, в период, который Маэстро называет эрой Иеговы (то есть, прошу прощения за педантизм, с 1200 года до Рождества Христова и вплоть до крещения Иисуса Христа), Б-н ввел практику поощрений и наказаний (порой чудодейственного свойства, но куда чаще — посредством так называемых вещих снов). Вещие сны Он ниспосылал и пророкам, и простым смертным. Многих Ему удалось таким образом наставить на путь истинный, хотя, как я подозреваю, попеременное применение кнута и пряника сплошь и рядом зависело от Его прихотей.

Так или иначе, наше появление на сцене изрядно спутало Ему карты. Применение Иеговой сновидений утратило прежнюю эффективность. После нашего вмешательства сны, за нечастыми исключениями, перестали быть вещими. Теперь они превратились в нечто запутанное, противоречивое, фрагментарное. Цели одной партии оказались дезавуированы деконструктивным вторжением другой.

Таким образом, суверенная власть Б-на над сновидениями сошла на нет. Его указания редко доходят до сновидца напрямую. В ночных сновидениях нынче господствует смутная (на уровне неясных намеков) тревога. Если лучший друг собирается в ближайшем будущем предать тебя, сон может оказаться полезным и своевременным предостережением. С другой стороны, если ты сам намереваешься предать лучшего друга, сценарий сновидения может продемонстрировать тебе последствия такой измены в заведомо гиперболизированном виде. Благодаря чему Б-ну по-прежнему удается быть пастырем для некоторой части Его подобий. Гротескная картина, возникающая во сне, порой оказывается непостижимой уму, но и она выполняет свою роль, тестируя сновидца на предмет его предполагаемого поведения в острой кризисной ситуации. Даже если сон впоследствии будет понят и истолкован совершенно превратно, у сновидца останется смутная память о том, что у него (или у нее) на самом деле куда меньше смелости, верности, преданности, любви и сил, чем ему (или ей) до сих пор казалось. Таким образом, сновидения могут играть роль дополнительной иммунной системы (пусть и очень несовершенной), предостерегающей мужчину или женщину против ситуаций, в которых он (или она) не сумеет доминировать или которые просто-напросто не сможет вынести.

Однако в результате нашего вмешательства среднестатистическое сновидение становится отрывочным, хаотичным, скачкообразным, и в нем попеременно правят бал то Наглые, то бесы.

Так что создание связного и отчетливого сна для ребенка требует особых стараний. Как я уже указывал, Маэстро не советует нам, за редчайшими исключениями, пускаться в такие предприятия с детьми. Стоит напомнить, что, с тех пор как семья Гитлер покинула Пассау, мне было рекомендовано впредь воздерживаться от серьезных контактов с крошкой Ади. И за ним, и за всем семейством теперь следили только мои подручные в ходе предрассветных рейдов. Лишь один-единственный раз я проник в сознание Алоиса глубоко и надолго, с тем чтобы разобраться в подлинных причинах его одержимости пчеловодством. Основную часть времени я тратил на работу с другими клиентами в Австрийском регионе. И вполне обходился той информацией о жизни Гитлеров в Хафельде, которую поставляли мне помощники.

Теперь же, получив прямое указание Маэстро, я должен был имплантировать совершенно конкретное сновидение в голову шестилетнего ребенка. Маэстро, впрочем, употребил глагол «инсталлировать»: «Тебе предстоит инсталлировать в мозг Ади постоянную памятку. Скорее всего, не возникнет никаких препятствий. Мы так долго вели себя тихо на данном направлении, что вмешательства Наглых можно не опасаться».

2

Само по себе воздействие заняло всего пару минут, однако подготовка выдалась весьма непростой. Оперативным термином была, повторяю, инсталляция. Зафиксированная (а значит, правильно инсталлированная) памятка привязывает к нам клиента. Однако далеко не каждый бес способен провести эту операцию безупречно. Условно говоря, у тебя не должна дрогнуть рука. В случае малейшей неудачи сознание клиента может оказаться разбалансировано.

Достаточно упомянуть, что в данном случае я проявил надлежащую сноровку. Снабженный информацией, добытой в ходе предрассветных рейдов, я знал, что Алоис собирается навестить старого пасечника, которого в округе называли Стариком, а бывало, и Старым Чародеем (der alte Zauberer).

Насчет чародейства это было, разумеется, преувеличение. Старик жил отшельником и славился, мягко говоря, изрядным чудачеством. Разозленный, он отличался редкой свирепостью, но в особых случаях вполне мог сойти за безобидного и добродушного старичка. Хотя соседи, знакомые с ним не первый десяток лет, ни безобидным, ни добродушным его не считали. Так или иначе, он был единственным пасечником на расстоянии дневного пешего перехода в любую сторону и слыл человеком, знающим пчеловодство от и до.

Особенно же благоприятным было то обстоятельство, что Старик стал нашим клиентом еще полвека назад. И к описываемому времени был уже отправлен в почетную отставку. Более того, их с Ади отличал пусть и не идентичный, но весьма родственный запах, а значит, никакого обоюдного отталкивания здесь произойти не могло. Таким образом, магнетические контуры инсталлируемого сновидения очерчивались сами собой. Еще до встречи Ади со Стариком мне предстояло имплантировать в сознание мальчика его четкий образ.

Чисто стилистически при творении сновидений я стараюсь обходиться без какой бы то ни было барочной избыточности. Скромные сценарии, как правило, бывают самыми эффективными. В данном эпизоде я удовольствовался созданием образа Старика (только лицо и голос), прежде чем внедрить его в сон Ади. В качестве декорации была избрана одна из двух комнат скромного домика Старика с видом на двор. Тем самым было обеспечено прямое воздействие инсталлируемого сна. Уже на пороге Старик угостил Ади медом. Выдал ему полную ложку, и я проследил за тем, чтобы мальчик хорошенько его распробовал. Посреди ночи Ади проснулся в мокрых от пупка до коленей пижамных штанах — и совершенно счастливый. Сбросив изгаженную одежонку (как он поступал частенько), Ади вновь погрузился в дремоту, и виделся ему все тот же сон, только с теми или иными вариациями: мальчику хотелось еще меда. Он уже не сомневался, что в ближайшее время встретится со Стариком наяву, и это подтолкнуло его назавтра напроситься в дорогу с отцом. Алоиса, как я уже отметил, это обрадовало.

К их разговору по дороге в дом Чародея я еще непременно вернусь, а сейчас позволю себе очередное, как это называется, эпическое отступление, чтобы поведать побольше о разработанной Маэстро концепции инсталлирования. Например, нам уже было известно, что Ади, встретившись воскресным утром со Стариком, будет преисполнен чувства собственной значимости, потому что ему покажется, будто он умеет заглядывать в будущее. Строго говоря, я постарался сбалансировать ситуацию, заранее внушив Старику, чтобы он угостил мальчика своим лучшим медом, причем прямо с порога.

Отмечу, кстати, что человек этот (звали его Магнус Рудигер) прозвище Старый Чародей носил, мягко говоря, не совсем по праву. Ниспосылаемые им проклятия не отличались особой изобретательностью, а главное, эффективностью. Почувствовав невесть откуда взявшуюся и не вербализированную угрозу (как правило, со стороны Наглых), он обычно защищался от нее так: рассыпал соль по кругу у кухонного стола, за который затем и садился. Вообще-то такая процедура затрудняла доступ к нему не Наглым, а нам, но такое не редкость в общении с незначительными клиентами: на старости лет они принимаются неприятно чудить.

Так или иначе, соседи относились к нему с почтительной опаской. Причудливо одетый, скверно пахнущий, обладающий неприятно громким, даже гулким голосом и при этом знающий о пчелах едва ли не все возможное, он и впрямь считал себя в какой-то мере волшебником. Теша тем самым собственную гордыню. С другой стороны, когда нам случалось изредка пользоваться его услугами, сил на сопротивление бесам у него не было.

Ничего удивительного, что Ади, пройдя через имплантированное сновидение, серьезно преобразился. Впервые обретенная уверенность в том, что он может узнавать и запоминать людей, прежде чем встретиться с ними в реальности, должна была послужить нам существенным подспорьем и в будущем.

Инсталляция пригодилась в годы службы Адольфа Гитлера армейским связным: более двух лет ему приходилось то и дело пробираться в окопы с приказами и возвращаться в штаб полка с донесениями; и то и другое было весьма рискованно; и его вера в собственное предвидение была одним из существенных источников несомненной личной смелости. Но говорить об этом еще рано. До его армейских впечатлений, представляющих собой причудливый сплав нашего воздействия с его собственными отчаянием и решимостью, оставалось еще восемнадцать лет. Закончу на этом обсуждение темы инсталлирования, до тех пор пока не возникнет необходимость вернуться к ней вновь.

Лучше уж проследим за беседой отца и сына на пути к домику Старого Чародея. Разумеется, говорил, главным образом, Алоис; он волновался: предстоящая встреча со Стариком внушала ему изрядные опасения. В конце концов, ему всегда было трудно разговаривать со специалистом, разбирающимся в предмете разговора лучше него.

3

Шли отец и сын быстрым шагом, причем Алоис обрушил на мальчика такое количество новых имен, названий и прочих сведений, что голова у того пошла кругом и запыхался он отнюдь не только из-за быстрой ходьбы. Но ни отстать от отца хоть на шаг, ни пропустить мимо ушей хотя бы слово Адольф не осмеливался. Алоис, как правило не любивший тратить ни время, ни силы на Адольфа, в свою очередь, несколько тяжело дышал. У него был ревматизм, он был заядлым курильщиком, и за долгие годы в его организме набралось достаточно всякой дряни, чтобы передвигаться ему было удобно если и не медленно, то с достоинством. Но внезапное открытие — с мальчиком можно разговаривать — придало его больным ногам новую силу. Алоис не привык относиться к собственным детям с умилением; строго говоря, он и замечать-то их начал, только когда Алоис-младший и Анжела принялись помогать ему на ферме. И вот теперь, нежданно-негаданно, он почувствовал, что и в крошке Ади есть нечто неординарное.

Мальчик, в свою очередь, чрезвычайно разволновался. Еще бы, он оказался наедине с отцом. Он и говорить-то не научился, когда в сознание его уже врезались торжественные слова MEIN VATER[8]. Тучный мужчина, возвышающийся над ним, казался Адольфу человеком-горой. Алоис внушал сыну такое же благоговение, как Кларе — Тот, кого она называла der gute Gott[9].

Мальчику страшно хотелось понравиться отцу! Прогулку они начали в полном молчании, и ничто не нарушало его, пока Ади не нашел подходящих слов.

— А что, пчелы были всегда? — Вопрос был прост, но исключительно перспективен.

— Да. Всегда. Пчелы… они живут на земле давным-давно.

— Очень-очень давно?

Алоис в шутку шлепнул мальчика по макушке. Явное желание Адольфа сначала завести, а потом и поддержать разговор позволяло Алоису блеснуть благоприобретенной эрудицией.

— Да, очень-очень. Может, они появились даже раньше, чем мы. И не было и дня, когда бы мы не старались украсть у них мед. — Алоис рассмеялся. — Уже в бронзовом веке люди лакомились медом, и я собственными глазами видел у нас в Линце, в музее, под стеклом, старинные гравюры, гравюры эпохи Средневековья, на которых запечатлены сцены пчеловодства. Это был уже очень серьезный промысел. Хотя и варварский, чудовищно варварский.

Несмотря на ревматизм, Алоис шагал довольно стремительно. Грудь маленького Ади бурно вздымалась; мальчика раздирали противоречивые чувства: восторг оттого, что он разговаривает с отцом, и страх, что он за ним не угонится (Ади и сейчас уже не столько шел, сколько бежал вприпрыжку). На него обрушился водопад незнакомых слов и словосочетаний. В августе, когда он стоял под ореховым деревом, внезапный порыв ветра сорвал с ветки три ореха; твердые, как камешки, они попали ему прямо в темя, но было во всем этом что-то такое властное и вместе с тем естественное, что мальчик даже не решился заплакать. Ему показалось, будто сами орехи приказывают не издавать ни звука. И сейчас такими орешками оказались «бронзовый век» и «эпоха Средневековья», хотя про Средневековье он вроде бы уже где-то слышал. С чем-то оно было связано. Может быть, с Карлом Великим. Но и речи не было о том, чтобы перебить отца и попросить уточнений. Мальчик несся вперед, сжигая кислород в легких.

— В Средние века, — продолжил Алоис, — вообще не было ульев. Люди выходили на промысел, едва заметив, что где-нибудь зароились пчелы. А где они роились? В древесных дуплах, где же еще! Найди такое дерево, залезь в дупло и бери мед, пока пчелы не закусают тебя насмерть. Вот как тогда поступали. Но этого было мало. Помимо меда людей интересовал пчелиный воск. Из него делали свечи. И зажигали их у себя в лачугах. Каждый вечер! Но за это приходилось расплачиваться. Укусами, великим множеством укусов. А потом, откуда ни возьмись, появлялся твой герцог. Или барон. И, если он узнавал о том, что у тебя завелся медок, с ним приходилось делиться. И забирал он себе изрядную часть. Ты только представь! А чем, как ты думаешь, он расплачивался? Расплачивался луком, да не тем, который едят, а тем, из которого стреляют. Потому что в лесу водились медведи и тоже искали мед. Представь себе, в какую ярость впадали пчелы, когда к ним в дупло лез мохнатой мордой медведь! Потому что человека искусать еще можно, а как ты искусаешь медведя? У него такая толстая шкура! Пчелы старались жалить его в глаза. Но это не помогало. Он по-прежнему искал мед. Вот поэтому человеку и понадобился лук — чтобы убить медведя, лезущего в дупло. Конечно, много меда в дупле после него не останется, но какими-то каплями разживешься. Или медвежатиной. А при самом удачном раскладе можно было разжиться и медом, и медвежатиной.

У Ади пересохло в горле от волнения. Они как раз шли небольшим леском, и мальчик уже изготовился к встрече с медведем. Со страшным косматым медведем.

— Иногда, — продолжил Алоис, — холодным осенним днем, примерно в ту же пору, что и сейчас, человеку удавалось найти сухое дерево, мертвое дерево, которое вот-вот само упадет, а в нем — дупло, а у входа в дупло вьются пчелы, потому что там, внутри, им будет теплее. И какой-нибудь предприимчивый парень решал свалить это дерево. Но действовать ему приходилось осторожно. Главное, не трясти его слишком сильно! И приступать к делу лучше вечером, когда пчелы затихают, особенно в холода, и тогда этот парень на пару с сыном или, может, на пару с братом валил дерево и относил его куда-нибудь поближе к собственному жилищу, чтобы извлечь из дупла остатки меда.

— А как же медведи? Что, если они придут?

— Да, медведи. Но парни того сорта, о котором мы сейчас говорим, были способны завалить первого же медведя, который к ним пожалует, и прибить его голову к дереву у дверей. Других медведей это отпугивало. Да, вот так все и начиналось. А что теперь? Во что превратилось пчеловодство? В своего рода хобби. Немного рискованное, пожалуй, зато, несомненно, прибыльное.

— Хобби, — повторил мальчик, запоминая еще одно новое слово.

— Но скоро, — сказал Алоис, — у этого дела появится промышленная перспектива.

Дальше они зашагали в молчании. Вообще-то Алоис сказал не «хобби», а «конек» — Das Steckenpferd, и вот у этого-то конька скоро должна была появиться промышленная перспектива. Мальчик был сильно смущен. Но так сильно сбился с дыхания, что, даже решись он на новый вопрос, того было бы не задать.

И вдруг Алоис резко остановился. В конце концов до него дошло, что мальчик выбился из сил.

— Присядь, — он указал сыну на придорожный камень и сам сел на другой, рядышком. И только тут ревматизм напомнил о себе болью в коленях. — Тебе необходимо понять, — сказал он, — что пчеловодство — это не шуточки. Мед сладок, но пчелы сладкими не бывают. Они даже друг с дружкой порой обращаются жестоко. Предельно жестоко. А знаешь почему?

— Нет, не знаю. — Глаза у Ади загорелись. — Но прошу тебя, отец, расскажи!

— Потому что они подчиняются одному-единственному закону. И этот закон понятен любой пчеле. И гласит он: наша пчелосемья должна выжить любой ценой. Поэтому никто не вправе лениться. Наш рой лени не терпит. — Он сделал паузу. — Правда, трутни — лентяи. Но и у них имеется предназначение. И когда они сделают то, что от них требуется, с ними кончают. От них избавляются. Раз и навсегда.

— Их убивают?

— Разумеется. Всех трутней. Раз в году, примерно в эту пору, в начале осени, от них избавляются. Беспощадно. — Он опять рассмеялся. — В улье нет христианства. А значит, нет милосердия. Ни в одном улье нет ни одной пчелы, слишком слабой для того, чтобы работать. Потому что от слабых и от калек избавляются, пока они еще малы. Все подчиняются закону выживания, и закон этот превыше всего.

Затем, не поднимаясь с камня, Алоис впал в молчание. Ему начало казаться, будто он рискует свалять дурака. Здешние жители расхваливали Старика, наперебой рассказывая о его обширных познаниях в области пчеловодства. Но Алоис почувствовал, что к самому старому пасечнику они симпатий не питают. И теперь он боялся того, что Старик сумеет обвести его вокруг пальца.

У этого страха имелись смутные основания. Купив ферму не столько из-за плодородия земли, сколько из-за живописного расположения, он не хотел еще раз попасть, если так можно выразиться, в полупросак — теперь уже с пчелами. Он долго тянул с окончательным решением, стоит ли заняться ими профессионально. Он потерял весь август. Сейчас сентябрь. Не исключено, что он опоздал с обзаведением зимней колонией. Но если покупать, то немедленно. А когда тебя поджимает время, приходится переплачивать. И, конечно, крестьяне посмеются над ним, если он приобретет пчел втридорога, но по-настоящему тревожило его сейчас даже не это. Он нехотя вспоминал о том, что уже разок пытался заняться пчелами, правда понарошку: в Браунау он держал один-единственный улей на расстоянии пешей прогулки от города. Это было место, куда он мог пойти вечерком, если ему надоедали одни и те же собутыльники в одной и той же пивной, или наведаться в воскресенье, чтобы не торчать на улице, пока все остальные идут в церковь. Но как раз там и разразилась чуть ли не катастрофа. В одно из воскресений пчелы искусали его с такой жестокостью, что он, опамятовавшись, решил, будто ненароком сунулся в покои самой королевы. Ведь с соломенным ульем никогда не скажешь, где что находится, солома такая бесформенная! И он с горечью осознал собственное невежество: работая с соломенным ульем, ухитрился угодить в самое пекло!

Но понял он и еще кое-что. И запомнил. И теперь загодя готовился к тому, чтобы сообщить Старику, что стоило ему выбрать из ладоней и коленей пчелиные жала, как всегдашняя боль в суставах оставила его на довольно долгое время. Наверняка он сумеет произвести на Старика впечатление своим знанием целительных свойств пчелиного яда. Он расскажет о том, как прибегали к такому лечению еще в Древней Греции и Древнем Египте. Поведает о римлянах и эллинах, о Плинии и Галене. Это были великие врачеватели. Они умели готовить снадобья, в состав которых входили пчелиный яд и пчелиный мед. К месту будет вспомнить Карла Великого и Ивана Грозного. Оба эти монарха, как утверждается, страдали сосудистыми заболеваниями и лечились от них, позволяя пчелам жестоко жалить себя.

Но действительно ли он готов к столь ответственному разговору со Стариком? Такой шаг может оказаться принципиально неверным. Как знать, не разбирается ли Старик и в этом вопросе лучше, чем пришлый энтузиаст и откровенный дилетант?

4

Как я уже упоминал, Старик был одним из наших. Я назвал его отставником, и это тоже соответствовало действительности. В годы, о которых идет речь, мы практически не прибегали к его помощи, да и поощряли его лишь в минимальной мере. Время от времени мы подкидывали ему новые доказательства справедливости его умопостроений (подобные поощрения в равной степени практикуются и ангелами, и бесами с целью «освежить» подувядшую было преданность того или иного клиента) и ожидали в ответ послушания. Разумеется, ему было приказано угостить Ади лучшим медом, едва сын с отцом переступят порог его дома, и старый доктор так и поступил.

Иногда я буду называть Старика доктором, даже герром доктором (Herr Doktor), однако это не более чем почетное титулование, основанное к тому же на его собственном малопочтенном вранье. Он упорно настаивал на том, что окончил университет и был удостоен ученой степени. В разных случаях мне доводилось слышать от него упоминания Гейдельберга, Лейпцига, Гёттингена, Вены, Зальцбурга и Берлина как городов, в университетах которых он якобы провел долгие годы, и все это было ложью. Бывал он только в Гейдельберге и в Гёттингене, причем в обоих городах — с более чем мимолетным визитом. Наш старый и ученый доктор был откровенным шарлатаном; полуполяк-полуеврей, без какого бы то ни было высшего образования, научившийся, однако же, исключительно собственными стараниями разглагольствовать и держаться с таким высокомерием, словно он и впрямь был доктором философии. Решив на старости лет выглядеть опустившимся пьяницей (странный выбор, потому что он вообще не употреблял спиртного), он точно так же сумел перенять многие повадки в муках доживающих свой век алкоголиков. Это был страшный неряха. Даже его фетровую шляпу сплошь усеяли жирные пятна, потому что он имел обыкновение, поев супа, вытирать рот тульей. Его длинная седая борода пожелтела от никотина. От него несло не только тем, чем положено пахнуть нашему клиенту (хотя мы и стараемся ослабить этот запах), но и вообще чем-то непотребным. Не только одежда, но и мебель в его доме испускали стойкий запах старческой урины.

Тем не менее вид его впечатлял. Фетровая шляпа с высокой тульей, которую он носил не снимая даже в помещении и даже летом, придавала ему сходство с придворным шутом. Расшитая разноцветными лоскутами (пусть и выцветшими), она и впрямь была не столько шляпой, сколько дурацким колпаком. От такого человека трудно ожидать самоуверенности, даже властности, но они были ему присущи. Вне всякого сомнения. У него были на редкость примечательные глаза — синие, как небо на дальнем севере в крайние холода, и полные насмешливых искорок, которые намекали на множество освоенных им, и только им, трюков.

За сорок лет службы Алоис привык видеть по сотне людей ежедневно, и поэтому диковинной внешностью его было не удивить. Более того, он развил в себе умение выигрывать встречу с незнакомцем, причем выигрывать ее буквально в первые мгновения. Путешественники и разъездные торговцы бывали, как правило, застигнуты врасплох неожиданной властностью таможенного чиновника, замешенной к тому же на безусловной компетентности. «Обмануть меня? Даже и не думай!» — вот как он выглядел, и так оно на самом деле и было.

Потому-то главным образом я и обязал Старика встретить отца и сына у порога, держа наготове полную ложку меда, с тем чтобы, не произнеся ни слова, чуть ли не силком запихнуть ее мальчику в рот. К какому бы приему ни приготовился Алоис, подобная встреча наверняка должна была сбить его с толку. Такая дикая выходка. И вместе с тем столь неожиданная щедрость. Причем и то и другое сразу! Самого же Алоиса Старик не удостоил ничем, кроме высокомерной усмешки, как будто пропахшая мочой берлога (можно было подумать, что здесь нашли пристанище пятнадцать кошек сразу) представляла собой некое блаженное царство, в котором repp доктор чувствовал себя, если мне уместно так выразиться, дьявольски в своей тарелке.

Старик завоевал мальчика на раз. На что, на что, а на это инсталлированного мною сна вполне хватило. В глазах у Ади вспыхнул точно такой же восторг, с каким он только что внимал отцу во время прогулки.

Они сели за стол. Старик повозился с чаем (повадки выдавали в нем опытного чаевника). Недовольство, уже испытываемое Алоисом, только усилилось из-за того, что все было обставлено чрезвычайно элегантно. Как будто старый-престарый джентльмен (или даже старая-престарая леди) преподает заведомо неискушенному гостю урок истинной чайной церемонии.

Тем не менее Старика я недолюбливал. При всех своих способностях он не больно-то помог нам; во всяком случае, не на такую помощь я некогда рассчитывал. Какое-то время он ходил у меня в фаворитах и подавал огромные надежды. И было практически невозможно представить, что он на склоне лет превратится в чудаковатого и чрезвычайно вонючего отшельника-пчеловода, пользующегося славой лучшего пасечника во всем замшелом уголке столь богатой на замшелые уголки страны, как Австрия! Многие десятилетия назад моя репутация потерпела изрядный ущерб, когда я безуспешно отстаивал в споре с Маэстро свою веру в этого Магнуса, полуполяка-полуеврея. Разумеется, в ту пору он вел себя с женщинами как истинный сатир. А сейчас стал для меня всего-навсего перманентным разочарованием.

Старик пил чай смакуя, крошечными глоточками; Алоис осушил чашку в три глотка. Что позволило хозяину тут же наполнить ее (на диво хрупкую) вновь. И только после этого они заговорили о предполагаемой цели визита. Алоис начал с цитат из Плиния и Галена, упомянул Карла Великого и Ивана Грозного. Он принялся взволнованно рассуждать о способе самолечения двух великих монархов и об одержимости двух гениев медицины мазями и притираниями, столь ядовитыми, что, составь их кто-нибудь другой, они непременно оказались бы смертельными для любого пациента. Разумеется, дело не в том, что он сам так уж страдает от ревматизма или подагры, пусть первый звоночек в каком-то смысле уже прозвенел. Тем не менее он многое понял после одного-единствен-ного случая, когда ему довелось стать объектом ничем не спровоцированной пчелиной атаки «с множеством укусов в колени, в результате чего уже начавшиеся было ревматические боли оказались забыты чуть ли не напрочь. Признаюсь, мне и самому хотелось бы оказаться в шкуре доктора медицины — только затем, чтобы начать в этой области подлинно научные изыскания. Будучи достаточно уверен в собственных силах, могу поклясться, что в таком случае наверняка сделал бы значительные открытия».

— Именно так, — подхватил Старик. — Не сомневаюсь, что именно так оно и было бы. Потому что, дорогой мой господин, то, что вы могли бы при подобном повороте событий открыть, уже на самом деле открыто, причем таким светилом, как доктор Ликом-ский, и произошло это в 1864 году, то есть тридцать один год назад, когда вы были еще совсем молодым человеком. В этом контексте имеет смысл упомянуть и господина доктора Терца, которому удалось придать окончательный блеск тому, что, как вы выражаетесь, могло бы стать вашим открытием. Да! Доктор Терц провел серию научных опытов, призванных определить химический состав пчелиного яда, равно как и выявить его до той поры не использовавшийся потенциал в деле лечения именно тех болезней, которые вы сейчас перечислили. Ревматизм и подагру уже сейчас можно было бы признать списанными в архив, не поджидай нас на пути полного исцеления множество труднопреодолимых препятствий. Мы всё еще недостаточно точно представляем себе, в какие именно точки должна ужалить больного пчела. Говорят, что китайцы… — он ласково поглядел на мальчика, стремясь подлить новую каплю меда в бальзам уже наметившегося взаимопонимания, — китайцы, живущие на другом конце земли… Ты слышал об этом?

Ади торжественно кивнул. Он слышал о китайцах, слышал о них в единственной на всю школу классной комнате, когда на уроке географии фройляйн Вернер рассказывала о местонахождении Китая и Индии на великом азиатском континенте.

— Ну так вот, в этом страшно далеком и разве что не легендарном краю, достопочтенный главный инспектор Министерства финансов господин Гитлер, кое-кто из китайцев вроде бы умеет лечить подагру иглоукалыванием, что, на мой взгляд, является превосходным лечением, потому что наименее привлекательной стороной моих драгоценных пчел следует признать их готовность ужалить каждого, кто к ним приблизится; да, мы любим их за то, что они приносят нам мед, но вовсе не за присущую им агрессивность, пусть таковая и носит вынужденно-превентивный характер.

Алоис почувствовал, что ему хочется сменить тему разговора. Да и выпитый чай при всей изысканности самой церемонии, как это ни удивительно, щекотал ноздри запахом мочи. Что и говорить, Алоис предпочел бы выпить хорошего пива да и перехватить инициативу тоже, благо у него оставались еще кое-какие домашние заготовки, но, судя по всему, разглагольствовать право здесь имел только Старик. И пользовался этим правом на всю катушку!

— К сожалению, — сказал Старик, — я пока не могу называть вас моим добрым другом, потому что я вас не знаю. Хотя, разумеется, в самом лестном смысле о вас наслышан. Мне успели поведать о том, каких высот вы сумели достигнуть на служебном поприще.

Твой отец, — обратился он было к Ади, — человек повсеместно уважаемый, но… — И он вновь переключил внимание на Алоиса: — Я все же решусь на то, чтобы называть вас моим другом, потому что чувствую себя обязанным дать вам совет, вернее, дорогой мой господин, целый ряд советов, ибо вам необходимо узнать о пчелах и о правилах пчеловодства еще очень и очень многое. — Он шумно вздохнул, недвусмысленно выражая огорчение и даже разочарование. — Позвольте уточнить, что мне ни в коем случае не хочется ущемить вашу гордость. — Он взял паузу. Раз уж речь зашла о гордости собеседника, пусть как следует прочувствует собственное унижение.

— Я понимаю, господин доктор, говорите со мной, пожалуйста, без церемоний, — успел вставить Алоис. Голос его звучал спокойно (в той степени, на какую ему хватало сил), но ноздри трепетали и разве что не раздувались. Он не мог понять, что вызвало у Старика такое огорчение и что за совет (целый ряд советов) тот для него припас. И к чему прозвучало упоминание об ущемленной гордости?

— С вашего милостивого соизволения я вынужден предостеречь вас против благородного и бескорыстного намерения броситься очертя голову в непроходимые джунгли пчеловодства. Для этого, знаете ли, необходимо подлинное призвание. — Он вновь кивнул. И опять обратился к Ади, как будто все трое сидящих сейчас за столом и впрямь были равноправными участниками трудного разговора. — Ты, малыш, — сказал он, — глазки у тебя умненькие. Ты достаточно умен для того, чтобы понять, что это за штука такая — призвание?

— Нет, — ответил Ади. — Хотя, скорее, да. Почти.

— Умница! Ты знаешь, что это такое, а вот само слово тебе еще не знакомо. Это первый признак по-настоящему сообразительного человека, не правда ли?

Голос Старика отозвался дрожью в животе у Ади.

— Призвание, — продолжил Старик, — это когда ты занимаешься чем-нибудь вовсе не по чужому приказу. Да и нет никакого приказа. Призвание — это штука, не оставляющая тебе выбора. Ты готов пожертвовать всем, что у тебя есть, лишь бы добиться того, что кажется тебе по-настоящему важным. Призвание само говорит тебе: поступай так, и только так.

— Не хотелось бы мне оспаривать ваши высокие слова, — вмешался Алоис, — и я ни в коем случае не намереваюсь устроить диспут, но все же кое-кто из нас, на мой взгляд, вполне способен обзавестись ульем, не возлагая на себя монашеского или в какой-то мере сходного с монашеским обета. Что касается меня, я не планирую ничего большего, нежели скромное капиталовложение из денег, отложенных на старость лет обычным отставником.

— Дорогой мой господин, такое невозможно. И вы сами, несомненно, сумеете убедиться в этом. Вы сильный человек, и поэтому я говорю с вами начистоту. Полное блаженство или разрыв сердца — вот альтернативы, и ничего в промежутке. — Старик кивнул с превеликой важностью, наработанной за долгие десятилетия, на протяжении которых он выдавал себя за крупного ученого. — Господин Гитлер, я запрещаю вам даже задумываться над таким проектом, пока вы в полной мере не осознаете всех подразумеваемых здесь рисков, пока не уясните себе, сколько хворей, опасностей и смертельных врагов угрожают нашим нежным медоносным любимицам. В конце концов, не зря же мед является в естественном мире точным эквивалентом золота. Множество созданий природы, больших и малых, ревнует к истинно райской жизни этих миниатюрных существ, не только добывающих мед, но и постоянно пребывающих в его дурманно-золотом присутствии. Поэтому медоносных пчел ненавидят. Их преследуют, их уничтожают. Есть некая разновидность паука, представляющая собою Воплощенное Зло. Крабовый паук, Krabbenspinne — так его называют. Приглядев многообещающий цветок, крабовый паук прячется на самом дне благоухающей чашечки. И принимается ждать. Мне кажется, он чувствует себя в чашечке цветка как дома. Ему даже удается, перебирая лапками и трогая ими изнанку лепестков, интенсифицировать аромат цветка, так что проходит совсем немного времени и его собственный скверный запах уже не ощущается. И что случается дальше? Ничего! Крабовый паук продолжает ждать. И когда наша любимая трудовая пчела, наша чернорабочая самочка с недоразвитыми яичниками… Ведь, как нам известно, только пчелиная матка обладает этими, самыми таинственными, женскими органами в полноценном виде, ах! Эти недоразвитые самочки, обреченные на каторжный труд в течение всей и без того недолгой жизни… И вот представьте себе такую крошечную добытчицу. Запах, источаемый цветком, неудержимо манит ее. Она забирается на него, она хочет разжиться нектаром и пыльцой, и тут-то ей и приходит конец! И какой страшный конец! Ведь паук не убивает ее моментально, а только парализует собственным ядом, и она застывает на месте, неспособная на сопротивление, а паук принимается медленно, с садистической неторопливостью, пожирать ее, один за другим поглощая жизненно важные и невыразимо прекрасные элементы ее внутренней конструкции. После того как от бедняжки не остается ничего, кроме пустой оболочки, крабовый паук не без труда выпихивает эти жалкие останки из чашечки цветка, после чего преспокойно засыпает сытым сном победителя и убийцы, засыпает все в той же чашечке. Теперь она и впрямь становится его домом.

Отныне Ади долгие недели будут сниться пчела, цветок и паук. Вернее, множество пауков, потому что по следу первого на цветок взберутся и другие. Старик перешел к рассказу о пчелином волке (так он именовал осу), набрасывающемся на рабочую пчелу, как раз когда та садится на цветок. Причем, сказал он, пчелиный волк жалит бедняжку прямо в горло.

— В горло, и только в горло. А оно у медоносной пчелы такое слабое. И опять-таки ее мгновенно парализует. Пчела становится полностью беззащитной, и оса чувствует собственную безнаказанность. Она вспарывает пчеле брюшко, чтобы добраться до нектара, которым несчастная труженица уже успела разжиться. Оса ухитряется одновременно подобрать и тот нектар, который остается во рту у пчелы, и тот, который вытекает из уже распотрошенного брюшка. И что же, осе этого оказывается достаточно? Отнюдь! Этот изверг женского рода подхватывает парализованную и искалеченную малышку и уносит ее к себе в особо оборудованное гнездо. И там укладывает в один ряд с пойманными ранее и по-прежнему живыми, хотя и совершенно неподвижными пчелами, общим числом от шести до восьми штук. И в это же гнездо оса откладывает яйцо, одно-единственное, которому и предстоит впредь питаться живыми, но неподвижными рабочими пчелами. И это яйцо, эта личинка, разжирев на таких харчах, рано или поздно превращается в еще одного пчелиного волка. И представляете, каково им живется, этим пчелкам, пока их медленно, ножку за ножкой и орган за органом, пожирает стремительно подрастающий волк? Представляете, каково это: чувствовать себя живой пищей? А почему оно все так устроено, лучше спросить у так называемой матушки-природы с ее пресловутой добротой и якобы непререкаемой мудростью. А ведет она себя при этом как серийный убийца-маньяк, как самый безжалостный изо всех маньяков. Яд, впрыснутый осой, предохраняет плоть парализованных пчел от гниения и, главное, не дает им умереть. И они живут долгие дни, поедаемые злобным детенышем, которому не терпится превратиться в пчелиного волка.

Я привел два этих исключительных случая в качестве живого примера опасностей, омрачающих жизнь пчелиной колонии — как раз такой колонии, которую вы теперь вознамерились опекать. У пчел столько врагов! Крыса расцарапывает когтями переднюю стенку улья, пока пчелиная стража не даст ей отпор. А сама эта стража — она ведет себя героически, но что толку! Пчелы такие маленькие, что иная тварь заглатывает их по нескольку штук разом. За телами павших в бою пчел охотятся питающиеся падалью жабы. Есть еще одна разновидность пауков — они ловят пчелу на лету и оплетают коконом. В ваш улей могут вторгнуться муравьи. Я видывал пчелиные колонии, в которых хозяева были вынуждены потесниться и уступить часть жизненного пространства муравьям, лишь бы эти несокрушимые воины не уничтожили соты, в которых готовится к жизни подрастающее поколение пчел. А еще большее зло от мышей. Летом они опустошают соты в поисках меда. Зимой забираются в улей в поисках тепла и устраивают себе нору то в одном углу, то в другом. Самые сильные стражники, отвечающие за порядок в самом улье, переходят в контратаку и, бывает, побеждают мышей, задавив их общей массой. Да, как это ни странно, такое случается. Пчелы могут насмерть искусать вторгшееся к ним чудище. И каждый раз это выдающаяся победа. Но, спрашивается, что им после такой победы делать с трупом? Для них мышь — громадина, как для человека — Левиафан. Или даже больше. А как только труп мыши начинает разлагаться, в улье становится не продохнуть. Так что пчелам приходится обрабатывать эту тушу своего рода дезинфектантом. Подумайте только, какие они искусницы! Они научились добывать это жизненно необходимое для них вещество из цветочной пыльцы с добавлением почек определенных растений. Вы об этом когда-нибудь слышали? О прополисе?

— Разумеется, — ответил Алоис. — Прополис — это пчелиный клей. Они пользуются им и когда замазывают трещины в стенках улья. — Произнося это, он опять себе нравился.

— Вижу, что мне не удалось отговорить вас, — заметил старик.

— Я исповедую принцип золотой середины, — сказал Алоис. — И предпочитаю думать о весьма вероятной выгоде, а не об опасностях, пусть тоже не исключенных. Опасности — это оборотная сторона любой деятельности.

— А ты боишься ос? — спросил Старик у мальчика.

Ади сначала кивнул, но тут же поспешил выразить в словесной форме нечто прямо противоположное:

— Если отец возьмется за это, то я тоже не подкачаю.

— Умный у вас мальчик, — сказал Старик.

Едва ли не впервые в жизни Алоис был готов согласиться со справедливостью подобного утверждения. И ему чрезвычайно приятно было понять, что его маленький Адольф не просто жалкий зассыха. Может быть, когда-нибудь он сумеет сравняться славою с самим Алоисом-младшим?

Но мысль об Алоисе-младшем тут же заставила Алоиса-старшего вспомнить о том, что дела у него далеко не в полном порядке. Причем по всему спектру проблем. С какой стати, скажем, этому Старику так отчаянно его отговаривать? Это ведь противоречит здравому смыслу. Судя по состоянию стариковской лачуги лишние деньги пришлись бы ему весьма впору. Так чего ради ему отпугивать потенциального покупателя, вместо того чтобы расхваливать свой товар?

Впервые за весь разговор Алоису почудилось, будто он разгадал Старика. Потому что тот, в свою очередь, разгадал его. «Ему понятно, что я человек самолюбивый. И никакие предостережения не заставят меня отказаться от задуманного. А значит, чем яростней будет он меня отговаривать, тем сильней мне захочется обзавестись собственной колонией. Так что денежки в любом случае от него не уйдут».

Алоис постарался улыбнуться Старику как можно шире.

— Ваши предостережения я почтительно выслушал. Но не пора ли нам перейти к другой стороне вопроса. Давайте обсудим, что именно вам будет угодно мне предложить и как я смогу отблагодарить вас за помощь.

— Погодите немного, — возразил Старик. — Если вам хочется так и остаться пчеловодом-любителем, я, разумеется, смогу снабдить вас некоторыми исходными материалами. Но, если позволено будет так выразиться, я вижу в вас, господин Гитлер, определенные признаки подлинного призвания. Поэтому я и предлагаю вам еще раз все взвесить и, если уж браться за дело, подойти к нему надлежащим образом. Для того чтобы стать специалистом в данной области — дипломированным, заметьте, специалистом, — мне пришлось три года проработать подмастерьем. Вам же я хочу предложить, если так можно выразиться, своего рода младшее партнерство. На ближайшую пару лет за весьма скромное вознаграждение я возьму вас к себе на практику. Я буду заниматься моими пчелами, а вы — смотреть, как я это делаю, изредка помогать и, разумеется, запоминать. Таким образом вы сможете научиться многому, а мне пойдет на пользу общение с интеллигентным человеком. Грустно осознавать такое, но на многие версты вокруг нет ни одного по-настоящему образованного и умного человека, кроме нас с вами.

Алоис по-прежнему улыбался, а вот ноздри жили у него на лице отдельной жизнью. «Работать на пару с тобой, старый вонючий козел, причем работать годами?» — нет, вслух он такого, понятное дело, не произнес. В конце концов, ему необходимо было сговориться со старым шарлатаном.

Я, в свою очередь, пришел в ужас. Как любому другому профессионалу, бесу важно доказывать самому себе собственную компетентность. А здесь я оплошал. Конечно, Старик был выпровожен на пенсию, но я, как выяснилось, пренебрегал им слишком сильно и чересчур долго. От его последних слов дохнуло одиночеством, подобно тому как веет холодом из нежилого дома. Старик, понял я, размечтался о постоянных контактах с Ади. Дерзкий ход на шахматной доске всегда может обернуться непредвиденными осложнениями. Конечно, тщательное планирование всяческих пакостей — это как раз наша волость; наша, но не наших клиентов; по крайней мере, пока мы можем этого избежать. Мы предпочитаем предупреждать ошибки своей паствы, а не исправлять их. Новая встреча Старика с мальчиком, даже самая мимолетная, придется Маэстро не по вкусу. Слишком уж непредсказуемыми могут оказаться ее последствия.

К счастью, в этот миг заговорил Алоис:

— Я польщен столь высоким доверием, но должен вам кое-что пояснить. В нашем роду мы все невероятно упрямы. И этим гордимся. Поэтому я хочу работать на свой страх и риск. Уж таков я есть. Однако дальнейшие взаимоотношения с вами на коммерческой основе чрезвычайно радуют меня заранее.

Старик кивнул. У него тоже была своя гордость. И предложения своего он повторять не собирался.

— Что ж, давайте договоримся. Я подготовлю для вас пару пчелосемей и, разумеется, снабжу вас инструментами и материалами, которые у вас еще отсутствуют. — Он обратился к Ади: — Скоро у твоего отца появится масса дел. Ты умеешь считать до тысячи?

— Да. В старшем классе это проходят, вот и я научился.

— Прекрасно. Потому что к весне твоему отцу будут принадлежать многие тысячи пчел. А тебе не страшно? Ты готов к такому повороту событий?

— Мне страшно, — ответил Ади, — но я, знаете ли, готов.

— Прелестный мальчуган! — воскликнул Старик, лучась любовью.

На глаза Ади меж тем навернулись слезы. Скоро его мать родит еще одного младенца, и повторится та же история, что и после рождения Эдмунда. Она будет глядеть на него, Адольфа, отнюдь не лучась любовью, как ему бы того хотелось. Какое-то время совершенно определенно не лучась.

5

Сейчас я должен проинформировать читателя о неожиданном приказе Маэстро, заставившем меня расстаться с Алоисом Гитлером и со всем его семейством на без малого восемь месяцев. Строго говоря, мне пришлось и вовсе покинуть Австрию. Могу добавить, что приказ был получен в тот самый вечер — в начале октября 1895 года, — когда Алоис окончательно уладил дело со Стариком. Две колонии пчел в двух ульях современной конструкции (их называли «ящиками Лангстротта» или просто «лангстрот-тами»), разнообразный инвентарь и изрядный запас меда и пыльцы в запечатанных банках, чтобы переселенцы смогли благополучно перезимовать, — вот что купил у Старика Алоис.

Купил и перевез к себе домой. Для Ади это была волнующая поездка: сначала он сидел бок о бок с отцом на облучке, а потом провел без сна целую ночь, с нетерпением дожидаясь утренней установки ульев на дощатый помост под дубом, высящимся метрах в двадцати от дома.

Если вас интересует, сколько все это стоило, то у меня, увы, нет мало-мальски корректного способа пересчитать австрийские кроны того времени на нынешние доллары США; кое-что стоит сейчас в сто раз дороже, чем столетие с лишним назад; других товаров инфляция коснулась в существенно меньшей мере. Вот вам весьма приблизительная прикидка: пенсия Алоиса в 1895 году составляла что-то вроде нынешних шестидесяти — семидесяти тысяч долларов в год, так что новые приобретения, можно сказать, влетели ему в копеечку. Старик запросил около тысячи долларов. Алоис, понимая, что его, мягко говоря, обсчитывают, уже слишком устал от переговоров со старым пасечником, чтобы поторговаться как следует, и удовольствовался тем, что выпросил в счет общей суммы еще несколько недорогах садовых инструментов.

Именно в этот момент мне и велено было покинуть Ади и всю семью, равно как и остальных клиентов, живущих на территории Австрии. Клиентура была немалочисленной, так что досматривать за нею я оставил трех подручных; а сам, взяв с собой лучших помощников, отбыл в Санкт-Петербург — всем нам не терпелось заняться тамошним грандиозным проектом. Нам предстояло присутствовать на коронации Николая II, которая должна была состояться в Москве в мае 1896 года, так что на подготовку к ней у нас оставалось более полугода.

Перенесемся в Петербург. Разумеется, сразу же по прибытии туда мне пришлось возобновить изучение загадочной русской души конца девятнадцатого столетия, со всеми ее пороками, упованиями, внешней гармонией (так называемым «ладом») и глубокими внутренними противоречиями. Очутившись в этом славянском краю (который ближе и к Богу, и к Дьяволу, чем любая другая страна в Северном полушарии), я провел всю зиму в столице и прибыл в Москву холодным апрельским утром всего лишь за месяц до коронации.

Находясь в Петербурге, я регулярно получал новые сведения об Алоисе, Ади, Кларе и Анжеле. Мне сообщали даже о том, как ведут себя лошади — Улан и Граубарт — и пес Лютер. Так или иначе, все это не представляло для меня особого интереса в свете волнующей подготовки к предстоящей российской сенсации. Судя по всему, Маэстро на сей раз замыслил воистину грандиозную пакость.

Придется мне сейчас извиниться, хотя в дальнейшем я сделаю все возможное, чтобы избежать самооправданий. В конце концов, книги читают не затем, чтобы узнать от автора, насколько он раскаивается в содеянном. Прочитав все лучшие — да и все худшие — романы за несколько десятилетий кряду (а чтение художественной литературы, напомню, представляет собой неотъемлемую часть истинно бесовского образования), я окончательно убедился в том, что книгу, даже самого любимого писателя, неизбежно откладываешь в сторонку, едва он выпустит из рук нить повествования, увлекшись чем-нибудь явно посторонним. До сих пор я старался этого избегать, обходясь без упоминания о других делах, которыми занимался одновременно с воспитанием малютки Ади, и, в частности, словом не обмолвился о своем визите в Лондон в мае 1895 года — о визите, в ходе которого присутствовал на суде над Оскаром Уайльдом и находился в зале в тот самый день, когда ему вынесли приговор за «содомию и непристойное поведение», не только находился, но и поработал с судьями, поскольку заранее получил инструкцию во что бы то ни стало добиться обвинительного приговора и соответственно тюремного срока. Насколько я понимаю, Маэстро стремился тем самым вдохнуть ощущение мученичества в интимных друзей Уайльда, особенно из аристократических кругов.

6

Мне еще предстоит подробно описать беспорядки, которыми мы планировали завершить церемонию коронации Николая II, однако сейчас я сосредоточусь главным образом на мелких событиях и далеко не всегда веселых приключениях из жизни семейства Гитлер в Хафельде за время моего отсутствия. Лишь после этого у меня достанет смелости поведать о нашей деятельности в Петербурге и в Москве. Отмечу, кстати, что эти восемь месяцев (со времени моего отбытия в октябре 1895 года до возвращения в июне 1896-го) имели большое значение для формирования личности Адольфа Гитлера, а значит, я просто обязан взглянуть на них попристальнее.

Однако тут возникает определенное препятствие. Мне предстоит строить свой рассказ на сообщениях второсортных, если не третьесортных агентов, оставленных надзирать за Гитлерами в Верхней Австрии, потому что лучших, осознавая значимость тамошней миссии, я, разумеется, взял с собой в Россию. Так что полученная мною из Хафельда информация наверняка оказалась несколько ущербной. Мелкие бесы, подобно мелким чиновникам таможни, порой упускают из виду существенные детали.

И хотя я, конечно, могу извлечь вполне доброкачественную информацию даже из донесений посредственных агентов, мой труд может поневоле утратить объемное звучание. Тем не менее ничего катастрофического с ним не случится. Задолго до отбытия в Россию я постарался вывести наблюдательность остающихся в Австрии агентов на более-менее приличный уровень и с гордостью констатирую, что мне это удалось. А ведь прибыли они в мое распоряжение такими неумехами! О методах рекрутирования новичков я здесь, впрочем, распространяться не буду. Потому что это неизбежно подвело бы нас к окутанной еще большей тайной проблеме: а откуда вообще берутся бесы? Вербует ли их Воплощенное Зло в человеческой элите, подбирая готовых поработать на нас индивидуумов, или же, что бывает куда чаще, рекрутами становятся очевидные и заведомые отбросы? Природа сделки, заключенной по этому вопросу между Б-м и Маэстро, находится, как я уже успел дать понять, вне моего разумения. Я не могу объяснить, почему или как это произошло, но, исходя из личного опыта работы с Маэстро, только и думающим о том, в чем бы еще Он мог сравняться с Б-м, я вправе предположить, что опирается Он в первую очередь на перебежчиков, то есть на людей, втуне потративших благо, отпущенное им Б-м. За столетия, а может, и за тысячелетия вечной тяжбы нашему Маэстро пришлось потратить колоссальное количество собственных временных ресурсов на то, чтобы из этого сброда вышло (в нашем понимании) хоть что-то путное. Титанический труд Маэстро можно сравнить с усилиями дирижера симфонического оркестра, вынужденного чуть ли не с нуля обучать каждого из оркестрантов игре на предназначенном лично для того инструменте.

Не буду задерживаться на всех этих трудностях. Скажу только, что оставленные мною в Хафельде агенты старательно докладывали мне о всевозрастающем успехе новоявленного пасечника Алоиса, но, недостаточно глубоко вникая во встающие перед ним проблемы, не могли сообщить мне должное понимание того, что на самом деле происходило с ним самим, с его пчелами, с его женой и с его детьми начиная с последних месяцев 1895 года и вплоть до самого лета 1896-го.

7

В конце октября оставленные в Верхней Австрии подручные буквально засыпали меня всевозможными подробностями. И я ничуть не удивился тому, что пчеловодство уже успело превратиться для Алоиса в своего рода манию.

В России у меня не было времени вдаваться в эти детали. Не получая прямого доступа к мыслям Алоиса в периоды бодрствования (что, как я уже упоминал, редко практикуется применительно к мужчинам и женщинам, не являющимся нашими клиентами), мои агенты довольствовались тем, что узнавали в ходе предрассветных рейдов. «На рыночной площади сна», как выражается наш Маэстро, большинство мужчин и женщин представляют собой в равной мере открытую и для бесов, и для Наглых книгу, так что их дневные мысли приходится считывать в состоянии, искаженном образами сна.

Немало узнаем мы и благодаря тому, что не брезгуем подслушивать самую обыкновенную семейную болтовню. Одним словом, информации у меня скопилось предостаточно для того, чтобы расстроиться, потому что мои агенты подошли к делу предвзято. Они считали Алоиса слабаком, причем чересчур озабоченным слабаком, — а всё потому, что не разбирались в людях (мужчинах или женщинах), обладающих силой и стойкостью, однако подпавших под наблюдение в период душевной смуты. Не составляет труда понять человека, который заведомо слабее тебя, а вот проникнуть в подлинные мысли кого-нибудь более сильного, чем ты, куда труднее. От тебя требуется уважение, а как раз им мои оставшиеся в Австрии агенты были обделены напрочь.

Будучи в своей прежней жизни людьми довольно ничтожными, они и в Алоисе подмечали в первую очередь всё, что в нем было мелкого и ничего не значащего. Мне приходилось, рассматривая поставляемые ими материалы, делать вынужденную поправку на эту, условно говоря, недобросовестность. Вынужден напомнить читателю, что именно от этого отца именно у этой матери родился мальчик, которому предстояло превратиться в Адольфа Гитлера. Так что, оценивая Клару и Алоиса, нельзя упускать из виду присущую им силу, хотя и о серьезной слабости, свойственной обоим, забывать тоже непозволительно.

Что ж, ладно. Вот вам мой тщательный (хотя и приобретенный из вторых рук) отчет о несчастьях, обрушившихся на свежеиспеченного пасечника Алоиса.

Его первой заботой (которую я нахожу комичной, потому что он всю жизнь, можно сказать, не снимал Мундира) стала необходимость постоянно носить светлые перчатки и специальный головной убор с забралом (и то и другое — ослепительно белого цвета). Нужно было также избегать темных брюк и пиджаков, которые он привык носить, а значит, в самые первые дни едва ли не главным для него оказалось не забыть переодеться, прежде чем подойти к ульям. Темные и яркие цвета пчел раздражают — и он отлично знал об этом. Знал на основе горького (хотя и неоднозначного) опыта. В тот день, много лет назад, когда его жестоко искусали пчелы из собственного улья под Браунау, он совершил ошибку, пригласив с собой на пасеку в воскресенье под вечер некую красотку. В план обольщения наряду с демонстрацией сноровки в деле обращения с пчелами входила и внешняя неотразимость, так что он предстал перед дамой (и перед пчелами) в синем парадном мундире. И был покусан так жестоко, что поневоле запомнил это навсегда. Да и намеченное на вечер совокупление сорвалось, потому что красотку покусали тоже, не пощадив ее пышной, практически обнаженной груди. Конечно, интрижкой больше, интрижкой меньше; однако самолюбию Алоиса тем самым был нанесен тяжелый удар. И, как мы видим, он так и не сумел полностью оправиться. Даже облачившись во все белое, он испытывал приступы острого страха. Приближаясь к пасеке, он чувствовал, будто в животе у него взрываются сигнальные ракеты.

В каком-то смысле, однако же, Алоис оставался тем, кем он был по праву рождения, то есть крестьянином. Он не забыл о том, что из каждого небольшого несчастья можно при случае извлечь большую выгоду. Главное оставаться начеку. Как мы помним, временное ослабление ревматических болей после неприятного инцидента с пчелами навело его на любопытные мысли в области медицины. И Старик при личной встрече Подтвердил справедливость его выводов.

Именно это подтверждение и послужило отчасти причиной того, что сам Алоис согласился со Стариком в другом отношении: импортируемые в Австрию итальянские пчелы лучше аборигенок. И хотя у Алоиса возникло подозрение, что Старик сознательно подсовывает ему именно тот рой, от которого сам стремится избавиться, он позволил себе прислушаться к словам о том, что с итальянскими пчелами ему будет куда проще управиться. Более того, их благородно-желтый окрас, заставляющий вспомнить об отменно начищенной кожаной обуви бежевого цвета, превращает их просто-напросто в красавиц. Алоису пришлось согласиться с тем, что три золотистых сегмента на спинке у пчелы, резко очерченные черным контуром, и впрямь прекрасны. Или, вернее, шикарны, потому что ему вспомнилось именно это слово. Тогда как австрийские аборигенки серые и мохнатые. И никакого в них, в отличие от итальянских сестер, шика. Впоследствии Алоис почувствовал себя в некотором роде предателем, ведь порода австрийских пчел носила название «пчелы Франца-Иосифа».

Беспокойство, испытываемое Алоисом, усиливалось из-за того, что он так и не смог убедить себя, что поступил правильно, решив не тянуть с обзаведением собственными ульями до весны. Теперь ему предстояло заботиться о том, чтобы его колония не погибла от холода.

На протяжении всех зимних месяцев внутреннюю температуру в каждом из ульев следовало замерять каждый день. Однако улей можно было открывать всего на пару секунд.

«Вас будет снедать любопытство, — предостерег Алоиса Старик, — но не вздумайте давать ему волю. Нечего и думать о том, чтобы снять выдвижные рамы и посмотреть, как обстоят дела в сотах. В результате такой неосторожности вы можете настолько выстудить улей, что на новый обогрев у пчел уйдет несколько часов. А это неизбежно приведет к резкому сокращению популяции. Так что не рискуйте, господин Гитлер. До сих пор, судя по вашим собственным словам, вам доводилось иметь дело с пчелами лишь в июне и в июле. А такое под силу даже любителю. Но для того чтобы стать подлинным Пасечником и провести маленький народ сквозь суровую зиму, человеку нужен характер, друг мой, характер! — И словно бы для вящей убедительности он добавил: — Мой новый друг!»

8

Если бы Алоису выпал жребий оказаться одновременно и подсудимым, и судьей, он вынес бы себе обвинительный приговор. Неужели какая-то отставка заставила некогда сильного человека превратиться в такую развалину? Повинуясь минутному порыву, он купил ферму, а затем (словно бы для того, чтобы удвоить ставку) приобрел два пчелиных роя в дощатых ульях. С какой стати было так спешить с обзаведением собственной пасекой в канун зимы? Разве и это не стало данью порыву, причем опрометчивому? У Старика хватило наглости сказать ему на прощание: «Скоро вы увидите, от скольких хлопот я вас избавил».

Но, избавленный от лишних хлопот, Алоис добрал свое напрасными опасениями. Ему все еще не исполнилось шестьдесят, черт побери, оставался еще год с лишним до этой круглой даты, но, взвалив на себя новую ношу, он внезапно почувствовал сильнейшее изнеможение. Его два улья уже стояли под дубом, утепленные толем и сверху, и снизу; толь, чтобы его не сдуло ветром, был аккуратно придавлен камешками. В двух ульях обитали два роя. Каждый день он замерял температуру в обоих ульях, а раз в неделю проводил взвешивание. Его проблема отчасти заключалась и в том, что работы у него практически не было — только треволнения. Если к весне пчелосемьи существенно ослабнут, ему придется подселять остатки одной к остаткам другой, придется, не исключено, покупать еще пчел, что, не говоря уж о новых тратах, вне всякого сомнения, приведет в восторг вонючего Старика; да и может ли быть по-другому, если высокочтимый главный инспектор таможни господин Гитлер распишется в собственном невежестве в области пчеловодства всеми десятью пребольно покусанными пальцами? Уже прямо сейчас, в ноябре, Алоис прочитал целую лекцию — Анжеле, Ади и даже Кларе — на тему о том, как важна будет в пчеловодстве с наступлением теплой погоды чрезвычайная опрятность. Каким бы пригожим ни выдался денек, ульи ни в коем случае нельзя оставлять открытыми. И главное — не проливать наземь ни капли меду. А если все-таки прольешь, немедленно прибрать за собой. Потому что, если этого не сделать, пчелы могут наброситься на дармовой мед, на не стоящий им никаких трудов мед, и увязнут в нем, и если лужица окажется достаточно глубокой, она станет для них сестринской могилой.

Так что его страхи распространялись на все семейство и простирались на много месяцев вперед. Ежевечерне он читал литературу по пчеловодству и мало-помалу впадал от нее в полную зависимость.

Он смастерил третий улей, который пока был ему без надобности, и гордился проявленным мастерством, хотя, понятно, его самопальной поделке было далеко до настоящих «лангстроттов».

Однако работа его успокоила. Грудь колесом, он важно объявил жене: «У кого в жилах течет добрая немецкая кровь, тому понятно, что благословение дарует нам не Господь, а тяжкий труд». Хотя это было, пожалуй, не слишком удачное замечание. Почему он завел речь о немецкой крови, а не об австрийской?

Этот вопрос дал ему новую пищу для размышлений. Справедливо ли, что той или иной нации присущи свойственные только ей достоинства? Потому что, если это не так, то с какой стати славить немецкую кровь? И почему, собственно говоря, не австрийскую? У него был император, вечно решающий огромные и (часто) идиотские проблемы поддержания мира и согласия между подданными империи Габсбургов: чехами, венграми, итальянцами, поляками, евреями и сербами, не говоря уж о цыганах. А вот у немцев такой проблемы просто-напросто не было. За что им, разумеется, следовало благодарить Бисмарка, объединившего все эти жалкие удельные княжества. Людвиг I и Людвиг II, прозванный Безумцем, баварцы, а все баварцы рождаются сумасшедшими. Но пруссаки еще хуже. У каждого пруссака шило в жопе. Так с какой стати рассуждать о немецкой крови? «А с такой, — ответил он самому себе, — что я прекрасно понимаю, что это такое».

Но понять он этого как раз не мог, хотя в каком-то смысле и понимал. Разница между «понимать» и «понять» представляла собой философскую загадку. Алоис и сам почувствовал себя в некотором роде философом. Что ж, для выходца из глубинки совсем недурно. Он испытывал искушение обсудить «философскую загадку» в местной пивной, но по размышлении решил этого не делать. Там, в Фишльхаме, подобрались идиоты. И ему было жаль попусту потраченного на них времени. Тем не менее уже в ноябре он начал появляться в пивной едва ли не сразу же после полудня, что служило лишним доказательством (имелись, впрочем, и другие) того, что он совершенно обленился. Именно поэтому он, воздержавшись на пару дней от визитов в пивную, растянул на ветвях дуба, под которым стояли ульи, сетку, чтобы отпугнуть птиц, которые должны были прилететь по весне. Он подумал даже о том, не навестить ли Старика, но вспомнил, как тот чудовищно пахнет, и предпочел воздержаться.

Прошло совсем немного времени, и он уже вернулся в пивную. Кое-что отрадное в визитах сюда все же было: идиоты теперь считали его крупным специалистом по пчеловодству. Все наставления Старика плюс все знания, почерпнутые Алоисом за последнее время из книг, он преподносил теперь как свои собственные открытия. Алоис не сомневался в том, что честность и скромность представляют собой человеческие достоинства и демонстрировать их надлежит в общении с вышестоящими. Тогда как нижестоящих надо превращать в покорных слушателей, изо всех сил внушая им, что, слушая тебя, они внемлют мудрецу. Поскольку для местных жителей он был более доступен, чем Старик, именно ему и выпадала роль главного эксперта. Один из здешних фермеров уже нанес ему визит, чтобы посоветоваться насчет обзаведения пчелами. Алоис буквально ошеломил его объемом и детальностью информации о том, как надлежит правильно кормить пчел в зимнее время.

Эта небольшая лекция позволила ему вновь почувствовать себя специалистом, каким он был до ухода на пенсию.

«Вся трудность, — объяснил он посетителю, — заключается в том, чтобы смастерить хорошую кормушку. Потому что нужно не только вливать жидкий корм, затянув горлышко кувшина частой сеткой, как я вам только что объяснил, но и сам сосуд приходится держать вверх дном строго над отверстием, чтобы питание досталось именно тем, кто в нем особо нуждается. Вы улавливаете мою мысль?»

Собеседник явно не улавливал. Задолго до того, как воскресный посетитель, будучи изрядно обескуражен, соизволил распрощаться, Алоису стало ясно, что хотя бы с этой стороны конкуренция ему на следующий год не грозит.

Агентура сообщила мне множество незначительных эпизодов вроде только что пересказанного. Моим подручным было не понять глубины Алоисовой тревоги. Вскоре после ухода изрядно озадаченного посетителя Алоис впал в тоску, предчувствуя, что с его колонией вот-вот случится что-то страшное.

Целый вечер он просидел над книгами, но тоска не пошла на убыль. Ночами ему теперь снилось, будто он живет в одном из «лангстроттов», превратившись в пчелу, став пренебрежимо малой частью обитающего в бесконечной глубине и темноте роя. Как ориентироваться в таком мраке? Как жить в нем? Какой прок от жала, сбитого с толку полным отсутствием света?

В конце концов, этот сон превратился в самый настоящий кошмар, и теперь заинтересовал даже столь бесчувственных субъектов, как мои подручные. Рой бесконечно разрастался во сне, вылетал из улья и уносился вдаль. И исчезал бесследно.

Так что же, по весне пчелы и впрямь улетят? Во сне он тянулся к Кларе, клал руку ей на живот. Тот был уже огромным, хотя родить она должна была только в январе. Что за великана она вынашивает?

Она просыпалась от его прикосновений, поуютнее устраивалась в его объятиях, но ему хотелось поделиться с нею своими сомнениями, чтобы не оставаться в пугающей тьме одному. И вот уже она бодрствовала и была глубоко несчастна.

— Надеюсь, — начинал Алоис, — ты больше не разговаривала с господином Ростенмайером?

И она уже знала заранее, о чем пойдет речь дальше. Господин Ростенмайер был владельцем магазинчика в Фишльхаме, и у него в лавке раз в неделю они с Анжелой покупали то немногое, что не росло на их собственном огороде. Ростенмайер нравился Кларе, и она помаленьку начала разговаривать с ним о перспективахпродажи меда с гитлеровской пасеки. Алоис предостерег ее против каких бы то ни было твердых договоренностей, потому что в вопросе о предполагаемой продаже не исключал собственной кооперации со Стариком. Тем не менее ей нравилось думать о том, что торговать их медом будет все-таки такой приятный человек, как Ростенмайер, и в этом случае она станет передаточным звеном и будет приносить домой денежку-другую. Стоило ей задуматься над этим, и ее большой палец сам принимался тереться об указательный.

Но теперь Алоис принял окончательное решение скооперироваться со Стариком и поставил ее об этом в известность.

— А я — то думала, — сказала она во тьме, чувствуя, как его рука гладит ей живот, — что этот человек тебе не понравился. Да, я помню, что ты сказал: от него воняет.

— Старик плохого не присоветует, — возразил Алоис. Только что отоснившийся кошмар никак не хотел его отпустить.

— Конечно, это так, но ты ведь сказал, что не доверяешь ему. Ты ведь сказал это? — Она сама была уже на грани истерики. Спать не дают, а чего ради? — Да, ты сказал, что не доверяешь ему, а все равно хочешь иметь дело с ним, а не с таким порядочным человеком, как господин Ростенмайер.

— Клара, с чего это ты так разволновалась? Может быть, ты все-таки уже успела проболтаться Ростенмайеру? Завела с ним речь, сама знаешь, о чем? Проболталась, а меня в известность об этом не поставила?

— Нет, что ты! И ни чуточки я не разволновалась. И ни о чем не проболталась.

Она испытывала искушение добавить: «Но вот что я тебе скажу, я просто обязана тебе это сказать: я тебя не понимаю. Просто не понимаю. Хода твоих мыслей не улавливаю. Что ты за человек!» Но она, разумеется, промолчала. Он бы ее непременно высмеял. И потом ей пришлось бы провести без сна полночи, вновь и вновь объясняя, что она имеет в виду, восклицая: «Что ты за человек!»

9

И вот Алоис все же решил отправиться к Старику. А почему бы и нет? Я реалист, внушал он себе, да и к скверному запаху мне не привыкать. В конце концов, иной раз приходится иметь дело с самим чертом! (Пересказывая мне эти слова, мои агенты хихикали.)

Алоис пошел к Старику в следующее воскресенье и вновь взял с собой Ади. На этот раз мальчика заинтересовал сам маршрут, длиною примерно в два километра. Он запоминал повороты тропы, чтобы в дальнейшем добираться до Стариковой лачуги самостоятельно. И всю дорогу очень нервничал. В желудке он чувствовал такую тяжесть, словно только что съел огромный кусок хлеба, а сердце, наоборот, словно летело вперед него. И он понимал, что ни за что не признается отцу в том, что завтра же навестит Старика уже в одиночку.

«Да, — мысленно твердил он себе, — мне не будет страшно. Ни чуточки. Может, разве что ночью, но ночью я не пойду. Ночью в лесу слишком много нечисти».

Второй визит Алоиса к Старику, с точки зрения Ади, оказался еще удачнее первого. Если сначала взрослые говорили о ценах на мед и Ади едва поспевал за ходом беседы, то, управившись с делами, они перешли к куда более интересным вопросам. Потому что Старик опять завел речь о том, какую загадку, окруженную тайной, представляют собой пчелы как таковые.

— Да, — звучно начал Старик, — мне никогда не надоедает размышлять об этих крошечных созданиях с их вечносущим медом и чуть ли не неистребимым желанием жалить. Во всем этом столько самых удивительных нюансов!

И преподробнейшая лекция началась. Ее откровенно монологический характер не слишком досаждал Алоису: как-никак он сможет завтра же пересказать все услышанное — только уже от собственного имени — в фишльхамской пивной. Каким праздником это станет для тамошних идиотов! Ади, в свою очередь, слушал чрезвычайно внимательно. Запоминая звучание слов, значение которых было ему еще неизвестно.

— Достаточное ли внимание уделяем мы этому объекту Творения, — риторически вопрошал меж тем Старик, — отмеченному печатью гения? Эти крошечные бесенята обязаны своим появлением божественной и вместе с тем курьезной эстетике, которой придерживается Господь, мудрость самой природы глаголет о себе в наиболее причудливой форме.

Старик продолжал в том же духе. Ему было что сказать! Божественный балет, божественная гимнастика, божественное капиталовложение в мироустройство. Подобно многим нашим клиентам, Старик непрестанно славил Господа — по поводу и без. Мы в них такое поощряем. В высшей степени. Причем во всех случаях.

На этот раз он заболтался настолько, что Алоису вновь стало противно. Сколько уже времени ему поневоле приходилось довольствоваться ролью смиренного слушателя! Хуже того, ему не нравилось то, как блестят глаза его сына. Большие голубые глаза, так похожие на материнские. И сейчас они были полны почтения.

Наконец Алоису удалось вставить в разговор собственное слово:

— А почему бы вам не пригласить нас на кухню и не показать мальчику ваш демонстрационный улей?

Было очевидно, что Старику этого не хочется, на что, собственно, и рассчитывал Алоис, но тут заговорил Ади.

— Пожалуйста, — зачастил он, — прошу вас, пожалуйста. Я никогда еще не заглядывал внутрь пчелиного домика. Пчелы у нас уже сколько?., семь, нет, восемь недель… а я их вблизи еще не видел. Так что же мне, ждать до весны? Прошу вас, пожалуйста.

— Вот именно, — ответил Старик. — Необходимо подождать до весны. — Но, увидев разочарование, даже отчаяние на лице мальчика, сдался. — Ладно. Но рассчитывать тебе особо не на что. Сейчас зима. Пчелы в зимние месяцы спят.

Что тут же и подтвердилось. На кухне, в которой ничего не было, кроме маленькой печки, рукомойника с раковиной и подставленным под нее тазом, имелся, однако же, и стол. И на одном конце его стоял узкий стеклянный пенал, длиной, может быть, сантиметров в шестьдесят и высотой в тридцать, завешенный с обоих боков черной тканью. Когда Старик отдернул эти занавески, стали видны две стеклянные стенки, и в пространстве между ними (в пространстве шириной в какие-то три дюйма) была установлена вертикальная рамка, усеянная бессчетными восковыми ячейками.

Ади был разочарован. Сонные черные существа, размером с таблетку из склянки, испуганные ярким светом, жались друг к дружке, жалкие, кособокие, липкие даже на вид, безобразные, как тараканы (крылышки у них были, понятно, убраны). Ади не испытывал столь сильного разочарования с тех пор, как увидел сосущим материнскую грудь крошечного уродца Эдмунда.

Походили эти так называемые пчелы и на горох в поставленной на плиту суповой кастрюле, хотя нет, горошины в супе так не нервничают. И какою же страшной жизнью они живут, подумал мальчик, если само солнце их так пугает! И с таким ужасом жмутся друг к дружке… Он вздохнул, чтобы не расплакаться.

— В настоящий момент, — заговорил Старик, — они самые несчастные из тварей земных, они плавают в собственной слизи, как зародыши. Но их жизнь соткана из предельных противоречий. Сейчас они ничего не делают, а вот летом, увидишь, они будут виться в воздухе и сверкать на солнце, как капли росы. И станут бесстрашными. И очертя голову устремятся к чашечкам цветов, раскрывающимся словно специально для них.

— Вот-вот, послушай, — не удержавшись, вступился Алоис. Что ни говори, у этого отвратительного Старика, у этого вонючего козла имеется стиль, невольно подумал он.

А вот что подумал Ади: эти пчелы могут искусать тебя до смерти. Ему было трудно вообразить себе смерть, и от этого он задрожал, как от холода. Но поверх неожиданной стужи он почувствовал близость к Старику — близость, безусловно не меньшую, чем к родному отцу, — потому что таким речам он был бы согласен внимать дни и ночи напролет.

— Заглядывай ко мне почаще, — успел шепнуть ему Старик, прежде чем Алоис дал понять, что им пора уходить.

10

Я не знаю, насколько сильное впечатление произвели на Ади слова, которые Старик прошептал напоследок, но именно с той минуты я начал особенно горько сожалеть о том, что вынужден получать информацию об удивительном мальчике из вторых рук, от моих агентов в Хафельде. Вскоре после визита к Старику (в канун Рождества — не больше и не меньше!), дождавшись, когда все в доме уснут, Ади поднялся из кроватки, нацепил на себя самую теплую одежонку, вышел во двор и уселся под дубом на помост, на котором были установлены оба улья. И оставался там очень долго, хотя и отчаянно мерз. Но он продолжал сидеть между двумя ульями, обхватив руками заднюю стенку каждого. И молился о том, чтобы с пчелами ничего не случилось.

Это уже представляло для меня интерес. Я принялся допытываться у своих агентов, что именно им удалось вычитать из мыслей мальчика, и кое-какие из добытых таким образом сведений оказались не лишены ценности. Накануне ночью Ади услышал, как его отец посетовал на то, что толь, которым был прикрыт вход в один из ульев, сорван. И хотя отверстие само по себе было мало, какая-нибудь мышь вполне могла забраться в улей. Поразмыслив, Алоис решил, что это все же маловероятно: слишком уж тесна была щель даже для мыши, однако Адольфа это не убедило. А поскольку днем отец успел заделать дыру, Ади теперь не знал, в который из ульев могла прокрасться мышь, и на всякий случай осенял своим благословением сразу оба.

А поскольку дело происходило в канун Рождества, мальчик проникся материнским религиозным благоговением.

«Этою ночью ровно тысяча восемьсот девяносто пять лет назад, — торжественно возвестила Клара, — родился Сын Божий — самый замечательный человек, когда-либо живший на земле. Самый славный, самый хороший. И если ты полюбишь Его, Он непременно полюбит тебя в ответ».

Так что Ади не испытывал колебаний. Этою ночью следовало дышать свежим воздухом, пусть и не столько свежим, сколько попросту ледяным. Ибо Сын Божий был где-то рядом. Но придаст ли Он маленькому Ади силу, позволяющую убить мышь не действием, а всего лишь помыслом?

Убить мышь помыслом? Я знал возможности своих агентов. Придумать такое у них не хватило бы изобретательности. Значит, эта мысль пришла в голову самому Ади. Ему, и только ему. Присутствуй я на месте, мне тут же захотелось бы взвинтить ставки. Я бы постарался внушить мальчику веру в то, что он может некоей дарованной ему силой не только убивать конкретные живые существа, но и спасать от неминуемой смерти другие (или, если угодно, те же самые). Проникшийся подобной верой клиент бывает чрезвычайно полезен, но на пустом месте она не возникает, и тут без техники имплантации сновидений не обойтись.

А поскольку меня на месте не было, я постарался не слишком расстроиться из-за упущенной возможности. У меня более чем хватало дел в Петербурге. В городе на Неве мне с моими наиболее опытными помощниками противостояла сила, также весьма значительная. Никогда еще я не сталкивался с такой решительной и бескомпромиссной компанией Наглых, как русские ангелы. Не ангелы, а самые настоящие звери. За последние несколько столетий русские Наглые сумели организовать мощный коллективный отпор бесовским полчищам, внедренным нами в лоно Русской православной церкви с ее бесчисленными соборами и монастырями. В результате этого русские Наглые, столь же злые и дикие, как самые дремучие русские монахи, приобрели в стране изрядную власть. В решающие последние месяцы они, целиком и полностью мобилизованные, стремились не допустить срыва коронации Николая II.

Когда Маэстро обращался ко мне за советом (что время от времени имело место), у меня каждый раз хватало смелости доложить ему, что я не верю в осуществимость планов срыва самой коронации. Слишком уж мощное противодействие нам оказывали. Куда проще было бы вызвать серьезные беспорядки через день-другой после торжественной церемонии.

Конечно, смелостью это было весьма относительной, потому что Маэстро ценит в ближайших подчиненных открытость и инициативность. «Пусть уж лучше я посмеюсь над нелепостью ваших предположений и предложений, нежели натолкнусь на сугубо почтительное молчание. Из страха ошибиться вы можете утратить существенную часть креативности».

И хватит об этом. Вам и так ясно, что на тот период русские дела представлялись мне куда более важными, чем незначительные происшествия в захолустном Хафельде.

Так или иначе, а вернее, интересовало это меня или нет, 21 января Клара разрешилась от бремени. Алоису это особой радости не доставило. Произвести на свет долгожданного богатыря Клара не сумела. Она родила девочку. А значит, все хлопоты с кормлением младенца ночью и плачем младенца днем пройдут впустую. Алоис надеялся на старости лет обзавестись сыном-здоровяком, сыном, которым он (в отличие от трех предыдущих: буяна, маменькиного сыночка и писуна) сможет хвастать. Так что праздновать рождение дочери Алоису не хотелось, и все же он принялся его праздновать, вечер за вечером просиживая в фишльхамской пивной, пока наконец пиво у него во рту не стало похоже по вкусу на младенческую мочу. Теперь под его деревенским кровом обитало уже шесть живых существ. А к началу лета, когда вернется из Шпиталя Алоис-младший, их станет семеро. Поди потом разбери, где стоит больший шум — в пивной или у тебя дома?

Из визитов Алоиса в кабак моим агентам не удавалось извлечь ничего стоящего. В пьяной мужской компании неизбежно возникает дух солидарности. В пивном хмелю и на спиртовых парах людям удается организовать истинно братский отпор как ангелам, так и бесам, потому что им кажется, будто они, люди, ни тем ни другим не уступают.

Такие условия нельзя назвать подходящими для нашей работы, однако кое-какие возможности открываются, когда выпившие дядьки, пошатываясь, разбредаются по домам. А мы уже тут как тут. Иногда мы ухитряемся подставить им подножку. Они летят наземь и принимаются уверять, будто их толкнули; никто им, конечно, не верит, и от этого их досада становится лишь сильнее. Порою их охватывает ярость — не их ярость, никак не их, но они об этом даже не догадываются.

11

Пусть по возвращении Алоис и пошатывался на ходу, однако же силы переполняли его и ложиться спать ему не хотелось. Он присел возле ульев, извлек из кармана резиновую слуховую трубку. Приложил ее к стенке одного из «лангстроттов» и прислушался к происходящему в глубине миниатюрного города. Тонкий мелодичный звук, чуть ли не напев, исходящий оттуда, показался ему жалобным. Но на что могут жаловаться его пчелы? Настанет новый день, и сотни, а затем и тысячи будут накормлены и напоены медом с водою сквозь ситечко из широкогорлого кувшина. В состоянии приятного опьянения, в котором он сейчас пребывал, серьезные мысли проносились поодиночке, одна за другой, как деревянные лошадки на карусели. Алоис попытался сосчитать, сколько пчел может сейчас находиться в каждом из ульев. Пусть и подвыпив, считал он, как всегда, хорошо. Примерно двадцать тысяч. Получается, что им тесновато. Зная, что нечего тревожить пчел попусту, он все равно, не удержавшись, резко постучал по стенке улья. Потому что в ответ на это непременно должен был так или иначе измениться шум в слуховой трубке. Пчелы запаниковали? Что-то бесспорно истерическое послышалось ему, словно несколько раз провел смычком по своему инструменту безумный скрипач. И затем все стихло. Убрали коготки, кошечки мои, подумал он. И мурлычут во сне.

Почувствовав, что достаточно нагулялся, он поднялся с места, вошел в дом, снял рубашку и брюки и повалился на кровать. Но хор пчел в его сознании не умолкал. Странные это были звуки, но убаюкивающие. Одна яркая мысль, как ослепительно белый конь на параде, промелькнула в его погружающемся в сон мозгу: пчелиный хор, безусловно, нравится ему куда сильнее, чем плач младшего сына.

Сон, однако же, оказался довольно страшным. Алоис очутился в каком-то большом помещении, может быть в пещере, и без малейшего удивления обнаружил, что он со всех сторон окружен пчелами. Эти пчелы гадили, и сам он был одной из них и, подобно мириадам братьев, вернее, подобно мириадам сестер, стремительно опорожнял кишечник, у всех у них был понос, и гадили они прямо в тесные проходы между сотами, что за омерзительное видение!

Он попытался встать на ноги. Во сне, разумеется. Здоровые пчелы не гадят у себя в улье (кроме разве что самых отъявленных лентяев из числа трутней); да и столь непристойные звуки они издавать не способны. Наберутся терпения, дождутся хорошей погоды, вылетят из улья, а уж тогда и погадят.

Но сейчас он внезапно понял, что все в ульях происходит на самом деле по-другому и пчелиные экскременты накапливаются в обеих его колониях все эти месяцы. Каково же его малышкам жить по уши в дерьме?

Следующее утро выдалось погожим — наступила февральская оттепель, — и, когда Алоис вышел из дому, сотни и тысячи пчел — да и кто взялся бы их сосчитать? — уже разлетелись по всей округе. И, конечно же, они метили пространство своими крапинками на расстоянии в пятнадцать-тридцать метров от обоих ульев. Пахло при этом словно бы спелымц бананами, а заснеженная земля превратилась в белую простыню, испещренную желтыми пятнышками, образующими широкий круг, центром которого был помост с ульями. Это надо же, гадят прямо в снег! На бельевой веревке трепыхались пеленки крошечной Паулы, тоже все теперь уже в крапинку. Мир был охвачен тотальной дефекацией. Алоис вышел за пределы загаженного пространства, но шагать ему пришлось долго. Желтыми крапинками снег был помечен даже в сотне метров от дома.

Клара пришла в ярость. Насколько она, конечно, могла себе такое позволить.

— Ты никогда не говорил мне, что от них нужно беречься, — упрекнула она мужа.

— Да, плохо дело, — ответил он. — Придется тебе теперь всё перестирывать. Но просить прощения тут не за что. В конце концов, этой потребностью наделил нас тот самый Господь, которого ты без устали славишь.

Не возразив ни словом, Клара пошла прочь. Через полчаса в двух больших котлах закипела вода. Клара сняла пеленки с веревки и принялась перестирывать.

Алоису не хотелось признаваться себе в том, что он испытывает определенные угрызения. Скорее, он порадовался за собственных пчел. С какой нескрываемой радостью они разлетались во все стороны! Поскольку стояла суббота, дети не пошли в школу, и Алоис, повинуясь порыву, решил подозвать Адольфа. Пусть мальчик поучится чему-нибудь стоящему.

— Все срут, — сказал он сыну. — Так уж оно устроено: кто живет, тот и срет. Так оно и должно быть. Всегда нужно помнить: если вовремя не просрешься, значит, невовремя обосрешься. Понял? Вот и не сри в штаны, это-то тебе ясно? Погляди на пчел. Какие они красавицы. Они терпят всю зиму. Только бы не засрать себе улей. Вот и нам нужно вести себя точно так же. Мы ведь люди приличные. Там, где мы живем, говна не должно быть вовсе.

— Но, папа, — удивился Адольф, — а как быть с Эдмундом?

— А что Эдмунд?

— Он все еще ходит себе в штаны.

— Пусть об этом думает его мать, а тебя это не касается!

Через несколько часов Ади вспомнил о том, как Алоис-младший приделал ему к носу позорную нашлепку, и сама мысль об этом заставила его расплакаться. Это ведь было так унизительно, хотя в каком-то смысле и забавно. Да и сейчас его веселило ассенизационное мельтешение пчел на ветру. Чему они радуются? Тому, что сумели избавиться от собственного дерьма. Он неудержимо хихикал. И мать так разозлилась из-за пошедшей насмарку стирки…

Ади вспомнил сейчас о том, что шепнула ему однажды утром Анжела.

— У твоей матери есть присловье: «Kinder, Kuche, Kirche»[10]. Ади кивнул. Это присловье было ему известно. Он демонстративно зевнул старшей сестре в лицо.

— Тебе только кажется, будто ты это знаешь, — зачастила Анжела, — а на самом деле ты ничего не знаешь. Там есть четвертое, тайное, слово!

— Кто сказал тебе об этом? Моя мать?

— Не скажу! Это слово тайное!

— А ты-то откуда знаешь?

Она понимала, что теперь он от нее уже не отстанет.

— Ладно, так уж и быть. Да, я слышала его от матери, от твоей дорогой матери, которая любит меня, хоть я ей и не родная дочь.

— Скажи мне его, или я зареву, а она услышит.

— А чего еще от тебя ждать, от маленького подлеца? — Она крепко взяла его за ухо. — Что ж, запоминай. Она сказала мне, что на самом деле присловье звучит так: «Kinder, Kuche, Kirche и… — Она сделала паузу и, не сдержавшись, прыснула со смеху. —… И Каске!»[11]

А сейчас то и дело прыскал со смеху сам Адольф. Ох уж эти пчелы, они хуже младенцев! В его мозгу возникло нелепое видение — пчелы, завернутые в крошечные пеленки, и он рассмеялся так, что сам чуть не описался, и это заставило его вспомнить о Старике, о котором он думал теперь все чаще, особенно когда ему хотелось писать.

Ади понял, что хочет отправиться в гости к Старику, причем, хочет очень сильно.

На следующий день, в воскресенье, опять было тепло и пчелы вновь разлетелись из обоих ульев. После того как Клара ушла в церковь, а Алоис, позавтракав, прилег вздремнуть, Ади принялся расхаживать по заснеженному лужку, словно бы избывая свое стремление тронуться в путь, а на самом деле тщательно прикидывая, сможет ли он в лесу не сбиться с тропы и выйти прямо к лачуге Старика. Желание посетить ее было таким сильным, будто его тащили туда на веревке.

Он отправился в гости. И Старик, заранее осведомленный о визите (естественно, тою же инстанцией, которая послала в путь Адольфа), вновь дожидался его, стоя на пороге, но на сей раз уже не угощал медом. То есть угостить-то он мальчика угостил, но не сразу. Ради полной ложки меда Адольфу пришлось усесться к Старику на колени.

— Ты такой славный мальчуган! Я люблю тебя как родного внука, а значит, бояться тебе совершенно нечего. Ты такой красивый и такой сильный.

Угощая Ади медом, Старик положил руку ему на бедро, правда, не надавил.

Ади не боялся его или боялся совсем чуть-чуть. В школе им читали волшебные сказки, и ему уже доводилось слышать о великанах-людоедах и о злых лесных духах, способных превратить маленького мальчика в поросенка или козленка. Однако сидеть на коленях у Старика было ничуть не страшно. По меньшей мере, это было лучше, чем сидеть на коленях у отца. Потому что с отцом никогда не знаешь: выпустит он тебе в лицо табачный дым или нет.

Сидели они долго и безмятежно. Ади уже наелся меда, а морщинистая рука Старика по-прежнему покоилась у него на бедре. И мальчику было хорошо.

Лишь когда прошел чуть ли не целый час, он немного забеспокоился. Не хватится ли его отец? Но стоило мальчику заерзать, как Старик шепнул ему пару слов, и было это похоже на то, как, перевернув книжную страницу, внезапно обнаруживаешь на следующей чудесную иллюстрацию.

— Никому не рассказывай, — начал Старик, — но у меня есть одна пчела, которую я решил осчастливить. Я устроил так, что она живет совершенно одна и вечно находится рядом со мною. Я расскажу тебе все. Я держу ее на кухне.

— А она разговаривает?

— Она издает звуки. Это уж как минимум! — Старик улыбнулся. — Нет, мой милый мальчик, я даже не пробовал научить ее нашему языку. Это значило бы требовать от нее слишком многого. Я всего-навсего пытаюсь сделать ее счастливой. А это далеко не просто. Потому что с тех пор, как я избрал ее, ей приходится жить одной в маленькой коробочке, в которой могла бы жить пчелиная матка, хотя моя пчелка королевой как раз не является.

— Мой отец говорит, что пчелы могут жить только вместе с другими пчелами. Что они… — мальчик сделал паузу, вспоминая точное выражение, — существа общинные.

— Твой отец прав. Так оно и есть. Пчелы живут в улье. Им не нравится жить в одиночку.

— Даже если их все время хорошо кормят?

— Ты самый умный парнишка изо всех, что мне попадались. Ты, если так можно выразиться, само понимание. Мне захотелось выяснить, что произойдет с пчелой, если изолировать ее от подруг, но позаботиться о том, чтобы она не страдала от холода и хорошо питалась; более того, если все время думать о ней с любовью. Так что, оказавшись на кухне или в прилегающей комнате, я с нею непременно разговариваю. И происходит это по двадцать раз на дню. Конечно, она не понимает моих речей. Но я даю ей тем самым понять, что я о ней думаю. Иногда я даже достаю ее из коробочки.

— И она не улетает?

— Ну, нет. Такую возможность я исключил. — Он нежно погладил мальчика по голове. — Когда я достаю ее из коробочки, она весело скачет по столу, однако ей понятно, что взлететь лучше даже не пытаться.

— А что, у нее нет крылышек? Старик помолчал.

— Больше нет.

Что ж, Ади сразу догадался об этом. Так что и спрашивал он о крылышках напрасно. И сейчас его самые благие порывы в муках прокладывали себе дорогу через толпу самых злых. Мальчик поинтересовался, можно ли ему посмотреть на пчелку.

Маленькая и неуклюжая, она весело запрыгала, стоило Старику выпустить ее из коробочки. И в конце концов забралась к нему на кончик пальца, предварительно смоченный в меду.

— Не знаю, что из всего этого выйдет, — сказал Старик. — То, к чему я стремлюсь, трудноосуществимо, и у меня мало шансов на успех. Но как чудесно будет, если мне удастся сделать это крошечное создание счастливым. В конце концов, без моего вмешательства ее жизнь не имела бы ни малейшего значения. Но, может быть, мне суждено поднять ее на тот уровень, который навсегда останется недоступен ее сестрам? И все же мне жаль ее. Она так одинока. Она тоскует по обществу себе подобных. Она представляет собой живое воплощение одиночества как такового. Но мне хочется облегчить ей эти страдания. Взамен неслыханного одиночества я предлагаю ей собственную дружбу. Да, дружбу. — И Старик утвердительно кивнул.

— Ах, — сказал маленький Ади, — надеюсь, вам это удастся. Такое одиночество очень грустно. Иногда я тоже чувствую себя одиноким. Но мне страшно за эту пчелу. Она умрет?

— Раньше или позже, естественно. Но я постараюсь позаботиться о том, чтобы хотя бы при жизни у нее ни в чем не было недостатка.

— Да, — сказал Ади, — мне это понятно. Вы ведь ее любите.

— Может быть. — Старик вздохнул. — Посмотрим, удастся ли мне добиться каких-нибудь успехов к тому времени, когда ты снова зайдешь ко мне.

Может быть, Старик впал в маразм? Отнюдь! Вся эта суета вокруг благополучия одиой-единственной изолированной пчелы, особенно глупая, если вспомнить о том, что ей предварительно оборвали крылышки, была не лишена определенного интереса для Маэстро. Самые нелепые эксперименты сплошь и рядом оказываются и самыми поучительными. Фрики порой представляют собой подлинный кладезь информации.

Вот вам пример выгоды, которую нам удалось извлечь из нелепой, казалось бы, ситуации. Бескрылое воплощение одиночества как такового успело ко времени следующего визита Ади умереть. Когда они со Стариком обсудили это, оба прослезились и стали друг другу ближе, чем когда-либо. И это был наш профит. Старик положил пчелу в спичечный коробок, а мальчик похоронил этот гробик в ямке и присыпал землею.

12

В начале марта выдалась неделя, на протяжении которой солнце светило в Хафельде каждый день. Ульи очнулись от спячки; даже сонливые пчелы выбрались на добычу весеннего продовольствия. Судя по всему, пчелиная матка уже начала класть яйца из солидного запаса семенной жидкости, накопленного в ходе последних августовских совокуплений. Один из ульев принялся изо дня в день прибавлять в весе. Это озадачило Алоиса. Если бы еще оба сразу, а то вдруг один…

Он решил сиять крышку с каждого из «лангстроттов» и заглянуть внутрь. И обнаружил именно то, чего и опасался заранее. Пусть оба улья провели зиму на одном и том же помосте, но только в одной из колоний кипела жизнь, тогда как состояние другой никак нельзя было назвать нормальным. Если в первом улье на нижней платформе валялось всего несколько дохлых пчел, то все днище второго было густо усеяно крошечными трупами.

Как раз перед началом весны Алоис при помощи слуховой трубки уловил во втором улье какое-то нездоровое гудение. И это его тогда обеспокоило. Теперь же, вскрыв улей, он обнаружил, что многие соты просто-напросто пустуют. Может быть, сдохла сама королева? Он толком не знал, как распознать пчелиную матку; в конце концов, она была лишь едва больше иной рабочей пчелы и меньше любого трутня.

Он впал бы в полное уныние, не укрепись благодаря этому открытию его самоуважение: выходит, он не зря так тревожился. Похоже было на то, что колонию опустошило какое-то заболевание.

Так что Алоис решил усыпить газом всех еще уцелевших пчел из пораженной мором колонии. Обитателей «хорошего» улья следовало уберечь от заразы. Он даже подумал было о том, чтобы позвать на подмогу Старика, но в последний миг решил без этого обойтись. Зима тревоги его была достойна того, чтобы завершить ее без посторонней помощи.

Мероприятие он наметил на субботу. Ади с Анжелой, свободные от уроков, должны были помогать ему, да и сама по себе процедура была нетрудной. Он взял небольшую плитку серы (доставшуюся ему вместе со многим другим от Старика пять месяцев назад), поджег ее и пустил дым по дну «плохого» улья. Вход в улей он предварительно запломбировал, крышку, едва пустив газ, прижал, и ядовитое вещество быстро сделало свое дело. Когда Анжела расплакалась, потому что ей стало жаль бедных пчелок, он простонапросто отослал ее в дом. Что касается Ади, тот пристроился рядом с отцом на скамеечке и следил за происходящим (да и внимал пояснениям Алоиса) с большим интересом.

— Твоя сестра хоть уже большая, а дура! — в сердцах воскликнул Алоис. — Так разволноваться из-за ерунды! Природа не знает пощады слабым.

— А мне все равно, — сказал Ади.

— Вот и отлично. А теперь давай уберем всё из улья и вычистим соты.

И тут Ади вспомнил об одинокой пчеле с кухни у Старика, о том, что она уже умерла, и на глаза его навернулись слезы.

Но, разумеется, здесь не могло быть никакого сравнения. Он мучительно проморгался. Старик любил свою пчелу, поэтому-то ее и жаль, а здешние больные пчелы ухитрились изгадить собственный дом, изгадить место, где они ели и спали. Да, никакого сравнения.

Этою ночью, с подсказки Маэстро, я провел небольшую инсталляцию сновидения — достаточно простого, чтобы с его имплантацией могли справиться остающиеся в Хафельде агенты. Это было возвращающееся сновидение, в каждом из раундов которого отец просил Ади самым тщательным образом пересчитать всех дохлых пчел. Чтобы не ошибиться, Адольфу предстояло раскладывать их рядками — по сто штук в одном ряду; сон был длинный, но мы никуда не спешили. И мальчика переполняла радость из-за того, как хорошо он работает и как ловко считает. Он выложил во сне сорок рядов дохлых пчел по сто штук в каждом — выложил на белой простыне необъятных размеров. До этого момента он и не догадывался, что умеет считать до четырех тысяч. Никто из одноклассников не осилил бы и половины. Единственное, о чем он сожалел: сон прервался раньше, чем он сумел завершить работу. Оставались еще не сосчитанные пчелы.

Здесь я попрошу читателя не придавать особенного значения ни умерщвлению газом, ни подсчету трупов. Потому что это не есть уникальный прообраз того, чему предстояло произойти впоследствии. Потому что инсталляция сновидений, сколь угодно искусная, оставляет в душе у сновидца пятно размером не больше родинки, и само пятно это не более чем памятка о том, что может произойти (но может и не произойти) в будущем. Большинство инсталляций в некотором смысле похожи на недостроенные жилые кварталы в столичных пригородах стран третьего мира. Прервалось финансирование, и работу бросают на полдороге, наступает запустение.

Так что было бы большой ошибкой счесть это сновидение залогом и прообразом всего грядущего. Уверяю вас, если бы дело обстояло так просто, мы первые разразились бы аплодисментами, переходящими в бесконечную овацию.

13

С «хорошим» ульем все обстояло, конечно, по-другому. Он был полон жизнью. Вес колонии увеличивался каждую неделю, соты начали наполняться медом. Из книг Алоису было известно, что рабочие пчелы начинают запечатывать соты воском, только когда содержание воды в меде сократится до двадцати процентов и даже менее того. Для того чтобы выветрить избыточную воду, они машут крылышками по многу часов ежедневно. Алоиса вновь охватило восхищение целеустремленностью, чтобы не сказать жертвенностью, этих неутомимых малышек. Подъему его настроения способствовал и тот факт, что уже подоспел первый мед — с чего бы иначе принялись пчелы, как и написано, запечатывать соты?

Облачившись во все белое, надев на голову большой, как сапожная коробка, шлем с белым забралом и нацепив перчатки, Алоис тем не менее испытывал определенную робость. В конце концов, это совсем не просто: извлечь соты наружу, проверить, как обстоит с ними дело, а затем вернуть их на прежнее место. И ни в коем случае не раздавить пчелиную матку! Такой урок преподал ему Старик, когда Алоис отправился к нему за новой королевой — взамен той, что нашла смерть в газовой камере, в какую превратился «плохой» улей.

Старик научил его и тому, как распознавать активную пчелиную матку. Это, оказывается, не слишком трудно, потому что, пока она откладывает яйца в пустые ячейки, за ней следует целая свита рабочих пчел, накрывающих каждое новое яйцо своим телом и укрепляющим его таким образом собственными выделениями. «Волшебные каменщики» — так назвал их Старик.

Алоису пришлось смириться с ролью безропотного слушателя, зато домой он вернулся не с одной пчелиной маткой, а с двумя сразу (и обе были оплодотворены прошлой осенью). Одна положит начало новой колонии в улье, подвергшемся газовой зачистке, а вторую можно будет поселить в улье, который еще до зимы смастерил сам Алоис. Часть сотов с новыми личинками, равно как и часть сотов с новым медом, ему и предстояло перенести в два пока пустующих улья. В результате все три будут обжиты, но не перенаселены, так что в каждом найдется место и для нового поколения пчел, и для нового меда. И пусть ему пришлось уничтожить одну колонию — скоро он превратится в хозяина сразу трех, и все они будут процветать, не правда ли? Разумеется, чтобы добиться таких успехов, ему и пришлось (а возможно, еще предстоит) раскошелиться.

Так или иначе, преобладающее настроение Алоиса можно было назвать осторожным оптимизмом. Настал апрель. Зацвели деревья: орех, дуб, слива, береза, вишня, тополь и яблоня. На лугу дивно запахло ранними цветами.

Алоису нравилось теперь сидеть возле ульев, рядышком с маленьким Ади, которому Клара собственноручно пошила самые настоящие доспехи маленького пасечника. Отец с сыном любовались ульями, на входе в каждый из которых пчелы выставили часовых. Каждую пчелу, возвращающуюся восвояси с грузом пыльцы и нектара, эти часовые, прежде чем пропустить в улей, самым тщательным образом обнюхивали. Порой ее не пускали вовсе, и это особенно радовало маленького Ади.

— Погляди, папа, — говорил он, — от этой пчелы пахнет не так, как надо.

Однако, невзирая на предстоящие барыши, Алоис по-прежнему скармливал всем трем колониям приобретаемый на стороне мед.

— Это для того, — пояснял он сыну, — чтобы отдача от них оказалась еще большей!

В каждом из трех ульев соты теперь располагались на пяти уровнях. И все три королевы откладывали всё новые яйца, пока рабочие пчелы от зари и до зари трудились на лугу. Каждая из маленьких добытчиц возвращалась в улей один раз в несколько минут, сбрасывала груз и улетала прочь. Алоис где-то прочитал, что два фунта меда получаются в результате сорока тысяч подобных вылетов.

Иногда он удостаивал вниманием старых пчел, проведших зиму в «хорошем» улье. Теперь они превратились в потрепанных ветеранов, если не просто в инвалидов. Особенно пострадали крылышки, но и мохнатая шерстка сошла тоже. И они, одна за другой, умирали. Каждое утро команда, образованная из новых рабочих пчел, выталкивала их трупики из улья и сбрасывала с помоста, на котором располагался пчелиный КПП, наземь. Но Алоис не испытывал сострадания. На смену умершим приходила новая поросль. И теперь он, пожалуй, получил возможность удостоить себя званием истинного пасечника. Эти новые пчелы были всем обязаны уже не Старику, а ему. На мысли о том, что все три пчелиные матки были оплодотворены еще прошлой осенью, а значит, в некотором смысле он по-прежнему возился с потомством Старика, Алоис старался не задерживаться.

14

Одним пригожим майским деньком, пока все три его роя без устали сновали в воздухе, Алоис заинтересовался пчелой, которая, очевидно будучи разведчицей или чем-то вроде того, выписывала на лету восьмерки.

Сигнализирует остальным, подумал Алоис. Пытается показать им что-то.

Эта мысль, понял он, была верной, потому что вскорости к выписывающей восьмерки пчеле присоединилось изрядное число товарок, и все вместе они вылетели куда-то на противоположный склон холма. Отправившись следом, Алоис обнаружил, что там за ночь распустились луговые цветы. Первая пчела и впрямь оказалась разведчицей.

И тут его охватила забытая было страсть. Всю жизнь Алоису хотелось (причем хотелось даже сильнее, чем овладеть новой женщиной) стать автором научной концепции. Втайне он мечтал открыть нечто столь удивительное и важное, чтобы его имя осталось в памяти у осчастливленного человечества на века.

И это желание никуда не делось. Поэтому он сейчас так обрадовался, решив, будто только что сделал научное открытие. Причем невооруженным глазом! Он увидел и распознал то, что тут же назвал про себя пчелиной системой сигнализации. Он мог бы поклясться в том, что поднявшаяся в воздух выше других пчела призывала подруг туда, где цветы ломились от нектара. И ни в одной из прочитанных им книг ни слова не было сказано о своеобразном воздушном танце, выписывании восьмерок. Конечно, ему было страшно заговорить об этом со Стариком, причем страшно вдвойне: во-первых, потому, что вопреки собственным надеждам он, не исключено, заново изобрел велосипед; а во-вторых, потому, что Старик вполне мог украсть у него открытие и опубликовать статью о нем под собственным именем.

Тем не менее ему еще предстояло научиться определять местонахождение пчелиной матки, поэтому без визита к Старику было не обойтись. Тот в таких вещах разбирается. Этого у него не отнимешь. Старик снял крышку с одного из собственных ульев, заглянул внутрь, нашел королеву и извлек ее голой рукой, осторожно прижав крылышки большим и указательным пальцами.

— Через пару лет, — заметил он, — вы тоже такому научитесь, но пока я покажу вам более безопасный метод.

Разумеется, он тут же принялся разглагольствовать о всевозможных методах и способах выявления того, где именно находится в тот или иной момент пчелиная матка, откладывает ли она яйца, распределяет ли личинки по ячейкам или — бывает с ней и такое — просто-напросто отдыхает.

— Нашу королеву главное углядеть, — сказал Старик. — А поймать ее потом проще пареной репы.

— Насколько я понимаю, — заметил Алоис, — это мне понадобится, когда я захочу забрать мед.

— Именно так. В это время вам придется выдвигать много рамок и соскребать воск с сотов. Одно неосторожное движение — и вы ее раздавите. — К вящему неудовольствию Алоиса, Старик предостерегающе покачал пальцем. — Так что, — продолжил он, — первым делом мы не лезем за медом; мы, люди добрые, для начала определяем местонахождение пчелиной матки и ловим ее королевским сачком. — Он достал стеклянную конусообразную трубку. — Вот куда мы ловим нашу красавицу, а уже отсюда загоняем ее в королевскую клетку. — В руках у него появилась плоская коробочка длиной примерно в пять сантиметров. — Подставляем сюда, дуем в трубку — и королева попалась! Теперь никуда не денется. Будет сидеть в клетке, пока не отнимем у нее весь мед.

Можно не сомневаться в том, что Алоис решил потренироваться в поимке королевы. Целый день Провел он, поочередно пленяя и отпуская каждую из своих трех пчелиных маток, разыскивая ее, ловя королевским сачком и загоняя затем в королевскую клетку.

Оттачивая собственное мастерство, он поневоле понял, что восьмерки, выписываемые в воздухе пчелой, едва ли могут оказаться тайной для такого специалиста, как Старик, а значит, с еще одной иллюзией ему придется проститься навсегда: никто на свете его в качестве первооткрывателя ни за что не вспомнит.

15

Хорошее настроение Алоиса улетучилось вместе с теплым весенним воздухом. Ударили холода, после оттепели показавшиеся вдвойне жестокими. Алоис уже изготовился к тому, чтобы из-за внезапных заморозков потерять все свои вроде бы уже гарантированные доходы.

И вновь на ум ему пришли слова Иоганна Непомука: «Весна — это самое предательское время года».

Выпадали дни, когда он буквально валился с ног от усталости, то сдергивая толь с каждого улья, то вновь нахлобучивая его при первых признаках непогоды. И тут же — если в небе показывалось солнышко — снова сдергивая.

В один из особенно холодных, разве что не морозных, дней он простудился. Что принесло с собой новые волнения. А вдруг какая-нибудь из его королев тоже простудится — за компанию, так сказать, с пасечником? «Что за вздор?!» — одернул он себя, но, как выяснилось, ненадолго.

Потому что Алоису пришло в голову: такие опасения далеко не случайны. Они вполне могут оказаться сигналом, посылаемым организмом, сигналом о его собственном самочувствии. Может быть, он находится на пороге смерти? Это была предельно неприятная мысль. Его воображение вплотную подошло к черте, приближаться к которой он себе просто-напросто воспрещал. Ни разу в жизни он не испытывал хотя бы мимолетного страха перед смертью. Жаль было бы проститься с жизнью, разумеется, но никакого ада нет и не может быть!

Теперь, однако же, роковые вопросы принялись преследовать его один за другим. А что, если смерть означает нечто иное, чем он представлял себе это все десятилетия? До сих пор он не сомневался в том, что религия изобретена с одной-единственной, причем сугубо практической, целью — держать в узде простецов и поддерживать тем самым разумный порядок вещей. Но человек истинно гордый (а он именно таков) вправе вести себя как ему заблагорассудится.

Теперь же он внезапно запаниковал. Сердце скакнуло в груди, как будто по ней шарахнули пудовым кулаком. А что, если грехи и наказание за них — это не выдумка?

Бедный Алоис. С этого момента его можно было брать голыми руками. И, конечно же, Наглые не поспешат ему на помощь. Я мог бы получить истинное наслаждение, явившись ему во сне. Явившись в образе ангела-хранителя. Даже моего личного присутствия для этого не требовалось бы. Лучший из тройки оставленных мною в Австрии второсортных агентов вполне справился бы.

Но чего ради? Что можно было взять с Алоиса?

Трезвый факт (игнорировать который мы не вправе) заключается вот в чем: люди в возрасте Алоиса крайне редко представляют собой для нас что-то стоящее. Возможность их использования весьма ограниченна. Они уже слишком закоснели в своих правилах и привычках, чтобы поддаться перековке; тогда как в свежеиспеченных клиентах мы ценим прежде всего способность к целенаправленной мутации. С тем чтобы в идеальном случае их цели совпали с нашими.

В тех поистине редких случаях, когда мы вербуем мужчину или женщину старше пятидесяти, в основу взаимодействия закладывается какая-нибудь любопытная для нас черта уже целиком и полностью сложившейся психической конституции. Скажем, назойливость. Вздорная старушонка, постоянно пристающая к родным с вопросом, не хотят ли они покушать (хотя ей прекрасно известно, что не хотят), вполне способна отравить жизнь всей семье. Родственникам все труднее и труднее сдерживать желание задушить ее первой же попавшейся под руку подушкой.

Алоис, увы, был по нашим меркам посредственностью. И вербовать его не имело смысла. Предрассветные рейды — ничего большего он не заслуживал. Узнаешь, что ему снится, и отправляйся дальше!

16

В начале мая опять распогодилось, и страхи Алоиса пошли на убыль. Воспрянуть духом ему удалось, наряду с прочим, и потому, что он тщательно вычистил и смазал все инструменты, купленные осенью у Старика, подойдя к этому занятию с методичностью старого солдата, разбирающего и вновь собирающего свою винтовку.

Мои агенты в Хафельде за отсутствием более серьезной информации вносили в последние донесения столь подробные перечни означенных инструментов, что меня уже (скаламбурю) бесили все эти палочки для пыльцы, клетки-ловушки, выкуриватели, распылители, коробочки для сношений (что бы это ни значило!), съемные рычаги и даже медомешалка, собственноручно вырезанная Алоисом из березы. Вставные и выдвижные рамки, шестеренки, приводящие их в движение, элементарные плоскогубцы — все это не представляло для меня ни малейшего интереса.

Клара, напротив, научилась извлекать из погожих весенних деньков куда большую пользу. Ей было явно не до того, в скольких ячейках уже появились новые личинки, да и внутренняя температура в ульях ее не волновала. Сейчас, когда Хафельд накрыла вторая волна вешнего тепла, Кларе захотелось хотя бы самую малость заняться собою. «Бог, Он тоже иногда отдыхает», — говорила она себе, жадно вдыхая вешний воздух, льющийся в кухню из открытого окна, а затем, поддавшись внезапному порыву, брата на руки четырехмесячную Паулу и выходила на лужок. Стояла восхитительная тишина, не нарушаемая даже легчайшими дуновениями. Кларе казалось, будто она слышит, как колеблется высокая трава и распускаются цветы. И эта трепетная тишина сливается с могучим молчанием холмов.

«Послушай, как тут тихо, — говорила она четырехмесячной Пауле, — послушай, мой маленький ангел, хорошенько вслушайся, и ты услышишь, как перешептываются цветы».

И стоило ей произнести это, как несколько цветков и впрямь словно бы потянулись к ней лепестками, а были это такие чудесные маргаритки, каких она в жизни не видывала.

Не выпуская малютку из рук, она присела на корточки и заговорила с цветами.

«Какие же вы красивые, какие же вы замечательные». И теперь они уже и на самом деле потянулись к ней, ошибиться на сей счет было невозможно. «Да, Паула, ты нравишься этим цветам, и я им тоже нравлюсь, потому что мы их любим. Не правда ли, милые?» Она готова была поклясться, что цветы слышат ее, да и с какой стати иначе бы кивали они грациозными головками? «Это ведь самые настоящие дамочки, пусть и маленькие», — пояснила она Пауле и тут же рассмеялась при мысли о том (что за безумие такие мысли!), что не только ей нравятся цветы, но и она — цветам. «Ах, я дура!» — произнесла она вслух, но пресечь поток «дурости» так и не сумела.

Она по-прежнему была убеждена в том, что цветы слушают ее. Сам воздух был напоен любовью — именно тою любовью, которую она чувствовала к четырехмесячной девочке у себя на руках. Кларе казалось, будто к ней возвращается ее тело. Старое, изношенное и израненное, изрядно поглупевшее за долгие зимние месяцы, прошедшие после рождения Паулы, тело сейчас наполнялось сладкими соками подлинного возрождения. Клара твердила себе, что все дело в весне, потому что весною ликует сама природа. Да и могло ли быть по-иному? Блаженный бальзам разливался в воздухе, Бог был рядом, Он был дуновением, был сиянием, Он был добр, и все кругом дышало покоем. Может быть, Он сам решил почить на лаврах? Что ж, Он этого заслуживает. Чего Он только не заслуживает! Ей захотелось немедленно помолиться

Ему, но у нее не было слов, ей не о чем было просить Его, а простая хвала уместнее прозвучала бы во храме. Там возносят хвалу толпы верующих, и это свидетельствует о подлинном благочестии, а вовсе не о тщеславии, которым охвачена она сейчас, наедине с Паулой и с цветами и, бесспорно, совершенно счастливая. Ей вспомнилось детство, вспомнились те блаженные — и нечастые — минуты, когда мальчики и девочки, беспричинно развеселившись, принимались резвиться, вернее, роиться — точь-в-точь как пчелы, вылетевшие из улья после долгой холодной зимы, вылетевшие просто поразмяться перед тем, как приступить к исполнению бесконечной трудовой повинности, вылетевшие, пусть и совсем ненадолго, совершенно свободными. Впервые любующиеся солнечным светом — и впрямь, как ее Паула.

И Клара подумала о том, какой станет Паула, когда чуть-чуть подрастет, и это заставило ее проникнуться новой любовью к маленькому Эдмунду, который был таким чудным младенчиком, был, строго говоря, единственным ребенком, с которым она не знала никаких хлопот. Анжела была какой-то рассеянной (хотя и послушной), а от Ади и вовсе неизвестно, чего ждать: однажды она увидела, как он украдкой бьет Паулу по лицу, причем так сильно, что маленькая заплакала. Тогда Клара и сама ударила его по попке, ударила сильно и хлестко, но больше она так не поступит, даже сгоряча. Потому что никогда не знаешь… В ответ он посмотрел на нее с таким невесть откуда взявшимся высокомерием и с такой страстью во взгляде, что, лишь собрав все силы, она смогла выдержать этот взгляд.

Но день был слишком хорош, чтобы думать о таких пакостях (хотя это и на самом деле пакости), улс лучше возблагодарить Господа за то, что Он одарил ее таким чудесным ребенком, маленькой девочкой, которая, едва подрастет, станет для матери лучшей подругой. Именно это она и произнесла сейчас вслух, обратившись к самой Пауле. «И да услышат ангелы мою мольбу», — прошептала она четырехмесячной дочери, прежде чем повернуть к дому и приступить к исполнению повседневных обязанностей.

Книга восьмая

КОРОНАЦИЯ НИКОЛАЯ II

1

Если я и готов прервать повествование вставным эпизодом, связанным с моей поездкой в Россию, то вынужден напомнить читателю, что являюсь не последним персонажем в этой пьесе. Поскольку мне суждено оставаться вожатым Адольфа Гитлера еще долгие десятилетия, дальнейшее развитие его личности будет в существенной мере зависеть от моего личного становления; и могу поклясться, что восемь месяцев, прожитых мною в России с конца 1895 года по начало лета 1896-го, внесли свою лепту в мое творческое самораскрытие в качестве далеко не второстепенного сотрудника Службы Сатаны. Приобретя бесценный русский опыт, я впоследствии научился предвидеть окончательный исход тех или иных крупномасштабных событий, а ведь подобная интуиция, как правило, бывает присуща лишь самым главным бесам. Наверное, излишне добавлять, что в 1930-е годы аналогичные способности сумел развить в себе и сам Гитлер. Хорошенько приглядевшись за восемь месяцев к российским великим князьям, я смог в дальнейшем понять и немецких олигархов. И те и другие бывают подчас куда могущественнее, чем формальные носители верховной власти, но точно так же страдают нарциссизмом; и таланты Адольфа, раскрывшись полностью, не раз позволяли ему сыграть на присущем подобным людям тщеславии.

Я также научился манипулировать народной волей. Или, вернее, слепой волей масс. Грамотно спровоцированная толпа легко впадает в безумие. Надо ли говорить, как пригодилось это впоследствии Адольфу?

Узнал я многое и о силе Господней, а главное, о Его всевозрастающей слабости. В 1942 году, когда встал вопрос о пуске газовых камер в концлагерях, даже в СС заколебались, сам Гиммлер пришел в легкое замешательство, но только не Адольф. У Бога не хватит сил покарать его — так он считал.

И если я вас не убедил, если вы все еще готовы воскликнуть: «Лучше уж я почитаю о том, что происходило в Хафельде!», я отвечу: «Как вам угодно». Просто пропустите книгу восьмую и перейдите сразу к девятой. Повествование об Адольфе Гитлере будет продолжено там.

2

Погожим весенним днем, когда Клара испытывала такое счастье, гуляя с Паулой на руках по цветущему лугу, состоялась коронация Николая II. Совпал не только день, но и час, да и погода в Москве тоже стояла отличная. Такая благодать воцарилась и во всей Европе, поэтому июньские дни, когда я уже возвратился в Хафельд, и события, связанные с коронацией и ее ближайшими последствиями, навсегда слились в моей памяти с чуть ли не круглосуточным сиянием солнца в безоблачном небе.

Как уже было отмечено, именно я подсказал Маэстро, что первоначально запланированная нами атака в ходе самой церемонии лишена шансов на успех. Разумеется, мы могли инициировать множество примечательных инцидентов. Нигде во всей Европе у нас не было столько секретных сотрудников и клиентов, как в России. И часть из них составляли особы весьма высокопоставленные. В нашем распоряжении имелись великий князь (причем не один) и великая княгиня (супруга великого князя) царской крови. Мы внедрились в охранку. В ее рядах у нас водилось куда больше агентов, чем у Наглых. К нашим услугам были прикормленные министры, которые, как известно, ничем не отличаются от прикормленных псов. Мы располагали преданными людьми во всех королевских домах Европы, не говоря уж об аристократических кругах и/или генералитете. Нувориши раздвигали перед нами ноги, как получившие плату вперед девки. Олигархи были для нас особо ценимой и пестуемой клиентурой. Мы обзавелись своими людьми среди анархистов, нигилистов и террористов. Обладая такими, как в нынешние времена принято говорить, акторами, мы понимали, что, если решим не постоять за ценой, сможем устроить грандиозное безобразие прямо в день коронации.

Тем не менее я был против такой авантюры. Наглые наверняка ждали нашей атаки в этот день, а значит, и потери могли оказаться тяжелыми. Вот почему я предложил приурочить наше наступление к так называемым народным гуляньям, которые должны были пройти четырьмя днями позже. Когда Маэстро принял мое предложение, наряду с радостью меня охватил и ужас: а что, если я ошибся? Или я уже проникся монументальностью всего происходящего в России? Никогда еще я не чувствовал столь сильного противодействия со стороны Б-на. Мне было совершенно ясно: Господу угодно, чтобы коронация прошла успешно. Именно это и предопределило мою экспертную оценку, не избавив, однако же, от ощущения навалившейся на меня страшной тяжести. Господу угодно, но чем объясняется Его бесконечно живое участие в коронации?

В предшествующие десятилетия Бог сделал инвестиции во множество русских людей и российских дел, во всем их разнообразии. Он уделил внимание монархистам и республиканцам, представителям высшей знати и революционерам, готовым принять жертвенную смерть ради того, чтобы свергнуть иго аристократов. К реализации своих замыслов Он привлек даже папу римского и весь Ватикан (впрочем, точно так же поступили и мы!). Он внимал и взывающим к свободе, и уповающим на сохранение самовластья. Маэстро однажды изволил выразиться так: «Нетрудно понять, как Он думает. А думает Он так: "Я могу в каждом отдельном случае ошибиться, но никогда не оставлю без внимания того, кто возьмет верх. И таким образом выясню, что срабатывает, а что — нет». В конце концов, ради чего предоставил Он мужчинам и женщинам свободу выбора? — добавил Маэстро. — Ясно, что Ему хочется понять, кого же на самом деле Он создал».

Маэстро, конечно, всегда рад пошутить, но что, если Бог решил, будто Его главной опорой должен отныне стать богопомазанный самодержец в тесном союзе с Русской православной церковью? И не ради этого ли Он споспешествует величественной церемонии, призванной спаять воедино Корону и Крест? Ведомый Им, молодой русский царь сможет, не исключено, обратить во благо беспредельную, пусть и хаотическую энергию, присущую русскому народу.

Честно говоря, такое решение было бы, мягко говоря, парадоксальным. Положиться на Россию, безмерно увязшую в коррупции? Нашпигованную несправедливостью? Именно такое поле для битвы мы бы избрали сами, будь на то наша воля. Несправедливость порождает ненависть, зависть и злобу, приходящие на смену любви. Ибо мало кто из мужчин и женщин не испытывает ощущения, будто с ним (с ней) изо дня в день обходятся на редкость несправедливо. По этой тропинке мы подбираемся к взрослым. Подкрадываемся к плачущему ребенку. Если бы несправедливость, чинимая по отношению к другим, воспринималась бы людьми столь же остро, как несправедливость по отношению к ним самим, наши старания пошли бы прахом.

Взвесив все это, я пришел к выводу, что дело, пожалуй, заключается в личности молодого человека, которому предстояло венчаться на царство. Не было ли в нем чего-нибудь? Я попросил, чтобы Маэстро позволил мне как можно тщательнее изучить Николая. «Сделай все, что в твоих силах!» — услышав этот ответ, я так до конца и не понял, подбадривают меня или, наоборот, одергивают.

Как я вскоре выяснил, подступиться к Ники (так его называли близкие, а семейство у них было немалочисленное: красавица мать-датчанка, вдовствующая императрица Мария, четверо великих князей, братьев покойного отца, императора Александра III, в дядьях плюс великое множество братьев, сестер, кузин и кузенов, не говоря уж о свояках; причем на первый взгляд все они были от наследника без ума) оказалось совсем не просто.

Да, далеко не просто. Никогда еще мне не встречался человек, так тщательно оберегаемый целыми ангельскими сонмами. Как правило, я могу подобрать отмычки к душе человека; благо у меня таких отмычек полный набор. Я бы назвал их особо чуткими органами восприятия. Скажем, наблюдая едва вошедшего человека из дальнего конца большой залы, я могу разгадать его характер по какой-нибудь складочке у крыльев носа или по крошечной ямке на мочке уха. Однако я не злоупотребляю своими способностями к чувственному восприятию. Жизнь существа сатанической природы превратилась бы просто в ад, будь мы обязаны в каждую конкретную минуту действовать на высшем из доступных лично нам уровней. Как правило, особо чуткие органы восприятия идут в ход, лишь когда о человеке нужно узнать много и сразу.

У меня не было возможности приблизиться к Ники: слишком много Наглых. А значит, вновь пришлось положиться на сведения, почерпнутые русскими бесами у лиц августейшей крови, служащих нашему делу в петербургских дворцах или в соборах и канцеляриях Московского Кремля. Им удалось снять копии с огромного количества писем и дневников. Могло сложиться впечатление, будто каждый представитель каждой европейской династии только тем и занят, что пишет письма родителям, детям, дядюшкам, тетушкам, двоюродным братьям и сестрам и, конечно, любовникам и любовницам. Кроме того, большинство вело дневники. Цесаревич, которому в ближайшее время предстояло стать Николаем II, с детства заносил ежедневные записи в изящный маленький альбом. Ко времени коронации он уже так сблизился с Алике (которая должна была превратиться в императрицу Александру), что буквально не расставался с нею. Во всех смыслах буквально: его дневник был не просто открыт для нее до последней буквы — ей дозволялось вносить туда собственные добавления.

Я был невольно восхищен. Эти двое молодых людей состояли в близком родстве с самыми могущественными европейскими монархами. Конечно, сама Алике была всего лишь герцогиней Гессенской, но ее мать Алиса доводилась родной дочерью (одной из трех) самой королеве Виктории. Алике было всего семь, когда умерла ее мать, но венценосная бабка часто приглашала ее к себе в Англию.

Имелся также Вильгельм II, которому позднее, в годы Первой мировой, предстояло стать ненавидимым едва ли не всем человечеством кайзером Вильгельмом. Он был сыном старшей дочери королевы Виктории, а значит, доводился Алике двоюродным братом. Принц Уэльский в Англии, позже ставший королем Георгом V, являлся двоюродным братом Ники. Со временем старший сын Георга должен был стать Эдуардом VIII, однако он отрекся от прав на трон, ради того чтобы жениться на Уоллис Симпсон. Эта пара, окруженная нашими агентами, проживет долгие десятилетия под именем герцога и герцогини Виндзор, а Б-н не озаботится тем, чтобы прислать им хотя бы одного-единственного ангела.

Если я перечисляю все эти фамильные узы, то только затем, чтобы подчеркнуть, какие великолепные династические корни были и у Алике, и у самого Ники. Должен добавить, что молодые люди были и влюблены друг в друга, а подобная любовь в династических браках встречается редко и, безусловно, должна рассматриваться как дополнительный бонус.

Свои сомнения были и у Маэстро. Он сказал мне: «Болван презентирует Себя как Всемогущее Воплощение Любви. Он есть Любовь, и те, кто любят Его, полны Любви, а Любовь сама по себе способна разрешить все встающие перед человечеством проблемы. Этими липкими, как слюна, речами Он не только вымазал три четверти населения планеты — Он ухитрился изгваздаться и сам. Никто не верит в Любовь так сильно, как сам Болван».

Может быть, этим и объяснялось тогдашнее нашествие (или массовое нисшествие) Наглых. Не вернулся ли Бог к собственным представлениям эпохи Средневековья, согласно которым институт абсолютной монархии служит улучшению нравов и гарантирует идеальное государственное устройство? Неужели Он и впрямь предположил, и предположил всерьез, что, если молодой красавец царь и молодая красавица царица беззаветно полюбят друг друга, искренне веруя при этом в Его бесконечную доброту, то тогда и Ему, Господу, можно будет решиться на совершенно отчаянный эксперимент? Который, в отличие от кое-каких иных Его начинаний, не кончится полным пшиком? В большинстве абсолютных монархий, существовавших ранее, дело до супружеской любви (не говоря уж о всеобщей) как-то не доходило.

Я почувствовал облегчение. Б-н был явно не в форме. Не в идеальной форме, это уж как минимум… Так ли оно было на самом деле или же я ошибался?

3

Вопрос в другом: можно ли исходить из предположения, что Господь состарился? Когда при случае я оказываюсь на берегу океана, мне всякий раз бывает трудно поверить в то, что Его мощь пошла на убыль. Аналогичные сомнения посещают меня при виде возделанного поля, горного ущелья, ослепительного заката или при звуках грома, сопровождающих мелькнувшую в небе молнию. Не говоря уж о таком чуде, как Божья роса.

Разумеется, может быть и так, что Он спроектировал все это целые вечности назад на пике своих креативных возможностей. В таком случае Ему наверняка не нравится тот факт, что Его сила постепенно иссякает, вследствие чего последнее по времени творение — человек — оказалось и наименее успешным. Но не смоет ли нас сейчас волнами новой дрожи старого божества? Эта пара — Ники и Алике — такая наивная, такая неподходящая для осуществления истинно широкомасштабного проекта! Будучи не в силах подобраться к ним физически, я тем не менее отчетливо улавливал сам тон их любви, их богобоязненности, их невинности. Я прочитал сотни писем и записок, которыми они обменялись. И если я сейчас кое-что из тогдашнего процитирую, то только затем, чтобы и вы смогли почувствовать, каковы они были.

В июне 1894 года, всего через два месяца после помолвки, Ники написал Алике — по-английски, потому что именно этим языком владели и тот, и другая:

Я люблю тебя слишком глубоко и слишком сильно, чтобы передать это словами, это чувство чересчур свято для меня,

а слова, напротив, слабы, мелки и ничтожны! Но сейчас мне хочется нарушить обет молчания, потому что в иных случаях он, мне кажется, ошибочен и способен послужить лишь себялюбию. Дорогой мой первоцвет, я люблю тебя, моя дорогая!!!!!

Следует упомянуть, что я не без труда пересчитал восклицательные знаки. Разве это не свидетельствует об известном родстве между ангелами и бесами? Наблюдательный читатель наверняка уже отметил тот факт, что мне по вкусу подобная экзальтация как стилистический прием, завершающий высказывание. (Даже пустившись в лирическое отступление, надо, как минимум, делать вид, будто говоришь нечто важное!)

Четырьмя месяцами позже отец Ники смертельно заболел. Алике, с ее неизменной готовностью внести свою лепту в личный дневник Ники, вписала туда такие строки:

Рассказывай мне обо всем, душка, ты можешь полностью полагаться на меня, я ведь всего лишь твоя часть. Пусть твои радости и печали станут моими и это сблизит нас еще сильнее. Мой сладкий, как же я люблю тебя, мой дорогой, мой единственный. Твоя, и только твоя, подружка, котик мой!

А вот выдержка из дневника Ники:

Ливадия, 20 октября

Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого дорогого горячо любимого Папа. Голова кругом идет, верить не хочется — кажется до того неправдоподобным ужасная действительность.

Это была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мама!. Вечером в 9 1/2 была панихида — в той же спальне! Чувствовал себя как убитый. У дорогой Алике опять заболели ноги! Вечером исповедался*[12].

Позже мне удалось выяснить, что Ники вспоминал в эти минуты о том, как, когда он был еще ребенком, террорист подложил бомбу в железнодорожный вагон, в котором ехала царская семья, но в результате взрыва, снесшего у вагона крышу, никто не пострадал. Однако тут же возникла новая опасность: фрагменты крыши начали один за другим сыпаться на пассажиров. Александр III, человек исполинского роста и невероятной физической силы, всеми правдами и неправдами удерживал крышу от полного обрушения до тех пор, пока его жена с детьми не перешли в безопасное место. На такой подвиг способен только святой, заявила миниатюрная красавица императрица Мария.

Ники, пойдя ростом в мать, восхищался не только отцовской статью, но и мощью. В отрочестве он усиленно занимался бодибилдингом, который тогда назывался гимнастикой. Преуспел он также в конной выездке, не раз отличался на охоте и всем этим чрезвычайно гордился. Отпустил каштановые усики и бородку, но, в отличие от остальных Романовых, не выглядел подлинным силачом.

Ливадия, 21 октября

(...)После завтрака была отслужена панихида, в 9 ч. вечера — другая. Выражение лица у дорогого Папа чудное, улыбающееся, точно хочет засмеяться!(...)*

22 октября

Вчера вечером пришлось перенести тело дорогого Папа вниз, потому что, к сожалению, оно быстро начало разлагаться.(...)*

И впрямь, им вскоре пришлось закутать тело мертвого императора, чуть ли не как мумию. Руки и лицо Александра быстро почернели.

Ники женился на Алике всего через несколько дней после отцовских похорон: русскому царю не подобало оставаться неженатым. И хотя это произошло ровно за год до моего прибытия в Россию, я получил от своих агентов отчет о церемонии — настолько детальный, словно я и сам присутствовал на бракосочетании в Зимнем дворце вместе с десятью тысячами аристократов. И все мы стояли. Русские вроде бы верят в то, что богослужение непременно должно изнурять тело. Все три часа, пока звучали церковные песнопения, собравшаяся на церемонию знать не имела права даже присесть. Звучали хоралы, печальные, но величественные, как в сложившихся обстоятельствах и подобало. Могло показаться, будто перед тем, как провозгласить невесту императрицей, необходимо было в полном объеме прослушать предсмертные стенания самого Христа. Разумеется, все славили красоту, величавое достоинство новобрачной и в особенности грациозность, с которой она милостиво кивала, приветствуя каждого, кого ей представляли. Наши бесы, далекие от великодушия, доложили, что новая русская царица, раскланиваясь с гостями, напомнила им клюющего голубя.

4

В Царском Селе Ники записал в дневник:

Счастливое место для нас обоих; впервые со дня свадьбы мы получили возможность пожить вдвоем — и зажили воистину душа в душу.

Алике добавила:

Никогда раньше я не верила, что на свете бывает такое счастье, такое блаженство, такое единение двух смертных. Я люблю тебя и вкладываю в эти три слова всю свою жизнь.

И на следующий день:

Наконец воссоединились; на всю жизнь; а когда земная жизнь закончится, мы встретимся на том свете и больше никогда не расстанемся.

Меня заинтриговала ее уверенность в том, что в вечности их пропишут по одному и тому же адресу. Редко попадались мне новобрачные, настолько увлеченные самим процессом. Причем Ники было двадцать шесть и у него имелся кое-какой любовный опыт. Поскольку Алике вступила в брак девственницей, я склонен был рассматривать ее приписки как несколько натужную демонстрацию собственной влюбленности.

Более того, я не был до конца уверен и в чувствах Ники. Каждый раз, когда ему случалось проезжать мимо какого-нибудь красивого леса, он поневоле вспоминал о том, что вся эта красота принадлежит ему. Потому что он был избран Богом. И не воспринимал ли он саму любовь как головокружительный подъем по отвесной скале, при котором приходится карабкаться все выше и выше только затем, чтобы сохранить равновесие и не рухнуть в бездну?

И все же мне было никак не избавиться от роковых вопросов. Я понимал, что Бог, благословив их брак, соизволил одарить их восторгами плоти. Но мог ли я знать это наверняка? В моем распоряжении были только письменные свидетельства их любви плюс естественное предположение, согласно которому Господь, избрав земного царя, должен оделить его силой и мудростью — с оглядкой на ресурсы Маэстро, тоже, понятно, отнюдь не пренебрежимо малые.

5

С другой стороны, следовало задаться вопросом, насколько хорошо подготовил Господь этого молодого человека к высокой миссии. Потому что царский двор совершенно определенно к ней Ники не подготовил. Все исходили из естественного предположения, что Александр III процарствует еще долгие десятилетия, а значит, Ники, скорее всего, будет суждено в наследных принцах состариться.

Петербург, 17 января 1895

Утомительный день! (...)Был в страшных эмоциях перед тем, чтоб войти в Николаевскую залу, к депутациям от дворянств, земств и городских обществ, которым я сказал речь. *

Перед произнесением этой речи он уединился с великими князьями. Они заверили его в том, что он должен во всем следовать примеру отца. «Ники, тебе надо быть самодержцем!» Его дедушку, Александра II, убили. Его отец едва не пал жертвой покушения в железнодорожном вагоне. А ему предстояло провозгласить незыблемость самодержавия.

Из речи Ники:

Мне известно о том, что кое-где раздаются голоса, полные бессмысленными мечтаниями об участии земств во внутреннем управлении страной.

Да узнают все, что мы будем охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как наш покойный незабвенный родитель.

Вопреки подобным заверениям в собственной безграничной мощи Ники тяготился официальными обязанностями. Он постоянно жаловался на то, что не может проводить наедине с Алике столько времени, сколько ему хотелось бы.

На исходе первой зимы их супружества у Алике появились, однако же, кое-какие симптомы. На это мы и рассчитывали. Симптомы — наш фирменный товар. Инвестиции в женщин викторианской эпохи не были легкой задачей, однако нам неизменно удавалось запустить какого-нибудь бесенка под неприступный корсет женской добродетели. Достаточно было привнести в их помыслы одну-другую сочную до пахучести краску. И вскоре после этого начинались симптомы.

9 апреля. Воскресенье

К несчастью у дорогой Алике продолжалась головная боль целый день. Она вовсе не ходила наверх — ник обедне, ни к завтраку.*

10 апреля. Понедельник

Несносная боль в висках у милой Алике все продолжалась и она принуждена была остаться в постели, по моему совету.*

Продолжающиеся головные боли! Достигнув той степени, когда называются мигренью, они свидетельствуют о выраженном желании совершить убийство. Конечно, я не думал, будто Алике испытывает подобные чувства по отношению к мужу, но вот насчет свекрови определенные подозрения у меня имелись. Императрица Мария обожала своего мужа-исполина по великому множеству причин, одной из которых был тот факт, что при нем она оставалась действующей императрицей, тогда как теперь должна была превратиться во вдовствующую. Взаимная антипатия нарастала.

Правда, к июню головные боли преследовали Алике уже не так отчаянно. К тому же она забеременела. Я подозреваю, что нажим на нее со стороны императрицы Марии в связи с этим несколько поутих. В дневник Ники за 10 июня Алике вписала такие строки:

Мой дорогой старый сладкий муженек, женушка любит тебя так глубоко и так сильно… и это такое счастье… и оно наше, и только наше… и нет счастья большего, но женушке надо собраться с силами и вести себя хорошо, чтобы не пострадало другое маленькое существо. Осыпаю тебя поцелуями.

Дело происходит в июне, а ребенку предстоит появиться на свет только, в ноябре. Не намекает ли Алике на то, что муженек и женушка должны воздерживаться от любых контактов ниже пояса до самых родов?

Я не продвигался вперед в деле общего понимания ситуации. Никто из нас не хотел признаться в этом самому себе (и уж подавно — нашему Маэстро), но столь близкое присутствие подлинной любви лишало наш анализ всегдашней ясности. Мы с легкостью проникаем в неистинную любовь во всех ее аспектах, мы великие мастера превращать сентиментальные ахи и охи во властный голос похоти. Разумеется, в отдельных случаях Бог решает наделить похотью и Его избранников, и тогда она называется страстью, причем страстью божественной, страсть испытывает порой и сам Господь, так что все это далеко не однозначно.

Наше соревнование весьма примечательно. У ангелов есть что предложить людям в этом смысле, но и мы, в свою очередь, не остаемся в долгу, особенно превосходя Наглых в деле любовной импровизации. Однако нашим делам не хватает истинной доброкачественности, что я и признаю, пусть и нехотя; но ведь без такого признания весь мой рассказ потерял бы малейший смысл. Дело в том, что я знаю о любви всё, но не знаю самой любви. Вы не представляете, как мне не хочется делать такое признание. Увы, оно чистосердечно. Я ничего не помню о том, всегда ли был человеком или, напротив, духом, и только духом, но одно смею утверждать со всей определенностью: я никогда не знал любви. Я могу сколько угодно рассуждать о ее свойствах и признаках, о тенденциях и дилеммах, о любовных разочарованиях; я в силах перечислить большинство причин ее возникновения и исчезновения; я умею провоцировать ревность, сомнения, даже временное отвращение к объекту любви; я прочитаю вам о любви самую исчерпывающую лекцию; однако в моих энциклопедических познаниях по данной теме имеется пробел: я не знаю, как отличить подлинную любовь от эрзаца.

Поймите поэтому, в какое смятение повергала меня Алике. Я понимал, что Ники нуждается в любви точно так же, как люди в целом нуждаются в пище и питье. Но что насчет Алике? Не могла ли ее любовная истерия оказаться всего лишь плодом самовнушения? Я, мол, пылаю от страсти, таю от наслаждения и обожаю мужа.

Рассматривая вышеприведенную фразу об эвентуальных страданиях маленького человечка, я пришел кое к какому выводу. Она действительно объявила временный мораторий на секс. Совершая предрассветные рейды, я не раз наблюдал, с каким удовольствием занимаются любовью женщины на восьмом и даже на девятом месяце беременности. Разумеется, призывы к воздержанию могли иметь и другую причину. Алике, в конце концов, готовилась произвести на свет будущего царя, и опасность повредить голову будущему венценосцу… но нет! С сексом решено было погодить до ноября, а произошло это уже в июне! Согласно моей гипотезе Алике поначалу изо всех сил старалась имитировать страсть, подобающую первому — судьбоносному, как ей представлялось, — периоду супружества, но теперь, когда законный наследник (и, как предполагалось, престолонаследник) был уже зачат, решила дать себе возможность отдохнуть и расслабиться. Да, мы не будем заниматься этим, «чтобы не пострадало другое маленькое существо».

6

Алике была не просто беременна. У нее вырос чудовищный живот. Романовы с трепетом ожидали рождения маленького богатыря цесаревича.

Однако, будучи истинными аристократами, не выказали ни малейшего разочарования, когда супруга Николая II разрешилась от бремени без малого пятикилограммовой девочкой.

По меньшей мере, для Ники это не имело особенного значения, главное, что жива-здорова была сама Алике!

Царское Село, 3 ноября 1895

Вечно памятный для меня день, в течение которого я много-много выстрадал! В 9 час. ровно услышали детский писк и все мы вздохнули свободно! Богом нам посланную дочку при молитве мы назвали Ольгой!(...)*

Двумя днями позже Ники с восхищением пишет о впервые открывшихся ему очаровательных аспектах кормления грудью:

5 ноября. Воскресенье

(...)Была первая проба прикармливания к груди, что окончилось тем, что Алике очень удачно стала кормить сына кормилицы, а последняя давала молоко Ольге. Пресмешно!(...)*

6 ноября. Понедельник

(...)Все, слава Богу, идет хорошо; но дите не хочет брать у нее грудь, приходится еще звать кормилицу.(...)*

Меня это не удивило. Мало кто из нас умеет считаться с чувствами плода, находящегося в материнской утробе. Меж тем в три последних месяца перед родами плод транслирует свои переживания через сны, которые снятся будущей матери. Поэтому нам известно, что большинство новорожденных, впервые явившись на свет, уже испытывает стойкую симпатию или антипатию к той, что дала им жизнь и вместе с тем столько времени продержала в темнице. И кстати, по той же причине мать впадает в отчаяние, если собственное дитя отказывается брать у нее грудь.

Тем не менее эти две молодые женщины — кормилица и императрица — делали всё от них зависящее, чтобы не докапываться до истины. И сам Ники тоже. Как мне представляется, он не без удовольствия решил, что настолько крупная, что она не казалась ему новорожденной, Ольга, повинуясь здоровому инстинкту, предпочитает материнскому молоко здоровой русской крестьянки. Я же, будучи отъявленным циником, полагаю, что обеим женщинам — при всех их кардинальных различиях — пришлась по вкусу эта неожиданно открытая (хотя и обставленная всевозможными предрассудками) телесная связь.

В любом случае, менее чем через полгода половая жизнь супругов возобновилась.

Петербург, 29 марта 1896

… Мой сладкий Ники, словами не выразить, как глубоко я люблю тебя — все сильнее и сильнее, с каждым днем все глубже и преданней. Любимый мой, сладкий, веришь ли ты мне, чувствуешь ли, как стремительно бьется мое сердце — и только для тебя, о муж мой?

Ники так великодушно отнесся к тому, что вместо наследника престола Алике подарила ему девочку, что и сама императрица, к собственному изумлению и восторгу, начала чувствовать «стремительное сердцебиение» в минуты, когда он был с нею, и это произошло впервые, или, по меньшей мере, мне кажется, что впервые. Кроме того, телесные взаимоотношения меняются и мутируют. Скажем, Ольга смирилась с материнским молоком и теперь брала у Алике грудь, даже в те мгновения, когда та пила утренний кофий с императором.

Главное же внимание мы по-прежнему уделяли предстоящей коронации. Предстоящей и уже близящейся. Уместно добавить, что всех присутствующих на месте события бесов охватил восторг вдохновения пополам с ужасом ожидания. Когда беснуется простая толпа, это одно дело, а когда великое множество народа, собравшееся на грандиозную церемонию, понятно, совершенно другое.

7

Коронация должна была пройти в Москве 4 мая, и весь город украсили двумя гигантскими вензелями — «Н» (Николай) и «А» (Александра). Для зрителей предполагалось воздвигнуть трибуны и смотровые площадки; были предусмотрены также фальшивые фасады — огромные вывески, призванные скрыть от взора на царском пути самые безобразные городские строения. Москву захлестнула волна пришлого люда, в том числе и заморского. Москвичи, живущие в домах, мимо которых пролегал царский путь, сдавали «смотровые помещения» любопытствующим. Место у окна, выходящего на улицу, стоило — на время от рассвета до заката — двести рублей. Извозчика можно было нанять только на месяц, и это влетало уже в тысячу двести. И бесполезно было спорить, доказывая, что извозчик нужен лишь на неделю или что за такие деньги можно купить дюжину хороших лошадей. Даже скромное место далеко не в первом ряду на сколоченной наспех трибуне стоило от десяти до пятнадцати рублей, и жаловаться на это было некому. А за отдельный балкон просили все пятьсот.

Нелегко было и поселиться в гостинице. Власти заранее забронировали целые этажи для иностранных гостей королевской крови, представителей дипломатического корпуса, вельможных особ, знаменитых писателей и художников, банкиров, магнатов и олигархов. Французы, преисполненные решимости произвести впечатление главных и самых надежных союзников русского царизма, пошли на расходы в размере двухсот тысяч рублей. Главными союзниками еще совсем недавно были немцы, а сейчас их дипломаты сняли в окрестностях Москвы дворцового типа усадьбу всего за семь тысяч, причем наметили устроить там даже не бал, а всего лишь музыкальный вечер. Возможно, немцы рассчитывали на непогоду, однако тут они просчитались. Открытие торжеств прошло 9 мая под безоблачным небом.

Военный парад не должен был уступать самым величественным образцам прошлого. Ники с Алике предстояло въехать в Кремль через Спасские ворота, предварительно проделав путь примерно в десять километров из временной резиденции в Петровском замке. Поскольку никто не делал тайны из того, что этому событию предстояло затмить знаменитый въезд Людовика XIV в Реймс в 1654 году, процессия должна была продемонстрировать всему миру воистину безграничные возможности Российской империи. Первыми ехали казаки в алых мундирах с серебряными эполетами, синих штанах и черных сапогах для верховой езды; следом — азиатские князьки из регионов с непроизносимыми названиями в одеждах, каких испокон веков не видывали в Европе; сама эта экзотика властно напоминала о том, сколько далеких варварских земель завоевали русские за последние несколько столетий.

За азиатскими князьками ехал главный церемониймейстер коронации в сопровождении двенадцати высших сановников, двадцати пяти камергеров, членов суда и Государственного совета, а уж за этой высшей знатью — полки императорской конной гвардии.

Чуть ли не в самом начале процессии ехал сам Ники, родившийся, как перешептывались в многотысячных толпах, 6 мая, то есть в день св. Иова, один из самых скорбных дней в православном календаре. Никому не хотелось бы повторить судьбу этого многострадального святого.

Знал о дурной примете и сам царевич. В первые недели помолвки он счел своим долгом предостеречь Алике, а та возразила, заметив, что ее долг — во всех злоключениях быть с ним рядом. Их взаимное согласие позволит преодолеть и это зловещее предзнаменование. Таково испытание, ниспосланное им Господом. Так она это восприняла. Богу угодно, чтобы они любили друг друга столь пылко, что им не придется страдать, подобно Иову, особенно если они возлюбят Господа еще сильнее, чем сей великомученик.

Все это я узнал в день, когда они прибыли в Кремль. Мне наконец-то удалось проникнуть в сознание Ники, окруженного таким ангельским сонмом, видеть какой в хранителях у одного-единственного человека мне еще не случалось. И все же в этот день, когда он торжественно проехал десять километров от Петровского замка до Спасских ворот Кремля верхом на белой английской кобыле, я получил доступ к его мыслям. Доступ, увы, не слишком удобный, но, так или иначе, это была щель в практически неприступной стене. Слава Маэстро! За десять лет до этого, когда цесаревичу было всего восемнадцать и он числился кадетом, ему довелось провести несколько веселых вечерков с одной из наших бесовок. Она предстала перед ним в образе проститутки-цыганки. И, поскольку Наглые опекали его тогда еще далеко не столь плотно, Маэстро удалось проторить узкую, но надежную тропинку в глубь его сознания.

Сейчас, будучи избран ступить на эту с таким трудом проложенную стезю, я проник в мысли Ники, когда он, уже в непосредственной близости от Кремля, выехал на Тверскую.

Меня поджидали сюрпризы. Ники вспоминал те годы, когда он, такой молодой, служил в чине полковника в собственной лейб-гвардии, и на какой-то миг (не больше) ему подумалось, что он был бы счастливее, останься он навсегда в этом подобающем ему ранге. Во всяком случае, ликующие кличи гвардейцев его сегодня пугали.

Мысли Николая приобрели сексуальный оттенок. Та давнишняя шлюха-цыганка, та бесовка до сих пор не давала ему покоя. Каждое приветствие толп звучало ее любовным понуканием и отзывалось дрожью в паху. Английская кобыла, такая белая, такая красивая, почувствовала волнение, овладевшее седоком, и сменила аллюр. Загарцевала, чуть ли не встала на дыбы!

Однако всего через какую-то минуту и лошадь, и всадник успокоились и даже приуныли. Ники, в конце концов, родился в день святого великомученика Иова! Интересно, что именно запланировал для него Господь?

Как приуныл, так и вновь приободрился. Я едва поспевал за перепадами его настроения. Мысли Ники шли вперемежку и вперемешку, по ним то и дело прокатывались волны всеобщего ликования; торжественный момент мешал даже самым горьким предчувствиям задержаться дольше, чем на мгновение. Дома вдоль по Тверской скрывались за фальшивыми фасадами. Москва в это утро походила на даму, кажущуюся на старости лет красавицей, какой она никогда не была ни в молодости, ни в зрелом возрасте; все сверкало; Ники поневоле, но с удовольствием вспомнил о том, как однажды отличился на охоте и сам Александр III похвалил его за смекалку и смелость. Ники тогда покраснел (отец хвалил его крайне редко) и поспешил переложить основную часть успеха на своих гончих псов. В ответ на что император заметил: «О мужчине можно судить по его гончим псам».

Что ж, пусть и сам Господь рассматривает его, Ники, как самого преданного из Своих псов. В чем, в чем, а в животных Ники разбирался. Осушая чашу с кровью только что подстреленного оленя и еще слыша эхо последнего меткого выстрела, Ники почти всегда чувствовал близость к Создателю. Олень, существо внешне столь прекрасное, только что лишился жизни. Почему? Ради кого? Ники отвечал на это незатейливо, хотя и глубокомысленно. Смерть красивого животного позволяет наладить взаимопонимание между Богом и человеком. Потому что сам Бог даровал человеку право лишать жизни эти головокружительно прекрасные существа. Сейчас Ники вспомнил кощунственную мысль, пришедшую ему в голову, когда он впервые в жизни осушил чашу с оленьей кровью. «Эта кровь так чиста на вкус, что наверняка подобна Христовой». Давнишнее святотатство заставило его вздрогнуть. И подумать об обязательствах, которые он теперь на себя возлагает. Пусть он чувствует близость к Господу, пусть он чувствует близость к красивым животным, с нынешних пор вокруг него неизменно будут министры, они не дадут ему покоя, они из кожи вон вылезут, чтобы так или иначе его использовать. Лояльность же министров целиком и полностью зависит от открывающейся перед ними перспективы служебного роста. И все они нечисты на руку. И, якобы строя планы всеобщего преуспеяния, неизменно ищут собственной выгоды.

Он сможет противостоять им, сказал он себе сейчас. Отец завещал ему триаду священных ценностей: Честь, Традиция и Служение[13]. Но для того чтобы соблюсти эти краеугольные принципы, от него потребуется неиссякающая сила. В противном случае Честь может обернуться бесчестьем, Традиция — косностью, а Служение — праздностью. И не тот он человек, чтобы разбираться в хитросплетениях дворцовых интриг. Бороться с министрами — все равно что кубарем скатываться по лестнице. Тогда как сочувствовать прекрасному животному, даже убивая его, — вот истинная отрада!

В этот миг белая кобыла встала на дыбы. Может быть, и она почуяла запах оленьей крови? В толпе послышались крики ужаса. Лошадь стояла на одних только задних ногах. Но тут же публика разразилась бурными аплодисментами. На тротуарах, у окон, на балконах и даже на крышах по всей Тверской десятки тысяч свидетелей инцидента устроили цесаревичу истинную овацию. Ники с завидным изяществом удержался в седле и окоротил лошадь. Рукоплескания, прокатившись по улице, донеслись до Спасских ворот Кремля. Другие десятки тысяч, стоя ближе к Кремлю и не видя случившегося, а значит, не зная, почему рукоплещут в начале и середине улицы, тоже принялись бить в ладоши. Ники просиял от радости.

И тут же вновь нахмурился, вспомнив о тяжести ожидающего его бремени. Ему предстояло иметь дело с министрами, которые никогда не смогут относиться к нему с надлежащим почтением. Потому что перед глазами у них будет вечно стоять его батюшка, а сын (Ники понимал это) не ровня отцу. И уныние овладело им с новой силой.

Через пять дней его помажут на царствие и обременят обязанностями. Министры постараются навязать ему собственные взгляды и планы. И преуспеют в этом, ведь они знают куда больше, чем он. Даже это торжественное шествие было придумано не им самим, а министрами. Именно они подсказали ему, что торжественный и неторопливый въезд в Кремль станет для него триумфальным началом в глазах у всего человечества. Поэтому и военный парад непременно должен растянуться на версты. Исключительно важно, чтобы люди получили возможность увидеть своего государя на всем протяжении пути из Петровского замка. Но, чтобы публика, увидев и проводив взглядами проезжающего в начале процессии цесаревича, не начала расходиться, императрица-мать и Алике в двух золотых каретах должны были замыкать шествие. Подобный порядок следования, настаивали министры, самым выразительным образом подчеркнет широкую до необъятности амплитуду отечественного самодержавия.

Алике, однако же, захотелось быть поближе к Ники. Он попробовал было объяснить ей, что именно задумали министры, а она в ответ лишь поджала губы. Одно дело чувствовать себя преданным псом Господним, и совсем другое — питать едва ли не те же чувства к собственной жене. Животное, гордящееся собственной смелостью, не должно превращаться в прирученного и поэтому безропотно послушного зверька хотя бы на глазах у своей самки.

8

В промежутке между началом торжеств 9 мая и самой коронацией, назначенной на 14 мая, Ники и Алике предстояло провести целый ряд официальных приемов, выказывая истинно русское гостеприимство множеству высокопоставленных лиц как из России, так и из-за рубежа. Способность (по необходимости) без видимого напряжения или усталости благожелательно принимать нескончаемую череду гостей входит в число качеств, которыми должен быть наделен монарх. Позднее Ники с улыбкой жаловался жене и матери на то, что ему изрядно натерли щеки нафабренными усами бессчетные охотники облобызать своего будущего самодержца.

Тринадцатого мая в тронный зал Кремля вынесли священные хоругви, и Ники испытал самое настоящее волнение. С церемониями он к этому времени уже освоился, но теперь ему начало казаться, будто его поджидает сущий ад. Ему хотелось, чтобы все прошло без сучка без задоринки. Ибо 14 мая он воспринимал в некотором смысле как дату своего избавления. Закончится этот день, и из действующего царя он превратится в царя, помазанного на царствие. И со всеми хлопотами будет наконец покончено — если не случится какой-нибудь накладки.

Мне кажется, он понимал: что-то против него затевается. Но даже инстинктивно не чувствовал, когда именно должно разразиться несчастье. Каждый день, начиная с 10-го числа и по 13-е включительно, казался ему проникнутым смертельной опасностью.

В подобных ожиданиях он был далеко не одинок. Русские верят в то, что ничто хорошее не может длиться долго; скажем, многие были убеждены, что погода в день коронации непременно должна испортиться. Однако 14 мая Москву с самого утра залил яркий солнечный свет. Мрачные прогнозы пока не оправдывались. Женщины, еще накануне вечером безошибочно предсказывавшие ливень, глядя в безоблачное небо, все равно запасались на длительную прогулку дождевыми зонтиками. Об Алике они говорили: «Она вышла к нам из-за гроба», потому что жена Ники перешла в православие сразу же после кончины венценосного свекра, Александра III. Однако хорошая погода внушала кое-кому и оптимизм. Многие высказывались, например, так: «Столетие заканчивается. И, может быть, в новом, двадцатом веке все будет по-другому. Да снизойдут на нас чудеса истинной красоты и покоя!»

9

Я не могу рассказать в подробностях о самой коронации, потому что Маэстро не включил меня в число бесов, непосредственно в ней задействованных. Я не протестовал. Простейший путь попасть к Нему в длительный фавор заключатся в беспрекословном и бездумном подчинении Его воле. Кроме того, Он даже сказал мне — с такой откровенностью, словно я вошел уже в Его ближний круг: «В общем грандиозном раскладе эта коронация окажется не более чем незначительным эпизодом. Так что фактически ты ничего не потеряешь».

Я не присутствовал, следовательно, ни в одном из трех кремлевских соборов: ни в Успенском, ни в Благовещенском, ни в соборе Михаила Архангела, но мне не раз и не два докладывали о тщательно замалчиваемом скандале, который разыгрался в Успении.

Вскоре после того как царь с царицей взошли на трон, цепь ордена Св. Андрея Первозванного порвалась как раз в тот миг, когда Ники преклонил голову, чтобы этот орден на него надели. С оглядкой на то, какое количество Наглых присутствовало на церемонии, не свидетельствует ли это о том, что и мы кое-что умеем? Или на то была воля случая?

В таких вопросах чрезвычайно трудно разобраться до конца: как-никак взаимоотношения Маэстро с Б-м представляют собой самый настоящий лабиринт. Я могу составить длиннющий перечень обоюдных уступок, жестокостей, хитростей и уловок. Так что эта русская церемония, подкрепленная таким количеством святых мощей, чудотворных (и нет) икон, не говоря уж о неотъемлемых атрибутах самодержавия: цепи, кресте, короне, скипетре и державе, наводит на непростые размышления. Добавьте сам царский трон, осыпанный благословениями и проклятиями, тот самый трон, на который в 1613 году воссел государь Михаил Федорович. Разумеется, религиозные фанатики верят в то, что сама по себе коронация придает царю чуть ли не божественную мощь, автоматически проникающую ему в сердце, плоть и кровь. Но я бы рискнул предположить, что далеко не вся магическая сила, достающаяся монарху после миропомазания, непосредственно восходит к Б-ну. Маэстро гордится тем, как лихо рассовывает Свою контрабанду по вагонам, наполненным легальными грузами.

Мы, впрочем, довольно поощрительно относились к чрезвычайно истовой вере Ники во всемогущего Господа. Маэстро наверняка позаботится о том, чтобы мы извлекли собственную выгоду из чужого религиозного чувства. Я знал заранее, что многие из наших будут участвовать в процессии, выдвигающейся в пол-одиннадцатого из дворца, процессии, каждый шаг которой утопал в звоне тысяч колоколов, причем звучание одних было легким, как шелест листвы, а голос других — тяжким, как стенания сердца, отлитого из металла. На паперть Успенского собора вышли священники, приветствуя августейшую чету, которая незамедлительно приложилась к святому кресту. Православное духовенство воззвало к Троице: трижды прозвучали одни и те же молитвы, трижды вынесли святые иконы. Ники и Алекс прошли в глубь придела к помосту, воздвигнутому в самой середине собора. Мы были здесь как дома. Мы присутствовали при том, как на тот же самый престол взошел Михаил Федорович, первый русский царь из династии Романовых, поэтому я не буду распространяться о порядке, в котором были разложены царские регалии, не стану повторять слов, с коими обратился к Николаю II митрополит Санкт-Петербургский, призвав его к публичному покаянию. И Ники и впрямь публично покаялся, но сделал это таким тихим голосом и настолько невнятно, что никто ничего не расслышал. После чего царь прочитал «Отче Наш», а митрополит благословил его именем Отца, Сына и Духа Святаго.

Приближение Святого Духа мы чувствуем, смею вас заверить, сразу же. (Во многих случаях благословение Его именем не обходится без нашего участия.) И как раз в этот миг порвалась цепь ордена Св. Андрея Первозванного. Разумеется, священники полностью проигнорировали это поразительное происшествие. У них принято не обращать внимания ни на какие накладки, случающиеся в ходе богослужения. Поэтому митрополит без малейшей паузы перекрестился, возложил обе руки на царское чело и прочитал одну за другой две молитвы, после чего Николаю было дозволено надеть царскую корону, взять скипетр в правую руку и державу — в левую. А затем он вновь воссел на престол Михаила Федоровича. Придало ему свежих сил это древнее седалище-или нет, сказать трудно, но уже несколькими мгновениями позже царь вновь поднялся на ноги, передал регалии приближенным и направился к коленопреклоненной (на специальном кроваво-красном пуфике с золотой каймой) Алике. И тут же вновь дали залп из ста одной пушки.

Ритуал меж тем продолжился. Православное богослужение в торжественных случаях спешить не любит. Многие из тех, кто только что испытал внутреннее просветление, почувствовали, что у них затекают ноги. Божественная литургия окрасилась в цвета скуки. Поневоле призадумаешься над тем, не входит ли скука в воистину гениальный сценарий почитания Господа православными. Потому что сама по себе длительность ритуала неизбежно разоблачает ту часть паствы, религиозное рвение которой изначально было притворным. Оттого и нам не след тщательно описывать каждый шаг царя и царицы после того, как они сошли с помоста. Три шажка туда, три шажка сюда, вновь и вновь адресуя каждую серию шагов священному числу три, то есть Троице. Вообще-то Маэстро неизменно отзывается о Троице с большой симпатией, словно ему известно о Ней нечто неведомое другим. Однажды я присутствовал на свадьбе, на которой шафер тайком от всех, кроме невесты, ухитрился означенную молодую особу попользовать, и повадка этого ловкача живо напомнила мне целенаправленную обходительность, постоянно проявляемую нашим Маэстро по отношению к Святому Духу. Словно Троица катастрофически слаба на передок, и в этот-то передок Он и метит. А поскольку Святой Дух является воплощением любви Отца к Сыну и Сына к Отцу, Маэстро метит именно сюда, чтобы ослабить Их вроде бы нерушимое единство.

Поэтому я все же склоняюсь к тому, что поломка цепи ордена Св. Андрея Первозванного была делом рук Маэстро.

10

Царю со свитой предстояло проследовать из Успенского собора в собор Михаила Архангела, где с незначительными вариациями богослужение должно было повториться еще раз, и только после этого, уже в третий раз, тому же самому суждено было состояться в Благовещенском соборе.

Мне сообщили, что царь с царицей нуждаются в отдыхе, однако вместо этого их ожидала церемониальная трапеза в Грановитой палате. В дневник Ники записал: «Все это произошло в Успенском соборе, хотя и кажется настоящим сном, но не забывается во всю жизнь!!! — А в самом конце добавил: — Легли спать рано»*. Легли потому, что устали, или потому, что им, пережившим уникально тяжелый день, не терпелось наконец-то предаться страсти, этого я вам сказать не могу. Я и сам был бы не прочь оказаться той ночью в их спальне. По меньшей мере, я бы тогда выяснил, в какой степени — и каким образом — коррумпированная святость (я сознательно избираю именно это словосочетание — «коррумпированная святость») русского духовенства воздействовала на здоровую сексуальность Ники и Алике. Может быть, эти бесконечные богослужения показались им несколько подзатянувшимися любовными прелиминариями? Я сгорал от любопытства, но изнывал в неведении.

Если вас удивляет тот факт, что я испытываю вечную жажду знаний, то позвольте оспорить широко распространенное заблуждение, согласно которому и Богу, и Дьяволу присуще всеведение или, по меньшей мере, Им Обоим известно все, что нужно знать. Для того чтобы вы хотя бы приблизительно могли представить себе меру моей осведомленности, замечу, что я в этом плане превосхожу какого-нибудь обладающего энциклопедической эрудицией ученого в той же степени, в какой он сам превосходит человека, с грехом пополам закончившего среднюю школу. А раз уж у меня отсутствуют ответы на многие из вопросов, которые приводят человека буквально в сатанинское неистовство, то и меня самого бесит все, что я хотел бы, но не могу узнать.

Тем же вечером, занятый подготовкой к народным гуляньям, которым предстояло пройти через четыре дня, я пропустил также торжественную трапезу в Грановитой палате. Подразумевалось, что это пиршество станет гвоздем сезона не только для Москвы, но и для всей России, подобные общественные мероприятия могут самым серьезным образом повлиять в лучшую сторону на дальнейшую судьбу любого из приглашенных (главное — попасть в их число), это выставка богатства и супербогатства, причем выставка, плавно перетекающая в оргию.

Разумеется, амбициозные люди, собравшиеся в Грановитой палате, испытывали особое волнение. Кое-кто из них оказался недоволен уже самой рассадкой по местам. Потому что рассадка точнее любого барометра показывала их нынешний (а что, если уже понизившийся?) статус. И впрямь, лишь самые высокопоставленные из гостей удостоились особой милости отужинать в одной зале с царем и царицей. Здесь были сливки дипломатического корпуса, Священный синод, главный камергер, главный церемониймейстер, важнейшие министры и кое-кто из мультимиллионеров. Всем остальным стол накрыли во Владимирском зале.

Однако любому монарху менее всего хочется уязвлять самолюбие своих богатых, могущественных и знаменитых гостей, и, чтобы сообразить это, особого ума не требуется. Поэтому Николай с Александрой последовательно подошли к каждому столу в обоих залах в сопровождении вдовствующей императрицы Марии, королевы и принца Неаполитанских, герцогини Эдинбургской, кронпринца Шведского, великого князя Алексея и княгини Елизаветы; особо горячая овация ожидала их во Владимирском зале, собравшиеся там уже было пришли в отчаяние, потому что все усилия, потраченные ими на то, чтобы раздобыть приглашение, казалось бы, пошли прахом и их самих, похоже, на протяжении всего вечера собирались игнорировать. И вдруг, к всеобщему облегчению (обернувшемуся ликованием), царь с царицей все-таки снизошли до них, можно сказать, до каждого.

Сам ужин описывать не буду. Мне неинтересно распространяться о золотой посуде, французских кушаньях, икре всех оттенков, французских и крымских винах, водке, шампанском. Описание любого банкета способствует выработке желудочного сока, и только. Отмечу лишь, что гостей обслуживали лакеи в расшитых золотом алых ливреях. Перечень блюд в меню сопровождался рисунками, изображающими каждое из них, императорский оркестр играл не умолкая, и Грановитая палата сверкала.

В ту пору журналистам не дозволялось писать предосудительно о сильных мира сего. Поэтому все они в один голос поведали о том, что память о данном торжестве не изгладится в веках. Грановитую палату использовали для подобных пиршеств только в самых исключительных случаях. Лишь важнейшие события в истории России признавались поводом достойным того, чтобы отпереть эти древние врата. Здесь праздновали свое восшествие на престол Иван Грозный и Петр Великий. Некая американская корреспондентка, явно очарованная происходящим, закончила свой репортаж следующими словами:

Так завершился величайший день в нашей жизни, день, который должен запомниться на долгие годы. Все мы ощущали, что любуемся величайшим зрелищем, какое только можно себе представить, и чувствовали себя счастливейшими из смертных; все было ослепительно прекрасно.

А другой американский репортер написал, что уверовал отныне не только в бесконечное величие России, но и в богоизбранность Николая II. Россия, написал он, теперь куда более процветающая и миролюбивая страна, чем когда-либо.

… Николай II начинает свое царствование под рукоплескания всего человечества. Монархии, империи и республики — все в равной мере желают ему долгого и счастливого пути в избранном направлении. Самые сердечные приветствия поступили из Германии, из Франции, от убеленной сединами королевы, восседающей на британском троне дольше кого бы то ни было другого, от нашего президента и от многих других глав государств, больших и малых, но, главное, счастья ему желают простые люди, искренне верящие в то, что молодой царь с доброй улыбкой на красивом лице сулит своим подданным благословенный и благосклонный покой.

11

Мне было понятно, почему царские министры считают совершенно необходимым затмить нынешней коронацией все великие европейские торжества минувших веков. Министрам приходилось решать фантастически сложные проблемы. Будучи баснословно богатой страной, Россия была вместе с тем и катастрофически бедной. Для того чтобы превратиться в экономически развитую державу, сопоставимую по мощи с Великобританией или США, ей жизненно важно было как можно скорее завершить давным-давно начатое строительство Транссибирской железной дороги. Нуждаясь в обширном притоке иностранного капитала на окончание этого грандиозного проекта, Россия еще за пять лет до коронации оказалась вынуждена продавать чуть ли не все свое зерню на Запад. В царствование Александра III министр финансов настоял на том, что другого выбора просто не существует. Зерно было единственным товаром, который Россия могла поставлять на рынок в промышленных количествах. Поэтому большую часть урожая вывезли за рубеж, что привело к знаменитому голоду 1891 года, в ходе которого умерло несколько миллионов крестьян.

И вот сотни тысяч родственников умерших от голода крестьян пришли в Москву и переполнили железнодорожные вокзалы города. Многие из этих людей ночевали на голом полу. В связи с чем Маэстро соизволил пошутить: «Разумеется, этим мужикам хочется на вокзалы. Пять лет назад они видели, как их зерно увозят товарные поезда. Вот они и дожидаются, не привезут ли зерно обратно».

Мужики, естественно, представляли для нас определенный интерес. Без их поддержки Николаю II едва ли удалось бы удержать власть в своих руках. На города он опереться не мог: пролетарии, сами вчерашние крестьяне, жили в нечеловеческих условиях. В перенаселенных фабричных бараках свирепствовали холера, тиф, сифилис и туберкулез. Страшной общественной проблемой был алкоголизм, не говоря уж о проституции.

Однако продажа зерна в 1891 году оказалась и впрямь экономически целесообразной. За следующие десять лет капиталовложения в тяжелую промышленность выросли втрое. В той же Москве, превратившейся в город поразительных контрастов, летом поливали улицы (благо здесь появился центральный водопровод), а зимой на тех же улицах до смерти замерзали рабочие.

Те, кто не покинул села, жили, как прежде, в отапливаемых по-черному избах. Дешевые репродукции икон висели на закопченных стенах, но каждому, кто входил в избу, полагалось отвесить перед этими «иконами» глубокий поклон. Только после того можно было поздороваться с хозяином дома. А сам хозяин по праву занимал в избе лучшее спальное место — на печи, все еще теплой после того, как в ней согрели ужин. Все остальные члены семьи спали прямо на грязном полу. Раздеваться здесь было не принято, но, если в помещении оказывалось не слишком холодно, мужик перед сном разувался. Имелась и соответствующая поговорка: «Ноги воняют — мух отгоняют».

Тем не менее мужики, которых я наблюдал на московских вокзалах, вызывали у меня определенное уважение. До срока состарившиеся и практически беззубые, они, однако же, были сильны, как вьючные животные. Хотя передвигались как раз мало и редко. Им были присущи терпение и выносливость крупного рогатого скота. Но мои ученые штудии помогли мне понять, почему именно в России с такой любовью и робостью относятся к Б-ну. Эти безденежные, страшные, рослые, кряжистые глуховатые мужики со своими невзрачными, коротконогими и часто уродливыми женами, конечно же, были тупы, ограниченны, невежественны, диковаты и примитивны, но все это на поверку оказывалось не более чем вощеной бумагой, которой покрывают в жестянке, прежде чем ее запечатать, отменные мясные консервы. Сорви вощеную бумагу, и обнаружишь силу, мудрость, щедрость, честность, верноподданность и даже понимание — так я воспринимал это, и в том же самом уверяют своих читателей Толстой с Достоевским. И если бы русскому крестьянству и впрямь предстояло исторгнуть из собственных недр грядущего гения, для нас, бесов, это наверняка обернулось бы самым серьезным испытанием. В конце концов, наша цель заключалась тогда в минимизации человеческих возможностей. Заглядывая в будущее, мы ждали того часа, когда нам удастся перехватить у Болвана бразды правления.

12

Наступало мое времечко. Почтить прибывших в город мужиков решено было широкими народными гуляньями на Ходынском поле, назначенными на 18 мая. Это станет вознаграждением для тех, кто проехал, а то и прошел пешком многие сотни верст, лишь бы очутиться в Москве в тот день, когда цесаревич превратится в полновластного царя.

Гулянья на Ходынском поле призваны были продемонстрировать любовь Ники к простому народу. Воздать толпе по заслугам и изрядно ее потешить. Показать свое искусство должны были циркачи, певцы и плясуны, а в бесчисленных будках и киосках участников гуляний поджидали дармовые (дарованные царем и царицей) выпивка и угощение. На обширном поле предполагалось провести гулянья на полмиллиона душ. Четыреста тысяч ало-золотых металлических кружек с инициалами Ники будут розданы мужчинам, шелковые шали — женщинам; пиво — рекой, и продуктовые наборы любому желающему! В набор входили хлеб, орехи, колбаса, печенье и повидло; к набору прилагалась брошюра о коронации, украшенная инициалами царя и царицы.

Николай и Александра со свитой намеревались прибыть на встречу с народом к полудню. Для них в конце парадного плаца уже была выстроена царская трибуна, рассчитанная на тысячу гостей. Рядом с царской воздвигли другую трибуну на тысячу мест, точно такую же, вот только за право попасть на нее нужно было раскошелиться.

Кое-кто из чиновников был, однако же, озабочен явной нехваткой жандармов, откомандированных на гулянья. Три офицера полиции и сто пятьдесят казаков — такими силами предполагалось предотвратить малейшие беспорядки. Сто пятьдесят казаков на полмиллиона мужиков? Казачий есаул испросил подкрепления, но ему, сославшись на иные срочные нужды, отказали. Город необходимо было патрулировать по всему периметру, чтобы не разгулялись оставленные без надлежащего присмотра бунтари, бандиты да и обычные уличные хулиганы. Хуже того, к 18 мая оказался исчерпан бюджет, выделенный правительством на обеспечение безопасности царя в течение церемониальной недели. На дополнительные меры просто-напросто не было денег. И я понимал, что за всем этим чувствуется рука Маэстро.

Мы были готовы воспользоваться выгодной ситуацией. Тринадцать лет назад вслед за коронацией Александра III на Ходынском поле тоже прошли народные гулянья. Тогда в результате нескольких несчастных случаев погибли тридцать человек, однако подобные потери были признаны несущественными. В конце концов, при таком скоплении народа за всеми не уследишь.

Провести народные гулянья на том же самом месте решил Ники. Ему захотелось положить начало новой традиции. «Сами же говорите, — объяснил он свое решение министрам, — что нам нужно следовать заветам отцов».

Никто, однако же, не озаботился проинспектировать само поле. В 1891 году на нем прошла большая выставка. Временные сооружения, разумеется, демонтировали, но не нашли денег на то, чтобы засыпать воронки и котлованы. Обширное поле приобрело в результате этого чрезвычайно сложный рельеф с песчаными насыпями, невесть откуда взявшимися траншеями и заброшенными строительными площадками. Посреди всего этого запустения были сейчас проложены широкие пешеходные тропы, и предполагалось, что народные массы будут передвигаться по ним беспрепятственно. В конце концов, поле и впрямь вполне могло принять полмиллиона человек.

Строго говоря, хлопот хватало и без Ходынского поля. Бесчисленных гостей столицы необходимо было где-то разместить. Кое у кого из крестьян, прибывших в Москву, на здешних заводах и фабриках работали родственники, а значит, можно было найти временное пристанище у них. Выходцам из деревни было не привыкать к густому запаху овчины, в которую — в тех или иных вариациях — приоделся в дальнюю дорогу пришлый люд. И, разумеется, имелись железнодорожные вокзалы. Здесь можно было разместить многих. Совершенно непредвиденным оказалось другое обстоятельство: великое множество мужиков и баб решило прибыть на гулянья еще за полночь. Вечером, накануне официально объявленных гуляний, веселье на поле уже шло полным ходом. Здесь пили, пели, жгли костры. Играли на балалайках. И тут по огромному городу пронесся слух: царские подарки на Ходынском поле начнут раздавать раньше заранее объявленного времени. Слух этот, разумеется, пустили мы. Самое лучшее достанется тем, кто успеет к раздаче в числе первых. Тысячи мужиков, уже находящихся на Ходынском поле, рванулись к забору, за которым дожидались своего часа киоски и будки с обещанными подарками. Тысячи других надавили на них сзади. Затем, глубокой ночью, принялись в массовом порядке подходить фабричные из самой Москвы. Подтянулись бездомные и бродяги — им тоже стало известно о том, что раздавать подарки начнут раньше назначенного.

Вечером 17 мая в Большом театре прошло гала-представление. Дамы блистали брильянтами — в таких количествах, что, как подмечали многие, их блеск затмевал свет театральных софитов. Однако разговоры в театре шли главным образом о Ходынском поле. Теперь уже ожидалось, что назавтра к полудню на поле окажется около миллиона человек. Около миллиона!

Да, рассуждали в Большом, никогда еще не собиралось столько простого люда единственно затем, чтобы выказать любовь государю.

Так говорили в Большом. А на Ходынском поле меж тем начался ажиотаж. Кое-кто из мужиков принялся выворачивать из земли столбы забора. «Все самое лучшее уже роздали, — нашептывали наши агенты. — Кружки кончились. Пиво кончилось». «Нет, — запускали новый слух другие наши лазутчики, — пиво еще не кончилось, но его почти не осталось!!!» Столбы ограждения уже шатались. И стоило рухнуть первому из них, как толпа бросилась на штурм будок. Но пока те, что оказались впереди, рвались за добычей, сзади на них обрушивались удары приотставших. Тысячи налетели на тысячи, очутившиеся у киосков, и буквально смяли их. Люди падали наземь, и по их телам шли другие. Прокатилась третья волна безрассудного наступления, вслед за ней — четвертая. Сзади продолжали давить. Бабы завыли. Дети заплакали. Мужчины, женщины и дети в огромном количестве внезапно угодили в глубочайшую песчаную яму; упавшие первыми на самое дно пытались выбраться, хватаясь за других, а сверху на них падали и погребали их под собой все новые и новые. Многие начали задыхаться. Я никогда еще не слышал такого крика. Тысячи человек яростно ревели в тысячи глоток. Тысячи других кричали от ужаса. Самых тщедушных отрывали от земли и плющили на весу. Дети падали наземь и голосили под каблуками. Кто взялся бы сосчитать, сколько сотен сапог прошлись по сотням человеческих туловищ? По сотням носов, сотням глаз, сотням челюстей. Мало кому удавалось вырваться из давки, но все же такие счастливцы находились. Часть детей переправили, подняв в воздух и передавая из рук в руки, в относительно безопасное место. Кто-то из взрослых, чудом выдравшись из толпы, тут же лишался последних сил и, похожий на снулую рыбу, надолго валился наземь. Продышаться удавалось далеко не всем из этих везунчиков и не сразу. В толпе люди выкрикивали имена пропавших из виду близких. Лица уже окаменели от горя.

Но, подобно тому как затихает морская буря, пришел конец и этому столпотворению. Те, кому все же удалось прорваться к будкам и палаткам, сейчас оказались вынуждены продолжить движение (потому что на них давили сзади) и в конце концов очутились на краю поля. Многих других тем же напором сзади выдавило налево или направо. Кое-кто в задних рядах, услышав крики в передних, вовремя сообразил прекратить натиск. Когда давка закончилась, оставшиеся в живых разошлись на все четыре стороны. Мертвые тела остались в ямах и на ровном месте.

В эти утренние часы, когда на Ходынском поле еще оставались в живых многие из смертельно покалеченных, беспорядки перекинулись на улицы Москвы. Десятки тысяч жителей города, намереваясь поспеть к официальному открытию гуляний, решили выйти из дому затемно, чтобы добраться до места не в общей толпе. И вдруг навстречу этим пешеходам выехали бесчисленные телеги, заваленные трупами и окруженные мрачно насупившимися мужиками и орущими в голос бабами. В толпе, возвращающейся с Хо-дынского поля, горе было окрашено в предельно истерические тона. Люди то плакали, то хохотали, то вновь принимались плакать. Сами не зная, радоваться ли тому, что им удалось остаться в живых, они чувствовали, что совершают смертный грех, и все-таки не могли удержаться от смеха. А кое-кто из них втайне радовался тому, что избавился от постылой жены или опротивевшего мужа.

Те, кто продолжал движение в сторону Ходынского поля, пришли в ужас. На каждой телеге, едущей навстречу, лежали окровавленные трупы в разодранной воскресной одежде. (А большинство мертвецов еще оставались на Ходынском поле — с раздавленными всмятку лицами, переломанными руками, ногами, носами и челюстями, сплошь и рядом чуть ли не обнаженные) Трупы на телегах были кое-как прикрыты тряпками, сорванными с остающихся на поле мертвецов, одни трупы раздевали, чтобы прикрыть срам другим.

Позднее взялись сосчитать количество жертв. Сначала Николаю доложили о трехстах погибших, но сделал это министр, известный тем, что любые потери он преуменьшал в десять раз. Позже государю донесли, что общее число составило тысячу триста. В конце концов установили, что на Ходынском поле погибли три, тысячи. Причем произвести подсчет потерь царю поначалу даже не пришло в голову. Первым его порывом в ответ на страшную весть стал приказ жандармам полностью очистить поле от трупов до прибытия на гулянья императорской четы. И только какое-то время спустя Ники распорядился пересчитать потери.

Меж тем небо с самого утра — десятый день подряд — было безоблачно. Золотые луковки сорока сороков московских церквей сверкали на солнце. Казалось, сами соборы и церкви превратились в нечто вроде подсолнухов, а колокола на колокольнях — от самого басистого до самого тонкогласого — уже начали торжественный (в честь проходящих в городе торжеств) перезвон. Но плачущей, стенающей, вопящей, истерически хохочущей и тут же вновь разражающейся рыданиями толпе тех, кто возвращался с Ходынско-го поля, звон колоколов не сулил ни торжества, ни успокоения, ни избавления.

Я же, взволнованный и окрыленный нашим общим триумфом, чувствовал, что как минимум половина этих несчастных должна в самом ближайшем будущем влиться в ряды бесовского воинства. Чуть ли не каждый был глубочайшим образом уязвлен, изъязвлен, обозлен, даже разъярен, чуть ли не каждому хотелось спросить себя: «Уж не сплю ли я?» — и очнуться от страшного кошмара. А луковки церквей по-прежнему золотились на солнце. За последние полгода, работая с риском для жизни на шатких строительных лесах, покрытых коркой скользкого льда, московские мастеровые ухитрились покрыть их свежей позолотой.

13

К полудню, еще до прибытия царя и царицы, работы по расчистке Ходынского поля были практически завершены. Правда, кое-где, в ямах и на ровной земле, еще оставались окровавленные лоскутья, однако тела уже были убраны. Несколько специально откомандированных рот солдат в пожарном порядке укладывали последних мертвецов штабелями за будками и палатками, чтобы они не попались на глаза государю. Здесь трупам и предстояло оставаться до тех пор, пока за одними не придет, рыдая, родня, а других, никем не востребованных, не отвезут на телегах на ближайшее кладбище. Разумеется, Ники с Алике по прибытии усадили на достаточном удалении от того места, где завершались эти работы, чтобы им было не только не видно, но и не слышно. Да и что тут услышишь, если возле самой царской трибуны грянул тысячеголосый хор? Гостевую трибуну заполнили важные заморские гости и ничуть не менее важные москвичи — все в парадном платье, а их жены — в предвечерних нарядах. Действовало правило, согласно которому возникшие по ходу торжественного мероприятия мелкие неприятности следовало просто-напросто игнорировать. Мне случалось бывать на балах, на которых один из гостей (как правило, один из наших) громко пускал ветры. Кое-кто из ближайших соседей (соседок), не удержавшись, морщил нос (носик) буквально на пару мгновений. Но никто не произносил ни слова. Этого мелкого инцидента с точки зрения светского общества просто не было. Способность не обращать внимания на то, что тебе не нравится, неизменно остается одной из самых сильных сторон правящего класса.

Сейчас, внимая хору тысячи ангельских голосов, кто захотел бы задуматься над тем, что всего несколько часов назад на здешнем поле разыгралась чудовищная трагедия? Нет, прекрасно одетые русские господа и дамы на трибунах, отчаянно подражая манерам британских джентльменов и леди, держались с такой веселой невозмутимостью, как будто пришли на ипподром, где вот-вот должны начаться бега. И выглядели бы и впрямь истинными джентльменами и леди, если бы не одно досадное обстоятельство. Внезапный и на удивление сильный ветер поднял клубы пыли на предназначенном для военного парада плацу. Этот более чем примечательный смерч пронесся и над трибунами, воздвигнутыми на краю Ходынского поля. Откуда было взяться ему в такой во всех отношениях прекрасный день? Однако вот, поди ж ты!… Не знаю, была ли тому причиной ярость Болвана или, напротив, последняя воля павших.

Не успел окончательно стихнуть ветер, как прибыли царь с царицей. И все сразу переменилось. Вой вихря, даже если бы тот не заглох сам по себе, несомненно, утонул бы в восторженном реве толп, с легкостью заглушившем и тысячеголосый хор, и государственный духовой оркестр, с невероятным воодушевлением исполнившие «Боже, царя храни». Видимость на Ходынском поле была меж тем весьма скверной из-за пыли, поднятой копытами лошадей и колесами экипажей, — припозднившиеся из-за утренних волнений важные гости праздника прибывали в массовом порядке чуть ли не одновременно. Ники с Алике выдержали на трибуне недолго; помахав на прощание приветствующим их толпам, они сели в карету и уехали в Петровский замок, расположенный всего в нескольких сотнях метров от Ходынского поля. Здесь, в своей временной резиденции, царь намеревался принять несколько депутаций. Мне удачось мельком взглянуть на него: он был чрезвычайно бледен; но для меня так и осталось неясным, осознает ли он подлинные масштабы трагедии. Мне кажется, информацией его снабдили явно в щадящем режиме; так или иначе, уже назначенные мероприятия решено было не отменять. Всего в полукилометре от Ходынского поля царь с царицей вышли к воротам Петровского замка, встречая все новые и новые депутации. В общей сложности они приняли четырнадцать групп, каждая из которых прибыла с щедрыми дарами. Первым вручили молодой чете огромное блюдо для церемониального хлеба с солью — это был дар от храма Христа Спасителя. Восемь резчиков работали над этим хрустальным блюдом на протяжении девяти месяцев. Ники, собравшись с силами, заставил себя поблагодарить изумительно старательных стеклорезов. Следом за священниками император принял депутацию кавалергардов. После кавалергардов перед ним предстали крестьянки, а после крестьянок — артисты императорского Большого театра. Вслед за артистами засвидетельствовать свое почтение царю явилась депутация московских извозчиков. Дар был преподнесен даже московскими старообрядцами — серебряное блюдо с выложенной брильянтами монограммой Николая Романова. Вслед за старообрядцами государь принял московских подрядчиков — тех самых, что иллюминировали город и украсили убогие дома фальшивыми фасадами перед процессией 9 мая. Оптовые поставщики продовольствия, члены Охотничьего клуба и Общества любителей верховой езды и даже (в награду за двухсотлетнюю безупречную службу со времен Петра Великого) лидеры московской немецкой общины — одна депутация сменяла другую нескончаемой чередой. В конце концов Ники с Алике удалось войти в замок, где их ожидало почетное председательское место на пиру для особо избранных представителей третьего сословия. Посреди несмолкающих рукоплесканий Николай II обратился к старейшинам московского плебса со следующими словами: «Императрица и я сердечно благодарим вас за изъявленные любовь и преданность. Мы не сомневаемся в том, что ваши чувства разделяют и прочие наши подданные. Ваше благополучие я принимаю близко к сердцу».

В этот миг я взглянул на часы. То есть фигурально взглянул — никаких часов мне, разумеется, не требуется. Каждому бесу присуще отчетливое ощущение часа, минуты, даже секунды. Так что я с уверенностью могу констатировать: в то самое время, когда царь произносил эту речь, в больничном морге, куда свезли часть умерших, произошел инцидент совершенно иного рода. Как доложил мне один из подчиненных, в двух разных концах морга одновременно вышли из коматозного состояния двое мнимых покойников. Уложенные вместе с трупами на столы, они разом приподнялись и закричали в унисон!

Если я и упоминаю об этом двойном «воскресении», то только затем, чтобы подчеркнуть полную синхронность двух случившихся в разных точках Москвы эпизодов. Мало того (как мне удалось выяснить), практически в ту же самую минуту отчаянно запаниковала Алике. Разумеется, она продолжала с улыбкой на устах приветствовать одну депутацию за другой и все так же была похожа на нахохлившегося голубя. Тем не менее в глубине души она тряслась от страха. Ей казалось, будто ее вот-вот убьют, и ее мужа — тоже! Ее венценосный супруг находился в смертельной опасности! Алике даже позволила себе выказать недовольство русским народом. С какой стати он так любит бунтовать? «Наши мужики не больно-то учтивы», — сказала она Ники, и тот сам не понял, стоит ли ему обидеться на это замечание или, напротив, обрадоваться тому, что Алике впервые назвала русских людей нашими мужиками. (Все это я узнал от русского беса, сподобившегося получить доступ к одной из фрейлин императрицы.)

На расстоянии примерно в километр от Петровского замка солдаты подбирали с земли последние трупы, и здесь же, в дальнем конце Ходынского поля, сотни гостей и жителей Москвы по-прежнему разыскивали пропавших в предутренней суматохе родных и близких. Меж тем Ники переходил от одного стола к другому, приветствуя мужиков, лакомящихся полтавским борщом, зеленым салатом, белорыбицей, цыплятами табака, рябчиками, солеными и свежими огурчиками, сластями, фруктами, изысканными винами.

Публика поприличнее не спешила разойтись с гостевой трибуны: здесь выступали фокусники, пели и плясали цыгане, торговали мороженым. А за будками и палатками все еще лежали сложенные штабелями трупы, и люди, потерявшие родных и близких, все еще вглядывались в изуродованные до неузнаваемости лица мертвецов в надежде найти пропавших и в ужасе перед самой возможностью такой находки. Некоторые клали по русскому обычаю пятаки на глаза совершенно чужим покойникам. Кое-где тела пока не были уложены в штабеля, а валялись кучей (в одной такой куче было двадцать трупов, в другой — все пятьдесят), из которой в разные стороны на разной высоте и под разным углом торчали человеческие конечности в каких-то жалких лохмотьях. Возле этих куч чуть ли не на коленях копошились врачи в надежде обнаружить кого-нибудь еще подающего признаки жизни. И вот один из покойников и впрямь восстал из мертвых. Восстал на глазах у оплакивающей его жены, которая теперь, впав в истерику, принялась бить себя в грудь. «Бог здесь! — закричала она. — Господь Бог здесь! Это Он не позволил тебе умереть!» Но шагах в пятнадцати от этой пары другая семья ужаснулась такому же «чуду»: на сей раз речь шла о ненавистном муже и отце, затиранившем всю родню. И когда этот старый ревнитель домостроя открыл глаза, его жена, женщина тоже весьма пожилая, отчаянно закричала: «Тебя воскресил сам Дьявол!»

14

Мою роль в описываемых событиях нельзя назвать главенствующей или хотя бы ведущей; все происходило под непосредственным руководством Маэстро. Я еще не настолько освоился в Москве, чтобы единолично командовать тамошними бесами. По преимуществу мне приходилось надзирать за Ники. Вынужден признаться и в том, что для участия в «полевых работах» меня забраковали как якобы недостаточно безжалостного. Этим я был изрядно задет. Я-то считал себя вполне компетентным для решения любой задачи (будь она высшего порядка или низшего), но поневоле смирился с тем, что изучение писем и дневников семейства Романовых так и останется моим основным заданием на весь период пребывания в России. Укажу лишь, что собранные мною сведения хорошо послужили нам впоследствии. В кровавом столпотворении на Ходынском поле никто из Романовых не пострадал, но им эта трагедия еще аукнулась, причем неоднократно.

Непосредственным результатом стало понижение эффективности Наглых. В круговой обороне, занятой ими вокруг Ники, отныне образовались бреши. Скажем, у меня появилась теперь возможность приблизиться к самодержцу в тот момент, когда они с Алике в полдень появились на царской трибуне. Получив милостью

Маэстро временный доступ в мысли монарха, я обнаружил, что смертельная бледность Ники объясняется не только физическими, но и психическими причинами. Его чувства были сейчас предельно обострены. Некоторые от ярости краснеют, другие — бледнеют; нынешняя бледность Ники была вызвана именно яростью. Подобно супруге, он разозлился прежде всего на самих мужиков. Как только посмели они оказаться настолько неблагодарными и дойти в своей неблагодарности до смерто- и самоубийства? Конечно же (и это расстраивало царя особенно), ему придется простить их. Но откуда взяться прощению в душе, обуреваемой гневом? Ярость, душившая царя, была, впрочем, разносторонней, потому что тупость и неэффективность полиции возмущала его тоже. И, разумеется, начиная с какого-то мгновения он разозлился на самого себя. Как-никак он не уделил достаточного внимания принимаемым мерам безопасности. А ведь столь масштабного бедствия вполне можно было избежать. Или все-таки нельзя? И все случившееся следует признать неизбежным? А значит, сам он проклят? Царь не находил ответа. Да и едва ли мог найти. Вечером он занес в дневник следующие строки:

До сих пор все шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, наперла на постройки и тут произошла страшная давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!!*

Я пристально вчитался в слова «случился великий грех». Кого имел в виду Ники — участников беспорядков или же самого себя? Потому что 18 мая, еще в начале дня, граф Витте, государственный муж, к мнению которого молодой государь особо прислушивался, переслал ему записку: «В знак траура все празднества необходимо немедленно отменить. — С постскриптумом: — В особенности бал у французского посла». Бал был запланирован на тот же вечер и должен был стать едва ли не главным праздничным мероприятием всей недели торжеств.

Однако тут же выяснилось, что мнение графа Витте разделяют далеко не все. Родной дядя Николая, великий князь Сергей Александрович (к тому же женатый на Элле, старшей сестре Алике), будучи генерал-губернатором Москвы, возложил на себя, наряду с прочим, и обязанности главного распорядителя народных гуляний. Великий князь незамедлительно отписал графу Витте: «Его величество считает Ходынку страшным несчастьем, однако все же не настолько страшным, чтобы омрачить празднование коронации».

Так называемые старшие великие князья, родные братья генерал-губернатора, придерживались того же мнения. Что изрядно возмутило младших великих князей, двоюродных братьев самого Ники. Ближайший друг государя, его кузен Сандро, женатый на сестре Николая Ксении, заявил, что считает поведение старших Романовых «просто чудовищным». И родные братья Сандро (все они были сыновьями великого князя Михаила) бурно поддержали его. Ники ни в коем случае нельзя было появиться сегодня вечером на балу у французского посла. Это стало бы беспримерным оскорблением памяти погибших! И куда подевалась бы пресловутая русская честь? Царь, за последние четыре дня утомленный коронационными торжествами, собирался уже согласиться с доводами Сандро, как вдруг к нему в покои пожаловал великий князь Алексей, старший из остающихся в живых братьев его покойного батюшки Александра III.

«Ники, — начал великий князь, — тебе наверняка известно, что твои кузены Михайловичи, в особенности Сандро, далеко не те люди, к мнению которых стоит прислушиваться. Они молоды и неопытны. Они склонны пороть горячку. Наконец, они просто глупы. И даже хуже чем глупы. Я скажу тебе, что они, ко всему прочему, интриганы. Даже себе они в этом никогда не признаются, а только все равно интриганы. Им хочется сместить Сергея Александровича с тем, чтобы генерал-губернатором Москвы стал один из них. Подумай только, каким ударом это было бы для Сергея Александровича и для Эллы! Твою жену наверняка расстроило бы, пади на голову ее красавицы сестры такое бесчестье».

Я держался достаточно близко для того, чтобы слышать эти высказывания. И опять-таки Наглых там не было. Должно быть, в утешении нуждались души новопреставленных и Болван перебросил Наглых в морг. В любом случае, пребывать в непосредственной близости к Николаю на тот момент не составляло труда.

Так что я выслушал Николая Михайловича, брата Сандро. Он заговорил, стоило дяде Алексею выйти из помещения: «Я умоляю тебя, Ники, не езжай нынче вечером на французский бал. Вникни наконец в смысл моих рассуждений. Нравится нам это или нет, но мы до сих пор живем в тени Версаля. Людовик XVI с Марией-Антуанеттой могли плясать ночи напролет, потому что отличались беспечностью. У них не было ощущения близящейся бури. А у нас оно есть. Мы знаем о ее приближении наверняка!

Всмотрись себе в душу, Ники. Что стряслось, то стряслось. Кровь этих мужчин, женщин и детей навсегда падет на тебя и на все твоедтдрствование. А это несправедливо, потому что ты человек хороший, ты человек добрый. Я знаю, что ты, имейся у тебя такая возможность, воскресил бы этих мертвецов. Но поступить так ты бессилен. Поэтому, Ники, ты должен выказать сочувствие семьям. Сочувствие и поддержку. Наконец, уважение. Как можешь ты предоставить врагам режима возможность заявить, что молодой император плясал тем же самым вечером, когда трупы погибших утром лежали еще не погребенными?»

Красноречие Николая Михайловича возобладало. Ники понял, что ему и самому не хочется на бал. Но его двоюродный брат не успокоился на достигнутом. Он дал волю гневу.

«Хотелось бы мне знать, почему Сергей Александрович не сообразил, какое количество жандармов потребуется? — начал он. — На его месте об этом догадался бы любой дурак!»

И вот он уже повел речь о том, что наверняка имели место козни и интриги. Как знать, не прислушался ли он к нами выдуманному и нами же распространяемому навету? Распространяемому по всей Москве. Речь шла о том, что генерал-губернатор якобы запустил лапу в деньги, отпущенные на коронацию, с тем чтобы покрыть собственные карточные долги. Это было ложью. Руки Сергея Александровича оставались чисты. В казну залез его ближайший помощник. (Этот господин не только увяз в карточных долгах, но и был одним из нас, то есть одним из наших русских агентов. Именно через него мы и запустили слух о том, что генерал-губернатор оказался казнокрадом.)

Бедняжка Ники. Если и была ему присуща хоть одна слабость, то только такая: он не мог обдумывать две противоположные точки зрения достаточно долго, чтобы разобраться, какая из них в конечном счете окажется ему выгоднее. Как раз когда он дослушивал пламенную речь кузена, в зал вернулись двое старших великих князей. И тут же на повышенных тонах завели речь о том, что отсутствие Ники на балу станет оскорблением и непременно обернется международным скандалом. Французское посольство пошло на колоссальные расходы. Отсутствие царя и царицы самым пагубным образом скажется на взаимоотношениях между двумя странами.

«Ники, союз с Францией для нас жизненно важен. Хотя бы поэтому ты должен прибыть на бал. Французы гордятся хладнокровием, которое демонстрируют в кризисных ситуациях. Сантименты они презирают. Мужчина должен при любых обстоятельствах вести себя по-мужски, полагают они. Если ты не прибудешь, они начнут относиться к тебе как к маменькину сынку, плаксе и рохле—и это в те дни, когда мы так остро нуждаемся в эффективной дипломатии! Несчастный случай не имеет права влиять на внешнюю политику государства».

И Ники послушался старших. Первый танец на балу он танцевал с графиней Монтебелло, женой посла, тогда как Алике — с самим послом. В дневнике Ники прокомментировал это так:

Поехали на бал к Montebello. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.*

Меж тем генерал-губернатор Москвы улыбался. Бал пришелся ему по вкусу. У великого князя Сергея Александровича имелось любимое присловье: «Не имеет значения, что за чудовищный мог выдаться денек. Надо обладать характером и умом, достаточными для того, чтобы, когда зазвучит музыка и подадут напитки, насладиться вечерними часами в полной мере. И в этом наша прямая обязанность».

Сандро с братьями давным-давно знали символ веры дяди Сергея. Поэтому его присутствие на балу стало для них невыносимым вдвойне. Едва начались танцы, младшие великие князья демонстративно покинули зал. Дядя Алексей зычно произнес им вслед: «Вот уходят четыре якобинца царской крови!»

Мне это понравилось. Да и самому Маэстро наверняка пришлось бы по вкусу. Как и тот факт (на сей счет у меня не было никаких сомнений), что позже тою же ночью мне удалось прокрасться в царскую опочивальню. Да, вот именно, в супружескую спальню Ники и Алике. Наглые были еще в большем замешательстве, нежели я мог надеяться.

За какую-то пару минут (прямо перед возвращением Наглых, после чего пришлось в спешном порядке ретироваться) мне удалось проникнуть в сознание Ники чуть глубже, чем прежде, и я пришел к выводу, что он обречен. Проклят и обречен. И сам осознаёт это на все сто процентов. Пройдет больше двадцати лет, прежде чем сбудется то, о чем он всего лишь догадывался этой роковой ночью, но догадался он только и именно тогда. И был глубоко потрясен. Он сказал Алике, что, возможно, ему следует удалиться в монастырь, чтобы провести остаток дней в молениях о без вины погубленных. Но не с женщиной же было разговаривать о таких вещах?! Хотя этот разговор, скорее всего, нашел косвенное отражение в письме, которое Алике некоторое время спустя написала своей немецкой приятельнице, графине Рантцау.

Я чувствую, что все, кто окружает моего мужа, не верны ему в надлежащей мере. И никто в России не служит из чувства долга. Всех интересуют только собственная карьера и личная выгода, и я целыми днями тоскую и плачу, потому что мой муж так молод и неискушен и каждый спешит этим попользоваться.

Алике плакала бы куда сильнее, знай она о том, как судачат про нее московские кумушки.

Перед коронацией Алике совершила огромную ошибку. Она призналась самой доверенной из своих фрейлин в том, что без ума от Ники.

— Я обожаю его. Я называю его тайными именами.

— Какими? — полюбопытствовала фрейлина.

— Ах, этого я сказать не могу. Они ведь на самом деле тайные. У меня припасено для него столько нежных слов! Как правило, на английском. Английский для меня — язык любовных признаний. Он такой красивый.

Постепенно все это выплыло наружу. По меньшей мере, начало носиться в воздухе. Фрейлина торжественно поклялась молчать и, разумеется, не сдержала слова. Не вытерпела и пары дней. Призналась ближайшей подруге, взяв с нее, в свою очередь, великую и страшную клятву.

В результате подруга продержала рот на замке целые сутки, а то и двое. А потом, опять-таки под страшным секретом, поделилась услышанным с одной-двумя приятельницами. Те, пусть и дав обет молчания, не замедлили нарушить его буквально сразу же. И вскоре вся Москва давилась от смеха, вспоминая о том, что царица считает английский языком любовных признаний. И только ленивый не повторял с издевкой нежных слов, которыми обменивались Алике и Ники: Lovy, Boysy, Sweet One, My Soul, Manykins-mine, Sweetie, Pussy-mine[14].

Вдосталь посмеявшись над Алике, одна из кумушек непременно напоминала остальным: «Она пришла к нам из-за гроба. Она принесет несчастье».

А генерал-губернатора Москвы стали с тех пор презрительно именовать князем Ходынским.

15

Еще восемь дней подряд в Москве пили, гуляли, веселились, проводили музыкальные вечера и устраивали государственные приемы. 19 мая пир прошел в Александровском зале Кремля, а уже 20-го давал бал генерал-губернатор. 21-го московская знать собралась в Колонном зале — устроителем этого приема был князь Трубецкой. На приеме присутствовали четыре тысячи человек. 22-го царская чета прибыла с официальным визитом в Троице-Сергиевскую лавру, а утром 23-го Ники пожертвовал двадцать тысяч рублей в качестве первого взноса на строительство детского дома для сирот Ходынки. Тем же вечером в Андреевском зале Кремля был дан торжественный ужин в честь английского посла; гостей туда пришло три тысячи сто. Скуповатые немцы ограничились проведением музыкального вечера 24-го, а уже 25-го состоялся ужин для всего дипломатического корпуса. В завершение череды празднеств 26 мая прошел военный парад — и не где-нибудь, а на Ходынском поле. Выглядело оно к этому времени уже безукоризненно, да и день вновь выдался превосходный. Николай выехал на парад в карете, запряженной шестеркой белых лошадей. Тридцать восемь тысяч пятьсот шестьдесят пять нижних чинов под командованием двух тысяч офицеров промаршировали по плацу на глазах у шестидесяти семи генералов.

К этому времени я уже дожидался приказа покинуть Россию. Я не знал, не заскучаю ли в захолустном Хафельде после великолепных деньков, проведенных в Москве, но Маэстро поспешил заверить меня: «Отнесись к Хафельду со всем вниманием. Он того заслуживает». У меня не было причины верить Ему или, наоборот, не верить, — в конце концов, Он никогда не раскрывает нам своих подлинных планов и намерений, — однако должен признаться, что по возвращении в Австрию я чувствовал себя куда лучше, чем долгие десятилетия до того. «Ходынка» стала крупнейшей операцией, в какой мне когда-либо довелось поучаствовать. По меньшей мере, так казалось тогда.

Прискорбно, что у большинства бесов детальные воспоминания вычеркиваются из памяти, однако Маэстро придерживается в этом отношении правил, принятых в разведывательных службах мира сего. Никому из разведчиков не положено знать о той или иной операции больше, чем требуется для решения поставленной перед ним конкретной задачи. Нам, в свою очередь, не рекомендуется хранить в памяти то, что не пригодится впоследствии в ходе работы над новыми проектами.

Поскольку я верю в то, что являюсь бесом уже несколько веков и когда-то высоко вознесся на этом поприще (и только потом был понижен в ранге), мне самому любопытно, как могло получиться, что я узнал в России много для себя нового и в высшей степени поучительного. Но не будем забывать о том, что истинно дьявольскую изощренность каждый раз приходится нарабатывать заново, потому что с окончанием очередной операции она иссякает тоже. Мы стремительно приобретаем новые навыки и, увы, так же быстро утрачиваем. Поэтому вдвойне примечательно, что как раз московские воспоминания Маэстро позволил мне сохранить. Я помню Ходынку, и это помогает мне оставаться в практически безупречной форме. Вернувшись в Верхнюю Австрию, я — с оглядкой на наши российские достижения — легко поверил в то, что и на здешнего клиента — юного Адольфа Гитлера — у нашего Маэстро имеются не слишком тривиальные планы.

Избавившись от необходимости повиноваться вслепую (что все же несколько унизительно) и чувствуя себя поэтому необычайно хорошо, я сумел возрадоваться даже возвращению в захолустный Хафельд. И довольно скоро перестал думать о Ники с Алике. Да и чего ради? Если в дальнейшем меня вновь отправят в Россию, все тамошние воспоминания моментально восстановятся.

Интересно, однако же, что я подумал именно об этом, потому что в 1908 году меня вновь откомандировали в Россию и я пробыл там восемь лет, вплоть до убийства Распутина, да, того самого Распутина, бесподобного человека и исключительно важного для нас клиента. Распутин работал в тесной смычке со мной, однако категорически настаивал на том, чтобы не прерывать отношений и с одним из Наглых, изобретательным и чрезвычайно упрямым. Что за войны вели мы с этим Наглым за Распутина у каждого входа и выхода в его ни с чем не сравнимую душу!

Стоило бы описать эти исключительные события, но только не в рамках данной книги. Покончив со всем, что в теории литературы называется лирическими отступлениями и эпическими замедлениями, я перехожу к рассказу о том, что произошло в ближайшую пару лет с Алоисом, Кларой и Адольфом. Русский дивертисмент завершен. Возвращаемся, пока суд да дело, на ферму.

А вот и тропинка, ведущая к хижине Старика.

Книга девятая

АЛОИС-МЛАДШИЙ

1

В Хафельде моего возвращения дожидалось довольно курьезное дело. Мне предстояло убедить Старика сжечь один из принадлежащих ему ульев. Пчелы искусали его так жестоко, что он слег и лицо у него самым чудовищным образом распухло. Часть укусов пришлась чуть ли не прямо в глаза.

При всем своем мастерстве и опыте Старик не мог понять, каким образом приключилось такое несчастье, когда он полез в один из лучших своих ульев. Ему надо было заменить пчелиную матку, которая выказывала безошибочные признаки смертельной усталости, как вдруг на него набросилась ее свита. Старику удалось подавить мятеж при помощи раскуренной сигары, которую он по чистой случайности держал во рту, но столь яростному нападению со стороны пчел он не подвергался уже долгие годы. И это пробудило во мне подозрения, граничащие с манией преследования (которая, впрочем, присуща мне имманентно, что, кстати, куда предпочтительнее, нежели неосмотрительность, а то и слепая беспечность). Мне пришлось прийти к выводу, что нападение было инспирировано Наглыми, а значит, весь улей подлежит уничтожению.

Получив во сне мой приказ, Старик замешкался с его выполнением. Прошла пара дней. Я вновь транслировал ему в сонный мозг ту же мысль, однако на сей раз достаточно однозначно, чтобы Старик понял, что имеет дело не со сновидением, а с прямым приказом, и смысл этого приказа привел его в глубокое отчаяние.

— Сделай это! — не раз и не два повторил я ему во сне. — Сделай себе во благо. Завтра воскресенье, и это нам на руку. Воскресная экзекуция имеет двойной эффект. Но не пользуйся серной бомбой, не то слишком многим удастся улететь. Лучше облей улей керосином. А потом сожги и сам ящик, и всех его обитателей.

Во сне он застонал.

— Я не смогу. Это «лангстротт». Он влетел мне в копеечку.

— Сожги его!

Старик послушался. Да и куда бы он делся?! На склоне дней он понял, что повязан нами по рукам и по ногам. Мы ведь могли изрядно испортить ему жизнь, нагнав ужаса, столь же реального, как какая-нибудь язва. Он то и дело думал о смерти — думал как о хищном звере, запертом в соседней комнате. Но все это не вызвало у меня ни малейшего снисхождения. Старых клиентов трудно не презирать: они такие жалкие. Разумеется, он поступил как велено. Способствовал его покорности и тот факт, что какою-то частью сознания он не мог не ненавидеть набросившихся на него пчел. Он был глубоко оскорблен как их хозяин и повелитель. Застарелые привычки плохо уживаются со свежим шоком.

Воскресным утром он положил улей наземь и поджег его. Глядя, как пламя охватывает пчелиный мегаполис, он почувствовал себя лучше. Об этом позаботился я. Он не мог не почувствовать себя лучше. Но вспотел он при этом, как загнанная лошадь. В конце концов, он ведь испытывал и страдание, потому что сожжение улья попирало его профессиональные инстинкты. Он ожидал, что ему станет жаль всех этих невинных малюток, обреченных погибнуть в общем пламени вместе с бесспорно виноватыми, но, к собственному изумлению, испытал сильный телесный восторг в области паха. Такого не случалось с ним уже долгие годы. Как это бывает со многими стариками, похоть ушла у него в мозг. И много воды утекло с тех пор, как его чресла окончательно прекратили реагировать на непристойные мысли чем-нибудь, кроме легкого бессильного шевеления.

Я должен упомянуть, что при акте сожжения присутствовал Ади. Ему тоже было доставлено во сне достаточно однозначное послание. Наутро он улизнул от Клары с Анжелой, как раз когда те засобирались в церковь. Клару это не больно-то расстроило. С Адольфом в церкви не оберешься хлопот. Если не заерзает на скамье, то найдет себе другое занятие — щипать сестру, а та, естественно, начнет щипаться в ответ. Исподтишка, понятно.

К тому же, оставшись наедине с Анжелой воскресным утром, Клара еще на пядь смогла бы сблизиться с падчерицей. Честно говоря, она сознательно не повела в церковь Эдмунда да и оставила дома крошку Паулу, чтобы не трепетать: а вдруг та в самый разгар службы потребует грудь? Нынешним утром Алоис объявил, что готов остаться дома с двумя младшими детьми. Клару изрядно удивило подобное великодушие. Может быть, он начал оттаивать? Но разве так бывает? На этот вопрос я — не ей, так вам, — вне всякого сомнения, еще отвечу. Но сначала опишу восторг, в который пришел Ади, наблюдая за пчелиным аутодафе. Язык у него дрожал, сердце ходило ходуном в груди, мальчик и сам не знал, смеяться ему или плакать. Однако интенсивный российский опыт изрядно утомил меня, и мне не хотелось без крайней надобности проникать в сложноорганизованное сознание шестилетнего ребенка. Мораль у меня была, как я уже отметил, на высоте, но напрягать ее до поры до времени не хотелось. По возвращении в Австрию мне даже начала нравиться сравнительная бесхитростность здешней жизни. Конечно, и в этом тихом омуте меня поджидали определенные открытия, но я не спешил делать их все сразу. Скажем, я следил за едва заметными переменами в самоощущении Алоиса, и этого мне до поры до времени вполне хватало.

Клара насчет него ошибалась: Алоис не оттаял, вернее, оттаял, но не совсем. Он сказал ей, что не прочь время от времени повозиться с малышами, но стоило Кларе выйти за порог, как ее муж уложил Паулу в колыбель и велел Эдмунду сидеть при ней неотлучно, следя за тем, чтобы маленькая не проснулась. Он понимал, что Адольф подыщет себе какое-нибудь занятие, а Алоис-младший оседлает Улана и умчится на противоположную сторону холма. На самом деле Алоису хотелось побыть одному. Он должен был хорошенько поразмыслить над неприятностью, приключившейся со Стариком. Надо сказать, она его приятно удивила. Пропала всегдашняя опаска: ему-то казалось, что если пчелы кого-нибудь и покусают, то его самого.

Весь май с наступлением теплой погоды Алоиса преследовал прежний страх: ему суждено лишиться своей пасеки. Он живо представлял себе, как, забравшись на дерево (так высоко, что страшно и глянуть вниз), пытается заставить обезумевший рой вернуться в улей. Печальный факт состоял и в том, что он изрядно отъелся за зиму и чувствовал себя столь же неуклюжим, как человек, взваливший на плечи чересчур туго набитый мешок.

Ничего удивительного в том, что в воскресенье ему захотелось расслабиться: убрать с лица всегдашнее волевое выражение, расстегнуть ремень, пустить ветры. На протяжении слишком многих недель зимой и даже весной он жил в ужасе перед тем, что потерпит фиаско при решении какой-нибудь важной задачи и тем самым нанесет изрядный урон собственной (безусловно, завышенной) самооценке. Конечно, когда-то подобный поворот событий представлялся маловероятным в силу его амбиций, но как раз амбиции-то (любовно взращенные им с детских пор, сантиметр за сантиметром, эпизод за эпизодом), чувствовал он, пошли на убыль. Куда подевалась его всегдашняя самоуверенность? Но в церковь он не пойдет — ни в это воскресенье, ни в любое другое. Не пойдет, пока он в силах решить этот вопрос на свой страх и риск. Но он уже не знал, надолго ли его хватит хотя бы в этом плане. Как раз сегодня он чуть было не составил Кларе компанию.

Сама мысль о походе в церковь была ему отвратительна. Сидеть среди прихожан, сидеть как ровня им, пока длится вся эта галиматья! Пойди на это, и раз и навсегда простишься с мыслью о том, что ты не такой, как другие, что ты ничуть не боишься того, что повергает их в такой трепет. Но амплуа пасечника превратило его в человека боязливого. Так, может быть, из самого основания его гордыни уже вынут краеугольный камень? В приметы он не верил, в дурные предзнаменования — тем более. Изрядное достижение для человека, ранние годы которого прошли в крестьянской среде!

Но только что, всего неделю назад, у него затряслись руки, когда он прочитал в газете о смерти некоего пасечника. Жестоко покусанный пчелами, тот так и не сумел оправиться.

Алоис впал в такую панику, что даже сподобился нанести визит к Старику. И произошло это, как раз когда тот, чудовищно покусанный, лежал в постели и чувствовал себя прескверно. Рассказывая о приключившемся с ним несчастье, Старик не удержался от слез. Это парадоксальным образом подбодрило Алоиса, заставило почувствовать себя сильнее — так реагирует младший брат, впервые увидев, как плачет старший.

Этот визит на несколько дней избавил Алоиса от собственных страхов. Он и сам не смог бы объяснить почему, но после неприятного инцидента со Стариком ощущение близящейся беды его оставило. А вот сейчас вернулось. Строго говоря, Алоис не чувствовал себя в полной безопасности с той поры, как в Хафельд приехал на каникулы Алоис-младший. Нельзя же быть таким идиотом, внушал себе Алоис-старший, чтобы бояться пчел из-за того, что не ладишь с сыном. Однако дело обстояло так, и только так! Человеческие существа настроены на безропотное послушание — это Алоис понял за годы работы на таможне. Ему вспомнилась женщина, запрятавшая контрабанду в складки черного кружевного белья. Красивая женщина! Изобличенная Алоисом, она оказалась достаточно отчаянной, чтобы позволить себе усмехнуться: «Вы так умны. Другие офицеры не решаются лезть в укромные местечки». «А всё потому, — ответил он ей, — что они в Бога верят. А вам сегодня просто не повезло».

Женщина рассмеялась. У Алоиса возникло искушение отпустить ее. Избавить от уплаты штрафа в обмен на иную услугу.

Но он не позволил себе такого. Серьезные правила нарушать нельзя.

Тем не менее само воспоминание об этом эпизоде заставило его задуматься о природе человеческого послушания. Давным-давно, когда Алоис еще испытывал удовольствие от езды верхом, время от времени ему попадалась лошадь настолько нервная, что поневоле становилось неспокойно и седоку. Что-то такое странное было в ее аллюре, словно вместо четырех ног она мчалась на всех пяти. И как подчинить себе такое животное, было совершенно не понятно.

Примерно так же обстояло дело и с Алоисом-младшим.

С другой стороны, Алоис, не исключено, с излишней суровостью судил о старшем сыне. Клара без конца твердила ему, что мальчик уже, слава Богу, не тот, каким его отправили на ферму к Иоганну Пёльцлю. Ее родители повлияли на него явно в лучшую сторону. Он сделался куда воспитаннее. Перестал глядеть волком на окружающих. Перед отъездом, утверждала Клара, он казался ей лицемером, хвалящим тебя в лицо и рассказывающим о тебе гадости за глаза. Доказательств у нее не было, но она не сомневалась в справедливости собственного суждения. А теперь в парне появилось что-то хорошее. Может быть. Потому что он по-прежнему слишком долго разъезжает верхом на Улане. Но, добавила Клара в разговоре с Алоисом, она готова с этим смириться. Пусть уж лучше скачет по холмам, чем заигрывает с собственной сестрицей.

— Да что ты понимаешь в таких вещах? — спросил Алоис.

— Ничего. Но в юности я кое на что насмотрелась. В некоторых семьях. Хотя распространяться на эту тему не стоит. — Голос не выдал Клару, которой хотелось сказать по этому поводу нечто большее. Разве что она чуть-чуть покраснела.

Человеческая способность отгораживаться глухой стеной от правды, которую не хочешь не только обсуждать, но и принимать к сведению, всегда вызывала у меня невольное восхищение. Не знаю, можно ли сравнить преодоление этого барьера со штурмом, допустим, Альпийского хребта, но, так или иначе, заслугу приходится приписать Болвану. Это Он наложил запрет на кровосмешение (ну не мы же?) и в качестве дополнительной меры защиты лишил инцестуариев памяти о содеянном.

Вследствие чего мы вправе повести разговор об упущенной выгоде. Большинство мужчин и женщин не способно взглянуть неприятной правде в глаза. Поэтому едва ли не каждый обладает умением лгать себе самому — умением, которое нельзя не назвать богоданным. Так что я вполне верю в искренность Клары, когда она тревожилась насчет Алоиса-младшего и Анжелы, ни на мгновение не задумавшись о том, не доводится ли ей собственный муж не двоюродным дядей, а родным отцом.

2

Меня тоже тревожили перемены, происходящие с Алоисом-младшим. На первый взгляд, они были явно в лучшую сторону. Судя по его поведению, Алоиса можно было принять за располагающего к себе славного парня.

Бесы, оставленные мною в Австрии на время моего отсутствия, с удовольствием доложили, что им удалось снять копию с короткого письма, написанного Иоганном Пёльцлем и доставленного на ферму самим Алоисом-младшим. В письме юноше была дана отменная характеристика.

Однако аутентичность письма вызвала у меня серьезные сомнения. С одной стороны, мне достался не оригинал, а копия, снятая агентом. А это мешало мне пустить в ход один из своих талантов: я умею проникать человеку глубоко в душу при одном взгляде на написанный им собственноручно текст. Тут уж от меня не спрячешься! И малейшая фальшь сразу же выплывет наружу.

Как я уже не раз указывал, оставленные мною в Хафельде подручные не были подлинными мастерами своего дела. Поэтому они ограничились тем, что, изучив письмо старого Иоганна (оставленное Кларой в шкатулке для шитья), сняли с него копию. Будь они поискушеннее, догадались бы подделать письмо, заменить оригинал подделкой и доставить его мне.

В отсутствие почерковедческих характеристик мне пришлось довольствоваться голым текстом.

Досточтимая дочь!

Передаю это письмо с парнем. А он вручит тебе. Твоя мать говорит: он парень что надо. Будет тосковать по нему и плакать. Так она говорит.

Сообщи досточтимому супругу: Алоис-младший — парень что надо. Прилежный труженик. Парень что надо.

Твой отец Иоганн Пёльцль

Конечно, я мог бы включить Шпиталь в план предрассветного рейда и таким образом проникнуть в мысли старого Иоганна, однако рассудил по-другому. Иоганн — старый упрямец, в душу которого без мыла не влезешь, а все, что мне надо узнать об Алоисе-младшем, можно заполучить прямо здесь, в Хафельде. Кстати говоря, мелкие бесы, оставленные мною тут, к моему вящему изумлению, добились определенных успехов. Даже будучи предоставлены самим себе, они в общем и целом справлялись с заранее сформулированными задачами. А одному из них я в самое ближайшее время собрался преподать несколько уроков инсталляции сновидений.

Не стану, однако же, описывать их детально. С тех пор минуло уже больше столетия, а бесы запоминаются (и вспоминаются) ничуть не лучше, чем некогда популярные, но безнадежно заурядные песни. Если мужчина или женщина находится в нерасторжимой связи с собственным телом, обеспечивая тем самым множество возможностей для проникновения в его (ее) душу, то мы, бесы, лишены выраженной индивидуальности, кроме как в тех случаях, когда, работая над тем или иным проектом, временно пребываем в мужском или женском теле. И тогда наша личность становится практически неотделимой от личности человека, образ которого мы принимаем. Но сама по себе личность для нас нечто вроде платья: мы всегда можем снять одно и надеть другое.

В царстве сновидений нам живется куда веселее. Здесь, если не жадничать, мы можем стать воистину кем угодно. Некоторые импровизации следует признать подлинными алмазами. И если бы историю человечества можно было трактовать как историю сновидений, Болвану было бы впору записаться в ученики к нашему Маэстро.

Но до этого, увы, далеко. И еще дальше было в 1896 году. Бог по-прежнему оставался Господом нашей части Вселенной. Люди, животные и растения сохраняли статус Его Творений. Природа, несовершенная сама по себе и время от времени тяготеющая к катастрофам (что, уместно напомнить, объясняется изначальной ущербностью Его проекта), находилась у Него под началом, с какими бы погрешностями ни осуществлял Он общее управление. Лишь ночь уже в значительной мере отошла к нам во власть.

Осознавая это, Маэстро предостерегал нас против чрезмерной самонадеянности. Конечно, мы насылаем кошмары, но особо гордиться этим не стоит. «Сновидения мимолетны, — твердил он нам. — Контроль над ходом событий осуществляется в дневное время».

Контроль над ходом событий? Маэстро, разумеется, не утрачивал интереса к семейству Гитлер, проживающему в Хафельде, но, когда я попытался понять почему, мне пришел в голову и другой вопрос: в какой мере позволяет понять истинный замысел Маэстро то внимание, с каким Он относится к Адольфу Гитлеру? Ведь наш шестилетний чудо-ребенок может оказаться лишь одним из сотни, если не из тысячи юных дарований, становление которых Маэстро отслеживает в смутной надежде на то, что хоть кто-нибудь из них сможет впоследствии помочь в реализации наших серьезных планов. А это означает, что в ближайшие годы важность поставленной передо мной задачи будет неоднократно меняться в диапазоне от приоритетной до третьестепенной.

3

Я не описал и не перечислил (да и не собираюсь) все виды тогдашней разнообразной деятельности, главным образом незначительной, в которую под моим руководством были вовлечены бесы на территории Верхней Австрии (а в эту провинцию входят наряду с прочим Вальдфиртель и город Линц). К настоящему времени все это потеряло малейшее значение.

История доказала, однако же, пророческую дальновидность Маэстро; и если я сознательно выбираю тот уровень понимания (вернее, непонимания), на который мне удалось выйти летом 1896 года, то не упускаю из виду и осознанной мною лишь задним числом значимости тогдашних хлопот; многие детали, в свое время казавшиеся не слишком важными, становятся в ретроспекции чрезвычайно поучительными.

Поэтому я подчеркну, что Алоис-младший обладал редкостной способностью нравиться окружающим. На какое-то время ему даже удалось ослабить тяжелую подозрительность родного отца, который, особенно будучи не в духе, умел обрушиться на того, кто попадется ему на дороге, с яростью внезапного шквала и сплошь и рядом пользовался этим умением у себя на таможне, обращая его против какого-нибудь подозрительного туриста. Но Алоис-младший обладал таким шармом — счастливое сочетание юности, здоровья, известного остроумия и ярко выраженной благожелательности, — что с ним отец не мог держать стойкий фронт психической непогоды дольше чем пару-тройку дней. К тому же Алоис-младший проявил некоторый интерес к пчелам. И сумел задать отцу немало вопросов, на которые тому было приятно ответить самым обстоятельным образом.

Прошло совсем немного времени, и Алоис-старший начал испытывать нечто вроде блаженства. И это он, которому так редко нравились собственные дети! А теперь они ему нравились. Один из них как минимум. Алоис принялся читать старшему сыну курс пчеловодства и вскорости пересказал все, что уже довелось выслушать Кларе, Анжеле и маленькому Ади, присовокупив к этому все свои монологи в тавернах Линца, не говоря уж о здешней, фишльхамской, пивной, где он успел прослыть экспертом и своего рода знаменитостью. Подросток схватывал все на лету, так что через какое-то время Алоису пришлось перейти к своего рода «курсу усовершенствования», основанному на знаниях, почерпнутых им самим из журналов по пчеловодству. В конце концов он даже преподнес сыну несколько творческих находок Старика, выдав их за свои собственные: это касалось, например, практически полного сходства между человеком и пчелой, тонкой настройки всего пчелиного сообщества, а также высокого предназначения, которое разделяют все обитательницы улья. Юноша жадно впитывал знания и рьяно работал на пасеке. Алоис уже грезил о том, как вдвоем с сыном преумножит число ульев до истинно товарных значений. Тогда уж и пойдут настоящие денежки.

Однажды ему так захотелось похвастать старшим сыном, что он взял его с собой в гости к Старику. Поступил он так не без колебаний; ему, понятно, не хотелось, чтобы старый пасечник затмил его в глазах Алоиса-младшего как главного эксперта по пчеловодству. С другой стороны, ему не терпелось похвастаться и перед сыном: такой ученый человек, как Старик, общается с ним совершенно на равных. На мальчика это должно было произвести впечатление.

Истина заключалась в том, что он перестал считаться с явным превосходством Старика как многоопытного специалиста по пчеловодству. В тот час, когда он застал «доктора» в постели и чуть ли не в слезах, с чувством собственной неполноценности было покончено раз и навсегда. К тому же вновь нашлось о чем посоветоваться со Стариком. В ульях Алоиса сейчас было полно меду. Он вычитал из справочника, как нужно забирать у пчел мед, однако полной уверенности не почувствовал. В былые дни, в Пассау и Линце, получалось это у него неважно. Мед, забранный им, почему-то имел привкус воска; кроме того, при всей своей экипировке Алоис всякий раз оказывался изрядно покусан.

Сейчас дело обстояло куда серьезней. Едва ли ему удастся продать свой мед, если тот не будет беспримесно чистым. Увидит покупатель в меду хоть одну дохлую муху, и пиши пропало!

Значит, надо было вновь обратиться к старому козлу за помощью и советом. Но на сей раз Алоис чувствовал себя куда уверенней и снисходительней. Он и сам удивился тому, что его сейчас ничуть не покоробила вонь. Конечно, Старик разбирается в пчелах лучше него, Алоиса, зато Алоис не из тех, кто разражается рыданиями просто потому, что у него ничего не получилось.

Поэтому-то он и взял с собой Алоиса-младшего, а Старик принял их довольно сердечно. Ему, если будет уместно так выразиться, осточертело одиночество. Процесс выздоровления затянулся и оказался весьма болезненным. Гордость пошатнулась под тяжестью не столько утрат, сколько несбывшихся надежд. Отшельники не часто предаются размышлениям о собственной участи, и эти размышления нагоняют на них тоску. Причем не важно, идет ли речь об отшельнике, опекаемом Наглыми, или о нашем клиенте, или, что, правда, встречается крайне редко, об отшельнике, сохраняющем относительную независимость (недолго ему оставаться независимым: одиночество делает его легкой добычей); в любом случае, мозги отшельнику необходимо прочищать минимум раз в году. В последнюю неделю перед визитом Алоиса мне пришлось поработать со Стариком. Он впал в уныние из-за того, что окончательно понял: ему уже не доведется стать общественно значимой фигурой; меж тем надежда на это питала долгие годы его тщеславие. У него не было жены, не было детей, не было реальных денег. И его преследовали воспоминания о мужчинах и женщинах, в разное время обошедшихся с ним одинаково несправедливо, причем никому из обидчиков он так и не смог отомстить. И, конечно, он был страшно разочарован тем, что так и не получил власти (и не удостоился отличий), на которую (и на которые) по своим способностям вправе был рассчитывать. Как это чаще всего и бывает, вслед за несчастным случаем наступила депрессия, усомнившись в своем умении обращаться с пчелами, он усомнился в самом себе.

Я счел для себя обязательным присутствовать при визите Алоиса, потому что мне нужно было взбодрить Старика. Мы умеем нагонять на клиента тоску и страх, но при необходимости можем и развеять их на часок-другой, можем даже заставить его почувствовать себя счастливым. Нам не хочется, чтобы наши клиенты умирали людьми сломленными и опустошенными. (Куда предпочтительнее, если они гибнут молодыми — и в ярости!) Большинство наших клиентов, достигнув преклонного возраста, просто перестают существовать из-за отсутствия у них души, если только их не воскрешает к новой жизни Болван, которому не нравится отказываться от своих творений, больших или маленьких, умных или глупых, отчего, в частности, в здешнем мире становится все больше и больше посредственностей.

Ситуация, разумеется, не столь однозначна, потому что и мы, в свою очередь, стараемся найти полезное применение даже самым выдохшимся и выработавшимся клиентам.

Следовательно, мне нужно было поднять Старику настроение. И мне удалось отвлечь его от самых горьких мыслей, едва парочка Алоисов — старший и младший — переступила через порог. Я даже заставил Старика вспомнить о том, что он в некотором смысле красавец мужчина. Сыграть на человеческом тщеславии для нас всегда бывает проще всего. Старик мгновенно проникся трепетным чувством к Алоису-младшему. Впервые за долгие годы ему захотелось заняться любовью с мальчиком.

Поздоровавшись и осведомившись о здоровье старика, гости перешли к расспросам.

— Сбор меда? Ну конечно же! Я вам всё объясню.

Превосходно себя чувствуя и уже положив глаз на юношу, Старик изъявил радостную готовность описать искомую процедуру во всех подробностях.

— Да, — сказал он, внезапно обретя вторую молодость, — сбор меда является, строго говоря, искусством. Я рад, что вы пришли ко мне именно сегодня, потому что при всех способностях твоего отца, — Старик говорил, попеременно обращаясь то к обоим Алоисам, то только к младшему, — а он человек блестящего ума, этого у твоего отца не отнимешь, совершенно блестящего, любому пасечнику, даже самому одаренному, необходимо изучить то, что становится для него призванием. Сейчас, после долгой зимы и теплой весны, а именно весна дает нашим надеждам исполниться, личинки в наших сотах уже вот-вот выведутся. Это, я бы сказал, судьбоносный час для каждого истинного пчеловода. Пчелы в ульях уже разбились по бригадам: те, что старше, вылетают на сбор пыльцы и нектара, те, что младше, остаются в улье и выполняют здесь самые разнообразные обязанности; одной из которых, например, является следующая: они наполняют пустые соты медом, после чего запечатывают их тонким слоем воска. Это дело сложное, и оно требует от пчелы подлинной виртуозности. Мальчик мой, Алоис, это самое настоящее чудо. Эти пчелы так молоды, некоторым из них всего десять дней от роду, но они уже превратились в самых настоящих мастериц своего дела. Слой воска, которым запечатывают соты, не толще папиросной бумаги.

Алоис-старший, с трудом удержавшись от того, чтобы сказать: «Мне это уже известно», подмигнул сыну. Он заранее предупредил мальчика о том, что им обоим уготована роль слушателей: «Когда речь заходит о пчелах, Старик может говорить целыми абзацами. Даже целыми страницами. А от тебя ждут только одного: чтобы ты молча кивал. Мне наверняка известны девять десятых из того, что мы сегодня услышим. Но тут как на рыбалке: наберись терпения, и что-нибудь непременно выудишь».

— Итак, — продолжил Старик, — забор, если осуществить его ненадлежащим образом или в ненадлежащее время, может грубо попрать жизненный и трудовой уклад пчел. Таким образом, первый вопрос, встающий перед пасечником, формулируется так: «Когда?» — Он торжественно поднял руку, словно бы призывая слушателей затаить дыхание. — Поздним утром! Это, безусловно, самое лучшее время. В ульях тепло, но еще не слишком жарко. Рабочие пчелы находятся в сонном состоянии. Я зайду настолько далеко, что скажу: в этот час маленькие труженицы устраивают себе сиесту. В конце концов, это ведь… — старик ухмыльнулся, — итальянские пчелы!

Из вежливости Алоис-старший тоже улыбнулся. Его примеру последовал Алоис-младший.

— Что ж, — продолжил Старик, — мы сделали серьезный шаг в правильном направлении. И по этому случаю я собираюсь одолжить вам пустой улей.

— Чтобы у нас нашлось, куда пересадить пчел из медоносного? — спросил Алоис-младший.

— Именно так. Ты на редкость сообразительный юноша. И, как я погляжу, уже полностью сосредоточился на специфике неизбежно возникающей ситуации.

— Да, — вступил в разговор Алоис-старший, — он парень смышленый, но, позволю себе заметить, что, на мой взгляд, когда отделяешь пчел от меда, без разделительной доски не обойтись…

— Разумеется, — не дал ему договорить Старик. — И каков же будет наш первый шаг?

— Определить местонахождение пчелиной матки, — ответил Алоис-старший. — Этому вы меня уже научили. — Теперь он обратился к сыну: — Пчелы, знаешь ли, запаникуют, если им не будет известно, где находится их королева. Для того чтобы переместить их из одного ящика в другой, надо сначала пересадить пчелиную матку.

— Вот именно. Я уже показал твоему отцу, как определять местонахождение этой дамы. Тут наступает самое время пустить в ход королевскую клетку. — Старик достал из кармана сравнительно плоскую коробочку, похожую на колоду игральных карт. — Ну и охотничье стекло!

— Я знаю. Отец уже показывал мне это. Он даже разрешил мне сдуть одну из маток с охотничьего стекла в клетку!

— Это замечательная процедура, — сказал Старик. — Но примерно через год, когда ты уже продвинешься настолько далеко, как я рассчитываю, надобность в клетке отпадет. Ты сможешь пересаживать королеву просто пальцами.

— Да, — согласился Алоис-старший, — только спешить с этим не будем. — И он замахал руками, словно отбиваясь от наседающих на него пчел и вместе с тем напоминая Старику, каким несчастьем может обернуться столь безрассудная смелость.

— Не далее как вчера, — возразил на это Старик, — я пересадил трех пчелиных маток в три разных улья. Причем проделал это вручную. Конечно, я мог бы воспользоваться охотничьим стеклом. Не стану спорить с твоим отцом: такая процедура куда безопаснее. Но я сейчас как акробат, сорвавшийся с трапеции. У меня нет другого выбора, кроме как подвергнуть себя — verdammt![15] — этому риску вновь.

Строго говоря, Старик на этот раз прибег к помощи охотничьего стекла, но, будучи нашим давним клиентом, разумеется, умел лгать необычайно убедительно. Побудительным мотивом служило желание во что бы то ни стало вызвать восхищение у Алоиса-младшего. Но сначала нужно было нейтрализовать Алоиса-старшего.

— Твой отец, — обратился он к подростку, — как, впрочем, и всегда, ухватил самую суть дела. Как только мы удалили королеву, ее подданные устремятся по разделительной доске из медоносного улья в пустой, потому что пчелиную матку мы пересадили как раз туда. Они заспешат, они примутся отталкивать друг дружку, потому что каждой из них захочется как можно скорее воссоединиться с госпожой. — Он поощрительно улыбнулся Алоису-младшему. — Ах, где моя юность?! Приударить бы вновь за какой-нибудь красоткой! В былые времена мне, поверь, удержу не было! А тебе? Может ли что-то удержать тебя от подобной охоты?

— Может, — ответил Алоис-младший. — И не что-то, а кто-то. Мой отец!

И все трое рассмеялись.

— Отца нужно слушаться.

— Я так и делаю. — Алоис-младший поощрительно улыбнулся Старику, словно бы заранее предвкушая мгновение, когда их взаимная приязнь перерастет в нечто большее. Но пока между ними не начали проскакивать искры, подчеркнуто озабоченно добавил: — Однако вы смутили меня. А что, все эти пчелы — самочки?

— В сугубо техническом смысле, — уточнил Старик. — Но, поскольку они не являются пчелиными матками, их репродуктивные органы недоразвиты. Поэтому они и ведут себя скорее по-мужски. Например, становятся стражниками и охраняют все входы в улей. Или воинами. Но большинство пчел законопослушно, целеустремленно и трудолюбиво. И в этом можно усмотреть выраженное женское начало. Они живут во благо всего роя. Но когда речь идет о поклонении королеве, все пчелы превращаются в истинных кавалеров.

— Все это очень интересно, — встрял в разговор Алоис-старший, — но мне все еще хочется забрать мед из улья.

— В таком случае, — ответил Старик, — я снабжу вас надлежащим ключом.

— Правильный выбор времени, — напомнил Алоис-старший. — Вы нам уже сказали.

— Да, это первое и главное условие. Но тут есть секрет. Как определить, какое время правильное, а какое — нет? Вам надлежит дождаться, пока из улья не донесется блаженный шум. Именно так — блаженный! Когда соты полны, когда пчелы знают, что собранный ими мед хорош, они опять превращаются в самочек. И ведут себя соответствующим образом. Они поют друг дружке. И вы должны научиться распознавать этот звук. Они поют от радости. Тем же самым утром, когда вы услышите такой хор, готовьтесь к тому, чтобы переправить всех этих пчел через разделительную доску в пустую камеру, в которую предварительно переместите их королеву. И тут уж весь мед — ваш, если так уместно выразиться. Но давайте выйдем во двор, я вам кое-что покажу. В одном из моих ульев пчелы уже завели эту оду радости.

Я проследовал за ними, чтобы тоже выслушать оду радости. Не знаю, прибег ли бы я сам к подобным метафорам, описывая это странное и, несомненно, громкое гудение. В другом масштабе звучания так гудят станки с электрическим приводом на большом заводе; человеческий слух с удовольствием и страхом внемлет тому, как одна форма энергии превращается в другую, что здесь, что там. Усилия перетекают в усилия. Представим себе целый ряд станков с включенными на холостом ходу электромоторами. «Как славно мы поработали, — бормочут они, — как славно мы поработали!»

Последнее наставление Старика заключалось в том, что надставу с медом надо как можно скорее убрать в наглухо закрытый ящик.

— И открывать его потом только в помещении. В закрытом со всех сторон помещении. Настоятельно обращаю на это твое внимание, — сказал он Алоису-младшему. — Ты ведь, наверное, еще не знаешь, что натура этих дивных творений имеет две стороны: абсолютная преданность королеве и всепоглощающий вкус к меду. Где они его найдут, там на него и набросятся. Это касается всех пчел, независимо от породы. Так что ни в коем случае нельзя привлекать внимание пчел к открытому меду. А значит, нельзя извлекать его на свежем воздухе. Я повторяю: только в помещении, причем в наглухо запертом помещении!

4

Следуя этой инструкции, Клара не без труда законопатила все оконные и дверные щели на кухне. Пустила в ход все тряпки, какие только смогла найти. По такому случаю она надела белую блузку и белый передник, и точно так же поступила Анжела. Алоис-старший даже отказался от всегдашней сигары, что в семье Гитлер и само по себе стало событием. А всё потому, что Старик предостерег его: «Сигарный дым успокаивает пчел. Но когда дело доходит до меда, берегитесь! Они не допустят, чтобы их драгоценный мед пропах табаком».

Лютера, понятное дело, выгнали из помещения. Точно так же обошлись с Адольфом, Эдмундом и Паулой, хотя это и обернулось для Клары необходимостью то и дело наведываться в детскую, для чего приходилось каждый раз убирать гору тряпья, сваленного у входа, а затем водружать ее на прежнее место. Алоис-младший ворчал, что она слишком уж перестраховывается, и так, мол, ясно, что ни одна пчела в дом не залетит и залететь не сможет.

В остальном же все шло хорошо. Извлекая одну за другой над-ставы из улья, Алоис-старший держался с уверенностью хирурга, делающего рутинную операцию. Он срезал восковые колпачки с медоносных ячеек при помощи инструмента, только для этого и предназначенного. Поскольку в «лангстротте» насчитывалось десять рамок и в каждой рамке — по две тысячи ячеек, а ячейка сама по себе была размером с младенческий ноготок, вскрывать ячейки по одной явно не имело смысла. На это ушла бы неделя.

Поэтому Алоис срезал ножом целые пласты воска в два с половиной сантиметра шириной и восемь — десять длиной. На его взгляд, это и впрямь походило на работу хирурга: удаляешь кожу, но так, чтобы ни в коем случае не повредить подкожный слой, не говоря уж о внутренних органах. Такая работенка начала ему мало-помалу нравиться. Из меня получился бы отличный хирург, подумал он. Углом глаза он посматривал на сына: восхищает ли и Алоиса-младшего мастерство, проявляемое старшим при выполнении сложной процедуры.

От мысли о том, что из него мог бы получиться хирург, способный оперировать на живом человеческом теле, у Алоиса приятно потеплело в паху. Женщина однажды сказала ему, что изо всех любовников ей понравились всего двое: некий хирург и он сам, Алоис. Тогда он купился на эту лесть — еще бы! Да и никакая это не лесть: он не боится человеческого тела, и хирург не боится тоже, они, как две женщины в стихах у Киплинга (чего он, понятно, не знал), «под кожей своей равны»!

Какое-то время спустя, вполне удовлетворенный собой, он передал инструмент Алоису-младшему, который, сразу же запихав себе в рот полоску-другую воска, достаточно быстро с делом освоился. И вскоре работа захватила и его. Алоис-старший обрадовался этому, однако ощутил и определенное разочарование, только усилившееся после того, как его сын воскликнул:

— Здорово! Как будто глазурь с пирога соскребаешь!

— Следи за ячейками, — наказал Алоис-старший. — И не попорти мне их зубами!

К этому времени в кухню уже разрешили войти Адольфу, и сейчас Алоис-младший, повернувшись к младшему брату, недвусмысленно указал на инструмент, словно бы подначивая: а теперь давай ты!

Клара усекла — и пресекла — это мгновенно.

— С какой стати ты суешь маленькому брату в рот свой поганый воск? Он может задохнуться!

— Нет, что ты, — возразил Алоис-младший. — Это честное предложение. В этом воске осталась самая малость меда. — Он кивнул. — Ади не такой идиот, чтобы заглатывать. Он его просто пососет.

Клара презрительно посмотрела на пасынка, а тот, демонстративно подвигав челюстями, извлек изо рта разжеванный воск, предъявил его ей и снова кивнул. Клара, поджав губы, отвернулась.

Но вот они перешли к решению более сложной задачи: теперь предстояло заняться тем же срезанием тонкого слоя воска, только с противоположной стороны рамки. В улье она стоит вертикально, и доступ к ячейкам открыт с обеих сторон в равной мере, а здесь оборотная сторона оказалась нижней. Повозиться пришлось изрядно. Мед сочился из надставы и сверху, и, в основном, снизу. Кларе пришлось прийти на помощь своим мужчинам. И тут же выяснилось, что у нее самые проворные и ловкие пальцы во всей компании.

Работа заняла несколько часов. После того как все соты вскрыли, к ним надо было приладить медогонку, причем поворачивать приводную рукоятку доверили Анжеле. Девочка трепетно следовала сердитым наставлениям отца: «Да-да, так, только давай помедленнее… Да, вот сейчас хорошо… Взгляни сюда! Мед начинает выступать из сот. А теперь снова медленнее. Не крути ручку со всей силы! Погоди немного. Помедленнее, Анжела, помедленнее!» Можно было подумать, что он, сидя на облучке фургона, разговаривает с лошадьми.

Занятие требовало определенных усилий. Чем медленнее проворачивала ручку Анжела, тем больше времени уходило на то, чтобы выдавить мед в ведерко медогонки. Но если вертеть ручку быстрее, в мед попадет слишком много воска.

Девочка быстро устала, и ее подменил Алоис-младший. Теперь работали молча, в кухне царила полная тишина, и было слышно, как капли меда скатываются по внутренним стенкам ведерка.

При помощи краника на самом дне медогонки мед подавали в тазик. Клара вооружилась двумя ситами — крупным и частым. Но призвала всю родню к терпению. Совершенно необходимо, объявила она, подождать еще часок, пока они с Анжелой не отфильтруют продукт сквозь марлю. Более того, она преисполнилась решимости не дать пропасть и воску. Пчелиный воск, сказала она, чрезвычайно ценен. Из него получаются самые лучшие свечи. Так ей объяснил у себя в лавке господин Ростенмайер. Алоис презрительно хмыкнул. «Такое я и сам мог тебе объяснить», — сказал он.

Главным нетерпеливцем оказался Ади. Ему хотелось меду, причем немедленно. Но даже мать осталась безучастна к его мольбам.

— Наберись терпения, — сказала она. — Меду нужно осесть.

— Он уже готов! Я хочу его попробовать!

— Нет. В нем еще полно пенок.

— Мне все равно.

— Тебе нельзя. Мед с пенками невкусный.

— Вкусный!

— Нет, дружок, невкусный, и у тебя от него будут газики.

Клара понятия не имела, так это на самом деле или нет, но ей было безразлично. Похоже на правду — и ладно. А кроме того, Ади полезно малость подождать. Пусть вырабатывает терпение, это чрезвычайно важная и полезная черта характера.

Слезы навернулись мальчику на глаза. Чего и следовало ожидать. Стоило ему не получить того, что хочется, и он тут же принимался хныкать.

— Подумай о меде, — сказала она сыну. — Чего только не довелось ему претерпеть. Это же целая история! Сначала он мирно жил да поживал, и пчелы были его подружками. Но вот они куда-то пропали, и что же приключилось с ним далее? Мы его трясли, мы его соскребали. Потом мы его сцеживали. А сейчас мед и сам не знает, где находится. Пусть немного осядет. А мы подождем. И завтра устроим себе настоящее пиршество.

5

Однако на следующий день никакого пиршества устроить не удалось. На поверхность меда выступили пенки и кусочки воска. Клара старательно удалила их и настояла на том, чтобы пирушку отложили на неопределенное время.

Клара почему-то решила, что мед нужно каждый день взбалтывать. Стоило ей выйти на кухню, она принималась перемешивать его по десять минут (и более), после чего требовала, чтобы Анжела или Алоис-младший вопреки их отчаянным протестам подменяли ее за этим занятием.

Всей семьей, говорила она, нужно трудиться, чтобы их общий мед не затвердел. Она запомнила это с детства. Бывают ситуации, думала она, в которых жена оказывается дальновиднее мужа. А почему бы и нет? Бог припасает разные дары для каждого.

В конце концов Клара объявила, что мед готов, а значит, можно устраивать пиршество. Алоис-старший хотел пригласить Старика, но Клара категорически воспротивилась. «Это семейный праздник», — сказала она.

Так что они, взяв по ложке, встали в кружок — все, кроме маленькой Паулы, которую Клара держала на руках и кормила с указательного пальца. Остальные облизывали ложки. Всем сразу же захотелось еще. Клара испекла кекс, нарезала на куски и предложила обмакивать их в мед, но и Алоис-старший, и Алоис-младший, и Анжела, и Ади предпочли орудовать ложками, подъедая с них, облизывая и вновь окуная в мед.

Выглядело это так, будто они опьянели. Причем все сразу. Каждый по-своему, члены семьи Гитлер испытывали сейчас полное блаженство. Алоису-старшему мед почему-то напомнил настоящий французский коньяк, который он и пробовал-то всего три раза в жизни. Да, этот мед оказался просто волшебным. Алоис вспомнил о Фанни, чего не позволял себе уже долгие годы. Какие штучки она выделывала! Что за блядища — одна на тыщу! Правда, она за это поплатилась. Кончила она плохо. Умерла молодой. Но разве нельзя сказать, что она умерла из-за безумной любви к нему? Мысль о столь сладостном самопожертвовании, воспоминания о восторгах, о том, как они с Фанни обманывали Анну Глассль, —-все это вдруг перемешалось и стало отдавать на вкус медом, да, он как будто и впрямь напился.

А Клара, не уставая благодарить Господа за Его щедрость, вспомнила об одном парне, с которым когда-то давным-давно гуляла в родном Шпитале, за год или за два до того, как туда приехал Алоис, Дядюшка, которому суждено было стать единственным мужчиной в ее жизни. А тот парень — каким он был красавчиком! Однажды они хорошо подержались за руки, хотя и не целовались, чего не было, того не было. Но, должно быть, сегодняшний мед исподтишка прокрался к ней прямо в сердце, потому что она вспомнила — и вспомнила с удовольствием, — как была счастлива, когда они держались за руки (а руки у него были здоровенные, самые настоящие лапищи), куда счастливее, чем когда-либо с Алоисом. Но такова жизнь. Относиться к ней следует с опаской. Нельзя вкушать мед каждый день. Она заставила себя отложить ложку в сторону и взяться за кекс.

Алоис-младший думал о Старике. О том, как тот на него смотрел. Бараньими глазами. Старик выглядел так, словно готов раскрыть рот, облизать губы и сделать то, что кое-какие мальчики младше Алоиса уже, бывало, делали ему в Шпитале. Разок-другой. А потом и гораздо чаще. Мед не лжет. И ему это нравится. Он пробовал подбить на это девчонку, но та отказалась.

Сейчас он вспомнил о том, как его самого принуждали к этому парни постарше. Один даже заломил ему руку. А когда Алоис заорал: нет, не буду, со всей силы заехал ему в живот. Но у Алоиса хватило ума блевануть. И это отпугнуло парня. Так что теперь, наверное, стоит попробовать со Стариком. А уж потом заняться той самой девчонкой. Покатать ее на Улане. Без седла.

Анжела уплыла куда-то далеко. Так вкусно ей не было еще никогда. И так сладко. Ей чудилось, будто в ее теле поселился какой-то другой человек, это было ей в диковинку, но необычайно приятно. Но разве это нормально, когда что-нибудь нравится тебе так сильно?

Если у кого-нибудь возникнет вопрос, каким образом бесу вроде меня удалось проникнуть в души целой семье (при том что моим клиентом был только маленький Адольф), я отвечу, что все дело в меде. Среди бесовских способностей есть и такая: мы умеем пропитывать собою то или иное вещество, не больше и не меньше. Пуская в ход это умение, мы на недолгий период можем войти в сознание мужчины, женщины или ребенка. Эту деликатную связь наряду с нами инстинктивно чувствуют порой и люди. Так что Клара не зря месила мед в течение нескольких дней, перед тем как его попробовать. Я подозреваю, что таким образом она воздвигала перед нами дополнительную преграду.

На Эдмунда и Паулу я времени, можно сказать, не тратил. Чуть ли не сразу же после начала пиршества малыш сначала подавился, а потом обкакался, тогда как у крошки начались желудочные колики. Но все же не совсем сразу. А в первые минуты и тот и другая улыбались, демонстрируя такое блаженство, что, глядя на них, старшие не смогли удержаться от смеха.

Интереснее всех вел себя Ади. Как я и предположил заранее, мед произвел на него совершенно сокрушительное впечатление. Примерно в такое же состояние мог бы прийти Алоис-младший, хлебни он шнапсу на пустой желудок. Ади бросился целовать мокрым ртом Клару и Анжелу, получая явное удовольствие от визга, с которым они принялись стирать с губ следы его поцелуев. Особенно сильно запаниковала Клара. К тому же вечно вытирать рот давно вошло у нее в привычку. Теперь же, поняв, что мальчик заметил, какое она испытывает отвращение, и на глаза его уже навернулись слезы, а смех звучит все более и более истерически, она сама прижала его к груди и поцеловала со всей мышечной суровостью честно исполняемого материнского долга, тогда как Адольф, не понимая, поощряют его или наказывают еще большим презрением, потянулся к Анжеле и ткнул ее в голову испачканным в меду пальцем.

Анжела в ответ прикрикнула на него, причем с ненавистью. Малолетний негодяй вывел ее из состояния блаженной дремы. Но не успела она хорошенько огрызнуться, как внимание Ади уже переключилось на Алоиса-младшего, который, однако, окоротил брата грозным взглядом.

Оставался Эдмунд. Ади шлепком размазал по голове у Эдмунда столько меда, что двухлетний малыш от испуга обкакался еще раз, после чего Адольф, указав на него пальцем, презрительно заявил:

— Знаешь, мама, когда мне было два года, я уже просился. А этот Эдмунд, он такой засранец!

Тем самым Адольф предоставил Анжеле возможность взять быстрый реванш. Старшая сестра тут же доложила мачехе, что, собственно говоря, произошло, причем расписала это так красочно, что Клара тут же обрушилась на Ади со словами, каких никогда не употребляла раньше, по крайней мере применительно к нему:

— Какой позор. Как ты этого не понимаешь? Нельзя обижать маленьких. Как ты можешь быть такой гадиной? Бог тебя за это накажет. И нас всех тоже. — Произносила она все это с неподдельным ужасом. Ей не хотелось омрачать семейное пиршество, но у нее не оставалось другого выбора. Она обязана была сказать это — ради всей семьи, ради Анжелы, ради малыша Эдмунда, и впрямь обкакавшегося. — И за что? За что, спрашивается? Эдмунд тебя так любит.

На этот раз ей по-настоящему захотелось довести Ади до слез. Но, увы, слезы навернулись на глаза у нее самой. Адольф (не исключено, из-за меда) чувствовал себя в свои шесть с половиной лет такой важной персоной, как никогда раньше. Материнские упреки не огорчили его, а всего-навсего разозлили. Он с яростью посмотрел на ябеду Анжелу. Я никогда не прощу ей этого, подумал он. Никогда! И еще увижу, как она горит в аду. Мальчик злился и вместе с тем был горд собой. Как-никак, ему удалось довести до слез родную мать. Ну и пусть поплачет разок. Не все же мне плакать. Ей это послужит хорошим уроком.

6

Сейчас мне придется описать половой акт между Алоисом-младшим и Стариком. Я проделаю это не без отвращения. Поймите правильно, в таких вопросах у меня отсутствуют малейшие предрассудки. Бесам полагается проявлять интерес к соитиям в любой форме: самозабвенным, мимолетным, извращенным, да хоть, как говорят в Америке, среднесемейным: «Я залез на нее, и поехало». Разумеется, куда любопытнее для нас все, что не входит в реестрик благопристойного; рутина, она и есть рутина. Хотя, в любом случае, первому совокуплению той или иной пары мы уделяем особое внимание, называя его первачком. Ставки тут высоки. Редкий первачок обходится без присутствия Маэстро, да и Б-на тоже. Ебля — если воспользоваться грубым, но чрезвычайно выразительным и повсеместно распространенным словцом, в котором столько мясного, скоромного, а в иных случаях и жирного, — представляет интерес для обеих сторон вечного конфликта. Многое может случиться в мгновения случки, причем случиться стремительно! Человек моментально избавляется от прежних привычек, которыми, подобно мешкам с песком, укреплены траншеи, затрудняющие доступ в его душу.

Ничего удивительного поэтому, что мы свободны от предрассудков и неизменно заинтригованы инициальным сношением. Ослабит оно наши позиции или, напротив, упрочит их?

И тем не менее происходившее на сей раз вызвало у меня брезгливость. Старик, сделав несколько комплиментов и произнеся пару-тройку банальностей, призванных замаскировать исключительное удовольствие (и моментальный страх: а что, если ничего не получится?) при виде Алоиса-младшего, появившегося у него на пороге, достаточно быстро сообразил (не зря же его специфический любовный опыт насчитывал несколько десятилетий), что подросток прибыл к нему именно и только за тем, что Старик и сам мечтал предложить ему — мечтал с тех самых пор, как впервые его увидел.

— Как я рад тому, что ты пришел, — повторил он несколько раз в первые минуты визита, и Алоис в конце концов соизволил ответить:

— Да, вот он я.

Алоис привязал Улана метрах в пятнадцати от входа в лачугу, но Старику было слышно, как конь бьет хвостом по крупу, отгоняя слепней. Не теряя более ни секунды на разговоры, он подошел к Алоису, опустился перед ним на колени и положил руки ему на бедра. В ответ на что Алоис тут же подался вперед, расстегнул ширинку и вставил уже налившийся кровью член в изголодавшиеся за долгие годы простоя старческие уста.

После чего и наступили те несколько секунд, в течение которых я испытал отвращение. Будучи свободен от предрассудков, я, однако же, не лишен вкуса, а Старик повел себя, на мой взгляд, просто пошло. Он захлебнулся — сначала собственной слюной, потом спермой Алоиса (а это был могучий разряд), — захаркал и, как дитя, описался. Это был, так сказать, компенсированный оргазм, лучшее мочеиспускание за много мучительных месяцев. И тут же Старик накинулся на Алоиса, осыпая его поцелуями и бормоча нежные слова, повторять которые я здесь не намерен. «Сладкий мой, друг сердечный» — вот, пожалуй, и все, что уместно привести на пробу, причем даже эти слова прозвучали предельно абсурдно, потому что Алоиса (хоть он и не был моим клиентом) отличало полное бессердечие. И дружить он не мог ни с кем, кроме самого себя. Подобно многим юношам, он сразу же после однополого акта проникся отвращением к партнеру и постарался отвязаться от него как можно быстрее.

«Как можно быстрее» означало в данном случае добрый десяток минут. Ну не битый же час возиться со Стариком, поцелуи которого оседали на коже, как случайно налипшая на нее паутина? С другой стороны, будучи парнем практического склада, Алоис не решился сбежать сломя голову, чтобы не обидеть Старика и не исключить тем самым возможности повторного визита. Потому что как знать? Если в ближайшую пару дней он не уломает ту самую девчонку, о которой вечно думает, можно будет наведаться и к старому пидору. Алоис-младший был словно нарочно рожден для того, чтобы стать нашим клиентом: уже в четырнадцать лет он относился к сексу с абсолютным цинизмом. Скоро он научится подчинять себе людей своими приапическими возможностями и способностями. А мы такое только приветствуем. Огромное большинство наших клиентов не может похвастать ни габаритами, ни фактурой. Никогда не знаешь, встанет у такого или нет, а если и встанет, то не выпалит ли его жалкий пистоль уже через минуту-другую. Это создает для нас определенные проблемы, хотя мы, разумеется, умеем превращать полную или частичную импотенцию в достаточно эффективное (в некотором роде) средство воздействия. Скажем, Адольф был полуимпотентом в отрочестве, в юности, на войне и в начале своей политической карьеры.

С Алоисом же дело обстояло прямо наоборот. Любвеобильный, как его отец, он интересовался женщинами — и интересовался бы только ими, не будь они, на его взгляд, живыми ловушками. Девочки, подобно взрослым женщинам, думали в первую очередь о семье. А вот мальчики, напротив, были тут как тут, и с их помощью всегда можно было разрядиться. К тому же приятно командовать мальчиком. А командовать взрослым мужчиной еще приятнее.

Да, Алоис мог бы стать для нас идеальным клиентом. Мы бы расширили его возможности, и без того существенные. Он мог бы пригодиться нам при решении самых разных проблем. Однако я получил инструкцию не трогать его. Маэстро интересовал только Адольф. И я его понял. Работа с двумя членами одной и той же семьи, как правило, малоэффективна, особенно если у них совершенно разный склад характера. Бес, курирующий обоих, легко может оказаться вовлеченным в конфликт интересов. А два беса, курирующие двух клиентов под общим кровом, — и того хуже; тут уж не обойтись без взаимного подсиживания.

Так что Алоиса-младшего я не трогал. Прошло совсем немного времени, и ему удалось уломать Грету Марию Шмидт, рослую и крепкую деваху, которую он катал на своем Улане. Покатались они, и почти сразу же Алоису-младшему достался практически тот же самый набор отмычек к интимным частям Греты Марии, каким пользовался его отец с Фанни, пока та еще оставалась девственницей. Пользуясь одним из полюбившихся мне в Америке вульгаризмов (а вынужден признаться, что нравятся они мне чрезвычайно), скажу, что Алоис познал Грету Марию «от заднего прохода до приятного аппетита». Причем Алоис отнюдь не стремился лишить ее девственности, в чем и заключалась бы, по его мнению, живая ловушка. Более того, девица ему даже не нравилась. Была, пожалуй, чересчур грубовата. Поэтому он вновь и вновь отправлялся к Старику. Отвратительный смрад, стоявший в лачуге, не лишал эти свидания соблазнительной новизны. Теперь, когда отношения устоялись, Старик работал языком и губами с истинной виртуозностью, только бы потрафить Алоису, юному своему любовнику; но, разумеется, едва кончив, юноша старался даже не глядеть на него. Всхлипы и взгло-ты Старика вызывали у Алоиса ничуть не меньшее отвращение, чем у меня. Горькая правда заключалась в том, что язык Старика так и норовил, уклоняясь от прямых обязанностей, проникнуть юноше в задний проход. Ягодицы того, вечно расставленные, как храмовые ворота, открывали дорогу в святая святых. Алоис терпел это до самых последних мгновений, затем резко разворачивался и кончал Старику в разинутый рот. После чего застывал, как статуя, охваченный и брезгливостью, и недоумением: как может его отец относиться к старому ублюдку чуть ли не с благоговением? «Какой у него богатый язык!» — восхищался Алоис-старший.

А ведь Старик из кожи вон лез, лишь бы угодить Алоису-младшему. Так с какой стати сын должен уважать отца? С его жуткой и постоянной нервозностью из-за пчел? И вечной беготней к Старику за советами? Только что вся семья устроила пиршество с собственным медом, а отец уже только и думает о том, как бы половчее извлечь мед из двух оставшихся ульев.

Несчастье не заставило себя долго ждать. Меня это не удивило. Алоис-младший ухитрился оставить один из драгоценных ульев непокрытым на самом солнцепеке. Без малейшей на то причины. Отвращение, питаемое им к отцу, было столь сильным, что он даже не осознал, что делает.

7

Алоис-старший подошел к улью, потрогал раскаленные доски, ужаснулся было, но тут же понял, что с пчелами еще ничего особо страшного не случилось. Он подоспел вовремя. И сразу же перенес улей в тенек.

— Где у тебя голова, идиот ты этакий? — заорал он на старшего сына.

Парню показалось, будто его ударили, — так гулко и грозно прозвучал отцовский голос. Подростки, когда на них внезапно обрушивается невиданное доселе наказание, сплошь и рядом ударяются в панику. Не только потому, что они безмозглы, вздорны и самонадеянны, но и в силу так называемого переходного возраста. Услышав отцовский крик, Алоис моментально перестал быть четырнадцатилетним мальчиком. До этих пор он ясно осознавал, что ему четырнадцать, и психологический возраст, как ему казалось, целиком и полностью совпадал с биологическим. Хотя на самом деле, как это часто бывает, он обладал умом и расчетливостью двадцатилетнего, оставаясь во многих других отношениях на уровне восьмилетнего ребенка. Который может исключительно по собственной дурости сделать какую-нибудь пакость и тут же на ней попасться. Как сам он только что попался на том, что оставил улей на солнцепеке. Алоис-младший почувствовал, что вот-вот расплачется.

И он взмолился. К собственному стыду, буквально взмолился:

— Папа! Дорогой, обожаемый папа! Ты рассказал мне столько интересных вещей. Интересных, полезных, поучительных, и всё мне было в новинку. — Он хлопнул себя по лбу. — Голова у меня здесь, но, пожалуй, в ней столько не помещается. Я допустил ошибку. Сейчас мне это понятно. А тогда мне казалось, что я поступаю правильно, оставляя улей на солнце. На пару минут, всего на пару минут. Мне захотелось, чтобы пчелам в нем стало тепло. Прошлой ночью было так холодно, и они, бедняжки, наверное, замерзли. Весна — и вдруг такой холод. Но, я надеюсь, не произошло ничего непоправимого. — Он слышал звук собственного голоса, непростительно детский, непростительно звонкий, без капли мужества! — Прости меня, папа. Это было чудовищной глупостью. Я просто не нахожу слов.

Он понимал, что этого недостаточно. Алоис-старший нависал над ним чернее тучи, и в глубинах этой тучи молниями сверкали страшные подозрения.

— Подумай-ка вот о чем, Алоис, — нарочито спокойным голосом начал отец. — Все эти пчелы, все эти наши пчелы живут строго по правилам. — Он уставился на сына, и тот не смог выдержать его взгляда. — Они не терпят в своей среде ленивых и слабых. Или слишком самонадеянных, чтобы выполнять возложенные на них обязанности.

Он взял сына за подбородок. И практически заставил его взглянуть себе в глаза. Сдавил ему подбородок со всей силы двумя пальцами — большим и указательным — как щипцами. Однако боль помогла подростку прийти в себя. Старик уважает его, Алоиса-младшего, куда больше, чем этого человека, Алоиса-старшего, который сейчас сдавил ему железными пальцами подбородок. Эта насмешливая мысль, придя в голову, отразилась и на лице. К тому времени, как приступ взаимной ярости миновал, Алоису-старшему едва не отказала всегдашняя самоуверенность. Тогда как Алоис-младший, напротив, теперь дерзко смотрел ему прямо в глаза.

Если этот инцидент и оскорбил отцовские чувства, то стал лишь первым звеном в цепи испытаний. Пришло время выслушать Клару. Она получила письмо от матери, которое развеяло робкие надежды, зародившиеся у нее по получении письма отца. Читая материнскую весточку, Клара удивлялась тому, что совсем недавно чуть было не поверила, будто Алоис-младший и впрямь способен измениться в лучшую сторону.

Разумеется, само по себе написание письма было для старой Иоганны сущей пыткой. Клара понимала это. Едва ей исполнилось девять, как на нее возложили обязанность вести семейную переписку, тогда, как и теперь, весьма скудную. Но на этот раз — словно бы затем, чтобы подчеркнуть важность послания, — старая Иоганна исписала целую страницу, с муками проехав по ней, как по ухабистой дороге. Поначалу она скрупулезно перечислила все достоинства Алоиса-младшего. Он толковый парень, очень толковый, на сей счет она с кем угодно поспорить готова. И красавчик, этого у него тоже не отнимешь. Мальчик даже напомнил старухе его отца, Клариного мужа и дядю, в те годы, когда сам Алоис был молод — и уже такой красивый, такой хороший, такой серьезный. Сколько воды утекло с тех пор.

«Вот что я тебе скажу, Клара, — написала она дальше, — мне страшно. Кого это мы тебе возвращаем? Алоис — чудовище. Он настоящее чудовище, Клара, а мы его тебе возвращаем. Но ведь иначе никак. Иоганну пришлось нанять работника, дурака и пьяницу. Мы отдаем долю этому пьянице. Вот на что нам пришлось пойти, потому как мы отослали тебе Алоиса. Но, Клара, этот никчемный пьяница все равно лучше Алоиса. Мы его хотя бы не боимся».

Клара полезла в корзинку для шитья и извлекла оттуда письмо Иоганна Пёльцля. Алоис-младший вручил его ей в день своего приезда. Она пошарила на верхней полке в буфете в поисках более раннего отцовского послания, которое когда-то завернула в тряпицу. Это была поздравительная открытка на рождение Эдмунда. И, едва начав сличать почерк, она поняла: рука разная. Каракули деда Алоис подделал довольно похоже, но тем не менее это была подделка.

Клара ничего не сказала мужу. До тех пор пока не закончили ужинать. И только ночью, в постели, когда он сам начал жаловаться на Алоиса-младшего…

— Не дождаться мне от него хорошей работы. Талдычу ему, а он все мимо ушей пропускает. И, глядь, уже умчался на лошади. Мне не хочется беспокоиться по пустякам, но не получается. Он может во что-нибудь вляпаться. Водится с девками на той стороне холма. Отчасти я сам виноват: решил не сажать в этом году картошку, вот для него и не осталось на ферме настоящей работы.

Да, тут-то Клара и поведала Алоису о материнском письме. А он, выслушав ее, просто кивнул. И вроде бы решил этим кивком ограничиться.

— Ты ведь с ним объяснишься? — спросила она.

— Я подумаю. Мне нужно время на размышления. Следующий шаг может иметь самые серьезные последствия.

Клара была в ярости. Ей не спалось. Как будто в постели ни с того ни с сего завелись клопы! Если Алоис не решается поговорить как следует с сыном, то ей придется сделать это самой. Но сумеет ли она, будучи этому дурню не матерью, а всего лишь мачехой?

На следующий вечер, незадолго до ужина, Алоис-младший повел себя так, словно ему каким-то образом стало известно о существовании вчерашнего письма. Иначе мне трудно объяснить, с какой стати ему вздумалось раскокать куриное яйцо о голову Адольфа.

На самом же деле причина была проста. Днем Грета Мария позволила ему разглядеть свою подлинную сущность и оказалась тупой коровой. Поэтому Алоису захотелось чего-то другого. Чего-то новенького. Решив дать Грете Марии от ворот поворот, он сосредоточил внимание на Анжеле. Его сестра хлопотала над курами-несушками и сама несколько походила на наседку: каждое заляпанное пометом невзрачное яйцо она укладывала в корзинку с такой осторожностью, словно оно было из чистого золота. Вот он и вынул яйцо у нее из корзинки. Просто чтобы послушать, как она завизжит. Но когда она и впрямь завизжала, ему захотелось разбить яйцо ей об голову. Только он этого не сделал. Как-никак она доводилась ему родной сестрой, никого ближе нее у него не было. Поэтому он положил яйцо на прежнее место. Хотя это и потребовало от него колоссальных душевных усилий. А тут еще маленький Ади — путается под ногами, и пахнет от него, как от гиены. Часом раньше, вернувшись с конной прогулки, Алоис застал Ади на конюшне — мальчик катался по полу и орал как сумасшедший. А старшему единокровному брату было паршиво и без этого. Он сгреб Адольфа, силком поставил на ноги.

— И прекрати орать!

— А ты попробуй меня заставить! — возразил маленький Ади. Алоис-младший понимал, что Ади непременно наябедничает матери. Он всегда ей ябедничал. У него была мать, а у самого Алоиса не было. С этим необходимо считаться. У них в семье это стало чем-то вроде негласного уговора.

А вот сейчас, ближе к вечеру, Анжела занималась курами и не обращала на него никакого внимания, тогда как маленький Ади, напротив, смотрел на брата с откровенной издевкой. И чувствовал себя в полной безопасности благодаря молчаливому соглашению. «А ты попробуй меня заставить!»

Алоис взял яйцо из корзинки у Анжелы, разбил его о голову маленького Ади и неторопливо втер этому последнему в волосы бело-желтую жижу вместе с осколками скорлупы.

Адольф завопил. Выглядело все так, словно он не столько напросился, сколько сознательно спровоцировал старшего брата на безобразную выходку. Вырвавшись из рук Алоиса, он тут же полез пальцами себе в волосы, испачкал их в яичной массе и моментально размазал ее себе по рубашке. Поскольку образовавшееся пятно показалось Адольфу слишком маленьким, он сам полез в корзинку к Анжеле — она только ойкнула, — достал еще одно яйцо, разбил его себе об голову и вылил жижу на рубашку, не прекращая при этом вопить, словно его режут. А затем помчался к матери, крича на бегу так, словно и впрямь стряслось самое настоящее несчастье.

Клара выбежала на эти крики из дому навстречу сыну и схватила его за руку — гневную тираду она начала еще раньше. Ей захотелось немедленно выложить Алоису-младшему всю правду о вчерашнем письме, но от волнения Клара говорила слишком сумбурно. Она сообщила пасынку, что его вечная ложь хуже той грязищи, которую разводят свиньи в свинарнике. «У них есть оправдание. Они свиньи. А у тебя нет. Ты скотина. Ты свинья. Ты засранец».

Она сама не могла поверить тому, что употребляет такие грубые выражения. И удивилась, обнаружив, что парень, выслушивая их, захныкал. Вопреки всему он до этой минуты даже не подозревал о том, как сильно ему хочется полюбить ее, и вместе с тем о том, как сильно и глубоко она его ненавидит. Да, втайне ему казалось, что он ей на самом деле нравится, нравится куда сильнее, чем его отец. И вот он оказался «засранцем». Для него это стало страшным ударом по самолюбию. Невыносимым ударом. Он перестал всхлипывать так же внезапно, как за минуту перед тем начал. Он сделал над собой усилие. Перестал всхлипывать, сухо кивнул и широким шагом пошел прочь. Он еще не знал, куда пойдет и когда дойдет хоть куда-нибудь, но понимал, что ни за что больше не останется в Хафельде. Здесь ему не место. Уже не место. Надо попрощаться со всеми здешними — и прежде всего с Уланом. Или свести коня и умчаться на нем прямо сейчас?

Нет, конечно же, это было бы уже чересчур. Но все равно он не уйдет, не отмстив, иначе никогда не сможет себя уважать. Необходимо отмстить — так или этак. И как можно скорее.

8

За ужином все вели себя тихо, даже крошка Паула, которую Клара держала у себя на груди. У Алоиса-старшего были свои заботы. Сегодня его изрядно покусали пчелы — ничего серьезного, понятно, но всё же куда сильнее, чем в прошлые дни, когда дело ограничивалось одним-двумя укусами. Да хоть и тремя. Нынче вечером он не только сам был неразговорчив, но и не замечал, что другие тоже помалкивают.

Ему хотелось поскорее улечься в постель. В последнее время Клара научилась обрабатывать пчелиные укусы, и это доставляло ему удовольствие. Она такая ловкая. И такая заботливая. Она никогда не выдергивает пчелиное жало из ранки с ненужной грубостью. Так что ночами ему не приходится страдать от застрявших под кожей колючек. А ведь если жала не выдернешь или выдернешь неумело, ощущение такое, будто тебе в тело воткнули иголку. Ранка едва заметна, но это самая настоящая рана; она может нарывать. Иногда даже кажется, будто она болит нарочно — болит и болит, не переставая. А вот Клара умеет не только выдернуть жало, но и приятно помассировать место укуса.

Так что теперь, отходя в постель, он заранее предвкушал процесс исцеления. Однако нынешней ночью дело до этого дошло не сразу. Сначала Кларе приспичило рассказать ему о сегодняшней выходке пасынка: белок, желток, скорлупа… Он слушал ее вполуха.

— Почему, однако, ты всегда принимаешь сторону Ади?

— О чем ты говоришь? Скажи лучше, что нам делать с Ало-исом-младшим?

— Нет, послушай-ка меня. Нам надо проявлять объективность. По меньшей мере, стараться ее проявлять. Надо не выказывать предпочтения ни тому мальчику, ни другому, и всё само собой успокоится. В этом-то и секрет.

Воцарилось молчание. На смену ему пришло молчание еще более глубокое.

— Что ж, попробую, — в конце концов сказала Клара.

Инстинктивно ей хотелось согласиться с мужем. Если она этого не сделает, пропасть, разделяющая их, станет еще шире. Но как ей было поверить в то, что Алоис прав? Его старший сын вел себя точь-в-точь как Фанни. Только раз в десять хуже, чем она. Может быть, сыну передалось материнское проклятие?

С грехом пополам они прожили под общим кровом еще пару-другую дней. Стоял конец июня, и Алоис-младший трудился на ферме достаточно прилежно — достаточно для того, чтобы ему не запретили прогулок верхом на Улане. Выполнял все указания, старательно чистил ульи, знал, когда и куда передвинуть рамки. Он даже научился определять местонахождение пчелиной матки и помещать ее в королевскую клетку, не прибегая к стеклянной трубке. Подобно Старику, он справлялся одними пальцами.

Теперь вечерами, за ужином, молчание Алоиса-младшего было просто-напросто гнетущим. Никто не общался с ним в эти дни, даже отец, которому, однако же, невольно было жаль парня. Какую-то часть сыновней натуры Алоис понимал, может быть, даже чересчур хорошо. Скача верхом на Улане, мальчик казался самому себе ничуть не хуже какого-нибудь гусарского офицера на улицах императорской Вены. Но Алоис-старший слишком хорошо понимал и другое. Это сейчас у парня на первом месте конь, а скоро на смену коню придут девки. Отец осознавал это с такой отчетливостью, как будто избыточные соки юности бродили сейчас в нем самом. Все эти великолепные открытия! Нет ничего лучше того мгновения, когда женщина, впуская тебя, раздвигает ноги. Особенно в первый раз! И, если глаз у тебя наметан, ты узнаёшь о ней вдвое больше, чем можно прочитать на лице. Алоис-старший мог бы в этом поклясться. Вагина!… Кто бы ни создал ее именно такой, какова она есть, он наверняка был знатоком своего дела. (Верь Алоис в Творца Всего Сущего, он бы, пожалуй, по этому случаю восславил и Его.) Какое счастливое сочетание слизистых оболочек и чистой плоти, какие изумительные — пусть и миниатюрные — крепостные сооружения, все эти арки, пещеры и потайные ловушки! Алоис ни в коем случае не был философом и соответственно не умел рассуждать о Становлении (как о стадии самораскрытия Бытия), но все равно мог бы кое-что подсказать самому Хайдеггеру. Становление — это тот самый миг, когда женщина, впуская тебя, раздвигает ноги. Нет, не философом он был, а поэтом. А почему бы и нет? Это были возвышенные поэтические мечтания.

Давайте закончим вот на чем: если бы Алоису вздумалось потолковать со старшим сыном, у него нашлось бы что сказать, и немало. Но говорить на такие темы он не хотел ни в какую. Будучи стражем государственной границы, строго говоря, полицейским, он не доверял никому — в том числе и собственным сыновьям. Хорошему полицейскому необходимо быть настороже, как будто в руках у него хрупкая склянка со смертельно опасной кислотою. Настороженность уменьшает риск, на который ему приходится идти. Поделиться сокровенными мыслями с ближним означает, как минимум, спровоцировать его на их разглашение.

И все же если бы он поговорил с Алоисом-младшим, то без обиняков выложил бы ему: нет ничего лучше, нежели молодость и интерес к особам противоположного пола; он, отец, если уж на то пошло, имеет что порассказать на данную тему; «однако, сын мой, я должен тебя предостеречь: девицы и молодые дамочки чрезвычайно опасны. Бывает, они сущие ангелы; пусть и не каждая из них, но попадаются иногда и такие; однако ты должен быть готов иметь дело не только с ними. Даже у этих ангелов есть отцы, у них бывают братья. Порой, откуда ни возьмись, объявляется даже дядюшка. Однажды меня чуть было не избил как раз дядюшка. Я был крупным парнем, но он оказался еще крупнее. Пришлось мне перед ним поюлить, прежде чем он от меня отстал. Ну а взять тебя самого. Совершенно ясно, Алоис, что ты можешь навесить лапшу на уши кому угодно, но такая способность пошла бы тебе впрок в городе, а еще лучше — в большом городе. А здесь — в Хафельде и Фишльхаме — люди смотрят на вещи иначе».

Такую лекцию он мог бы прочитать сыну. Если бы, конечно, они испытывали друг к другу доверие. И от этого Алоису стало грустно. Причем, должен отметить, он сам и был в этом виноват. Что стоило ему укрепить свой родительский авторитет подобной проповеДыо?

Однако на разумно-циничный совет сыну (основанный на личном опыте) он так и не расщедрился. А ведь у него буквально язык чесался сказать: «Пользуй любую бабу, сынок, какая тебе даст, но не забывай о цене, которую, возможно, придется заплатить. Особенно в сельской местности. Послушай-ка, Алоис, деревенщина работать головой не обучена. Жопа у нее крепкая, но какою жизнью живут все эти люди, из года в год одною и тою же! Им скучно. Они устали от собственной скуки. И от нечего делать припоминают нанесенные им обиды. Так что, еще раз говорю тебе: берегись! Смотри не доведи девчонку до беды. Потому что, неровен час, придется доказывать, что не ты ее обрюхатил! А такое далеко не всегда докажешь».

Лежа в постели, Алоис обливался потом. Личная драма сына под его мысленным взглядом перерастала в трагедию. Вот какие слова он теперь беззвучно адресовал Алоису-младшему: «Никогда не сбрасывай со счетов отца девки, с которой валяешься на соломе. Не зли понапрасну мужика-тугодума. Пройдет десять лет, и он, выяснив, где ты живешь, снесет тебе голову из двустволки. Я за свою жизнь таких историй вдоволь понаслушался».

Поскольку бесы умеют отличать человеческий самообман от подлинных движущих мотивов, я вскоре понял, что за всеми этими не произносимыми вслух отеческими наставлениями на самом деле скрывается страх за самого себя: Алоис-старший трепетал так, словно речь зашла о его собственной шкуре.

Где-то месяц назад в местной пивной прозвучали слова, которыми Алоис поначалу пренебрег, как ничего не значащими. Ему рассказали о человеке, живущем в нескольких километрах от Фишльхама, в противоположной от Хафельда стороне. По свидетельству двух очевидцев, этот человек знал Алоиса и высказывался о нем без малейшей симпатии. Оба свидетеля настойчиво втолковывали собутыльнику:

— Он тебя знает, это уж как пить дать! И ты ему не нравишься. — И оба, твердя это, посмеивались.

— Уверяю вас, — со всем набранным в округе авторитетом возразил Алоис, — я его знать не знаю. А если и знал когда-то, забыл. Его имя для меня пустой звук.

И впрямь дело обстояло именно так — по крайней мере, до одной бессонной ночи в июне. Алоис поднялся из супружеской постели, выглянул в окно, полюбовался залитыми лунным светом огородами и подумал о том, как возблагодарила бы его эта земля, не изнури он ее посадкой раннего картофеля, тянущего из нее последние соки. Тут он поглядел на полную луну — и это была промашка, потому что луна напомнила ему (а значит, заставила вспомнить) лицо того самого человека, который отзывался об Алоисе Гитлере с крайним неодобрением.

Господи! Это же контрабандист, которого он однажды взял с поличным в Линце. Да, теперь он вспомнил. Этот идиот пытался провезти в Германию трубочку опиума. Алоис вспомнил, с какой ненавистью смотрел на него пойманный за руку преступник. Смотрел так вызывающе, что у Алоиса возникло желание ударить его, хотя подобный поступок был бы, разумеется, ниже его достоинства. На службе он никого не бил — уже долгие годы никого.

Так, может быть, полная луна — это волшебное зеркало, воскрешающее воспоминания? Вся тогдашняя сценка разыгралась сейчас перед его мысленным взором с поразительной четкостью. Нет, он не ударил парня, но позволил себе посмеяться над ним.

«Сердишься на меня? — спросил Алоис. — Сердись на себя. Это же надо быть таким идиотом. Спрятать стеклянную трубочку с опиумом в копченый окорок! Да я бы тебя поймал и в тот день, когда впервые, восемнадцатилетним парнем, вышел на службу!»

А если вспомнить хорошенько, то разве контрабандист не взглянул на него с ненавистью только после того, как Алоис принялся над ним издеваться? Потому что вообще-то контрабандисты не злятся на таможенников, когда их поймаешь; это входит в неписаные правила, по которым играют и те и другие. Вот только издеваться над ними не надо. Разве не сам Алоис многажды наставлял молодых офицеров: «Разозли плохого парня, и он никогда не простит тебя»?

Всю ночь Алоис протрясся от страха. Тот контрабандист сел в тюрьму на год. А сейчас он вышел на волю! Так толком и не выспавшись, Алоис к утру понял, что не ведать ему отныне ни сна, ни покоя, пока не обзаведется он новым псом — молодым, свирепым и сильным. На старого Лютера надежды уже никакой: воет себе на луну, не обращая внимания на то, что происходит на земле. Алоису нужен пес, способный перегрызть горло любому, кто подкрадется огородами, пылая жаждой отмщения.

9

Получилось так, что искомый пес сразу же нашелся. Знакомый фермер продавал полугодовалого кобеля, немецкую овчарку.

«Он лучший во всем помете, вот почему я держал и кормил его все эти месяцы. А жрать он здоров. Вы готовы работать сверхурочно? Потому что вам придется кормить эту зверюгу, а сытой она не бывает. Иначе бы я не продавал ее за такие гроши. Меня он уже, считайте, разорил, теперь ваша очередь. Я тогда посмеюсь, а вы заплачете».

Нормальный мужской разговор за пивком. Алоис решил купить пса.

Пес оказался что надо, Алоис понял это сразу. Он вообще отлично разбирался в собаках. Он глядел прямо в глаза разъяренному псу, и глядел не без симпатии, поэтому тот, как правило, ему подчинялся. Кроме того, Алоис умел с собаками разговаривать. Когда на него принимался рычать чужой пес, Алоис говорил: «Дружок, а почему бы нам не побеседовать по-мужски, красавец ты этакий. Давай-ка, милый, с тобой подружимся!» После чего бесстрашно протягивал руку и брал пса за подбородок. И его ни разу не наказали за такую наглость. Изредка — примерно в одном случае из ста — пес был настолько зол, что мог и впрямь укусить, но Алоис, чувствуя это заранее, делал ему «козу» двумя пальцами, поднося их прямо к глазам, и на животное это воздействовало парализующе.

Так что Алоису приглянулся этот полугодовалый переросток, носящий королевскую кличку Фридрих. Пес обещал стать по-настоящему злым. Больше того, он был явно из тех, что признают только одного хозяина. Пусть дети привыкают. Пусть Клара ворчит. Пусть Алоис-младший не лезет куда не надо. Кормить Фридриха будет лишь сам Алоис. И даст ему другую кличку. Потому что, как Алоису доводилось слышать, у прусского короля Фридриха Великого вместо фаворитки имелся фаворит. А значит, был он далеко не таким Великим, как принято думать. Не говоря уж о том, что Фридрих был немцем. Так что чтить его нечего, да и не за что. А своего пса Алоис назовет Спартанцем. Пусть вырастет настоящим воином. И бывший контрабандист ни за что не сунется на ферму под покровом ночи, ни за что не решится, потому что здесь теперь будут сразу два пса. Лютера можно подманить шматом мяса и усыпить тряпкой, смоченной хлороформом, но Спартанец тебе спуску не даст.

Какое удовольствие испытал Алоис на обратном пути! Он чуть ли не сразу спустил пса с поводка, принялся бросать палки, чтобы тот приносил их новому повелителю, обучил командам «Стоп!» и «Сидеть!» — Спартанец схватывал всё на лету; наверняка его уже кое-чему обучили. В любом случае, пес был загляденье. Алоис пришел в такое прекрасное настроение, что чуть было не начал возиться с ним, одернув себя лишь в самый последний миг: время для шутливой борьбы со Спартанцем еще не пришло. Но все равно замечательно. Мгновенно достигнутое взаимопонимание между псом и хозяином ничем не уступает мимолетным любовным радостям, подумал Алоис.

Животное лыбилось не переставая; его всезнающий и вездесущий язык вываливался то из одного угла рта, то из другого, пока вдали не показалась ферма. И тут же Спартанец стремительно, чересчур стремительно понял, что там, прямо возле дома, его поджидает подлежащая устранению проблема.

Ну, разумеется, это был Лютер. Алоис от досады чуть по лбу себя не хлопнул: что за непростительную слепоту он проявил, не подумав заранее о том, понравятся ли друг дружке кобели при первой встрече!

Они и не понравились. Поначалу оба пса пришли в ужас. Каждый испугался другого, и обоим стало из-за этого невероятно стыдно. Оскалив зубы, они принялись выщелкивать блох, причем даже тех, до которых явно не могли дотянуться; они зарычали сначала на пчел, а потом и на бабочек; они стали бегать кругами, один в стороне от другого, помечая мочой свою территорию.

Лютер, пусть и старик, был крупнее Спартанца, причем значительно крупнее. Однако он допустил ошибку: пропаниковав слишком долго, он дал щенку почуять, что тот может взять верх.

Неизбежная схватка произошла через два часа после первой встречи. Вся семья Гитлер выскочила во двор, когда два пса, сцепившись, покатились по земле; челюсти у обоих были грозными, как акулий зев, морды и бока залиты кровью.

Алоис, очутившийся в этот миг дальше всех, прибыл к месту схватки последним. И первым (и единственным) бросился разнимать дерущихся псов. Он не боялся ни Лютера, ни Спартанца; он был слишком зол для этого. Как осмелились они начать совместную жизнь с такого безобразия? Еще час назад он велел Лютеру заткнуться и сидеть на месте. Непослушания он не потерпит.

Алоис заорал на псов и, повинуясь все тому же яростному импульсу, растащил их голыми руками. Но и одного звука его голоса хватило бы. Псы повалились наземь в паре метров друг от дружки — полуоглушенные, запыхавшиеся, с разодранными носами и окровавленной шерстью на горле. Спартанец вывалил язык, словно это помогло бы ему продышаться. Лютер оказался не столько изранен, сколько посрамлен. Тяжесть прожитых лет взорвалась болью во внутренних органах. Он уставился на Алоиса с такой обидой и скорбью, что тот без труда расшифровал безмолвное послание: «Все эти годы я заботился о тебе и о безопасности всего семейства, и вот ты орешь на меня с таким презрением, как будто я ровня этому жалкому малолетку, которого ты только что к нам привел». Алоис чуть.было не подошел погладить и приласкать его, но это означало бы крах надежд на то, чтобы превратить Спартанца в безупречного сторожевого пса.

Когда раны у обоих псов зажили, Лютер не подходил к миске до тех пор, пока не наестся Спартанец. Положение дел не изменилось даже после того, как Клара стала подчеркнуто накладывать им корм в две разные миски. Спартанец подметал подчистую обе. Но это едва ли имело какое-либо значение, потому что Лютер потерял аппетит.

Алоис уже понял, каким должен быть следующий шаг. От Лютера надо было избавиться. Добрый старый Лютер теперь, скорее всего, радостно бросится лизать руку первому же ночному татю.

10

Во второй раз Ади услышал, как его отец в ярости ревет. Впервые произошло это, когда Алоис-младший оставил улей на солнцепеке, а во второй — когда Алоису-старшему понадобилось разнять дерущихся псов.

И какое могущество послышалось ему в отцовском голосе. Какое владение ситуацией! Отец бросился на бешено сцепившихся, захлебывающихся слюною и кровью зверей и растащил их. Какое бесстрашие! Ади понял, что полюбил отца. Теперь, гуляя в одиночку по лесу (что само по себе требует определенного мужества), Ади заставлял себя не бояться оглушительной тишины безмолвных деревьев, становящейся бесконечной в глубине чащи. Дрожа от страха и сдерживая его лишь с трудом, Ади и сам учился орать — учился именно здесь. Он кричал на деревья до тех пор, пока не начинало болеть горло.

Я любовался мальчиком. Я начинал понимать, почему Маэстро относится к нему со столь исключительным вниманием. А если случалось так, что легкое дуновение ветерка срывало с веток два-три листочка, Ади воспринимал это как личный успех, обеспеченный мощью его голоса. И это в безветренный, думал он, день!

Однажды Ади чуть было не столкнулся в лесу с отцом, но я успел увлечь мальчика в сторону. Мне не хотелось, чтобы они встретились при таких обстоятельствах. Алоис, конечно же, посмеялся бы над Адольфом из-за того, что тот кричит на деревья, а мальчик тайком прокрался бы за отцом и, значит, стал бы свидетелем расправы над Лютером. Я решил избежать этого. Маэстро не понравилось бы, окажи испытанный в результате шок негативное воздействие на Ади. Потому что мы, а вовсе не привходящие обстоятельства формируем собственную клиентуру.

В этот день Алоис-старший вышел на трудную прогулку, а для Лютера она была еще труднее. Одна из его задних лап пострадала в схватке со Спартанцем. Он прихрамывал, а пройдя несколько сотен метров, принялся отчаянно хромать.

Мне кажется, Лютер сознавал, что его ожидает. Маэстро легко читает мысли, которыми люди обмениваются с животными, а вот наши усилия в соответствующем направлении не поощряет. По крайней мере, в среде тех бесов, с которыми мне доводилось работать. Поэтому я подчас испытываю мучительный интерес к подвластным Ему областям, регионам, участкам, орбитам, сферам, зонам и оккультным анклавам знания. В особенности к оккультным анклавам. Как бес я знаю об этом не больше, чем мне положено, то есть не больше, чем может потребоваться по работе. Проклятия, заклинания и колдовские чары, которые согласно преданиям являются непременной атрибутикой любого бесовства, на самом деле сугубо инструментальны, и выдаются нам эти инструменты только по мере надобности.

Так что, улавливая мысли, которыми обменивались Алоис и его пес, я занимался отнюдь не рутинной практикой. Тем не менее мне без труда удалось установить, что Лютеру известно: его конец близок, тогда как Алоис, вольно или невольно, размышлял единственно над тем, каким образом умертвить своего безмолвного «собеседника».

Начать с того, что ему не хотелось пускать в ход огнестрельное оружие. Хотя оно у него было: ружье и пистолет. Но с ружьем много возни (да и грохота), а пистолет его не устраивал в принципе. Смерть от пистолетной пули для старого пса означала бы бесчестье. Пистолеты предназначены для стрельбы по злоумышленникам. Хладнокровное убийство или вынужденная самооборона, значения не имеет, обезличенный пистолетный выстрел — это расправа.

Позвольте заметить, я был ничуть не удивлен тем, что читаю мысли Алоиса с такой легкостью. Я уже давно понял, как устроен и как функционирует его мозг, и научился соединять его мысли друг с дружкой так же лихо и ловко, как ребенок собирает очередной пазл. Он не был моим клиентом, что правда, то правда, но знал я его лучше, чем многих своих клиентов.

Мне кажется, во исполнение полученного мною задания по малолетнему Адольфу Гитлеру я развил в себе целый ряд дополнительных способностей (или же мне их даровали). Что касается самого Ади, тут все как раз более или менее понятно, но по возвращении из России я научился входить в сознание к его отцу иматери так же непринужденно, как если бы они были покорными моей воле клиентами.

Мысли Алоиса в этот день и час и впрямь оказались весьма любопытными. Он решил, что единственным способом экзекуции, достойным его преданного пса, должен стать удар ножом прямо в сердце. Яд он забраковал сразу: предательский способ умерщвления (хуже, чем выстрел из пистолета или двустволки) и, не исключено, обрекающий жертву на многочасовые муки. Алоис не знал, есть ли у человека душа (да и наплевать ему было на это), но насчет собак у него не оставалось ни малейших сомнений. У собак есть душа, и ее следует уважать. Непозволительно напугать ее выстрелом, разносящим череп и мозг; нет, только точный удар ножом, сильный и хирургически чистый; сильный, как само сердце пса в тот миг, когда душа отделяется от тела.

Алоис неотрывно думал об этом, шагая по лесу и вновь и вновь замедляя шаг, чтобы от него не отстал еле ковыляющий старый пес; и вот наконец Лютер сел, отказываясь идти дальше, и внимательным долгим взглядом посмотрел хозяину в глаза. Я мог бы поклясться, что, умей пес говорить, он сказал бы: «Я знаю, что ты собираешься меня убить, не зря же я всю жизнь боялся тебя. И по-прежнему боюсь, но все равно больше не сделаю ни шага. Разве ты не видишь, что я теряю последнее достоинство, по мере того как ты заводишь меня все дальше и дальше в чащу? Я не могу не опорожнять на ходу кишечник и не хочу перебирать ногами, испачканными в дерьме, вот я и остановился, вот я и сел, а ты, если хочешь, можешь взвалить меня на плечи и потащить дальше».

Алоис с шумом высморкался. Он видел, что пес больше не стронется с места. Но они еще не дошли туда, где он заранее вознамерился осуществить задуманное. Метрах в восьмистах дальше имелся овраг, куда он собирался столкнуть мертвое тело, чтобы затем присыпать его землей и листьями, положить поверх листьев ветви и накрыть всю могилу каким-нибудь сухим хворостом. При необходимости он собирался привалить хворост еще и камнями.

Таков был план Алоиса. Он продумал его во всех деталях. Ему нравилось устройство такого захоронения: так будет куда лучше, чем просто закопать тело в землю, как будто его пес — клубень семенного картофеля! — но сейчас он понимал, что Лютер дальше не пойдет. И он, Алоис, к изрядному собственному сожалению, уже не настолько силен, чтобы протащить его на себе эти треклятые восемьсот метров. Следовательно, все должно произойти прямо здесь. А потом ему предстоит вернуться домой, взять лопату и тачку и вырыть могилу там, где они сейчас находятся. Что ж, это тоже красивое и вполне подходящее место: лужайка, окруженная деревьями и кустарником; здесь значит здесь. Бедный Лютер.

Так что Алоис опрокинул сидящего пса на спину, приласкал его, заглянул ему в глаза, помутневшие в эти последние мгновения столь же однозначно и безнадежно, как у человека, видящею, что у него прямо из живота вываливаются кишки; да и вся его морда стала похожа на грустное, бесконечно грустное человеческое лицо; и Алоис расстегнул чехол охотничьего ножа, достал внушительное оружие, приставил острием в арку меж ребрами на животе у Лютера и засадил по самую рукоять. Морда пса скривилась, он сильно захрипел, и Алоис отреагировал на этот хрип весьма болезненно. Потому что хрип оказался слишком похож на человеческий.

Морда пса в считанные мгновения прошла через целую череду страдальческих гримас. И наконец приняла окончательное выражение — то самое, в котором пребудет до тех пор, пока труп не начнет разлагаться. Лютер выглядел сейчас молодым и сильным псом, даже всегдашнее достоинство к нему каким-то неизъяснимым образом вернулось; как будто он на самом деле всегда был куда красивее, чем считали люди, и мог бы стать бесстрашным и непобедимым бойцом — не сейчас, а в былые дни, если бы от него такое потребовалось, да, вид у него сейчас был бойцовский; он принял образ поверженного воина.

Алоис решил, что все прошло даже лучше, чем он надеялся. Собственная деловая хватка пришлась ему по вкусу; он сделал правильный выбор; но тем не менее быстрая смена гримас околевающего пса изрядно озадачила его и даже в каком-то смысле устрашила.

Алоису оставалось прожить еще шесть с половиной- лет, но в этот день в лесу он, очутившись на развилке, ступил на смертную дорожку. Впоследствии он не раз задумывался о том, в плюс ему следует поставить или в минус тот факт, что он предпочел избавиться от Лютера собственноручно да и закопал его тоже сам.

11

Пока они с Лютером гуляли по лесу, пес прилег наземь отдохнуть и мирно издох. Вот что сказал Алоис жене и детям. Клара единственная из всех заподозрила, что на самом деле произошло нечто иное. Потому что тою же ночью, часиков через шесть после смерти пса, Алоис самозабвенно овладел ею. Давно уже она не получала такого удовольствия.

Когда Алоис отправился в чащу с лопатой и тачкой похоронить пса, его изрядно покусали лесные насекомые. Кларе пришлось повозиться, смачивая слюной укушенные места и выбирая жала из ранок. К тому времени как она с этим управилась, и муж, и жена созрели для немедленного соития. И хотя Кларе было не с чем сравнивать, она подумала, что вряд ли еще хоть один мужик в том же возрасте (Алоису оставался всего годок до шестидесяти) сумел бы в такой мере ублажить женушку. Ее муж, ее Дядюшка Алоис, был мужчиной что надо!

Так с тех пор и пошло. Несколько ночей подряд Алоис переживал то, что следовало бы назвать напыщенным словом «метаморфоза». Он любил жену. Такое в браке бывает — и по необходимости часто. То есть часто возникает подобная необходимость. Потому что мужья и жены, проводя вместе много времени, поневоле делают друг дружке всяческие пакости. Порой только ради этого они и сочетаются браком. Как объясняет Маэстро, человеку нужен кто-нибудь под рукой, чтобы было кого ударить под настроение.

Однако даже самым катастрофическим бракам присуща своеобразная магия. Яростные обвинения, с которыми хочется обрушиться на весь мир (но ты не решаешься), проходят критическую проверку в ссорах с женой (мужем). Все эти испражнения души и разума! В браке их постоянно вываливают друг на друга, а это субъективно куда более приемлемая практика, нежели держать все в себе, пока не лопнешь.

Следовательно, супружество — вполне жизнеспособный институт, особенно для людей, которых можно назвать чудовищами. Разумеется, подходит этот институт и многим мужчинам и женщинам, которых следовало бы определить как посредственности (или чуть выше среднего уровня), вроде Клары с Алоисом. И то и дело речь может заходить о любви. Понятно, что такой переход к любви от ненависти почти никогда не бывает окончательным, но, пока он длится, в затхлом помещении брака гуляет живительный ветерок.

Так что мы пристально следим за подобными переменами в жизни женатых людей. И умеем пользоваться свежими дуновениями во спасение (временное) самых никудышных супружеских союзов, если это, конечно, отвечает нашим планам.

Но в данном случае дело обстояло по-другому. Перемена во взаимоотношениях супругов произошла по их собственной воле и, честно говоря, застала меня врасплох. Одурманенный полной луной и ночным ветром, дующим июньской ночью в открытое окно, Алоис лежал рядом с женой, испытывая к ней бесконечное доверие: он знал, что ее пальцы не ошибутся, не причинят ему боли, заботливо извлекая из крошечных ранок одно жало за другим. В суматохе резко наставшего лета Алоиса изрядно покусали, но Клара оказалась мастерицей, целеустремленною мастерицей, и, лежа рядом с ней, он вкушал блаженный покой. На какое-то время Клара одарила его тем, чего он в своей долгой жизни не знал, — истинно материнской заботой.

Из ночи в ночь проходил один и тот же ритуал. Алоису теперь порой случалось беспечно подходить к пчелам без своих защитных доспехов. Не то чтобы он сознательно стремился быть покусанным, в конце концов, он стал уже достаточно опытным пасечником, чтобы практически не совершать ошибок. И все же, говоря начистоту, он сознательно подверг себя нескольким совершенно излишним нападениям со стороны пчел, лишь бы ее нежные пальцы вновь и вновь пускались в путь по его лбу, щекам и тыльной стороне ладоней.

Иногда Алоису казалось, что у него плавятся мозги. Теперь ему приходили в голову мысли, настолько чуждые былому Алоису, что он ни за что не поверил бы, что такое и впрямь возможно. Он раздумывал, например, над тем, не является ли боль, испытываемая при укусах, наказанием за грехи. Просто раздумывал — потому что ни в какие грехи он, разумеется, не верил, — но разве исключено, что эти крошечные ранки наносятся человеку в наказание за его дурные поступки?

Что за мысль! До того как она пришла ему в голову, Алоис проспал спокойно несколько ночей подряд. Мирную дрему навевало осознание того, что у порога в новой будке, сколоченной для него на следующий день после расправы над Лютером, бдит широкогрудый Спартанец. Повозиться с будкой пришлось немало, но оно того стоило: во-первых, сторожевой пес в новой будке чувствует себя совершенно по-другому; а во-вторых, сама плотничья работа на глазах у пса — и в интересах пса — еще крепче привязала его к хозяину.

Новые мысли, однако же, бывают весьма парадоксальны. Алоису не давала покоя сама возможность того, что к собственным прегрешениям стоило бы относиться всерьез. Если это так, то, выходит, слабаки, обеими руками цепляющиеся за церковь, нравы. Хотя ходят они по земле так, словно у них на обеих ногах двухпудовые гири. Да и на плечах тоже. Но теперь Алоис уже не знал, презирать их за это или нет. Потому что он сам совершил кровосмешение. Конечно, переспать со всеми тремя дочерьми своего приемного отца — это еще не инцест. Но разве он не знал, что на самом деле Иоганн Непомук доводится родным отцом и ему самому? Разумеется, знал, причем с самого начала, хотя и закрывал на это глаза.

Старался загнать это знание куда-нибудь подальше и поглубже, и вот сейчас оно вылезло на передний план. Хуже того. Если Клара не дочь Иоганна Пёльцля, значит, она его собственное дитя («Sie ist hier!»). Вот правда, столь же голая, как лезвие ножа, вспоровшего подбрюшье старому Лютеру. Господи всемогущий, а что, если и на самом деле Бог есть? И не только есть, но и всё про нас знает?

Правда, как и большинству смертных, оказавшихся в положении Алоиса, ему удалось отогнать от себя эти мысли. Он отнюдь не собирался отказываться от еженощных наслаждений, каждый раз начинающихся с удаления пчелиных жал, но к нему не сводящихся.

В такие июньские вечера душевная боль бывала особенно сильной. И Алоис даже не пытался искусственно избавиться от нее, заставив себя думать о чем-нибудь хорошем. Нет, ни в коем случае; он предпочитал тщательно изучать сообщения, поступающие из темного царства муки. Для Алоиса это стало своего рода музыкой, пропитанной (как медом) новыми ощущениями, даруемыми уму и сердцу, музыкой, исполненной собственной непреложной ясностью, пусть и звучала эта музыка резко, даже порой жестоко, причиняя ему в том числе и чисто телесные страдания. Он вслушивался в каждый звук каждой конкретной укоризны, в каждый голос — а голосов этих набиралось на целый церковный хор. Дело было в том, что Алоис проникся святостью истинного грешника.

12

Все это темным-темно. Святость присуща каждому — даже худшему из худших. Хотя я и не охарактеризовал бы Алоиса подобным образом. И все же ему хотелось подцепить на вилку кусочек душевной красоты — пусть и не бесплатно, но весьма и весьма недорого. Он не ведал, что, подставляя собственную шкуру под музыкальные молоточки малых мучений, ты тем самым всего лишь пытаешься избежать страха перед Господним воздаянием. Но, поскольку он подошел вплотную к полному признанию совершенного им кровосмешения, этому стремительному нарастанию как бы святоотеческих чувствований скоро должен был прийти конец. И действительно, к утру он вновь начал мыслить как полицейский. А когда офицер силового ведомства обнаруживает в себе самом какой-то изъян, он тут же принимается выискивать аналогичные изъяны и у окружающих. Поэтому Алоис начал тревожиться об Ало-исе-младшем в связи с Анжелой. Не происходит ли между ними и впрямь чего-то предосудительного? Алоису сильно не понравился — самой своею тональностью — спор между братом и сестрой на тему о том, кому можно, а кому нет, ездить на Улане.

К отцовскому удивлению, Алоис-младший вовсе не настаивал на монопольном праве ездить верхом на Улане. Напротив, он предложил Анжеле поучить ее держаться на лошади без седла. Это был опасный симптом. В пивной Алоису-старшему уже рассказали кое-что про какую-то девку по имени Грета Мария Шмидт — ничего оскорбительного ни для него, ни для сына, однако Алоису запомнилось, что его сын обучал эту Грету Марию ездить на лошади без седла.

И вот настала очередь Анжелы. Она отнекивалась, а он подначивал. Это повторилось много раз подряд.

— Ты боишься.

— Ни капельки.

— Боишься. Не ври!

— Я не боюсь. И не вру. Это просто. Но мне не хочется. Да и чего ради? Даже если я залезу на него и научусь держаться, что толку? Все равно это будет твой конь. И мне каждый раз придется просить у тебя разрешения.

— Я позволю тебе ездить на нем сколько захочешь. Скажешь, целый день — значит, целый день.

— Нет. Ты меня сам уездишь. Я ведь тебя знаю.

— Это отговорки. Просто ты боишься. Боишься, что он тебя скинет.

— А вот и не боюсь!

— А вот и боишься!

В конце концов она рассудила так:

— Думай как хочешь. Хорошо, я боюсь. Допустим. Лошадь сбросит меня, и я сломаю себе шею. — Она так злилась на себя, что чуть было не расплакалась. — Зато ты такой самоуверенный. Скачешь на Улане куда вздумается. А со мной… Я знаю, что со мною произойдет. Я на него сяду, и он понесет. Он понесет, а я сломаю себе шею.

— Ни за что! Шея у тебя короткая и толстая. Как ты сама.

— Тебе все смешно. А если я умру, тебе это будет безразлично? У тебя девчонки по всей округе. Я про них слышала. И со всеми ты целуешься, и все они целуются с тобой. А мне на этой неделе будет тринадцать, и я еще ни с кем не целовалась. И мне не хочется умирать, так и не узнав, каково это.

И тут она и вправду расплакалась.

Алоис-старший поневоле подслушал один такой разговор и отправился к старшим детям как раз вовремя, чтобы пронаблюдать воочию реакцию Алоиса-младшего. Парень буквально помирал со смеху.

И в это мгновение его отец подумал, что, может быть, пусть уж лучше Алоис-младший целыми днями носится на лошади по холмам, пусть уж лучше путается с окрестными девками, чем заводит шашни с родной сестрою.

И тут же задался вопросом: а не успела ли эта парочка уже хоть разок да снюхаться? Ведь они не могли не видеть, что он подходит к конюшне. А значит, весь этот разговор предназначался исключительно для его ушей. Способны они на такую хитрость? А почему бы и нет? Их мать была плутовкой, каких поискать.

В следующую пару дней Алоис украдкой следил за дочерью. Но за долгие годы на таможне он выработал взгляд, способный довести даже самого невинного человека до слез. Что ж удивляться тому, что неожиданное отцовское внимание чрезвычайно насторожило Анжелу. Она принялась ломать голову над тем, с какой стати он вдруг заинтересовался ею. В школе она понаслушалась от подруг подобных историй. Одна девочка там просто-напросто спала с собственным отцом. Во всяком случае, про нее такое рассказывали. Ах, какая мерзость, подумала Анжела, какая мерзопакость!

Теперь, едва Алоис-старший оказывался поблизости, Анжела проходила мимо него с подчеркнутой осторожностью, стараясь не показывать отцу ничего лишнего.

Эта показная скромность выводила Алоиса из себя. Такой чисто женской изощренности он от малолетней девчонки не ждал и не одобрял ее. Где это она, интересно, научилась держать ноги так, что ее бедра разве что не трутся друг о дружку?

Клара же за Анжелу не тревожилась. Главным предметом ее волнений оставался Алоис-младший. Раз уж нельзя вновь отослать его на ферму к Пёльцлям, надо что-то делать прямо здесь. В конце концов, Клара хорошо затвердила простой жизненный урок: в неопределенности жить нельзя. Неудачное решение проблемы все равно лучше, чем отсутствие какого бы то ни было решения. Этот урок она извлекла из наблюдений за собственными родителями. Чем чаще теряли они детей, тем сильнее любили остающихся в живых.

И поскольку она не могла заставить себя полюбить Алоиса-младшего, а никакого решения проблемы найти не могла, то продолжала вести неустанные поиски. На следующий год ее муж постановил отказаться от посадки картофеля. Это совершенно ясно. Да и с огородом, скорее всего, ничего не получится. Только пасека внушает более или менее определенные надежды. Значит, нужно сосредоточиться именно и только на ней.

Клара задумалась как следует. Не совсем удачное решение — перефразируя ее саму — лучше, чем отсутствие какого бы то ни было решения. Праздность — вот что губит парня, разъезжающего на лошади по обоим склонам холма и буквально напрашивающегося на неприятности.

И вот она сказала мужу: а не обзавестись ли им большой пасекой, ульев так на десять, а то и на все пятнадцать? Такая пасека могла бы принести реальный доход. И у всех нашлось бы чем заняться. И, добавила она, это пошло бы на пользу Алоису-младше-му. Его можно было бы сделать младшим партнером. И даже пообещать ему небольшой процент предполагаемой выручки.

— Взять его младшим партнером? Но ты же ему не доверяешь! Сколько раз сама твердила об этом.

— Да, я такое говорила, — поневоле согласилась Клара. — Но я твоего сына понимаю.

— И что же такое ты понимаешь? И вообще, ты говоришь слишком много. И противоречишь сама себе.

— Я понимаю его, — повторила она. — Он парень честолюбивый. А ему нечем заняться. Но я вижу одно: ему хочется заработать. Да, согласна, порой он ведет себя как самый настоящий дикарь.

— И таким навсегда останется, — подытожил Алоис.

— Может быть, и так… Но мальчики иногда меняются. А если мы ничего не сделаем…

— Хорошо, мне нужно подумать.

Предложение показалось ему соблазнительным. «Гитлер и Сын. Медопродукты». А когда плакса Адольф и сосунок Эдмунд вырастут — «Гитлер и Сыновья».

Путь туда, понятно, не близкий. Но Клара права. Необходимо найти точку приложения сыновнему честолюбию. Работу он сейчас просто-напросто презирает.

Алоис обратился к специальной литературе. Следующую пару дней он провел, обновляя познания по истории, культуре и древним традициям пчеловодства с тем, чтобы прочитать всему семейству самую настоящую лекцию. Разумеется, в первую очередь лекцию должен был выслушать Алоис-младший. И нельзя было ограничиться пустыми россказнями вроде тех, которыми Алоис потчевал собутыльников, сначала в Линце, а потом в Фишльхаме. Лекцию надо было прочитать такую, какой не погнушался бы и сам Старик.

Он собрался поведать о бесконечной войне пчел с медведями в Средние века. Это, решил Алоис, будет прекрасным зачином. Он расскажет жене и детям о том, как всего лишь сто лет назад пчеловоду приходилось забираться чуть ли не на самую верхушку дерева, чтобы залезть в улей, до которого было не добраться медведю. А тут в самый раз пустить в дело культурно-исторические ассоциации. «Это было повсеместной практикой на севере Испании и юге Франции, — скажет он сыну. — Но надо было знать, на какое дерево залезать. Я тебе их сейчас перечислю. Ольха, вяз, бук, береза и, конечно же, вяз, тополь, дуб, ива. Что касается липы — ему казалось, будто он уже произносит это вслух, — то пчелы испокон веков особенно ценили ее, да и люди тоже, и точно так же обстоит дело и в наши дни. С липовым медом по ароматическим качествам не сравнится никакой другой. Да, — мысленно продолжил Алоис, обращаясь к сыну, — любовь пчел к липам восходит к концу периода неолита, то есть насчитывает уже почти пять тысяч лет. И уже в те дни пчелы умели строить медовые соты. К северу отсюда, в Германии, нашли ископаемое чудовище исполинских размеров, и, представь себе, это был не великан, не мамонт, а двух с половиной метровые медовые соты. Просто невероятно! Но это научный факт».

Он собрался обрушить на жену и детей всю свежеобновленную информацию за воскресным обедом. Рассказать о древних греках и римлянах. Поскольку он редко пускался в разглагольствования именно в воскресенье за обедом (разве что хотел упрекнуть Клару в том, что она, отправляясь утром в церковь, отлынивает от работы), ели они, как правило, в подчеркнутом тяжелом молчании, тон которому задавал сам Алоис; зато теперь он вознамерился поразить воображение старшего сына всею мощью географических, ботанических и исторических перечислений и завоевать тем самым его уважение. Он запасся историями о сенегальском племени бассари, народности мбути из Итури и охотниках за медом из Южного Судана.

Однако, собрав такое количество информации, до воскресенья Алоис просто не дотерпел. Впервые приобретенные или освеженные в памяти знания буквально распирали его. Клара, внимая ему, знай себе кивала; правда, было не совсем ясно чему: то ли мужней лекции, то ли ею же самой испеченному яблочному штруделю; кивала и Анжела, но вид у нее был отсутствующий и, скорее, несчастный. Трое малышей клевали носом, а Алоис-младший, поначалу вроде бы заинтересовавшийся, принялся отчаянно скучать.

Его отец с трудом сохранял самообладание. Все пошло не так, как следовало бы. Ему не хватало присущего Старику красноречия.

— Эй, ты, — обратился он в конце концов к старшему сыну, и прозвучало это так грубо, словно Алоис дал ему поддых. — Пошли пройдемся.

Какая глупость затевать такую лекцию за обедом. Сейчас ему это было ясно. Пока парень ест, ему не до разговоров. И разве в этом отношении он не пошел в отца?

Алоис не повел сына на дальнюю прогулку, а уселся на скамью возле ульев и сразу же повел речь о доходах, которые им сулит совместная работа.

— Не исключено даже, что нам удастся вовлечь в дело Старика. Он делал намеки. Он счастлив был бы поработать с нами. И это позволяет мне поверить, что наше предприятие сулит куда больший успех, чем может показаться поначалу. Через пару лет ты превратишься в обеспеченного молодого человека. Даже в более чем обеспеченного. И позволь сказать тебе еще кое-что: пригожему парню вроде тебя легко подыскать себе богатую невесту, если, конечно, он сам не голь перекатная. Три года упорных трудов — и ты, считай, богат. Особенно с оглядкой на то, какой ты смышленый и ловкий. А уж потом, поверь мне, подыщешь себе невесту всем остальным на зависть.

В этот послеполуденный час вовсю пекло, а Алоис-младший пребывал в душевном раздрае. Грета Мария нынешним утром оказалась недоступна (она отправилась в церковь с родителями), поэтому он заглянул к Старику, который на сей раз проявил такую неуемность, что у парня на долгие часы осталось ощущение, будто из него высосали все соки. И запах Старика прямо-таки засел у него в носу. Так что за радость еще целых три года ломать хребет, как на каторге, в обществе двух старперов! Старик будет подавать ему тайные знаки, отец рано или поздно заметит это и уж наверняка не обрадуется. Да и вообще, повод накричать на сына у него наверняка найдется каждый день.

И весь этот «интересный» разговор не более чем ловушка. Работать на отца? Попасть к нему в рабство на три года? Когда вокруг столько по-настоящему увлекательных дел! Надо набраться духу и сбежать от них ото всех в Вену. Сдернуть — чем резче, тем лучше. Он не простил Кларе недавней грубости и предательства. И никогда не простит.

— Дорогой и досточтимый отец, — начал он, — мне понятна твоя забота о моем будущем. Я тоже думаю о нем — и думаю часто. И уже пришел к определенным выводам.

— Хорошо, — ответил Алоис. — Это первый шаг в нужную сторону.

— Совершенно верно. Ты рассуждаешь в полном осознании собственных способностей. И, должен сказать, я их глубоко уважаю.

Сейчас между отцом и сыном возникло мысленное препятствие, столь же, однако, реальное, как какая-нибудь изгородь. Только вчера Алоис-младший впервые заставил Улана в прыжке оторваться от земли. Тогда перед ним тоже стоял какой-то заборчик; лошадь вполне могла его сбросить, могла упасть и сама. Однако он знал, что это нужно сделать. И что он сможет это сделать. И сделал. Сейчас, конечно, все было несколько по-другому и все-таки очень похоже. Ему предстояло форсировать преграду — на сей раз воображаемую.

— Все, что ты говоришь, отец, совершенно справедливо, но… — Он замешкался и, вновь заговорив, частично повторил уже сказанное: — Все это совершенно справедливо для человека вроде тебя, а я ведь совсем другой. И способности у меня другие. Так мне кажется.

Алоис глубокомысленно кивнул, стараясь не выказывать раздражения.

— Может быть, ты объяснишь мне, в чем эти способности заключаются.

— Я бы сказал, что у меня есть дар человеческого общения. Отец кивнул ему снова.

— И, задумываясь о будущем, я полагаю, что как раз это меня и прокормит. Умение общаться с людьми. — В этот самый миг он осмелился поглядеть отцу в глаза. И какое-то время (пусть это и стоило ему многого) не отводил взгляда.

— Значит, ты хочешь сказать, что работа на ферме тебя не интересует?

— Если начистоту, то так оно и есть. Не интересует.

— Но ты же не вздумаешь утверждать, будто тебя не интересует наша маленькая пасека?

— Мне нравится вкус меда. Что правда, то правда. Но разговаривать с людьми мне все равно интереснее, чем слушать жужжание пчел.

И тут Алоис решил распечатать кубышку собственной мудрости.

— Послушай, сынок, я поделюсь с тобой тайной, которая поможет тебе не потерять попусту пару-тройку лет. А может, и больше. Людей нельзя обманывать долго. Особенно если ты не можешь предложить им ничего другого. Необходимо завоевать их уважение. Потому что в противном случае они посмеются твоим шуткам, они споют с тобой хором, а потом, глупый мой мальчик, они заговорят о тебе с презрением у тебя за спиной. Работа в поте лица своего — единственная основа, на которой можно строить длительные взаимоотношения с людьми. А того, кто хочет отделаться шуточками, считают мошенником.

— Я уважаю работу в поте лица своего, — возразил ему сын, — но только не земледелие. И человек, всю жизнь проработавший на земле, становится, на мой взгляд, таким же тупым животным, как его домашний скот. И, в любом случае, это не для меня.

— Мне кажется, ты меня не понял. При чем тут земля? Пчеловодство — это, скорее, воздух. Я говорю о крошечных созданиях, вечно носящихся по воздуху. И о Старике. Позволь мне включить его в круг нашего рассмотрения. В перспективе сотрудничества с ним я предвижу колоссальную выгоду.

— Отец, при всем уважении, я не могу с этим согласиться. Ты же сам говорил: он разбирается в таких делах лучше нашего. — Парень вновь испытал тот же восторг, с каким заставил Улана перемахнуть через заборчик. Его самого сейчас понесло. Кровь, внезапно закипевшая в жилах, велела ему не только продолжить спор, но и, если получится, задеть отца побольнее. Оскорбить его. Это уже будет, считай, не заборчик, а высоченная изгородь. — Ты должен согласиться с тем, что Старик нам не по зубам. Он оберет тебя до нитки.

— Ты что, с ума сошел? Ты смеешься надо мной? Считаешь плохим пасечником?

— Ну, они же тебя постоянно кусают.

— Случается. С пасечниками такое случается.

— Да, только настоящего пасечника ужалят разок-другой, и он запомнит это надолго. А ты? Тебя кусают каждый день. Причем по многу раз.

Алоис наконец вышел из себя; то есть другой Алоис, которого он постоянно держат взаперти, внезапно вырвался наружу. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Освобожденный дух веет где хочет.

— Мальчик, — сказал он сыну. — Большой мир не для тебя. Ты к нему совершенно не готов. У тебя нет образования. У тебя нет денег. И с такими-то исходными данными ты надеешься разбогатеть, заговаривая людям зубы? Это чушь собачья. Все, что ты умеешь, — это лапать деревенских девок и залезать к ним под юбку. А почему они позволяют тебе такое? Да только потому, что надеются подцепить муженька—такого же ленивого, как они сами. Может, какой-нибудь из них и повезет, и тогда мне придется нянчиться с внуками -такими же уродливыми, как твои подружки, — а ты пойдешь к ее отцу примаком. Да не просто примаком — батраком!

Он зашел слишком далеко. И знал это сам. Тайный страх, им испытываемый, вырвался на волю вместе с гневом. Колоссальной ошибкой было так сорваться.

Алоис-младший пришел в ярость. Это от него-то родятся уроды! Такое просто неслыханно.

— Да, — сказал он отцу, — видел я тебя в поле. Со всеми твоими устаревшими книжными знаниями. Даже старый Иоганн Пёльцль, уж на что дурак дураком, умеет обрабатывать землю. А ты не умеешь.

— Выходит, я ко всему еще и дурак? И это говорит парень, с треском вылетевший из школы. И решивший утаить это от отца. Что за идиотизм! Я давным-давно знаю о твоем позорном исключении. Й пришел к единственно возможному выводу. Твоя попытка обвести нас вокруг пальца, подделав письмо, однозначно свидетельствует о том, что ты кретин.

— Ну, конечно, — ответил Алоис-младший, — зато ты у нас очень умный. И дети у тебя загляденье. А знаешь почему? — Подросток был уже на грани истерики, голос его, предательски дрожа, звучал на самых высоких нотах. — Ты берешь бабу, ебешь ее и шлешь на хуй. Ты убил мою маму.

Отец ударил сына, не задумавшись ни на мгновение. Ударил со всей силы в висок и сшиб наземь.

13

Будь Алоис-младший клиентом, я бы предложил ему не лезть на рожон. Чувства вины, которым проникся бы его отец, парню вполне хватило бы, чтобы беззаботно прожить целый год. Но поскольку я его в этом смысле не контролировал, Алоис рванулся к отцу, схватил за ноги и тоже повалил наземь. Око за око.

Однако же, понимая, что вышел на судьбоносную развилку, Алоис совершил непростительную ошибку: он помог отцу подняться с земли. Помог, прежде чем подумал. Уж больно жалок был распростертый на земле Алоис-старший, старик стариком, и он его, родного отца, только что сшиб с ног. Ужас охватил парня, и он помог Алоису-старшему подняться.

Когда тебя сбивают с ног, это всегда скверно, но когда это делает прыщавый молокосос с едва наметившимся рыжим пушком над верхней губой… Да и какой там пушок? Всего два-три волоска, что само по себе смехотворно. Отец принялся избивать сына и продолжил экзекуцию, когда тот упал на колени, не остановился, даже когда сын, в свою очередь, распростерся на земле.

К этому времени из дому уже выбежала Клара. Она умоляла мужа остановиться. Она заплакала в голос. И как раз вовремя. Потому что Алоис-младший уже перестал шевелиться. Он лежал, не подавая признаков жизни, а Клара бурно рыдала.

Ей показалось, что муж забил Алоиса насмерть.

«О Господи, — воззвала она, — я не могу поверить, что Ты это допустил!»

Мне представилась редчайшая возможность. Ангела-хранителя при ней не было — да и вообще никого из Наглых поблизости. Когда человек, будь то мужчина или женщина, принимается слишком громко кричать, ангелы покидают его: им известно, что он в такие мгновения ближе к нам, а значит, реши Наглые за него побороться, они все равно останутся в меньшинстве. Потому что бесов крик, наоборот, притягивает. Вдобавок ко всему как недорезанный поросенок завизжал, внимательно наблюдая за происходящим, маленький Ади.

И Клара оказалась беззащитна. Я понял, что пробил мой час. Я прикоснулся к ее мыслям, я вошел к ней в сердце. Она и впрямь верила, что Алоис убил сына, а значит, ему придется провести остаток дней в тюрьме. А все по ее вине, по ее вине! Ведь это она посоветовала мужу сблизиться со старшим сыном, хотя и знала заранее, что ничего хорошего не получится. А поскольку по собственному опыту ей было известно, что молитвы, обращенные к Создателю, как правило, не достигают адресата, то молилась она сейчас нам, напрямую, она вызывала Дьявола, она Его заклинала. Только богобоязненная и наивная душа может поверить в то, что Дьявол обладает таким могуществом! Спаси мальчика, молилась она, и я перед Тобой в долгу не останусь!

Значит, она стала нашей. Но не вошла в число клиентов. Она просто-напросто отдала нам душу. К сожалению, подобные метаморфозы никогда не бывают ни окончательными, ни хотя бы моментальными. Но на будущее мы теперь могли на нее рассчитывать.

По крайней мере, досталась она нам без труда. Как только Алоис-младший пошевелился, она поверила в то, что получила от нас недвусмысленный ответ. И сразу же впала в отчаяние из-за того, что принесла страшную клятву, которую нельзя отозвать обратно. В отличие от большинства тех, с кем нам приходится иметь дело, у нее было повышенное чувство ответственности. Следовательно, такое горе она испытала главным образом потому, что, на ее взгляд, своим отступничеством причинила тяжкие страдания Господу. Из нее вышла бы образцовая монахиня!

Однако самого значительного успеха мы добились с маленьким Ади. Он видел, как его отец сшиб старшего сына с ног. Слышал, как бранится в ярости Алоис-старший. А потом, когда Алоис-младший подал первые признаки жизни, отец как лунатик побрел куда-то в глубь леса: еще во дворе у него схватило живот, а по дороге к лесу Алоиса-старшего стошнило так, что остатки яблочного штруделя брызнули у него аж из ноздрей. Потеряв вследствие этого возможность дышать, он почувствовал себя так, словно в пищевод ему попало пушечное ядро. Плотный обед по-прежнему ворочался в желудке. Но сейчас, очутившись в лесу и самую малость оклемавшись, Алоис понял, что домой возвращаться нельзя. Надо выпить. На дворе воскресенье, но в пивной ему наверняка не откажут.

Но хватит уже об Алоисе-старшем! Меня интересовал Ади. Мальчик полностью опорожнился: он описатся, обкакался, и его вывернуло наизнанку. Он чуть не спятил от страха перед тем, что ушедший было отец повернет с полдороги и обойдется с ним точно так же, как с Алоисом. Я не мог не воспользоваться возможностью и привить ему кое-какие навыки. Я инсталлировал только что закончившееся избиение в мозг Ади. Я вновь и вновь заставлял его мысленно переживать всю экзекуцию; я умело подстегивал страх перед неизбежным возвращением отца; мне удалось вдохнуть в сознание Ади четкий и недвусмысленный образ: он лежит при смерти, беспощадно избитый отцом. Болят не только тело и конечности, но и сердце. Стоя на ногах, Ади чувствовал себя так, словно только что поднялся с земли, упав на которую, не сумел остановить этим страшного избиения.

Позднее, оказавшись на вершине власти, Адольф Гитлер по-прежнему будет верить в то, что отец избил чуть ли не до смерти именно его. В годы Второй мировой войны, в своей штаб-квартире в Восточной Пруссии, поблизости от Восточного фронта, он не раз и не два будет рассказывать элу историю за ужином своим секретаршам. Демонстрируя при этом редкостное красноречие.

«Разумеется, — поведает он, — я заслуживал хорошей порки. Я изрядно портил жизнь отцу. Мать, та была, скорее, довольно рассеянной. Но любила меня без памяти, моя дорогая матушка. — Он вспомнит себя таким же смельчаком, каким был на самом деле Алоис-младший; ну как же, ведь это сам Адольф не побоялся вступить в драку с отцом! — Мне кажется, именно поэтому ему и пришлось избить меня. Но я это заслужил. Я оскорбил его так чудовищно, что не собираюсь вам этого повторять. Так что по всему получается, я это заслужил. Мой отец был красивым, сильным, порядочным человеком; австриец по происхождению, но истинный немец духом. И все же не знаю, надо ли было ему избивать меня до полусмерти. Наверное, это было все-таки чересчур».

Да, он будет рассказывать истории из собственного детства, заставляя слушательниц умиляться и утирать слезы платочком. Конечно, так сложилось не сразу; краеугольный камень лжи я разместил в тех глубинах сознания, где подлинная память лежит в обнимку с ложной. Мое искусство (данное) в том и заключается, чтобы подменить истинное воспоминание мнимым, сконструировав его точно таким же точным и детализированным; это все равно что сделать новую татуировку поверх прежней.

Более того, это фиктивное воспоминание помогло мне впоследствии развить в Адольфе патологическую лживость. Ко времени вступления на политическое поприще он уже умел лгать столь искусно, что решал этим все возникающие перед ним проблемы.

Истина была волоском: ее можно было сбрить или просто-напросто выдернуть.

Настоящая работа с клиентом — процесс, смею вас заверить, длительный и неторопливый; долгие годы ушли на то, чтобы превратить этот один-единственный выверт детского сознания во всестороннюю патологическую лживость. Когда он впоследствии публично заявлял, что однажды родной отец чуть было не забил его до смерти, взрослые люди готовы были собственной головой поручиться в том, что это чистая правда. Время от времени мне приходилось предпринимать дополнительные усилия, чтобы укрепить становой хребет этой основополагающей абсолютной лжи. И оно того стоило. Потому что Маэстро часто ссылался на этот эпизод моей профессиональной деятельности самым лестным образом.

«Нет лучшего способа подчинить себе крупного политического деятеля, — говорил Он нам в назидание, — чем этот. Политик сам не должен отличать ложь от правды. Особенно же полезным для нас он становится, когда в каждом конкретном случае сам перестает понимать, лжет или нет, настолько глубоко испытываемое им недоверие к истине как таковой».

14

В фишльхамской пивной по воскресеньям не наливали, однако на окраине города стоял дом, на веранде которого было оборудовано нечто вроде буфета, и там подавали пиво.

Алоис ни разу не был еще в этом оазисе. Посещать такого рода забегаловки было ниже его достоинства как высокопоставленного чиновника империи, пусть и в отставке, но сейчас сложилась одна из весьма редких в его жизни ситуаций, когда он (и у него хватило духу признаться в этом себе) просто-напросто обязан был напиться. Болело ушибленное при падении наземь колено, после приступа ярости разыгралась отчаянная мигрень, да и на душе было тяжело, и Алоис все пил и пил — ближе к вечеру выдул уже около четырех литров пива.

Никто не пошел его проводить. Соответствующие предложения, правда, поступати, но были им отвергнуты; как-никак еще не смеркалось. Вновь исполненный чувства собственного достоинства, Алоис взошел на первый холм на задворках Фишльхама, потом едва не осилил второй, но тут, почти дойдя до вершины, прилег на траву и уснул. Проснувшись через пару часов, обнаружил, что голова его покоится в каких-то пятнадцати сантиметрах от монументальной — размером с ковбойскую шляпу — коровьей кучи.

Но волосы у него оставались чистыми. Значит, он во сне в эту кучу все-таки не свалился. Если бы Алоис верил в Судьбу, ему следовало бы возблагодарить ее, но он преспокойно обошелся без этого. И, может быть, не зря. Потому что, когда в начале одиннадцатого, изрядно посвежев после сна, поднялся на вершину последнего из холмов, то увидел, что метрах в десяти от входа в его дом неистово бушует пламя.

Ночь была безветренной, иначе наверняка сгорел бы и сам дом Гитлеров, но все три «лангстротта» превратились в кучки золы и куда-то пропали пчелы, не считая тех десятков тысяч бедняжек, которые сгорели заживо, превратившись в микроскопическую труху. В доме, пусть и не тронутом пожаром, отчетливо пахло гарью.

Клара встретила мужа. Если она и плакала, то к моменту его возвращения превратилась в столь же сухую, скрипучую золу, как и все три улья. Помимо гари в воздухе густо пахло медом — так густо, что начинало саднить в горле.

Алоис все понял. Жена никогда не простит ему того, что в эту ночь — худшую из ночей в ее жизни — он ухитрился напиться так, что от него еще издали несет пивом.

Медленно, деталь за деталью, она выложила мужу все, что произошло в его отсутствие. Алоис-младший умчался на лошади и не возвращался, пока не стемнело. Все уже легли и спали или делали вид, будто спят, но, конечно, ужасно боялись его. Он собрал вещи, сложил в мешок, приторочил его к седлу и умчался вновь.

Но всего полчаса назад, когда все в доме решили было, что они в безопасности, завыл Спартанец. И не унялся до тех пор, пока Клара, встав с кровати, не выглянула наружу. Но к этому времени пес прекратил выть и только легонько поскуливал — как щенок. Заржал Улан, и Алоис-младший помчался прочь. А минуту спустя начался пожар. Клара почти сразу же сообразила, что именно происходит. Ади, как мечущийся олень, подбегал то к горящим ульям, то к дому. «Это он поджег! Керосином! — кричал Ади. — Я знаю! Всё как раньше!» И мальчик то смеялся, то плакал, не понимая, разразилась ли катастрофа или произошло еще одно грандиозное всесожжение.

Клара с Анжелой делали что могли, то есть выливали ведра воды на ближайшую к горящим ульям стену. В отсутствие в доме мужчины о чем-нибудь большем нельзя было и помыслить.

Они даже сумели расслышать, как замирает вдали стук копыт Улана. Алоис умчался навсегда. Разве не отрезал он себе все пути к возвращению? Ей кажется, что отрезал. Перед самым отъездом он успел отравить Спартанца. К тому времени как Алоис-старший вернулся домой, пес уже издох.

Книга десятая

ЧТИТЬ И СТРАШИТЬСЯ

1

Письмо пришло в августе. После этого об Алоисе-младшем больше не слышали. Съездив в Линц, Алоис-старший узнал, что блудный сын сбыл Улана за полцены, но и этих денег вполне хватило бы, чтобы добраться до Вены и продержаться там, пока не подыщешь работу.

Теперь Алоис-старший частенько выходил под вечер на прогулку тем же маршрутом, каким воспользовался его сын, сбежав в Линц. Доходил до старого пня, ставшего отныне его любимым лесным седалищем, садился на него, слушал птичье пение.

Восседая на обрубке некогда благородного дуба, он оплакивал утраченных пчел и фантазировал на тему о том, как возвращается тем роковым воскресным вечером достаточно рано, чтобы погнаться за юным всадником в лесной чаще. Эти фантазии преследовали его все бесконечно долгое лето, на протяжении которого он грустил по всему, что считал навсегда ушедшим, и по многому другому, чему, однако же, не мог подобрать хотя бы названия.

Так прошло лето. Он нанял работника, который помог управиться с сенокосом. Он спрессовал сено в кипы и продал его в Фишльхаме. Поскольку пчел у него не осталось, можно было не опасаться роения; не затруднять себя расчетами запасов необходимой на зиму подкормки; не проверять, все ли благополучно в каждом из ульев; не прикидывать, сколько пчел умерло, а сколько родилось и не возникло ли в колонии естественной убыли населения; не тревожиться о возможном вторжении мыши; не раскидывать по ветвям сетку, предохраняющую от птиц; не взвешивать ульи; не замерять количество собранной рабочими пчелами пыльцы на предмет достаточного обеспечения всей колонии протеином. Не надо было определять местонахождение королевы. Не надо было даже красить «лангстротты». Со всем этим было раз и навсегда покончено.

Сидя на пне однажды под вечер уже в самом конце лета, он почувствовал, что какая-то черта пройдена, его скорбь утратила ядовитый привкус, и сказал себе: «Я рад, что мне больше не о чем и не о ком заботиться. Я любил своих пчел, но погибли они не по моей вине».

Как раз в это время я не мог уделять ежедневного внимания семейству Гитлер. Вроде бы они еще какое-то время прожили в Хафельде. Но меня это не интересовало. Одно из моих самых развитых, чисто интуитивных умений заключается в том, чтобы чувствовать, когда подопечные мутируют в ту или иную сторону на высокой скорости, а когда, напротив, остаются в виртуальном смысле инертными.

Строго говоря, именно так мы и измеряем Время. За вычетом тех случаев, когда Маэстро откомандировывает нас на арены истинно исторических событий, мы живем по наитию. И тоже нуждаемся в определенном отдохновении. Мирное лето, проведенное Гитлерами в Хафельде, обернулось для меня чем-то вроде сна. Я даже успел подзаняться другими клиентами.

Алоис меж тем погрузился в глубокие и безрадостные размышления. В известной мере его тревожила подлинная стоимость собственной фермы. Если он решит продать ее, то сумеет ли хотя бы вернуть свое? Или потенциальный покупатель почувствует, что на самом деле ему не терпится от нее избавиться? Вот об этом; то он главным образом и думал. Само это нетерпение уже обернулось полным пренебрежением к исполнению повседневных домашних обязанностей. Чувствуя себя куда лучше, чем долгие годы перед этим, он, однако же, не мог не пенять себе за то, что переложил большую часть хлопот по дому на женские плечи, — переложил, если уж начистоту, все, что не требует сильной мужской руки. Он прекратил обрабатывать огород. Он подумывал о том, не завести ли новую собаку, но вместо этого, осмотрев будку несчастного Спартанца, решил, что не стоит соскребать с нее копоть по летней жаре.

Да и не нужен им был теперь новый пес. В отсутствие Алоиса-младшего можно было не тревожиться о том, что какой-нибудь разъяренный отец нагрянет сюда с дробовиком. Не проявляли никаких признаков беспокойства и родители Греты Марии Шмидт — следовало благодарить судьбу в особенности за то, что эта юная дама не залетела от его сына, в противном случае об этом уже стало бы известно. Практически позабыл он и о контрабандисте, поселившемся в дальнем конце Фишльхама. Неизвестно почему, и этот потенциальный мститель как-то утратил в его глазах малейшую опасность.

Больше всего Алоиса тревожила мысль о том, что он может привыкнуть к праздному времяпрепровождению. Раньше даже пара минут, проведенных в безделье, выводила его из себя. Теперь же он пристрастился наблюдать за тем, как по небу пролетает облачко или поднимается в воздух клуб сигарного дыма.

Подобная леность могла обернуться серьезными убытками. Невозделанное поле — в каком бы идеальном порядке ты ни содержал дом, пристройки и двор — производит удручающее впечатление. Особенно на потенциального покупателя. Ночами Алоису снилось, что он занимается сельскохозяйственными работами, вновь и вновь поднимаясь по склону холма. Как будто сама земля насылала на него этот сон, упрекая в сознательном попустительстве.

Экономические расчеты (производимые им вновь и вновь на отдельных листочках, каждый раз — разными карандашами) показывали: как ни экономь, рано или поздно прожить на одну его пенсию, не имея иных источников дохода, станет невозможно.

А значит, настанет время, когда придется прикидывать, по карману ему или нет очередное посещение жалкой пивной в Фишльхаме! Вдобавок ко всем прочим оскорблениям его достоинства. Но тут уж ничего не попишешь. И еще одно: он тосковат по Линцу. Там, по меньшей мере, можно посидеть за кружкой в интеллигентной компании. Из всего этого непреложно вытекала необходимость продать ферму. Он понимал, что быстро такие дела не делаются. Тем более что чем ты ленивее, тем труднее тебе добиться желанного результата. Хуже того, вопреки себе он начал раскаиваться в том, как обошелся с Алоисом-младшим. Дал волю рукам! И не обязан ли он как отец простить непутевого сына? А что, если Алоис-младший тоже терзается угрызениями совести? Ему стала невыносима мысль о том, что его мальчик с полными слез глазами сидит один-одинешенек в какой-нибудь жалкой клетушке.

Он испытывал фантомные боли — как будто у него ампутировали, скажем, руку, а ее нервные окончания никуда не делись. Алоис вновь принялся подумывать о фирме «Гитлер и Сыновья. Медопродукты». И поскольку он теперь сам не верил в это, заведомо несбыточная мечта становилась от самой своей несбыточности еще прекрасней.

Он даже поделился этими соображениями с Кларой. И хотя она все лето держалась от мужа на солидной дистанции, будучи не в силах простить ему постыдное пьянство в тот роковой вечер, сейчас в ней возобладало чувство долга:

«Если ты хочешь, чтобы он вернулся, если ты по-настоящему этого хочешь, то я не встану поперек дороги» — вот что она сказала. Потому что была обязана сказать это, и только это. Она даже слегка сконфузилась, поймав себя на мысли, что, дай Бог, парня они просто-напросто не разыщут.

Но до столь мелодраматического развития событий дело не дошло. Через пару дней из Вены пришло письмо без обратного адреса, письмо подлое. Ты убил мою мать — эта фраза повторялась в письме несколько раз. А еще там говорилось, что сын прославится, и тогда отец заворочается у себя в гребу.

Читая письмо, Алоис не верил собственным глазам. Дальнейшие обвинения оказались еще более чудовищными. Ты был скверным фермером, и понятно почему. Ты, как я случайно узнал, наполовину еврей. Ничего удивительного в том, что ты не умеешь работать на земле. Письмо прямо-таки пестрело орфографическими ошибками, так что Алоис, стесняясь эдакой безграмотности, поневоле переписал его, прежде чем показать жене. За этим занятием рука у него изрядно дрожала, но испещренный кляксами и нелепыми ошибками оригинал был просто неудобочитаем. При том что язык-то у парня подвешен отлично!

Тем не менее эти страшные слова следовало предъявить Кларе. Хотя бы потому, что безумной мыслью о еврействе Алоис-младший мог проникнуться, только внимая речам старого Иоганна Пёльцля. Какие все-таки эти мужики лицемеры!

Клара, однако же, не желая распространяться о нравах семейства Пёльцль, перевела разговор на другую тему.

— Я не придавала этому никакого значения. Думала только, что как раз по этой причине ты не ходишь в церковь.

Алоис невероятно оскорбился.

— Ты не придаешь значения собственной вздорной вере в то, что твой муж — наполовину еврей?

— Ну конечно. Алоис, ты же сам всегда говорил, что ненависть к евреям — признак бескультурья. И я это запомнила. Ненавидеть евреев неприлично. Это свидетельствует о твоем собственном невежестве.

— Но это еще не делает меня самого евреем!

Внезапно у него разболелась голова, причем чудовищно. Нахлынули начисто позабытые воспоминания о том, как в шесть лет он впервые пошел в школу. Да, конечно же. И в Штронесе, и в Шпитале об этом поговаривали.

— И ты, полагая, будто я наполовину еврей, никогда не принимала этого близко к сердцу?

— Нет, не принимала. Я всегда тревожилась только из-за детей. Мне хотелось, чтобы каждый из них оказался живым и здоровым. — На глазах у нее выступили слезы; она успела полюбить всех, кого схоронила. — Поэтому я только радовалась тому, что в тебе есть еврейская кровь. Я думала, приток свежей крови не помешает ни Адольфу, ни Эдмунду, ни Пауле.

— Но во мне нет ни капли еврейской крови, — отрезал он. — Давай договоримся об этом раз и навсегда. Старый Иоганн Непомук однажды сказал мне, кто я на самом деле такой. Я его родной сын. И соответственно твой родной дядя.

— Он сказал тебе это? Он именно так и сказал?

Клара знала своего дедушку Иоганна Непомука достаточно хорошо, чтобы сообразить: сказать такое он был бы просто-напросто не способен. Во всяком случае, напрямую.

— Он мне намекнул. Он сказал, что ему доподлинно известно, кто мой отец. И добавил: «Поверь мне, этот человек не еврей». А больше ему говорить ничего и не требовалось. Все ясно и так. Доподлинно знать такое он мог лишь в одном-единственном случае. Так что я его понял. И в следующий раз, когда меня обозвали жидом, я ударил обидчика и сломал ему нос. Так он на всю жизнь и остался образиной с носом, свернутым на сторону. — Воспоминание развеселило Алоиса, и он рассмеялся. Сначала непроизвольно, а потом и сознательно — давая жене понять, что он ничуть не задет. — А ты, значит, все эти годы считала меня евреем?

Клара кивнула. Она и сама не знала, обрадовала ее выплывшая наружу правда или огорчила. Ее всегда приятно горячила мысль о том, что она замужем за человеком еврейской крови. Евреи вытворяют в постели такое!… Ей об этом рассказывали. А может быть, речь шла именно о тех вещах, которыми занимались и занимаются они с Алоисом? И вообще, евреи умные. Это ей тоже рассказывали. Так что сейчас она и впрямь пребывала в смешанных чувствах.

Алоис же, узнав о болтливости Иоганна Пёльцля, проникся к нему такой ненавистью, что, дай ему волю, сварил бы старика заживо.

2

Читатель, возможно, помнит, что, впервые выступив в роли повествователя в данном романе, я отрекомендовался офицером СС. Я и впрямь одно время был таковым. Во второй половине 1930-х годов я инсталлировал себя в телесную оболочку некоего офицера СС по имени Дитер. Я жил и действовал вместе с ним — и в нем, — но ценой умаления собственной сущности. Должен сказать, что на такое мы решаемся лишь в редчайших случаях — и только когда игра идет на самые высокие ставки. Потому что цена, которую приходится платить, весьма серьезна. Приходится стимулировать сразу два сознания — клиента и собственной телесной оболочки. В результате бесовское могущество уменьшается. Перестаешь быть бесом, не превращаешься в человека, становишься человеческим симулякром.

И вот в образе Дитера я и провел в 1938 году в Граце изыскания на тему о подлинном отце Алоиса Гитлера. И установлением того факта, что таковым является Иоганн Непомук, я был обязан информации, полученной прямиком от Маэстро, так что в качестве офицера СС, разумеется, не имел возможности указать Гиммлеру ее источник. В особом отделе IV-2a, как и в любой другой разведывательной организации, существовал обычай верить друг дружке на слово, так что доказательств от меня не потребовали бы, однако я был обязан доложить Гиммлеру, как именно мне удалось их найти, а значит, сфабриковать историю, в которую он мог бы поверить. К тому же, хотя мне самому уже было известно, что Гитлер не еврей, убедить в этом и Гиммлера, не раскрывая источника, не представлялось возможным. Следовательно, историю (и источник) предстояло сфабриковать, прибегнув к тому, в чем Хайни превосходно разбирался и сам, то есть к свидетельским показаниям.

Разумеется, все было на самом деле далеко не так просто. Тогда, в 1938 году, я не столько знал наверняка, сколько чувствовал, что когда-то знал всю правду по этому вопросу, тем самым я хочу сказать, что Маэстро давным-давно завел обычай вычеркивать из памяти своих бесов ненужные воспоминания, чтобы не нарушать раз навсегда заведенный порядок в подвластной ему части мира. Тем не менее должен отметить, что воспоминания, которые запрещено сохранять, служат нам — пусть и в заметно приглушенной форме — руководством к действию.

Я упоминаю это вполне заслуженное ограничение, потому что вопрос о наличии или отсутствии в жилах Алоиса еврейской крови всплыл совершенно внезапно.

Он пришел в ярость. Гнев на Иоганна Пёльцля вскоре сменился пожизненным, как представлялось самому Алоису, отвращением — впоследствии он радостно встретит известие о том, что старик наконец отдал богу душу, — а вот возмущение Алоисом-младшим вспыхнуло с новой силой.

Разговор с Кларой поднял у него в душе такую бурю, что ночью — впервые за все годы супружества — он поднялся с постели, в которой они спали бок о бок, оделся, принялся расхаживать по комнатам, попробовал было уснуть на кушетке, а когда это не получилось, попытался сделать то же самое на полу, и в итоге они оба, разумеется, не сомкнули глаз.

Клара понимала, что ей это еще припомнят. Не говори ни слова, внушала она себе. Больше никогда не затрагивай этой темы.

Хотя я не могу судить об этом с уверенностью бесов, одновременно являющихся докторами медицинских наук, рискну все же предположить, что рак, от которого Клара умерла в 1908 году, пустил этой ночью первые серьезные щупальца.

Слишком много всего обрушилось на нее сразу. Ей пришлось разувериться в мысли, с которой она носилась долгие годы. Считая, что ее дети, будучи вместе с тем и детьми Аяоиса, являются на четверть евреями, она полагала, что в силу этого у Адольфа, Эдмунда и Паулы больше шансов на то, чтобы не умереть еще детьми. Потому что, если она и питала какое бы то ни было предубеждение против евреев (а она не могла бы поручиться в том, что хотя бы раз в жизни видела настоящего стопроцентного еврея), из всех страшных историй об их прегрешениях, которых немало рассказали ей родня, подруги, даже приказчики в лавках, она вынесла одно: евреи умеют выживать даже в самых невыносимых условиях. Как их все не любят, а ведь ничего не могут с ними поделать! Кое-кому из них удается даже разбогатеть! Втайне (да и кому бы она осмелилась рассказать об этом?) Клара всегда радовалась тому, что у нее трое живых и здоровых детей и жизнью своей, не говоря уж о здоровье, они обязаны частично струящейся в их жилах еврейской крови.

Раннюю смерть Густава, Иды и Отто она относила на счет крови Пёльцлей. А вот Адольф взял да выжил, а вслед за ним — Эдмунд, а вслед за Эдмундом — Паула, о добром здравии которых она еженощно молилась перед отходом ко сну.

А теперь от ее всегдашней уверенности и следа не осталось. Если эти трое и выживут, то отнюдь не благодаря своему частично еврейскому происхождению. Этого преимущества у них больше нет.

Серьезная причина для того, чтобы не сомкнуть ночью глаз. Но сильнее всего она сердилась на собственную трусость. Как она могла — хотя бы чисто теоретически — согласиться на то, чтобы Алоису-младшему предложили вернуться домой? Лежа в постели и прислушиваясь к тому, как ворочается, пытаясь пристроиться на полу, муж, Клара и сама постепенно впала в ярость. И это само по себе стало для нее потрясением. Неужели она и впрямь на такое способна? Неужели всерьез обдумывает возможность убийства Алоиса-младшего, если тот надумает вернуться домой. Она же прекрасно понимает, что у нее это не получится. Ни за что. Но попытка погасить ярость подняла в ее груди такую бурю (чтобы не сказать: у нее в грудях), замешенную на отвращении к парню и на вдвойне отвратительном желании убить его, что, не исключено, именно этой ночью и начался рак груди, от которого ей много лет спустя будет суждено умереть воистину в адских муках. Поскольку однозначного ответа на этот вопрос у меня нет, предпочитаю вернуться к Алоису, пытающемуся уснуть на голом полу.

Беспредельная ярость, овладевшая им, объяснялась тем, что ранее он, выходит, тешил себя иллюзиями. Это омрачало празднично-карнавальный характер самой ярости, часто упускаемый как ее непременный атрибут из виду. А ведь бешенство, в конце концов, с точки зрения победительного осознания собственной правоты ничуть не хуже лицемерного восторга, испытываемого церковными прихожанами. Главная пружина возникающей в обоих этих случаях положительной эмоции — злость не на себя, а на кого-нибудь другого. Однако нынешней ночью Алоис осерчал на самого себя.

Если Алоис-младший оказался таким мерзавцем, то виноват в этом его отец, и только он. Ни на что не годный отец — разве это не самое жалкое существо на всем белом свете? Алоис-старший прожил жизнь, сначала выполняя чужие приказы, а потом отдавая собственные на таможне; он боготворил Франца-Иосифа, великого, милосердного и блистательного императора, живое воплощение неустанных трудов и железной дисциплины. Самоуважение Алоиса стало своего рода оммажем своему королю. Но ни одно из этих замечательных качеств передать сыну он не смог. Может быть, все дело в том, что его терзали угрызения совести из-за случившегося с матерью мальчика? Да, он обошелся с Фанни скверно, столь скверно, что впоследствии не смог проявить достаточную твердость в деле воспитания ее сына. Это ему самому, а вовсе не Алоису-младшему не хватило самодисциплины!

Все темные часы ночи ушли на то, чтобы ярость мало-помалу сошла на нет. И только когда начало светать — еле-еле, потому что наступающий день обещал выдаться пасмурным и дождливым, Алоису удалось кое-как собраться с мыслями, пригасив одну часть сознания и не без натуги высветив другую. И он принял решение, что с Ади не повторит ошибки, допущенной при воспитании старшего сына. Нет, впредь он будет вести себя с Адольфом совершенно иначе!

3

Теперь, желая подозвать к себе Ади, Алоис свистел. Это был резкий, пронзительный свист, от него звенело в ушах. Свистел он одинаково громко и когда мальчика нужно было окликнуть издалека, и когда тот вертелся поблизости. В пивной Алоис с некоторых пор взял себе за обыкновение повторять: «Воспитывая сына, не выпускай из рук плетку. Сужу по собственному опыту».

Не раз Алоис говорил Ади: «На твоего старшего брата я понапрасну потратил время и силы. Но на тебя, Адольф, я времени терять не намерен».

Мальчик жил в постоянном парализующем страхе. Я не знал, как это скажется впоследствии при достижении целей, к которым мы стремились. При том что мы совершенно определенно умеем использовать в собственных интересах унижение и самоумаление маниакально-депрессивных натур. Если нам нужно подбить клиента на действия, связанные с насилием, мы подвергаем его серии унизительных воздействий, в результате чего он начинает мучительно метаться между полюсами депрессии и мании. И чуть ли не сразу же срывается, чтобы не сказать взрывается.

Но я не понимал, зачем нам нужно прибегать к столь резким процедурам на такой ранней стадии. Маэстро, однако же, не побуждал меня усмирить Алоиса, а тот все глубже и глубже загонял сына в духовную трясину. Адольф страшился готового вспыхнуть в любое мгновение отцовского гнева, и из-за этого у мальчика постепенно развилась самая черная меланхолия.

Есть широко распространенные способы доведения человека до самоубийства. И я вполне мог допустить, что мысль Маэстро работает именно в эту сторону. Мальчик был достаточно хрупок и уязвим для того, чтобы с ним могло случиться непоправимое. А каким это было бы несчастьем — и в общем-то из-за пустяков!

Однако Маэстро любит озадачивать нас подобными ходами. Жизнями клиентов Он рискует без колебания. Были случаи, когда Маэстро, Выстраивая перспективное будущее молодому клиенту, подвергал его невыносимому родительскому гнету, а порой и инициировал этот гнет. Мне кажется, Он считает это своего рода эмоциональной закалкой в расчете на неизбежно грядущие кризисные ситуации.

Естественно, столь рискованный метод может в дальнейшем обернуться душевной нестабильностью. Имплантируя глубочайшее унижение в душу гордому клиенту, мы стремимся на будущее переплавить это страдание в силу. Но такое столь же трудно, как превратить завзятого труса в отчаянного храбреца. Однако, если нам это удается, если психические бездны, разверзающиеся перед без пяти минут самоубийцей, превращаются в вулканически-цельную скалу эго, колоссальный риск, на который мы идем, оправдывается. Пережитое унижение оборачивается волей и властью унижать других. Власть эта имеет бесовскую природу, и обрести ее поэтому нелегко. Тем не менее мне ни в коем случае не хочется впадать в какие бы то ни было преувеличения. Ади на данном этапе отнюдь не чувствовал, будто его загнали в угол. Он научился, причем довольно талантливо, перетягивать на свою сторону мать.

— Мама, — говорил он ей. — Папа вечно смотрит на меня так, словно я в чем-то провинился.

Она это знала. Свист мужа терзал слух и ей самой.

— Ади, никогда не говори, что твой отец не прав.

— А что, если он не прав?

— Это он не нарочно. Просто иной раз ошибается.

— А что, если он очень не прав?

— Все переменится к лучшему. — Клара кивнула. Она и сама не знала, верит ли в то, что собирается произнести, но все равно сказала это: — Он хороший отец. Хороший отец всегда понимает, рано это произойдет или поздно, что он что-то сделал не так. — Она вновь кивнула, как бы понуждая себя поверить в собственную правоту. — Наступает мгновение, когда отец осознает, что даже ему суждено порой ошибаться. — Она поднесла руки к лицу мальчика. Щеки у него пылали. — Да, он прислушивается к собственным словам и понимает, что они звучат как-то не так. И начинает вести себя по-другому.

— Это правда?

— Святая правда! Начинает вести себя совершенно по-другому. — Она произнесла это с такой уверенностью, будто нечто в этом роде уже имело место в прошлом. — По-другому, — сказала она в третий раз, — и тогда уж он говорит правильные вещи. Да и сейчас, дело развивается в нужном направлении. Потому что он уже ведет себя немножко по-другому. А знаешь почему?

— Нет, не знаю.

— Потому что ты способен внушить себе, что никогда его не рассердишь. Ты не рассердишь его, потому что он твой отец.

Она обняла Ади за талию и посмотрела ему прямо в глаза Клара первой в семье (и по-прежнему единственной) поняла, что с Ади можно разговаривать так, словно ему уже десять лет, а то и все двенадцать.

— Да, в доме никто не должен ни на кого сердиться, в доме должен быть мир. Поэтому никогда ни в чем не обвиняй отца. От этого он может почувствовать себя самую чуточку weiblich[16]. А он ни в коем случае не хочет чувствовать себя слабым. От него нельзя ждать, чтобы он хоть в чем-то признал собственную слабину.

И тут она начала говорить о die Ehrfurcht[17]. О том, что нужно чтить и страшиться. Именно эти слова употребляла ее мать, рассуждая об Иоганне Пёльцле. Конечно, фермер он хоть и старательный, но никудышный, и это ни для кого не секрет (сказала она это Кларе, разумеется, не так прямо, но сказала-таки), и все же к мужу нужно относиться с благоговением, как если бы он был важным и преуспевающим человеком.

— И вот что я тебе скажу, а я сама это слышала от собственной матери. Слово отца — закон для всей семьи.

Клара произнесла это столь торжественно, что мальчик почувствовал, как на него нисходит нечто вроде благодати. Да, когда-нибудь он сам тоже обзаведется семьей и все ее члены будут обязаны чтить его и страшиться. В этот миг ему страшно захотелось пи-пи. (В те годы с ним такое бывало всегда, стоило ему задуматься над чем-нибудь серьезным и, безусловно, применительно к нему самому, оптимистическим.) В разгар материнской речи он едва не описался, но этого не произошло — он перетерпел, чтобы в будущем получить законно причитающуюся ему долю благоговения.

— Да, — сказала она сыну, — слово отца должно быть законом. Правильное оно или неправильное, а перечить этому слову все равно нельзя. Отца нужно слушаться. Для блага семьи. Прав он или не прав, это не обсуждается. Отец прав всегда. Иначе сплошное расстройство. — Теперь она заговорила об Алоисе-младшем: — А вот у него благоговения не было. Пообещай мне, что про тебя никто не сможет сказать такого. Потому что ты теперь старший из детей. Ты важный маленький человечек. А тот, кого ты привык считать старшим братом, теперь, считай, умер.

Ади страшно вспотел. И это тоже было чем-то вроде проявления благодати. Чтобы подчеркнуть важность момента и испытываемого им в этот момент чувства, я вошел к нему в сознание на достаточно долгое время и подсказал: «Твоя мать права. Ты теперь старший из детей. Младшие обязаны чтить тебя и страшиться».

Ади понял меня, а ночью я провозился с ним до тех пор, пока не превратил эту концепцию в одну из столбовых дорог сознания, в одну из магистралей, на которые приходится основной поток мыслей. Из ночи в ночь я затем внушал ему, что Алоис-младший изгнан из семьи раз и навсегда.

Алоис-старший изрядно подсобил мне. В декабре он переписал завещание. Теперь в случае его смерти сыну Алоису должен был достаться лишь неотчуждаемый (как велит закон) минимум. «Чем меньше, тем лучше», — подытожил он. А поскольку составление нового завещание разбередило в нем ностальгию по чисто чиновничьему бюрократизму, то в конце завещания Алоис сделал следующую приписку: «Составлено в полном осознании ответственности подобного решения со стороны отца. За долгие годы службы главным инспектором таможни Его Императорского Величества я проникся мыслью о том, что к столь тяжелым решениям нужно подходить со всей серьезностью».

Закончив новое завещание, Алоис свистнул Ади, а когда тот примчался, зачитал ему вслух отдельные параграфы.

4

Решение Алоиса написать новое завещание было принято после того, как он узнал, что ему удастся продать ферму. Покупателя порекомендовал господин Ростенмайер, неизменный добрый советчик Клары.

— Дорогая госпожа Гитлер, — сказал он ей, — покупатель на вашу ферму найдется по одной-единственной причине: она очень красивая. И разве не потому же купил ее некогда ваш супруг?

— Не скажу, что это не соответствует действительности, — ответила Клара. (Столь велеречивая фраза, на ее взгляд, означала, что она с лавочником флиртует.)

— Вот и хорошо, что вы это понимаете. Мне кажется, вам удастся продать ферму людям, разбирающимся в сельском хозяйстве

еще меньше вашего, но… — он важно поднял палец, — более обеспеченным, не правда ли? Значит, вам предстоит набраться терпения. Кто-нибудь из этих преуспевающих господ рано или поздно объявится. И как только это произойдет, соблаговолите направить его ко мне. А я уж ради вас постараюсь. Я найду верные ответы на все вопросы, которые он задаст.

Богатый приезжий вскоре объявился; и дом, и земля ему приглянулись; а с тяготами земледелия он был знаком еще в меньшей мере, чем хозяин; так что сделка состоялась. Особой выгоды извлечь не удалось, но и убытков Алоис вопреки собственным опасениям не понес. Заключение договора о купле-продаже даже помогло ему: теперь он полностью простился с мечтой о том, чтобы провести остаток дней в деревне, простился в той же мере, как и с надеждой на то, что он сможет когда-нибудь гордиться старшим сыном. Теперь эти надежды следовало возложить на Ади. Далеко не такой яркий и не такой здоровый, как Алоис-младший, далеко не такой красивый, но, не исключено, столь же умный, а главное, в отличие от старшего единокровного брата, послушный. Совершенно определенно послушный. Подзывать его свистом превратилось в удовольствие. Он мчится к тебе как угорелый.

Однако же в сердце у Алоиса-старшего хранилось нечто вроде старой фотографии. Выпадали поздние вечера, когда он сидел на дубовой скамье и размышлял о «лангстротте», который некогда смастерил самолично. Он похлопывал по сиденью словно бы затем, чтобы воскресить в памяти звук удара по доскам крепко сколоченного улья, удара не страшного, но внушительного, не зря же под ним сразу начинали колобродить пчелы.

Но все это осталось далеко в прошлом. История (для тех, кто живет так долго, как я) — штука вообще-то не слишком привлекательная. И, строго говоря, представляет собой сплошную ложь. Вообще-то это единственная причина, по которой я рекомендую нашим волонтерам становиться бесами. Нам столько всего известно о том, как происходит на самом деле всё, что происходит. От такого богатства за здорово живешь не откажешься. Но как раз поэтому и не представляется столь уж невероятным тот факт, что я решил предать огласке свои взаимоотношения с Маэстро. Может быть, извращенность нашей бесовской породы далеко не чужда смехотворной природе человеческой, заставляющей каждого из вас в муках прокладывать себе дорогу в жизнь между калом и мочою — с тем чтобы много позже ночами мечтать о судьбе возвышенной и благородной.

Книга одиннадцатая

АББАТ И КУЗНЕЦ

1

Летом 1897 года, продав ферму, семья переехала на постоялый двор Лейнгартнера в Ламбахе с тем, чтобы прожить здесь до конца года. Сбросив груз сельскохозяйственных забот, Алоис превратился в настоящего пенсионера, что повлекло за собой не слишком существенные, однако не лишенные элемента неожиданности перемены. Скажем, он утратил интерес к гостиничным горничным и кухаркам. Хуже того, он сам стал им совершенно безразличен. А это, в свою очередь, стало безразлично ему.

Я бы сказал, что Алоис пребывал в неплохом настроении, пусть и всего лишь временно. Я то и дело посматривал в его сторону, поскольку любая его активность могла бы так или иначе повлиять на Адольфа. К моему изумлению, Алоис, можно сказать, увлекся средневековой красотой Ламбаха и полюбил прогуливаться по улицам. В городке жили всего тысяча семьсот человек, однако он по праву гордился бенедиктинским монастырем, основанным в одиннадцатом веке, и треугольной — с тремя колокольнями, тремя входами и тремя алтарями — церковью Паура. Должен отметить, что как раз Паура настроила Алоиса на более чем любопытные размышления.

Он начал задумываться над тем, не было ли у него за плечами опыта предшествующих существований, одно из которых пришлось бы как раз на эту седую старину. Разве порой не посещало его некое дежавю? Такая возможность показалась ему довольно привлекательной. В Средние века он мог оказаться рыцарем. А почему бы и нет? Человек-то он смелый и решительный. Рыцарь Алоис фон Ламбах!

Если меня вновь спросят, каким образом мне удалось проникнуть в сознание Алоиса, раз уж он не был моим клиентом, я отвечу, что порой мы в состоянии читать мысли людей, доводящихся нашим подопечным близкими родственниками. Следовательно, я смог проследить размышления Алоиса о реинкарнации до того момента, когда он пришел к вполне определенному выводу. Большинство людей, решил он, вообще не способны поверить в то, что их существование когда-нибудь прекратится.

Должен отметить, что эта мысль воодушевила его. Идея реинкарнации легко укладывается в сознании, а если так, то он, Алоис, и впрямь должен был быть рыцарем без страха и упрека. Осознав это, он чрезвычайно возрадовался. Чего ему до сих пор не хватало, так это свежих идей. Они не дают человеку погрузиться в зыбучие пески старости — так он теперь считал.

2

Отданный самому себе приказ не чураться ничего нового, должно быть, сыграл свою роль в том, как отнесся Алоис к неожиданному желанию маленького Ади петь в хоре мальчиков бенедиктинского монастыря. Клара, услышав, как ее муж сказал: «Да», не поверила собственным ушам. Поначалу она даже чуть было не отсоветовала сыну обращаться к отцу с такой просьбой, но в последний момент подумала: а что, если Господу угодно, чтобы Ади пел в этом хоре? Противиться Промыслу Божьему не входило в ее планы ни в коем случае.

Так что юный Адольф, мысленно обнажив чело, подошел к отцу и со страхом пролепетал, что монахи сказали ему: у тебя хороший голос. А раз так, то ему хочется — если на то будет разрешение отца — оставаться после уроков на репетиции.

Если бы у Алоиса спросили, как мог он разрешить одному из своих сыновей (любому из них) якшаться с монахами и священниками, он не замешкался бы с ответом. «Я провел тщательное исследование, — сказал бы он, — и пришел к выводу, что у бенедиктинцев лучшая школа во всем Ламбахе. А поскольку мне хочется, чтобы Адольф преуспел в жизни, я решил послать его в эту школу, какие бы возражения ни имел против нее».

И Ади отдали в бенедиктинскую школу. И скоро монахи начали считать его одним из своих лучших учеников, и он сам понимал это. Алоис, в свою очередь, радовался отличным отметкам. Мальчик не только освоил все двенадцать предметов, но и получил высшую оценку по каждому из них. И этого оказалось более чем достаточно, чтобы Алоис пришел в благодушное настроение.

— Вот что я тебе скажу, — начал он. — В детстве и в юности у меня тоже был хороший голос. У меня это от матери, а она когда-то пела соло в приходской церкви в Дёллерсгейме.

— Конечно же, папа, — ответил Ади. — Я прекрасно помню, как замечательно ты пел в тот день, когда мы ехали в Хафельд из Линца.

— Да уж… Юношеские способности, они никуда не деваются. А помнишь песню, из-за которой так разволновалась твоя мать?

— Помню, — сказал Ади. — Она еще огорчилась: «Ах, только не при детях!»

Отец и сын рассмеялись. Воспоминание заставило Алоиса тут же исполнить ту самую песню еще раз.

Моим он самым лучшим был

И как никто меня любил.

Он был солдат, я был солдат,

И он любил солдата в зад.

Но пуля-дура на войне

Ему досталась, а не мне.

Меня царапнула, а он

Был ею, подлою, сражен.

Алоис снова рассмеялся, и маленький Ади тоже. Они оба вспомнили. Именно в этот момент Клара и воскликнула: «Ах, только не при детях!»

Мой друг, сказал я, мне пора,

И у тебя теперь дыра;

А если свидимся в раю

Ты вновь увидишь и мою,

Мой добрый товарищ,

Мой добрый товарищ...

Голосом, чуть охрипшим от громкого пения, Алоис провозгласил:

— Хорошо, я разрешаю. Потому что верю, что ты меня не разочаруешь. Я награждаю тебя этим за отличную учебу в новой школе!

Про себя же он произнес: «Разумеется, я не позволю мальчику зайти по этой тропе слишком далеко. Еще не хватает ему превратиться в больного на всю голову священника!»

Ади меж тем и впрямь подумывал о том, не стать ли ему когда-нибудь монахом или лучше сразу аббатом. Ему нравились черные сутаны, и рай в его представлении связывался со светом, сочащимся сквозь высокие «окна-розы». Да и зачитываемый нараспев «Отче Наш» доводил его едва ли не до слез: Да святится Имя Твое… Да пребудет Царствие Твое…

Пока он занимался хоровым пением, я исподволь внушал ему, что когда-нибудь он поднимется превыше всех этих монахов и возьмет бразды правления в свои руки: власть — в одну, тайну — в другую. И в этом отношении ему был преподан пример. Настоятель монастыря был самым представительным мужчиной, которого Ади до сих пор доводилось видеть. Высокий, с серебром в волосах и мечтательно-возвышенным выражением на лице. На взгляд Ади, он был ничуть не хуже какого-нибудь монарха.

Однажды, оставшись один в комнате, которую он делил с Анжелой, Адольф снял с крючка ее самое темное платье и накинул себе на плечи, как своего рода сутану. Встал на стул. И, понимая, что нужно говорить тихо, не то его услышат в коридоре, начал произносить проповедь, переполняющую его сердце с тех пор, как он ее впервые услышал в церкви. Вслед за проповедью пришел черед молитвы, обращенной к св. Михаилу Архангелу. Впоследствии он поступал так ежедневно, заранее предвкушая тот час, когда очутится в густом лесу и сможет всею мощью голоса обрушить те же словеса на деревья.

Сначала ему было страшновато произносить вполголоса текст самой проповеди. Адское пламя пронижет каждую пору твоего тела. Расплавит кости и легкие. Чудовищный смрад вырвется у тебя из горла. Отвратительно запахнет все тело. И это пламя будет бушевать во веки веков.

Он покачнулся и едва не упал со стула, на котором стоял. Сила слов была такою, что у него закружилась голова. Ему пришлось продышаться, прежде чем он смог прочитать молитву. О Господень Великий Архангеле Михаиле! Помоги нам, грешным, и избави нас от труса, потопа, огня, меча и от напрасной смерти, от великого зла, от врага льстивого, от бури поносимой, от лукавого избавь нас всегда и во веки веков. Аминь!

Он чрезвычайно разволновался. Я сделал все, что в моих силах, чтобы внушить ему: он получил знак свыше. Но тут же — словно для того, чтобы нарочно все испортить (не были ли задействованы в игре и другие силы?), — мальчик испытал первую в жизни эрекцию. И вместе с тем почувствовал себя женщиной. Должно быть, дело заключалось в запахе, которым было пропитано платье Анжелы. Он сорвал его с плеч, швырнул на пол, спрыгнул со стула, дал даже платью пинка, прежде чем поднять его, вновь понюхать и выпустить ветры. И опять-таки почувствовать себя женщиной.

И в этот миг он понял, что ему надо заняться тем же, что уже попробовали его соученики. Ему необходимо было сравняться с ними. А для этого — начать курить. Трубочный дым, выпускаемый ему в лицо, он запомнил и возненавидел еще в младенчестве, но теперь он был готов на что угодно, лишь бы вновь почувствовать себя мужчиной. Стопроцентным мужчиной, а не так — серединка на половинку!

3

Над входом в монастырь, представляющим собой арочные ворота, красовалась высеченная в камне большая свастика. Это был фамильный герб предыдущего аббата, фон Хагена, ставшего настоятелем монастыря в 1850 году, — фон Хагену, должно быть, нравилось, что название его герба совпадет со звучанием имени[18].

Спешу добавить, что из этого не стоит делать слишком далеко идущие выводы. Свастика фон Хагена была чрезвычайно изящна и менее всего способна навести на мысль о грозных легионах, Которым предстояло впоследствии маршировать под этим символом. И все же это была она, свастика.

В день, когда ему исполнилось девять лет, Адольф стоял один у монастырских ворот и курил. Пребывать в одиночестве ему оставалось, впрочем, уже недолго. Самый подлый из облаченных в сутану наставников, известный среди школяров своим умением подкрасться совершенно незаметно, именно так и поступил — и застукал Адольфа с дымящейся самокруткой (щепотка табаку из трубки Алоиса, завернутая в клочок газетной бумаги). Цигарка была мгновенно конфискована, брошена наземь и расплющена каблуком. Вид у священника был при этом такой, словно он давит таракана.

Ади изготовился зареветь.

— Не исключено, — услышал он, — что в тебя вселился сам Дьявол. А если это так, ты умрешь в чудовищной нищете.

Священник язвительно усмехнулся. Он припоминал слова и силу проклятий, произнесенных им за долгие годы служения Господу.

Едва собравшись с духом для ответа, Адольф начал:

— Отец, я знаю, что был не прав. Я попробовал, и мне не понравилось. Я больше никогда не прикоснусь к табаку.

В это мгновение ему, однако же, пришлось стремительно сорваться с каменных ступеней при входе и броситься на лужайку, где его тут же и вырвало. Отвращение, испытываемое наставником, подействовало на мальчика, как углекислый газ: он задыхался. Все в этом человеке было зловещим: длинный нос, тонкие, как лезвие ножа, губы. И тем не менее, испытывая невыносимые муки, Ади уже мысленно прикидывал, каким образом лучше всего попросить прощения у аббата. Он понимал, что, как только иссякнет рвота, его препроводят в начальственный кабинет.

Оказавшись перед аббатом, он вновь расплакался. У него хватило смекалки (и вдохновения) заявить, что он надеется только на одно: этот отвратительный проступок не лишит его возможности стать впоследствии священником, о чем он-де только и мечтает. И готов понести любое покаяние. Когда он закончил, настоятель, на которого искренность мальчика произвела большое впечатление, сказал: «Что ж, со временем из тебя получится превосходный служитель Господа».

Чем сильнее лгал Ади, тем искреннее звучал его голос. И все же анафема в известном смысле прозвучала. Отныне он раз и навсегда отказался от мысли стать священником. И только его восхищение аббатом как было, так и осталось неподдельным.

По моему ощущению, денек выдался удачный. Поскольку клиентов в этой части Австрии у меня тогда хватало, мне не всегда удавалось оказаться на нужном месте в нужное время. Однако на сей раз я не оплошал. Подлый наставник — и удивляться тут нечему! — был одним из моих лучших людей во всем Ламбахе и, разумеется, получил своевременное указание прогуляться к воротам, осененным свастикой фон Хагена.

4

Хочу уточнить, что обожание, которое Адольф питал к аббату, пусть и осталось неподдельным, но постепенно превратилось всего лишь в тень первоначального преклонения и чуть ли не обожествления. А вот ненависть к длинноносому монаху, напротив, только усилилась, и оттого благодарная память о мгновении, когда Алоис разрешил сыну петь в церковном хоре, оказалась практически избыта. Так или иначе, из этих воспоминаний вскоре ушла малейшая душевная теплота, поскольку довольно быстро выяснилось, что отцовским любимчиком становится Эдмунд. Однажды, получив от Ади хорошего щелбана, этот маленький наглец решил дать ему сдачи.

— Не лезь ко мне! — сказал он. — Я не хуже тебя!

Тут Адольф ударил его уже по-настоящему, и четырехлетний мальчик горько (а главное, громко) расплакался.

Когда Клара спустилась к ним на первый этаж с попреками, Адольф огрызнулся.

— Алоис-младший вечно бил меня. И никому не было до этого дела.

Но тут уж в спор встрял глава семейства.

— От Алоиса-младшего тебя защищала твоя мамаша, — заявил он. — Я это прекрасно помню. Она вечно была на твоей стороне. Даже когда виноват был ты. Твоего старшего брата это обижало, и, возможно, мне следовало исправить эту несправедливость.

Алоис дал Ади затрещину. Не сильную, но очень обидную. Алоис все еще побаивался приступов собственной ярости, один из которых заставил его избить до полусмерти старшего сына.

Шум этой ссоры разнесся по всей гостинице. Клара почувствовала себя неловко. Хозяин постоялого двора и его жена, вполне довольные платой за жилье, ежемесячно вносимой Гитлерами, держались с Кларой подчеркнуто любезно, пытаясь внушить, будто считают ее респектабельной замужней дамой из третьего сословия. Но Клара им не верила. Она знала, что они на самом деле про нее думают. И сказала мужу, что им нужно подыскать себе другое жилье — попросторнее, а заодно и подешевле.

Она также решила, что Анжела уже слишком большая девочка, чтобы жить в одной комнате с Ади. Анжела однажды пожаловалась ей на то, что одно из ее лучших платьев испачкано подошвами грязных ботинок и это наверняка сделал Ади. Клара решила не доискиваться до истины. Ади все равно принялся бы все отрицать. Проблема же заключалась в том, что семье и впрямь нужно было съехать с постоялого двора. Да и Алоис не возражал. Стычки Ади с Анжелой начали действовать ему на нервы. Однажды он сказал Кларе:

— Ты не хочешь, чтобы я его бил, но он вечно сам напрашивается.

— Когда дети ссорятся, — возразила Клара, — чаще всего не правы оба.

— Да я же не говорю, что его поколочу, а ее усажу к себе на колени.

— Вот уж чего не надо, того не надо, — с искренней озабоченностью сказала Клара.

— В любом случае, виноват мальчик. Повторяю тебе еще раз: он просто напрашивается.

Клара решила рассказать Алоису о том, как Ади застали с самокруткой. В надежде на то, что муж проникнется сочувствием к сыну, она сказала:

— Ему нужна ласка. Очень нужна. После того как аббат простил его, Ади сказал мне: «Я и не знал, что такой большой, такой взрослый мужчина может быть таким ласковым». Алоис, и наша ласка нужна ему тоже.

Муж покачал головой:

— Нет. Ты и так уже превратилась в его рабыню. И, мне кажется, хорошо, что он уже начал курить. Может, со временем он пристрастится к табаку и из него все-таки получится настоящий мужик. — Тут Алоис рассмеялся, правда, этот смех почти сразу же перешел в кашель.

«Настоящий мужик с мокротой в легких», — подумала Клара.

Следует сказать, что Клара обзавелась собственной точкой зрения на многое. Долгие годы она считала, что безупречная жена не должна иметь собственного мнения. Однако с некоторых пор втайне прониклась неким неколебимым убеждением. Она пришла к выводу, что, во-первых, им необходим свой городской дом и, во-вторых, Алоис еще не готов пойти на такую покупку. Поэтому ей, пока суд да дело, предстояло пойти на компромисс, удовольствовавшись переездом на пустующий второй этаж ближайшей мукомольни. Это выйдет куда дешевле, чем жизнь на постоялом дворе, и обеспечит куда больший простор всей семье. К тому же у Анжелы появится своя комнатка. Пусть достанется девочке эта роскошь, которой судьба обошла в юности саму Клару. А позже, когда у них появится свой дом — неважно, в этом городе или в каком-нибудь другом, — можно будет надеяться на то, что Анжеле удастся выйти замуж за какого-нибудь молодого красавчика. А до поры до времени отдельная комната — это самое меньшее, чего она заслуживает. Потому что падчерица — девочка просто замечательная.

Так что Клара подчинилась решению Алоиса переселиться на мельницу. Работы здесь будет поначалу полно, но Анжела уже закончила школу и наверняка ей поможет. В начале зимы 1898 года они сняли второй этаж мукомольни и перебрались туда. Мельничное колесо вращалось на живой тяге — для этого владелец мукомольни, господин Зобель, держал четырех мулов. И как будто мало было вечного шума мельницы, здесь же, на задворках, вдобавок располагалась кузница, и хозяйничал в ней здоровенный дядька по фамилии Прайзингер. Жизнь на втором этаже означала вечную войну с копотью, но Клара вовсе не чувствовала себя несчастной. Анжела с одинаковой готовностью становилась для нее то исполнительной служанкой, то работящей младшей сестрой, то близкой подругой. И это оставляло Кларе достаточно свободного времени для того, чтобы заниматься маленькой Паулой.

5

Едва ли не с самого появления Паулы на свет не проходило и утра, чтобы Клара не шептала: «Какой ты у меня вырастешь красавицей!»

Но сейчас, когда малышке не исполнилось еще и двух лет, у нее проявились первые признаки умственной отсталости.

Алоис ничего не замечал. Ему нравилось качать Паулу на колене. Он заранее предвкушал тот миг, когда эта крошка превратится в первую красавицу городка. Ее свадьба непременно станет ярким событием.

Но однажды, побывав с девочкой у врача, Клара вернулась домой с дурной вестью: признаки умственной отсталости и впрямь налицо.

Этот диагноз не застиг Клару врасплох. Она и сама уже начала тревожиться. К двум годам Паула еще не научилась пользоваться ложкой: поднося ее ко рту, она все расплескивала, тогда как Эдмунд начал есть самостоятельно — и довольно аккуратно, — едва ему стукнул годик. А к двум он уже и одевался самостоятельно, и даже пробовал мыться. А Паула ничего этого не умела. Она преспокойно лежала, обкакавшись, и прижимала к груди свою единственную подружку — тряпичную куклу.

Задолго до того, как ему стукнуло два, Эдмунд знал, как называются руки и ноги и все пальцы — от большого до мизинца. Паула не произносила ни слова и только хихикала. Доктор предложил ей постоять на одной ножке, и она едва не упала на пол. Да еще посмотрела на врача пустыми глазами, когда тот спросил: «А что ты делаешь, когда устаешь?» «Спит она», — вмешалась Клара, но доктору это не понравилось: «Прошу вас, госпожа Гитлер, давайте обойдемся без подсказок!»

— Так что, — подытожила Клара в разговоре с Алоисом, — он назвал ее отсталым ребенком.

— Он сам не знает, что говорит!

— Нет, Алоис, он, похоже, прав! И Клара заплакала.

Алоис впал в тоску. Призвав на помощь навыки, при помощи которых в годы службы на таможне распознавал контрабандистов, он испытующе уставился на Паулу. И поневоле согласился с тем, что глазки у нее пустоваты.

В семье начался разброд. Стоило Алоису удалиться на прогулку, как Адольф принимался травить Эдмунда. Клара не могла этого вытерпеть. Она орала на Ади, после чего чувствовала себя виноватой. Истина заключалась в том, что Эдмунд стал светом в окошке для всего семейства. Прошло то время, когда он вечно ходил весь в соплях и в мокрых штанишках; теперь это был очаровательный четырехлетний мальчуган, подающий надежды, на взгляд Клары, самый настоящий маленький принц; и это превращение произошло с ним уже после того, как семья покинула Хафельд. Эдмунд стал красавчиком, особенно обаятельной была у него улыбка. Порой он строил гримаски — задумчивости, насмешки или ярости, — и Клара тогда от души смеялась. Он был хорошим мальчиком, но большим шалунишкой. Вот только Ади относился к нему крайне скверно. Завел привычку ставить подножку, едва заметив, что младший брат мчится по комнате во весь опор. Эдмунд, однако же, никогда не жаловался. Просто вставал и несся дальше, потом поворачивал и бежал в противоположную сторону.

Еще сильнее встревожилась бы Клара, стань ей известна тайная мечта Адольфа. А заключалась эта мечта в том, чтобы ударить Эдмунда со всей силы, однако обставить дело так, чтобы не понести за это никакого наказания. Алоис, Клара и Анжела без умолку твердили о том, какие у Эдмунда замечательно красивые голубые глаза. Но мои собственные глаза, решил Адольф, того же цвета, вот только голубизна их куда благородней. Кроме того, лицо Эдмунда выглядело несколько приплюснутым. Как хотелось Адольфу расплющить его по-настоящему, хотелось каждый раз, когда родители называли Эдмунда умничкой и прелестью!

Эдмунда к тому же вечно хвалили за то, как он заботится о младшей сестренке, тогда как Адольф первым во всем семействе почувствовал, что эта малышка непременно вырастет дурочкой. Он мог бы обратить на это внимание старших, но им было не до него: они наперебой расхваливали Эдмунда за хлопоты вокруг Паулы.

Клара даже радовалась тому, что этот большой потный дядька Прайзингер вечно орудует молотом у себя в кузнице, потому что Адольфу он понравился и мальчик проводил у него на задворках много времени. Пусть лучше торчит в кузнице, чем подкарауливает Эдмунда, чтобы в очередной раз сбить его наземь коварной подножкой.

6

В это время мне пришлось перебраться из Австрии в Швейцарию; целый месяц я был занят в Женеве, наблюдая за превращением одного мелкого уголовника в хладнокровного политического убийцу.

С оглядкой на число и разнообразие клиентов, оставленных мною в Линце и его окрестностях, мне пришлось наведываться туда неоднократно с тем, чтобы посмотреть, как идут у них дела, поэтому я практически не спускал глаз с происходящего на мельнице в Ламбахе, но рассказ об этом я продолжу не раньше, нежели вкратце остановлюсь на своем женевском задании. Тем читателям, кому наскучили подобные отступления, могу пообещать, что на сей раз их разлука с маленьким Ади не затянется дольше чем на главку-другую.

Более того, на немногих страницах, отклоняющихся от главной темы, мне придется цитировать Марка Твена, пусть он и не был никогда моим клиентом (да я бы и не осмелился искушать его!). В гипотетическом противоположном случае наш Маэстро, преклоняющийся перед великими писателями, безусловно, пожелал бы искусить его сам.

На самом же деле Марка Твена, как натуру чрезвычайно сложную, мы просто-напросто забраковали. А вот кое-кто из его хороших знакомых входил в число наших клиентов, так что я знаю о нем достаточно, чтобы с превеликим уважением отнестись к той горячности, с которой он написал о покушении на императрицу Елизавету, имевшем место 10 сентября 1898 года в Женеве. Выйдя замуж за Франца-Иосифа в 1854 году, она давным-давно прослыла первой красавицей в кругу королев Европы и непревзойденной ценительницей искусств. Например, ее любимым поэтом был Генрих Гейне. Экзотический шарм этой венценосной особы дополнялся и тем, что после двойного самоубийства ее любимого сына, Кронпринца Рудольфа, и его юной возлюбленной, семнадцатилетней баронессы фон Вечора, императрица носила вечный траур. В этой трагедии, разыгравшейся в январе 1889 года и широко известной теперь по кинофильму «Майерлинг», я сыграл немаловажную роль. Пожалуй, именно поэтому мне и поручили присматривать за Луиджи Лучени, как только в нем разглядели будущего убийцу.

«Он, конечно, страшный говнюк, — сказал Маэстро, — но словно создан нарочно для нас. На диво неуравновешенный маленький мерзавец. Считает себя серьезным философом и убежден в том, что долговременное впечатление на публику могут произвести только выдающиеся личные деяния. Так что за работу!»

И я начал работать с Луиджи Лучени. Я расширил газообразное облако его психики, затем спрессовал эти негорючие испарения и превратил их в пламенеющий факел. Политическим убийцам необходимо пройти через быструю череду многократных приращений собственного «я», чтобы в решающую минуту у них не дрогнула рука.

Дело у меня сладилось. Лучени, обедневший молодой человек, перебравшись в Швейцарию, стал анархистом. В Женеве нашел революционеров, согласившихся, пусть и нехотя, принять его в собственные ряды. Соплеменники-итальянцы называли его il stupido[19], что изо дня в день повышало температуру его ярости ровно вдвое. Мне сильно помогло то, что над ним издевались те самые люди, на восторженные рукоплескания которых он так рассчитывал.

— Убеди их не словом, а делом, — внушал я ему постоянно. — Ты пришел в мир для того, чтобы лишить жизни кого-нибудь из самых важных столпов класса угнетателей!

— Да, но кого же?

— В урочный час тебе на этого человека укажут.

Бедная императрица Елизавета. Такая гордая и такая возвышенно-поэтичная, что, отправляясь на прогулку, брала с собой всего нескольких телохранителей. Да и тем запрещалось подходить к ней ближе чем на десять шагов. И препятствовать общению с нею прохожих, которые, конечно же, непременно должны были оказаться безобидными туристами, ищущими августейшего автографа. И вот, когда она стояла в одиночестве на одетом в камень берегу Роны, Лучени преспокойно подошел к ней и заточенным напильником поразил ее прямо в сердце.

Его тут же схватили, на квартире у него произвели обыск, нашли и тщательно изучили его личный дневник. Скоро весь мир был ознакомлен с дневниковой записью: «Как мне хотелось бы убить кого-нибудь, но непременно важную персону, чтобы дело попало в газеты».

Его жертвой вполне мог бы оказаться Филипп, герцог Орлеанский, как раз в эти дни посетивший Женеву, но вместо этого стала прекрасная Сисси, императрица Елизавета. За Сисси, я знал, меня похвалят сильнее. И точно так же как приволок за длинный нос скорого на анафему священника к монастырским воротам, у которых курил маленький Ади, я направил Лучени именно туда, где стояла на набережной Елизавета.

Если читателя раздражает тот факт, что я, репрезентируя себя бесстрастным наблюдателем, способным на непредвзятое описание, вместе с тем без малейшего сожаления повествую о самых неприглядных вещах, то спешу уведомить его о том, что бесовская природа дуалистична. В какой-то мере мы являемся частью цивилизации. И если вы порой забываете о том, что наша главная цель — уничтожить цивилизацию, дабы одержать окончательную победу над Господом, и эта цель оправдывает любые средства (отличное выражение, которое я много позже позаимствовал у одного второстепенного клиента, он был, кажется, кинорежиссером), что ж, дело ваше.

В любом случае, непосредственный эффект от злодеяния оказался воистину выдающимся. Предоставлю, однако же, слово Марку Твену.

7

Этот писатель пребывал тогда в Кальтенлёйтгебене, маленьком австрийском городке в полусотне километров от Вены. Неудачно вложив деньги в новый типографский станок, Марк Твен обанкротился.

Так что ему пришлось покинуть свой дом в Хартфорде, штат Коннектикут, и отправиться в гастрольное турне по Европе; высокие гонорары за публичные лекции позволили ему частично расплатиться с долгами. На следующий день после убийства Елизаветы он написал одному из друзей в письме из Кальтенлёйтгебе-на: «Об этом убийстве будут говорить, его будут описывать в литературе и запечатлевать на полотнах и тысячу лет спустя».

Не могу передать словами восторг, охвативший меня, когда я прочитал эти строки. Мой собственный взгляд на масштаб события нашел подтверждение под пером выдающегося прозаика. На самого

Твена эта трагедия произвела такое сильное впечатление, что он вскоре разразился блистательным эссе в своей неподражаемой и вместе с тем безошибочно узнаваемой манере. Правда, по тысяче причин, слишком запутанных для того, чтобы поддаваться каталогизации или хотя бы перечислению, он предпочел не публиковать эссе. Я, однако же, при помощи одного из клиентов приобрел этот текст в собственное распоряжение.

Чем больше думаешь об этом убийстве, тем более значительным и тревожным оно представляется… Такое происходит, пожалуй, не чаще чем один раз в две тысячи лет… «Убили императрицу!» Когда эти ужасающие слова достигли моего слуха в австрийском городке — а произошло это в прошлую субботу, примерно через три часа после того, как разразилась сама трагедия, — я понял, что скорбная весть уже успела достигнуть Лондона, Парижа, Берлина, Нью-Йорка, Сан-Франциско, Японии, Китая, Мельбурна, Кейптауна, Бомбея, Мадраса, Калькутты и весь земной шар единодушно проклинает злодея и злоумышленника.

… И кто же этот фокусник, поразивший своим выступлением весь мир? Ответ на этот вопрос полон горькой иронии. Человек с самой нижней ступени общественной лестницы, не обладающий ни талантами, ни достоинствами; бездарный, невежественный, аморальный и бесхарактерный юноша, начисто лишенный природного обаяния или каких бы то ни было иных черт, способных вызвать у окружающих уважение и приязнь; обделенный душой и сердцем, не говоря уж об уме, в такой степени, что по сравнению с ним любая расчетливая потаскуха покажется доброй самаритянкой; вольноопределяющийся, дезертировавший из армии; незадачливый резчик по камню; не удержавшийся на работе в самом захудалом заведении официант; одним словом, наглый, пустой, вздорный, грязный, вульгарный, вонючий, ядовитый двуногий хорек. И сарказм, потрясший все человечество, заключается в том, что этой твари с самого дна удалось укусить само Небо и воздвигнутый в небесных чертогах идеал Славы, Величия, Красоты и Святости! Показав тем самым нам всем, что за жалкими тварями — даже не тварями, а тенями — мы являемся. Сбросив пышные одеяния и сойдя с пьедестала, мы превращаемся в то, что мы есть на самом деле, становимся крошечными и бессильными; наши добродетели эфемерны, наша роскошь просто-напросто смехотворна. Даже в свой наивысший и самый светозарный миг мы не светила (на что претендуем и уповаем, в чем убеждаем самих себя), а всего лишь свечи, и первому встречному разгильдяю дано задуть нас.

И теперь мы поняли еще одну вещь, о которой часто забывали или пытались забыть: никто из нас не здоров психически целиком и полностью, а одна из самых распространенных форм безумия заключается в желании обратить на себя внимание, в удовольствии, извлекаемом из того, что тебе удалось обратить на себя внимание… Именно эта жажда внимания и привела к возникновению царств земных, равно как и к тысяче других изобретений и нововведений… Она заставляет королей лезть друг дружке в карман, зариться на чужие короны и владения, истреблять чужих подданных; она вдохновляет кулачных бойцов и поэтов, деревенских старост, больших и малых политиков, крупных и мелких благотворителей и победителей велосипедных гонок; она подзуживает разбойничьих атаманов, искателей приключений на Диком Западе и всевозможных наполеончиков. Все, что угодно, только бы обратить на себя внимание, только бы заставить всю деревню, целую страну или, лучше всего, планету, ликуя, вскричать: «Это он! Глядите сюда! Это он!» И вот, за какие-то жалкие пять минут, не проявив ни таланта, ни трудолюбия, ни изобретательности, этот вонючий итальяшка уделал их всех — уделал и превзошел, потому что имена остальных рано или поздно забудутся, а вот его имя — при дружеском содействии больных на всю голову газетчиков, царедворцев, царей и историков — пребудет в памяти человечества и не отгремит в веках до тех пор, пока люди не разучатся говорить. Ах, если бы это не было так грустно, как это было бы невероятно смешно!

Я не замедлил показать эссе Маэстро. Не помню, когда еще я воспринимал самого себя столь серьезно. Я понял, что наконец-то вошел в историю — если не как историческое лицо, то как его кукловод.

Маэстро обрушился на эссе с уничижительной критикой: «Я, конечно, уважаю великих писателей, но посмотри, как твой Марк Твен преувеличивает масштаб происшедшего. Он просто-напросто истерикует. "Тысяча лет» — это надо же! Бедняжку Сисси забудут лет через двадцать».

Я не осмелился задать вопрос: «А разве это событие не послужило достижению великой цели?», однако моя мысль была Им услышана.

«Послужило, еще как послужило! Но ты, подобно твоему Твену, ослеплен магией имен. Великих людей забывают точно так же, как невеликих. Но я эту спесь из тебя вытрясу. Дело не в звучном имени. Только истинно выдающийся клиент, которого мы создаем буквально или практически с нуля, может повернуть историю в нужном нам направлении. Но для этого нам следует возвести этого клиента как здание — от первого кирпичика до последнего. А убийство Сисси не имеет особой ценности. Оно не приведет к возникновению массовых беспорядков. Ходынка — та все еще служит нам, а что взять с убийства Сисси? Если бы я был гурманом, то, сорвав с дерева столь безупречный персик, с наслаждением съел бы его за минуту-другую. Примерно такое же удовольствие мне доставляет твоя безукоризненная работа с Луиджи Лучени. Но не утрачивай чувства меры. — Маэстро улыбнулся. — И вот еще что, — сказал он. — В последнем абзаце к нашему гению вернулся разум». В упомянутом Маэстро абзаце Марк Твен написал:

В весьма неубедительном перечне возможных мотивов этого страшного убийства упоминается наряду с прочим и Воля Господня. Не думаю, что Господь согласился бы с этой версией. Потому что если на это злодеяние была Воля Господня, то у нас нет ни средств, ни возможностей возложить на злоумышленника, оказывающегося в подобном случае всего лишь проводником Вышней Воли, хотя бы частичную ответственность за содеянное и Женевскому суду придется оправдать его за отсутствием состава преступления.

«Толковый он парень, этот Марк Твен, — заметил Маэстро, — и нашего брата чует за версту. Вышнюю Волю отверг, а вот Низшую разве что не назвал! Но все-таки, слава Тебе, Господи, не назвал!»

В тех редких случаях, когда Ему бывает весело, Маэстро любит от души посмеяться.

8

Как я уже упоминал, до самого покушения мне пришлось пребывать вдали от Ламбаха, а к тому времени, как с императрицей было покончено, семейство Гитлер покинуло не только второй этаж над мельницей, но и сам городок. Переехали в другой, чуть побольше (назывался он Леондинг, и население его насчитывало три тысячи жителей), что поначалу пришлось Кларе по душе, потому что переезд стал результатом хитроумной манипуляции Алоисом, предпринятой, естественно, ею же, что само по себе было для нее еще в диковинку. Долгие годы ушли у нее на то, чтобы догадаться, как можно (хотя не обязательно должно) манипулировать мужем. Богобоязненная, она отнюдь не стремилась прибегнуть к подобной тактике. Пока семья не перебралась на мельницу, Кларе никогда не приходило в голову, что муж может ее к кому-нибудь приревновать.

Клара никогда не считала себя ровней мужу, с самого начала он доминировал в семье на правах хотя бы Дядюшки. Но в последнее время она начала догадываться, что он в ней в некотором роде нуждается. Пусть и не любит ее по большому счету, но все равно нуждается.

Додумавшись до этого, она сообразила далее, что Алоис уже достаточно стар, чтобы начать терзаться ревностью. Не нарушая Господних заповедей, но самую чуточку искривляя их, она сумела вызвать у мужа такую ревность, что это побудило его затеять общесемейный исход из-под опасного крова.

Источником опасности был здоровенный и вечно прокопченный дядька — кузнец Прайзингер. Ади привязался к кузнецу, мог часами следить за его работой и слушать его рассказы. Даже никуда не уходя со своей кухни на втором этаже, Клара слышала их взволнованные голоса, звучание которых курьезным образом сливалось с производимыми ею самой звуками: она сливала, допустим, грязную воду в раковину, и тут же это событие приветствовал доносящийся снизу удар молота о наковальню.

Клара понимала, почему Ади так тянется к кузнецу. Этот человек работал с огнем. Пламя волновало и ее саму, хотя она даже не задумывалась почему. Еще в детстве ей внушили, что Бог живет во всем — и Дьявол, понятно, тоже. Если ни о чем не задумываться, то Дьяволу будет к тебе не подобраться, потому что Бог опекает и оберегает невежд: блаженны нищие духом.

Так что ей вполне хватило самого приблизительного представления о том, как бывает очарован маленький Ади в те минуты, когда кузнец раскаляет кусок металла добела, чтобы сковать его воедино с другим добела раскаленным куском металла. В результате у него получаются весьма сложные сочетания и соединения, которые, в свою очередь, становятся полезными в быту инструментами и орудиями: и оси колес он кует, и сломанные плуги чинит.

Довольно скоро у нее самой нашелся повод заглянуть в кузницу. Пришла в негодность одна из кухонных труб. Кузнец незамедлительно устранил поломку, однако Клара, к собственному изумлению, не спеша убраться восвояси, с Прайзингером еще и побеседовала. После чего получила приглашение заглядывать на чашку чаю, когда ей заблагорассудится.

Еще сильнее изумил ее тот факт, что у этого дюжего детины оказались прекрасные манеры. Он не только выказывал ей знаки величайшего уважения, но и был весьма красноречив (хотя, подобно ей самой, и был полным невеждой). Он не бахвалился, но при взгляде на него создавалось приятное впечатление (как при взгляде на Алоиса в лучшую пору жизни с ним), что перед вами человек исполненный врожденного достоинства и даже значимости. Клара сама дивилась тому, с каким удовольствием внимает его речам, сидя в единственном приличном кресле, рядом с которым, глядя на огонь как загипнотизированный, стоит ее старший сын.

Среди заказчиков Прайзингера были не только окрестные фермеры или случайные путники, которым требовалось подковать лошадь; как он объяснил Кларе, немало здешних купцов прибегало к его услугам. Кроме того, он умел лечить лошадей.

— Я, госпожа Гитлер, ничуть не хуже ветеринара. А может, еще и получше!

— Вы не шутите? — Задав столь нескромный вопрос, Клара зарумянилась от смущения.

— Госпожа Гитлер, видывал я породистых лошадей, подкованных так, что они могли разве что ковылять. А всё по одной причине. Ветеринар разбирается, конечно, в конских хворях, вот только про копыта ему почти ничего не известно.

— Наверное, вы правы. У вас ведь столько опыта!

— Да хоть у юного Адольфа спросите! В иной ярмарочный день мне случается подковать двадцать лошадей, одну за другой. Не останавливаясь.

— Понятно, — сказала Клара. — На дороге ледок — и пропал мой конек.

На что Прайзингер ответил:

— Я вижу, вы знаете, что к чему.

И Клара покраснела пуще прежнего.

— Зимний лед — это главная напасть, — продолжил меж тем Прайзингер. — Слышу такое каждую зиму. Однажды в морозный день мне пришлось подковать двадцать пять лошадей подряд, причем каждый из заказчиков еще меня поторапливал.

— Да, только господин Прайзингер торопиться не захотел, — вступил в разговор Адольф. — Он сказал мне: «Поспешишь — людей насмешишь. Гвоздь вошел как попало — лошадь захромала. А стоит лошади захромать всего один раз, и она уже не будет верить хозяину».

Теперь покраснел уже и маленький Ади. То, что сказал ему кузнец после этого, явно не предназначалось для женского слуха.

«Бывают вечера, — сказал ему тогда Прайзингер, — когда я даже присесть не могу, потому что лошадь расписалась у меня на жопе». «Расписалась на жопе?» — переспросил Ади. «Копытом. Я всегда узнаю лошадь по копыту». — «Вот как?» — «Одну зову Кривой. Другую — Крабьей, потому что копыто у нее как клешня. А какая подпись тебе нравится? У меня на жопе найдется любая». Он расхохотался, однако, заметив, что мальчик пришел в замешательство, поспешил добавить: «Да шучу я, шучу. Но любой хороший кузнец знает, что лягнуть его могут как следует». «Как часто такое случается?» — спросил мальчик. Было очевидно, что он живо представляет себе соответствующую картинку, поэтому Прайзингер предпочел увести его воображение в другую сторону. «Теперь уже редко, — сказал он. — Раз в год или еще реже. В моем ремесле нужно быть умельцем, иначе тебя не надолго хватит».

В разговоре с Кларой Прайзингер с удовольствием поведал о том, что изобрел специальную затычку для дырочек, оставленных прежними гвоздями; он явно гордился тем, что способен решать самые разнообразные проблемы. Пока он разглагольствовал, Клара то и дело поглядывала на следы копыт на голом и грязном полу. Она совершенно определенно поняла, что ей нравится этот мужчина. И уже готова была порадоваться вместе с ним из-за морского якоря, который он как раз сейчас ковал для одного богатого заказчика, — шутка ли сказать, морской якорь! все тут должно быть таким, что не подкопаешься: и лапа, и пятка, и веретено, и канат. Кларе нравилось само звучание этих слов.

— Лапа и пятка, — со вкусом повторила она.

После того как она нанесла в кузницу уже третий визит всего за две недели, Прайзингер настоял на том, что поднимется наверх и заберет у нее все ножи на заточку, а заточив их, отказался взять за это деньги. Наибольшее впечатление произвело на Клару то обстоятельство, что, хотя одежда кузнеца была перепачкана сажей, держался и двигался он с такой непринужденной осторожностью, что после его визита на ее чистенькой кухоньке не осталось и пятнышка.

Затем, в субботний вечерок, зная, что господин Гитлер в этот час будет в пивной, Прайзингер поднялся наверх в парадном костюме и свежей сорочке. Это изрядно смутило Клару (да и Анжелу); сам он, впрочем, тоже держался скованно и осмелился присесть лишь на краешек дивана.

Но задним числом Кларе этот визит понравился. Потому что вернувшийся домой Алоис при виде Прайзингера, что сидел у них на диване, держа огромные лапищи на коленях, пришел в еще большее замешательство, чем она сама. А кузнец перед уходом к тому же поцеловал ей руку, промолвив: «Благодарю за любезное приглашение».

Алоис подождал, пока они с Кларой не останутся одни.

— Но я его не приглашала! — Она отчаянно затрясла головой, словно взбалтывая мозги в поисках затерявшегося фрагмента памяти. — Хотя нет. Можно сказать, приглашала.

Но ведь она пригласила его из вежливости, исключительно из вежливости! Адольф столько времени проводит в кузнице у господина Прайзингера, что она подумала, это будет любезно — любезно, и не более того, — пригласить господина Прайзингера как-нибудь полакомиться ее штруделем. Однако точной даты она не назвала. За что отвечает головой. Так что в строгом смысле слова это никакое не приглашение.

— И ты дала ему полакомиться своим штруделем?

— Ну конечно дала. С гостями просто так не сидят.

— С гостями?

— Ну, хорошо, с соседями.

И произошло пренеприятное объяснение. Клара и сама не знала, сознательно ли подзуживает мужа, и если да, то в какой мере. И наверняка поклялась бы, что и в мыслях такого не держит. Так или иначе, ровно через два дня муж известил ее о том, что написал приятелю, по-прежнему служащему на таможне, с просьбой присмотреть для него какую-нибудь недвижимость в Линце или его окрестностях.

— Здесь мне скучно, — сказал он Кларе. — И этот вечный грохот снизу. Просто невыносимо!

Через неделю пришел ответ. Миленький домик продается по разумной цене в Леондинге, можно сказать прямо под Линцем.

И Клара, и Алоис понимали, что приобретут этот домик; понимали, даже еще не съездив на него посмотреть. У обоих имелись на то веские причины, хотя и совершенно разные.

9

На этом мы могли бы и расстаться с Прайзингером (поскольку после переезда в Леондинг никто из Гитлеров его никогда больше не встречал), но я не могу проститься с ним, не пересказав читателю одну из его последних бесед с Адольфом перед уже объявленным отъездом.

Прайзингер влюбился. Нечего и говорить, это была любовь без малейшей надежды на благополучный исход, но тем не менее он чувствовал, что нравится Кларе. Со временем из них могла бы получиться прекрасная пара. Причем связанная священными узами. Муж ее дряхлел на глазах. Тем сильнее расстроился не столько обнадеженный, сколько поощряемый самим ходом вещей Прайзингер, узнав о неизбежной скорой разлуке.

Отреагировал он, однако же, единственным возможным для себя образом. То есть ударился в доморощенную философию честного труженика и огласил результаты своих раздумий в разговоре с Адольфом. Пареньку всего девять, но в уме и любознательности ему не откажешь.

— Почему железо такое твердое? — начал он с тем, чтобы тут же ответить на собственный вопрос. — Потому что у него твердый дух. — Он помедлил. Дальнейшее течение разговора сильно зависело от того, как отнесется паренек к тому, что сейчас от него услышит. — Каждому материалу присущ особый дух, — сказал он. — Есть духи твердые, а есть и мягкие.

Юный Адольф молча кивнул. Это был знак Прайзингеру продолжать.

— Трава гнется и стелется под малейшим ветерком. Она не противится, если ты втаптываешь ее в землю ногой. А железо — наоборот. Но, заметь, железная руда таится в земле, на которой растет трава. А когда эту руду переплавишь, из нее можно выковать косу. А косы куют для того, чтобы косить ими траву.

— Интересно получается! — с искренним восхищением воскликнул Ади.

— Вот именно, интересно. На железо ты не наступишь. Железо изрежет ноги любому, кто вздумает отнестись к нему непочтительно. — Прайзингер бурно дышал: и тема ему нравилась, и то, как грамотно он ее излагает. — А всё потому, что железная руда, после того как ее закалишь в самом жарком огне, превращается в уникальное вещество!

— В уникальное? — услышав непонятное слово, переспросил мальчик.

— Ни на что не похожее. Это называется «уникальное».

— Понятно. — Помедлив, Ади задал вопрос, которого не мог не задать: — Ну а воля железа… или дух… Это-то откуда берется?

Прайзингер обрадовался умному вопросу.

— Подумай о том, каким жарким должно быть пламя, чтобы пробудить в руде дух железа. Железо тверже всего на свете, кроме духа, который и превращает его в железо. И точно такой же дух, точно такую же волю я чувствую в себе самом!

Ади чрезвычайно разволновался при мысли о том, что ему и самому предстоит выковать железную волю. Позже тем же вечером он даже допустил ошибку, попытавшись пересказать услышанное Анжеле и Эдмунду и тем самым нечаянно доведя его до слуха отца. Тот тут же принялся издеваться над простодушным кузнецом. «Отличительный признак по-настоящему глупого человека, — заметил он, — заключается в том, что он столь серьезно относится к собственному ремеслу, словно это и впрямь самое важное дело на свете».

Тем не менее рассказ Прайзингера о духе железа и железной воле сильно пригодился Адольфу впоследствии, когда у них с отцом дошло до первого серьезного рукоприкладства. Сдержанности, которую пытался развить в себе Алоис, пришел конец вечером, когда Адольф заигрался в лесу в разведчики и не заметил, что кругом давно стемнело. Как правило, ближе к вечеру Алоису стоило только свистнуть, и Ади взлетал по лестнице на второй этаж из кузницы или прибегал из прилегающего к дому кустарника. Потому что, если он не успевал примчаться, пока в воздухе еще не отзвучало эхо первого свистка, Алоис перебрасывал его через колено и пребольно шлепал по голой попке. Втайне — Алоис едва ли признался бы в этом самому себе — ему нравились на ощупь ягодицы Ади.

Этим вечером, однако же, убывающий свет просачивался сквозь ветки деревьев в лесу слишком уж интригующе. Мальчик вернулся домой, лишь когда сгустилась ночная тьма.

Алоис злился из-за умственно отсталой Паулы: как раз сегодня она попыталась было научиться скакать на месте (разумеется, без скакалки), что, как заверил врач Клару, стало бы положительным сдвигом, однако чуть ли не сразу же отказалась от этой затеи. И, как ни заклинал ее Алоис, не предпринимала новых попыток. В этот миг он и свистнул, призвав Ади. А когда возникшая после этого пауза недопустимо затянулась, Алоис воспринял это как осознанное оскорбление и, прежде чем свистнуть вновь, решил устроить мальчику самую настоящую порку.

Наслушавшись Прайзингера, Ади дал себе клятву. Он будет готов к самым страшным испытаниям. Он закалит свою волю. И вот, когда первый удар ремнем обрушился на него, Ади, закусив губу, преисполнился решимостью не издать в течение всей экзекуций ни звука.

Слезы выступили у него на глазах, но он так и не заплакал в голос. Пока Алоис истязал его, перед мысленным взором мальчика маячили железобетонные бицепсы Прайзингера. Пусть отец расшибется насмерть о его железную волю.

Книга двенадцатая

ЭДМУНД, АЛОИС И АДОЛЬФ

1

Поскольку от Леондинга было рукой подать до Линца (километров семь-восемь), Алоису показалось, будто он сможет вновь окунуться в живую жизнь настоящего города, чего ему так недоставало (хотя он и запрещал себе тосковать об этом) сначала в Ха-фельде, а потом в Ламбахе. Кларе, напротив, не больно-то понравилось, что их новый дом стоит через дорогу от городского кладбища. С другой стороны, именно поэтому он и оказался им по карману.

Имелись, впрочем, и положительные моменты. До приходской церкви отсюда буквально пять шагов; в их новое домовладение входил и собственный сад, окруженный живой изгородью из тополей и дубов, ветви которых переплелись друг с дружкой так затейливо, что без Святого Духа здесь явно не обошлось. Во всяком случае, так решила Клара.

Тем не менее переезд в Садовый Домик (так, строго говоря, называлась эта пригородная усадьба) ее пугал. Часть опасений, не сомневаюсь, проистекала из вынужденного разрыва с Прайзингером. Он пробудил в ней чувства, уместные только в законном браке. А теперь, разглядывая прохожих на улицах Леондинга, Клара чувствовала, что многим из них эта предательская сторона жизни прекрасно знакома. Конечно, ей уже доводилось жить и в куда более пафосных местах — в той же Вене, где она была экономкой и компаньонкой у старой дамы, в Браунау с Алоисом, а затем и в Пассау, — однако Клара еще никогда всерьез не задумывалась ни над чем, кроме своих прямых обязанностей, сперва, по сути дела, служанки, а потом — жены и матери. Теперь же она, судя по всему, созрела для чего-то иного. Однако этого категорически нельзя делать! Поэтому до поры до времени ее вылазки в город свелись к визитам в лавку Иосифа Мейрхофера, не только знатного бакалейщика, но и здешнего бургомистра. Сюда она захаживала за овощами и фруктами по два-три раза в неделю, неизменно принарядившись перед выходом на люди. С господином Мейрхо-фером она держалась учтиво, однако предпринимаемые им попытки полюбезничать каждый раз пресекала словами: «Мне уже пора. У меня по дому столько работы!»

Разумеется, она продолжала пребывать в сознании, что продала душу Дьяволу в тот вечер, когда ей показалось, будто ее муж убил Алоиса-младшего. До сих пор ей чудилось, будто мальчик лежит перед ней на земле, а она взывает: «Дьявол, спаси его, и я — Твоя!»

Тем не менее Мейрхофер ей нравился. Лощеный господин, не чета Прайзингеру — это-то ее в нем и привлекало. Ей приходилось убеждать себя: «Нельзя, Клара, не губи хорошего человека!»

Я наблюдал за развитием комедии, зная, что у них ничего не получится. Мейрхофер был столь же порядочен, как и сама Клара. Более того, он уже успел свести довольно тесное знакомство с Алоисом. Последнего, несомненно, привлекал субъект, умный настолько, что сумел стать бургомистром, и вместе с тем достаточно практичный для того, чтобы держать процветающую лавку. Мейрхофер, в свою очередь, уважал Алоиса за долгие годы службы на таможне и в особенности — за успешную карьеру на таможенном поприще. Прошло совсем немного времени, и они уже сидели в пивной за одним столиком.

Однако глубоко завуалированный флирт Мейрхофера с Кларой все же имел место, и я с наслаждением следил за ним, потому что лавочник-бургомистр, будучи (по собственной оценке) человеком чести, старался не выказывать Кларе чрезмерных знаков внимания, не говоря уж о том, что его жена была весьма ревнива. Так что причин пренебречь Кларой у него было целых две. О ревнивой жене лавочника Клара узнала от своего мужа, а тот — от самого Мейрхофера. «Все эти женщины, норовящие каждый день заглянуть в лавку, только того и ждут, чтобы броситься тебе на шею», — твердила бургомистру его супруга. Втайне Мейрхофер признался Алоису, что когда-то давным-давно завел интрижку с покупательницей. Одну-единственную. Но жена все вызнала, и с тех пор его жизнь превратилась в нескончаемый кошмар. Алоису, напротив, хватило ума не сообщать новому приятелю о том, что как раз в этом отношении он всю жизнь умел удачно устраиваться.

Поначалу они пили в ближайшей пивной, но вскоре Мейрхофер признался, что ему, как городскому бургомистру, это заведение несколько не по рангу. После некоторых колебаний он пригласил Алоиса принять участие в Burgerabend — вечеринке для самых уважаемых представителей городской буржуазии. Такие вечеринки устраивали по четыре раза в неделю; посещать их можно было регулярно или от случая к случаю; причем главный смысл питейных вечеров заключался не в употреблении горячительных напитков, а в обмене мнениями по самым различным вопросам. Вечеринки, пояснил Мейрхофер, проходят в четырех разных кабаках попеременно и сводятся исключительно к душевным разговорам в хорошей компании. Главное, тактично пояснил лавочник, не напиваться и не портить тем самым настроение остальным. Кое-кто, шепнул он, повел себя так, что этих людей больше не приглашают.

— Мы проделали это со всей учтивостью, насколько она уместна в сложившихся обстоятельствах, но вот что важно, Алоис: на таких вечерах человек ни в коем случае не должен утрачивать равновесие. Веселье, разумеется, допускается и приветствуется, но хорошие манеры превыше всего.

— Согласен, — ответил Алоис. — Хорошие манеры — залог приятного времяпрепровождения в достойной компании.

Так что Алоиса ввели в круг «чистой публики», и он почувствовал себя поначалу несколько не в своей тарелке. Но, разумеется, ни разу не «утратил равновесия» и зачастил на вечеринки ради дальнейшего общения с Мейрхофером, тем более что в ближайшей пивной тот перестал бывать вовсе после того, как его там обхамил какой-то пропойца. Хозяин заведения тут же вышвырнул пьянчугу на улицу, однако ноги бургомистра там все равно больше не было.

Дневные часы Алоис сейчас коротал, работая в саду или возясь с новым ульем. Он обзавелся одним-единственным «лангстроттом» и приобрел весьма скромную колонию пчел. Мейрхоферу Алоис объяснил:

— Малость меда для семьи и друзьям подарить, а больше мне и не надо. В Хафельде я слишком много сил отдавал этим крошечным существам, а они ведь буквально пожирают тебя.

— Вот и должность бургомистра тоже тебя пожирает, — отозвался Мейрхофер.

Достаточно быстро Алоис увлекся Burgerabend как таковыми и даже завел себе книжицу латинских изречений, чтобы произвести впечатление на тамошнюю публику. Заучивание цитат оказалось, однако же, делом хлопотным и коварным. Главной проблемой для Алоиса в эти дни была скука. И вот он обнаружил, что у этой проблемы завелась верная помощница — слабеющая память!

Единственной панацеей от томительно тянущихся предвечерних часов стала для Алоиса возня с Эдмундом. В свои четыре года это было самое прелестное дитя изо всех, кому подарил жизнь Алоис; к тому же малыш Эдмунд так любил хлопотать с отцом возле улья, что Кларе пришлось изготовить для него миниатюрную маску и сшить белый комбинезон, а к нему — длинные белые перчатки. Поначалу она даже возроптала: мальчик, мол, для этого слишком мал, но Алоис настоял на своем, благо и сам Эдмунд хотел того же.

Вскоре Алоис вновь влюбился — трепетно и трогательно, потому что понимал: эта любовь станет для него самой последней. Он был целиком и полностью очарован своим младшим сыном. Не только потому, что малыш оказался такой умничкой, но и потому, что был, вдобавок, нежным и ласковым. «Если бы мне повстречалась женщина столь же безупречных достоинств, я бы не задумываясь женился на ней и вовек не расстался», — шутливо повторял про себя Алоис. Ему всегда нравился юмор на грани непристойности. Сейчас он с удовольствием представлял себе разобиженное лицо Клары, услышь она от него эту шутку, и похохатывал, испытывая нежность к младшему сыну, но и к жене тоже. Ведь в ней столько хорошего (чего он, увы, долго не замечал), и все свои достоинства она ухитрилась передать этому ребенку. У Эдмунда, полагал Алоис, отцовский ум и материнские преданность и благожелательность. Практически идеальное сочетание.

Четырехлетний мальчик — а ведь как умен! И как любит пчел! Даже не слишком хнычет, когда пчела, случается, залетает ему под защитную перчатку. Однажды такая залетевшая под перчатку пчела даже укусила его, но мальчик все равно не расплакался. Хотел было, но Алоис успел предостеречь его:

— Ничего не скажем маме. А то она тебя к улью больше не подпустит.

— Нет, папа, — ответил Эдмунд. — Она поступит так, как ты скажешь.

— Может нарывать, — сказал Алоис.

— Это правда. — Эдмунд вздохнул. — Уже очень больно. Мне очень хочется плакать.

И тут отец с сыном рассмеялись.

Вернувшись в дом, они начали играть в таможню. Алоис даже облачился в мундир (который, увы, был ему уже тесноват), а Эдмунд изображал злоумышленника, решившего контрабандой перевезти через границу ценную монету.

— А почему она такая ценная? — поинтересовался мальчик.

— Потому что когда-то принадлежала императору Наполеону. Он носил ее в кармане.

— Неправда! Ты меня дразнишь!

— Ничего не дразню! Мы с тобой играем.

— И мне нравится!

— Вот и прекрасно! А теперь спрячь ее от меня.

— А как же ты получишь ее обратно?

— Я тебя защекочу. И тогда ты поневоле сам мне все скажешь.

— Не скажу!

Но Эдмунд уже смеялся так, словно его вовсю щекочут. Он забрался в платяной шкаф, чтобы отцу не было видно, куда он прячет монету. Присев на корточки за развешенными пальто, он сунул монету себе в башмачок. Сунул с краю, чтобы не расшнуровывать.

Когда мальчик вылез из шкафа, Алоис смерил его строгим взглядом, как еще не разоблаченного, но уже заподозренного контрабандиста.

— Ничего не хочешь сказать мне сам? Эдмунд не без опаски хихикнул.

— Очень хорошо. Если ты упорствуешь, я защекочу тебя.

И Алоис принялся щекотать сына под мышками, пока тот не повалился наземь в приступе безудержного веселья.

— Не надо, папа! Я сейчас описаюсь! Алоис прекратил щекотать.

— Но ты еще не признался!

— Потому что мне не в чем! У меня нет контрабанды!

— Есть. И мы оба знаем. У нас имеется информация о том, что у тебя есть монета самого Наполеона!

— А ты попробуй найди!

И мальчик опять захихикал.

— Да уж можешь не сомневаться.

Алоис разул сына, потряс в воздухе башмачками, и монета выпала.

— Ты арестован! — сообщил он Эдмунду. Мальчик неожиданно разозлился.

— Ты жульничаешь! Жульничаешь! Это не по правилам!

— Попробуй обосновать свою точку зрения.

— Ты сказал, что будешь только щекотать! А сам снял с меня одежду!

— Это не одежда. — Алоис помахал в воздухе детским башмачком. — Одежда — это брюки и пиджаки. А башмаки — это обувь.

— Все равно не по правилам! Ты изменил правила посреди игры. Алоис принял серьезный вид и заговорил подчеркнуто важным голосом:

— Именно этим мы на таможне и занимаемся. То и дело меняем правила игры.

На мгновение Эдмунд задумался в нерешительности. И тут же рассмеялся. Алоис расхохотался так тяжело и гулко, что его смех вновь перешел в кашель, и поначалу это ему даже понравилось: можно было отхаркаться; однако кашель никак не отпускал его и закончился столь мучительным — на целую минуту — приступом, что Клара прибежала из кухни в гостиную. Алоис смотрел на нее выпученными глазами и мучительно, с громкими хрипами, ловил раскрытым ртом воздух. Уж не воспаление ли это легких, подумал он.

Эдмунд наконец заплакал.

— Ах, папочка, — запричитал он, — только, пожалуйста, не умирай… не умирай, папочка!

Его родители в недоумении переглянулись: уж больно серьезно отреагировал четырехлетний мальчик на пусть и сильный, но все же достаточно тривиальный приступ кашля.

— Папочка, заклинаю тебя, не умирай! Я попрошу Боженьку не допустить этого, и Он меня послушается. Я ведь молюсь Ему каждый вечер.

«А я вот не молюсь!» — Алоис чуть было не произнес этих слов. И не произнес только потому, что боялся: стоит заговорить, и на него вновь нападет кашель. Поглядев на жену, он мрачно покачал головой. Набожные бабы — вот кто самые настоящие контрабандистки, протаскивают всякую дрянь через таможенный пункт детского разума, а ведь у него на диво разумный мальчик! Когда-нибудь Эдмунд наверняка станет научным светилом, а может быть, и крупной шишкой на государственной службе в Вене, а мать продолжает пичкать его церковными россказнями, какими и простого мужика не обманешь, если он, конечно, не полный осел.

Тем не менее Алоис воздержался от упреков. Как знать, самым маленьким вера в Боженьку, может, и впрямь нужна. Пусть пока все остается, как есть. А главное, как трогательно любит он мать и особенно отца!

На втором этаже, у себя в детской, Адольф, слыша смех родных, вознамерился отомстить им за это безудержное веселье в его отсутствие. Мальчик решил подрочить. Мастурбировал он на мысленный образ Луиджи Лучени, фотографию которого увидел накануне в «Линцер тагес пост». Особенно запомнились ему усики убийцы — маленькие и узенькие такие усики, легкий намек на усы над верхней губой. Усики Лучени раздразнили его воображение. Совсем недавно, когда они с Анжелой еще жили в одной комнате, он как-то мельком увидел ее лобковые волосы, едва-едва наметившиеся, крошечный кустик каштановых волос в самом укромном месте. Усики Лучени, величиной с почтовую марку, были практически такими же.

Это сравнение как-то особенно возбудило его: слегка заволосатевшая щелка сестры и покрытая пушком верхняя губа убийцы-маньяка. А уж когда Алоис раскашлялся так, словно был при смерти, Адольфу не составило труда добиться того, к чему он стремился.

2

На одном из Burgerabend Алоису захотелось принять участие в общей дискуссии. Произошло это после выступления присяжного атеиста, с откровенным удовлетворением заявившего собутыльникам: «Я здесь единственный по-настоящему смелый человек. На меня снизошла благодать. А всё потому, что я не верю в Бога».

На взгляд Алоиса, настроенного весьма скептически, человечек этот был редким паршивцем, хотя и не без доставшихся по наследству достоинств: его родной дед выступал одним из учредителей традиционных вечерних собраний. В остальном же ему было явно нечем похвастать. Так что Алоис решил вступить в спор. Для начала он заявил, что, разумеется, каждый интеллигентный человек волен определять лично для себя, верит он в божественное начало или не верит, что же касается самого Алоиса, то он, безусловно, презирает суеверную публику, бегущую в церковь молить Господа при первых же признаках сгущающейся над нею грозы, однако же он, Алоис, раз в год непременно заходит в костел, и случается это в день рождения государя императора.

— По-моему, почитать надлежит Франца-Иосифа. Особенно теперь, после смерти Сисси.

Вскоре он, увы, обнаружил, что в данном кругу преобладает несколько иной подход к подобным вопросам. Сливки местной буржуазии, далекие от показной религиозности, ходят тем не менее в церковь достаточно регулярно.

Будь Алоис моим клиентом, я обязательно предостерег бы его. Тайное презрение к религии — одна из привилегий высших слоев общества, однако они этим не бравируют, чтобы не подать дурного примера простолюдинам.

Один из пожилых нобилей тут же возразил Алоису:

— Я и сам не из тех, кто вне себя от радости спешит в церковь каждый, отмеченный в святцах, день. Религиозные праздники такого рода, как правило, служат чем-то вроде спасительной гавани для несчастных женщин, но ничем более того. Однако не будем забывать, что без религии в мире воцарился бы хаос. Атеизм — кратчайшая дорога к всеобщему безумию, этому нас учит история.

Алоис с превеликой готовностью продолжил спор:

— И все же, мой дорогой господин, позвольте напомнить вам, что и самой религии не чуждо своего рода безумие. Даже несколько типов безумия, если уж быть точным. В качестве доказательства я могу перечислить имена отличавшихся глубокой безнравственностью пап… — Он и впрямь помнил эти имена. — Сикста IV, Иннокентия VII, Александра VI, Юлия II, Льва X и Клемента VII. Все они практиковали симонию и назначали кардиналами собственных незаконнорожденных сыновей. Да, мой дорогой господин, подобную коррупцию нельзя не признать разновидностью безумия.

Алоис сел на место и с удовольствием выслушал жиденькие аплодисменты — не более чем дань вежливости, причитающаяся каждому оратору (что он понял с неудовольствием). Однако по пивной пробежал холодок. Слишком уж он разоткровенничался. Осознав это, Алоис пришел к неприятному для себя решению бывать на таких вечеринках пореже. А если и наведываться туда, то по преимуществу держа язык за зубами.

Тем не менее Burgerabend превратились для него в своего рода праздники. Местный нобилитет, что ни говори, умел жить. Практически все что-нибудь да коллекционировали, были наслышаны о всевозможных технических новшествах вроде домов с водопроводом и электричеством. Скоро такое должно было стать доступным каждому обеспеченному человеку. И Алоис вновь поневоле почувствовал собственную отсталость.

Стоит ли удивляться тому, что на вечеринках он частенько вспоминал молодых офицеров, которым, нищий юнец, тачал сапоги в Вене, и прекрасных дам, что, как мечталось ему когда-то, аккуратно снимают шикарные шляпы, прежде чем улечься к нему в постель. А на обратном пути его одолевала тоска по всему, что не сбылось.

Позволю себе предположить: интенсивность подобных разочарований столь велика, что их, бывает, испытывают и святые; жалости к себе самому присущ лишенный верхнего горизонта оперативный простор. Но дело это душевно крайне затратное. И Алоис переплачивал. С некоторых пор ему прекратили приносить отдохновение и ночные сны. Он даже развил в себе по наитию опасное понимание того факта, что сновидения представляют собой нечто вроде ярмарочных павильонов, в которых, потрясая просроченными долговыми расписками, к тебе подступаются твои мертвецы. Да и наяву он вспоминал теперь и Иоганна Непомука, и свою покойную матушку, а затем уж — волей-неволей — и обеих ушедших из жизни жен. А что, если вся эта компания столкнется в ярмарочных павильонах сна? Или хотя бы жёны? Что они порасскажут друг дружке об общем муже? То-то будет для него кабала. Это даже хуже, сказал он себе, чем если бы подружились две твои бывшие любовницы!

Сия острота принадлежала не ему; так соизволил пошутить — и с большим успехом — один из завсегдатаев общегородских вечеринок. Разумеется, этот старый повеса был из нобилей, он принадлежал к одному из лучших семейств города. Алоис запомнил меткое словцо и уже от собственного имени отпустил в ближайшей пивной. И простолюдинам оно пришлось по душе ничуть не меньше, чем сливкам городского общества. Какая, однако, жалость, какая несправедливость, что сейчас эта шутка вспомнилась ему так некстати!

3

Адольфу понравилось в новой, леондингской, школе. Дорога до нее была куда короче и удобнее, чем до монастырской школы из дома над мельницей. И все же, хотя учился Ади по-прежнему прекрасно, он каждый день с нетерпением дожидался окончания уроков. Кумбергский лес, на краю которого стоял городок, был полон укромных полян и даже маленьких пещер, которые замечательно подходили для того, чтобы устраивать в них засады. Он уже навербовал однокашников для лесных сражений, и они бились в лесу ближе к вечеру несколько раз по будним дням, тогда как главное событие происходило в утренние часы каждую субботу: большая война между американскими первопоселенцами и краснокожими.

Не всем его товарищам нравилась роль бледнолицых героев Фронтира. Потому что «индеец» имел право, подкравшись сзади, схватить «бледнолицего» за горло и прокричать: «Я снял с тебя скальп!» После чего «краснокожий» благополучно скрывался в чаще. Однажды оскальпировали даже самого Адольфа, но он тут же объявил это незаконным. «Вождей не скальпируют, — пояснил он. — Индейцы верят в мстительных богов войны. Поэтому они не нападают на военачальников вроде меня. Просто не смеют. Потому что иначе их ждет страшная кара».

В игру он вовлек и Эдмунда, который, хотя ему уже стукнуло пять, безусловно, оставался самым младшим из всех участников. Однако ребятам постарше он нравился, хотя проку от него при нападении «противника» не было никакого. Главной же заинтересованной стороной оставался, понятно, Адольф. Здесь, в лесу, он вовсю командовал младшим братом, чего дома не позволили бы Клара, Анжела и — уж совершенно точно — Алоис.

Ади, конечно, помнил, что в свое время родители и сестра защищали его самого от Алоиса-младшего. Но тогда это было совершенно оправданно. Алоис ведь запросто мог нашлепнуть ему на нос коровью лепешку, а он себе с Эдмундом таких вещей не позволял. Хотя и начинал хихикать при одной мысли о том, как раскричится Эдмунд, если он все-таки так и поступит. Однажды в лесу он ткнул Эдмунда сучком в спину, а потом объяснил брату, что того ужалила оса. Но по возвращении мальчик наябедничал матери—в осу он не поверил.

Эта история насторожила Клару. Может быть, Ади еще большая дрянь, чем Алоис-младший? Да, решила она, поразмыслив, пожалуй, еще большая. Алоис бил единокровного брата, а Адольф — родного.

Как раз в эти дни самого Ади резко невзлюбил один мальчик, и дело шло к кулачному поединку. Ади никогда еще не дрался на кулаках, всякий раз умело избегая подобного поворота событий; однако сейчас поклялся себе, что не потерпит насмешек и унижения. Исколотит мерзавца, если не голыми руками, так камнем. Он подолгу раздумывал над этим на грани бодрствования и сна. Представляя себе этого по-настоящему страшного крепыша с залитым кровью лбом. Сумеет ли он ударить камнем достаточно сильно?

Затем произошел случай, после которого с игрой в индейцев было покончено на все оставшиеся зимние месяцы. Как-то, в такой холод, что сидеть в засаде, не двигаясь, было просто-напросто невозможно, один из мальчишек объявил, что умеет добывать огонь трением двух сухих сучков друг о дружку. Остальные приняли это за шутку, однако Адольф сказал: «Если ты и впрямь можешь разжечь костер, я приказываю тебе это сделать».

Мальчик так и поступил. Но, едва занялось пламя, «бойцы» разбрелись в разные стороны в поисках сухого валежника. Вскоре огонь начал угрожать окружающим поляну деревьям и кустам.

Поскольку воды поблизости не было, мальчишки решили затоптать пламя, но дым по-прежнему поднимался в небо.

Они бросились бежать. Удалились от огня метров на пятьсот. Сбились в стайку, человек двадцать с лишним. И Адольф принялся объяснять товарищам, что всем им необходимо держать язык за зубами. «Если кто-нибудь скажет о том, что мы развели костер, с нас всех спросят. А мы найдем доносчика. И накажем его. Бравый солдат своих не предает».

По одному, по два мальчики вышли из лесу. Огонь уже разросся настолько, что из Леондинга в лес отправился целый пожарный расчет, на конных подводах подвезли воду.

На обратном пути Эдмунд сказал старшему брату, что хочет все рассказать одному-единственному человеку, а именно их отцу.

— Если ты это сделаешь, — возразил Адольф, — меня жестоко накажут. А я накажу тебя.

— Нет. Папа этого не позволит. Так что даже не думай.

— Тебе придется бояться не только меня. Накажут и остальных. И все они примутся подстерегать тебя. А когда подстерегут — отметелят. Если понадобится, я сам им скажу, что доносчиком оказался ты.

— Но я должен сказать папе!

— Чего ради?

— Я должен рассказывать ему обо всем, что меня тревожит.

— Вот и прекрасно. Так себя и веди. Только не в этом случае. Повторяю: за это тебя как следует отметелят. И я ничем не смогу помочь. Да, честно говоря, и не захочу!

— Меня тошнит!

— Этакий ты засранец. Поди поблюй!

У Алоиса, однако же, возникли насчет пожара и собственные соображения. Стоило мальчикам вернуться домой, как отец усадил младшего себе на колени и нежно заглянул ему в глаза. Но, прежде чем он успел задать хотя бы один вопрос, Эдмунда снова вырвало. Алоис решил не докапываться до истины. Он не сомневался в том, что поджигателем (или одним из поджигателей) был Адольф, однако, заставь он Эдмунда сделать признание, жизнь пятилетнего мальчика превратилась бы в сущий ад.

Более того, чем меньше знаешь — тем спокойнее спишь. Если он дознается, что одним из злоумышленников оказался Адольф, то, как отец семейства и благонамеренный обыватель, обязан будет проинформировать власти. А в таком случае на него наверняка переложат издержки, связанные с вызовом пожарной команды.

Поэтому Алоис смахнул рвоту Эдмунда с ворота собственной рубашки и ласково обнял малыша. И взял себе на заметку в ближайшую пару дней не глядеть Адольфу прямо в глаза.

4

Этой зимой в школе проходили книгу Фридриха Людвига Яна, в которой речь шла о силе, настолько могущественной, что она способна преображать прошлое и ковать будущее. Это, конечно же, напомнило Адольфу о краснобае-кузнеце. Сила эта, по утверждению Яна, зависела от «закаленного в огненном горниле и выкованного из железа Вождя». Вслед за этим писатель разражался сентенцией, доведшей Адольфа до восторженных слез: «Народ примет его как спасителя и простит ему прегрешения».

Разумеется, в школе проходили также Канта, Гете и Шляйермахера, но все эти авторы, на взгляд Адольфа, относились с чрезмерным почтением к здравому смыслу. От этого ему становилось скучно. О здравом смысле постоянно твердил и Алоис за семейным столом. «Человеческая природа чуждается каких бы то ни было ограничений, — проповедовал он домашним. — Стабильность в общество привносит только закон. Именно закон, а не люди сами по себе. — Оглядев всю компанию, он понял, что эта тема по-настоящему интересует только Адольфа. — Главный закон, Адольф, называется конституцией. Ее пишут лучшие умы. В результате все относятся к здравому смыслу с тем почтением, которого он заслуживает».

Но Адольф предпочитал Фридриха Людвига Яна. Мальчик пришел к выводу, что здравый смысл — штука сама по себе предательская. Вроде рейнских русалок, которые своим пением завлекают тебя в смертоносные зыби. Ты уже тонешь, а они всё поют и поют. Куда большее значение имеют личные достоинства, и главное среди них — сила. Прегрешения будут прощены сильному. Добейся успеха—и никто не вспомнит о том, какой ценой он тебе достался.

Гете и Шиллер не нравились ему совершенно определенно. Их юмор отталкивал. Он был слишком личностным, как будто оба были без ума от того, какие смешные фразочки им удаются. Им не хватает подлинной глубины, решил Адольф. Что же касается двух других — Канта и Шляйермахера, — то он так и не удосужился их прочесть. Не считая Яна, главное удовольствие ему готовили сказки братьев Гримм. Эти сказки они тоже проходили на уроках. Тут уж он находил и глубину, и подлинность! И с наслаждением пересказывал их Эдмунду, который сам читать еще не умел, но слушать любил. Адольф объяснил Эдмунду, что братья Гримм сочинили свои сказки не просто так. У них была цель: показать малым детям, как важно слушаться родителей, старшего брата и сестру. Он принялся пересказывать сказку «Девушка без рук»:

— Там речь идет об отце, которому черт приказал отрубить родной дочери обе руки.

Эдмунд закричал от ужаса, а его брат продолжил, подражая голосу отца из сказки:

— «Мне не хочется, дорогая дочка, но тут уж ничего не попишешь. Так мне приказали. И не мое это дело — задумываться над смыслом приказов, поступающих из такой высокой инстанции. Так что мне придется послушаться».

— А что сказала дочь? — спросил Эдмунд.

— Ну, она тоже была послушная. Очень послушная. Она сказала: «Отец, делай со мной что хочешь. Потому что я твоя дочь». И положила руки на деревянную колоду. Отец взял большой топор и отрубил ей руки.

— Какой ужас! Отрубил руки?

— Обе одним ударом! Зато потом она жила долго и счастливо.

— Как это? — удивился Эдмунд.

— Ее отец обо всем заботился. — Адольф важно кивнул. — Я мог бы рассказать тебе сказку и пострашнее, но не стану.

— Расскажи!

— Это про непослушную девочку. Такую непослушную, что она из-за этого умерла.

— А чем же она провинилась?

— Это не имеет значения. Просто была непослушной. И этого, поверь, вполне достаточно. Ну вот, ее похоронили, и знаешь, что произошло потом? Она так и осталась непослушной — даже после смерти. И ее рука торчала в воздухе, даже когда сама она уже лежала в земле.

— Она такая сильная?

— Да ей сам черт помогает! А как ты думал? Именно так оно и бывает. И вот видит родня эту руку, торчащую из могилы, и хочет запихнуть обратно. А не получается. Ты прав: она такая сильная. Так что начинают засыпать ее землею. А рука сбрасывает землю и опять торчит наружу. Тогда ее мать идет в хижину и возвращается со здоровенной кочергой. И колотит кочергой по непослушной руке — колотит, пока та не ломается. Только сломанную, ее и удается закопать. И девочка наконец успокаивается.

Эдмунда трясло. Он плакал и смеялся одновременно.

— А ты тоже так со мной сделаешь? — спросил он у старшего брата.

— Только если ты умрешь и, когда тебя похоронят, высунешь руку из могилы. Тогда мне волей-неволей придется. И, поверь, я справлюсь.

— Ой! Мне это не нравится.

— А не важно, нравится тебе или нет. Все равно придется.

— Расскажи мне еще что-нибудь.

— Есть у меня сказка, да только слишком длинная. Я расскажу тебе сразу, чем она кончается. Жила-была королева, и сварила она маленького ребенка в крутом кипятке. А потом взяла и съела.

— Но ведь такое может позволить себе только королева? — спросил Эдмунд. — Не правда ли?

— Да, наверное. Особенно если речь идет о ее собственном ребенке… Сварит и съест… — Адольф многозначительно кивнул. — Но никогда ничего не знаешь заранее.

— Мама так со мной никогда не поступит!

— Наша мама, может, и не поступит, а вот за Анжелу я не поручился бы.

— Да что ты! Анжела никогда так не сделает! Ни с Паулой, ни со мной.

— Один тоже спорил… Эдмунд покачал головой:

— Нет, не верю.

— Хочешь еще сказку?

— Нет, наверное.

— Самую лучшую.

— Правда, самую лучшую?

— Правда.

— И все-таки лучше не надо.

— Про молодого мужчину, которому приказали лечь спать с мертвецом. Когда-нибудь и тебе, наверное, придется лечь с мертвецом.

Тут Эдмунд испугался по-настоящему. И упал в обморок.

К несчастью для Ади, окончание этого разговора слышала Анжела. Она застыла в дверном проеме, возмущенно покачивая головой. Адольф понял, что удача от него отвернулась.

Анжела гладила Эдмунда по лицу до тех пор, пока он не очнулся и не смог сесть на полу. После чего бросилась обо всем доложить Кларе.

Мать больше не называла старшего сына Ади, по крайней мере, когда собиралась отругать.

— Адольф, это просто чудовищно. И тебя непременно накажут.

— За что? Эдмунду нравятся сказки. Он все время просит меня рассказывать еще и еще.

— Ты прекрасно понимаешь за что. Так что я обо всем расскажу отцу. Я обязана. И он выберет для тебя меру наказания.

— Мама, в такие дела отца лучше не впутывать.

— Если я и не скажу ему, то сама позабочусь о том, чтобы ты был как следует наказан. Может быть, так даже будет лучше. Наверное, я оставлю тебя без подарка на Рождество.

— Это нечестно, — возразил Адольф. — Я забочусь о младшем братике. А он такая бука.

— Ты слышал, что я сказала? Никакого подарка на Рождество.

— Что ж, если ты считаешь, что это справедливо, то я согласен. Но, мама, прошу тебя, когда подойдет Рождество, загляни себе в душу. И спроси тогда, виновен я или нет.

Клара пришла в ярость. Все оказалось еще хуже, чем ей думалось поначалу. Он не сомневался в том, что она передумает и все равно купит ему на Рождество хороший подарок.

Поэтому тем же вечером она обо всем рассказала Алоису.

У того не возникло ни малейших сомнений. Он жестоко выпорол Адольфа. Так больно мальчика еще не пороли с тех пор, как семья перебралась в Леондинг. Но на этот раз он был полон решимости не проронить ни звука. Он думал о Прайзингере. И закалял собственное тело.

Алоису начало казаться, будто вместо среднего сына он вновь имеет дело со старшим. Еще один уголовник ему на голову! От этого он только сильней разъярился.

Под градом ударов Адольф размышлял про обстоятельства побега Алоиса-младшего. Это помогало ему не издавать ни звука. Он должен и сможет стать таким же сильным. И если он сейчас не заплачет, его собственная сила вырастет настолько, что одним этим можно будет оправдать все, что он намерен предпринять в ближайшее время. Сила сама по себе справедлива. Он мысленно призвал к себе на помощь дух воинственности, который позволил ему властно поговорить с ровесниками после лесного пожара. Он приказал им молчать, и все они его послушались. Ему самому было страшно тогда, но дух воинственности помог пересилить страх. И все равно долгие дни после этого он жил в ужасе перед тем, что кто-нибудь из них заговорит. Я был с ним тогда, хотя он, разумеется, об этом не догадывался; я был с ним и сейчас. Уверенность Адольфа в собственных силах была еще столь хрупкой, что, выражаясь фигурально, мне самому приходилось доводить его эго до полной эрекции. (Человеческие эго, подобно пенисам, часто не могут встать как раз из-за Неуверенности в том, что именно должно произойти в ближайшие минуты.)

Так что я присутствовал при экзекуции, мониторя саму порку и укрепляя решимость Адольфа. Поскольку для него было важно не заплакать, мне следовало быть начеку, смягчая силу Алоисовых ударов, едва мальчик оказывался на грани срыва. Вместе с тем мне надо было разжигать ярость отца в той мере, в какой это соответствовало нашим планам. То и дело возникали мгновения, когда страх Алоиса перенапрячь собственное сердце вступал в прямое противоречие с моим желанием подвергнуть волю мальчика еще более серьезному испытанию. Нужно было, чтобы ненависть сына к отцу стала столь жгучей, чтобы в дальнейшем вносила свою лепту в решение целого ряда чрезвычайных задач, к которым нам только еще предстояло подступиться.

Тем не менее решающую роль в нашей деятельности имеет достижение равновесия или, если угодно, баланса интересов. И соответственно я был не вправе допустить, чтобы ненависть к отцу превратилась во всепоглощающее чувство. Беспредельная ненависть, если клиент испытывает ее в детские годы, когда не может найти для нее достойного выхода, оборачивается во взрослом возрасте нестабильностью. И если такая разбалансировка натуры Луиджи Лучени не мешала реализации наших замыслов, то в случае с Адольфом дело обстояло бы по-другому. Мы уже вложили в этого мальчика слишком многое. И нас совершенно не привлекала перспектива иметь в дальнейшем дело с ошибочными душевными порывами и вспышками слепой ярости. Экзекуция должна была возбудить в Адольфе предельное отвращение к Эдмунду — таким виделся мне один из насущно необходимых ее итогов. Нельзя сказать, чтобы это далось легко. Впечатлительный Эдмунд, наслушавшись страшных сказок, пребывал в столь жалком состоянии, что Клара решила убаюкать пятилетнего мальчика и спеть ему колыбельную! У Адольфа, лежащего в соседней кроватке, все тело болело так, словно он сорвался с высокого дерева. Но еще больше его злило откровенное равнодушие, выказываемое ему матерью, злило в такой степени, что он решил, в свой черед, убежать из дому. Решил прямо сейчас, ворочаясь в кроватке и не чувствуя на теле ни одного живого места. Решил даже объявить о намеченном побеге младшему брату, едва только Клара выйдет из комнаты.

— Это ты во всем виноват, — сказал он. — Поэтому я уйду из дому.

Эдмунд тут же выбрался из постели и побежал доложить отцу. Но стоило Алоису пожаловать на первый этаж к очередному блудному сыну, как тот заявил:

— Это ложь. Мой брат вечно на меня наговаривает. Но на сей раз это ему не сойдет. Эта ложь чудовищна! И я накажу его за нее.

— Вот как! Значит, ты его накажешь?

Алоис не дозрел еще до того, чтобы затеять новую порку. Руки у него болели еще сильнее, чем спина у Адольфа. И все же он не замедлил запереть мальчика в комнате на полуподвальном этаже с одним-единственным, забранным решеткой окном. Оставшись в одиночестве, Адольф попробовал было протиснуться между прутьями, однако решетка оказалась для этого слишком частой. Вскоре он, впрочем, подметил, что все дело вроде бы в пижамных штанах. Именно нашитые на них сверху пуговицы не пролезали через решетку. Поэтому он снял штаны, скатал их в трубочку, отложил в сторонку и, совершенно обнаженный, предпринял новую попытку сбежать. Ярость и осознание собственной правоты, будучи перемножены друг на друга, настолько разгорячили мальчика, что он не чувствовал холода, проникающего в чулан через незастекленное подвальное окно, и не слышал шагов возвращающегося по его душу отца. Лишь когда в замочной скважине заскрипел ключ, мальчик отпрянул от окна, схватил первое, что подвернулось под руку, — это была скатерть — и кое-как прикрылся. Алоис, едва войдя и еще сжимая в руке тяжелый медный ключ, понял, что происходит, и тут же разразился хохотом. Зычным голосом он призвал Клару, чтобы она тоже полюбовалась, и, ткнув пальцем в сторону Адольфа, провозгласил: «Римлянин! Ты погляди на этого римлянина в античной тоге!»

Клара, покачав головой, вышла из помещения. И тут уж у Алоиса шутки кончились: «Опять, значит, сбежать намылился? Невелика, скажу я тебе, потеря! И все же я это запрещаю. И вовсе не потому, что стал бы тосковать по тебе, Римлянин. Не стал бы. Я запрещаю тебе потому, что иначе мне пришлось бы заявить о твоем исчезновении в полицию, и, как знать, не посадили ли бы меня за это в тюрьму. — Алоис понимал, что, мягко говоря, преувеличивает, но ничего не мог поделать с охватившим его презрением. — Тут уж и твоя мать обрыдалась бы! Сын в бегах, а законный муж — за решеткой. Все семейство Гитлер было бы опозорено! И все из-за этакого вот Римлянина!»

Адольф выдержал порку, не уронив и слезинки, а вот сейчас он расплакался. Работа, проделанная мной над его эго, едва не пошла насмарку.

Хуже всего было, однако, то, что пару минут спустя Алоис вер-нулей в чулан и, смеясь, сказал: «Я только что выходил во двор.

Там нынче такой холод, что ты тут же запросился бы обратно. В дверь принялся бы стучать, как бродяга. Плохо иметь дурной характер, но быть таким идиотом, как ты, еще хуже!»

5

Через пару недель Алоис проснулся с тревожной мыслью: Алоис-младший превратился в паршивую овцу из-за того, что он, родной отец, его слишком сильно бил. На следующий день, прогуливаясь с Мейрхофером, он вновь вернулся к этой теме. Алоис объявил, что никогда не был сторонником телесных наказаний (подумав при этом, какой же вы, батенька, лжец!). Хорошее отношение к нему Мейрхофера — вот что его сейчас заботило. Поэтому он продолжил: «Я своих детей и пальцем не трогаю. Хотя, вынужден признаться, порой на них покрикиваю. (Да и кто из родителей этого не делает? — вот что он исподволь внушал бургомистру.) Чаще всего я кричу на Адольфа, — продолжил Алоис. — Он подчас бывает просто несносным. Иногда я даже думаю: а не задать ли ему хорошую взбучку?»

Алоис говорил все это совершенно сознательно — на тот случай, если позднее станет известно, что он порет сына.

На деле же к мальчику стало просто не подступиться. Он научился ускользать и увертываться, пользуясь, судя по всему, навыками, наработанными в ходе игры в индейцев. Чаще всего ему удавалось убежать после первого же удара, да и тот выходил каким-то смазанным. А когда у отца получалось все-таки, изловив мальчишку, распластать его у себя на колене, порке недоставало нормального замаха, не говоря уж об оттяжке. Сердце Алоиса просто разрывалось: он никак не мог счесть подобную экзекуцию достаточно строгой. Куда приятнее стало обзывать Адольфа Римлянином. Алоис не прекращал этой травли до тех пор, пока Адольф не слег с первыми признаками кори.

Разумеется, связь между издевательствами и корью была только опосредованной. В то же самое время еще несколько мальчишек в Леондинге заболели корью. А поскольку болезнь эта заразная, Адольф вполне мог подцепить ее в ходе закончившихся после лесного пожара игр со сверстниками. А отцовские насмешки только ускорили ее развитие. К тому же пришла печальная весть: умер Старик. В «Линцер тагес пост» напечатали некролог. Не такой уж он, конечно, был важной персоной, и газетчиков привлек не столько сам факт кончины, сколько ее обстоятельства: Старика хватились не сразу, а когда нашли, тело уже, можно сказать, разложилось. «Нередкая, — было сказано в некрологе, — участь одиноких отшельников». Ко всему прочему, лишившись зимней подпитки, погибли и Стариковы пчелы. Мириады их, должно быть, тщетно трепетали крылышками до самого последнего мгновения! Адольф молча оплакивал Старика.

Алоис же, натерпевшись немало унижений от этого последнего, известием о его смерти был даже обрадован. Это удивило его самого, и, словно в компенсацию (он и сам бы не сказал за что), Алоис подарил Адольфу на Рождество духовое ружье. Это был щедрый подарок: из такого ружья вполне можно подстрелить белку или, допустим, крысу, и мальчику он должен был прийтись по душе. Однако не пришелся. Хуже того, ночью он сильно плакал, утром выглядел по-настоящему испуганным, а ближе к вечеру слег с корью.

Клара тут же объявила в доме строжайший карантин. Адольфа перевели в свободную комнату на втором этаже (предназначенную для служанки, которой еще не наняли), и никому не разрешалось навещать его там. Лишь сама Клара заходила к нему, причем в марлевой повязке, после чего тщательно мыла руки с мылом.

У Адольфа была сыпь и красные глаза, и ему запрещалось читать, и он изнывал от скуки, и вечно жаловался на нее матери, и все равно провожал ее всякий раз чуть ли не с облегчением. Запах антисептиков, вплывавший в комнату вместе с нею, казался ему просто невыносимым.

Болезнь его протекала в легкой форме. Белые точки на языке и в горле исчезли буквально через пару дней; сыпь тоже пошла на убыль; вот только психические терзания обострились. Адольф стал одержим идеей о том, что он невыносимо грязен. И все остальные не желают с ним общаться как раз из-за этого. Он болен и, следовательно, грязен. Он то и дело думал о Старике: не только уже умершем, но и обреченном гнить, пока его не найдут.

6

Пора сказать последнее слово о Старике. Адольф все еще надеялся, что тот — сгнив или нет — находится в пути на Небеса. Надежда на это, питаемая моим юным клиентом, меня несколько озадачила — особенно потому, что я не был уверен, с достаточным ли размахом организовали сошествие старого паскудника в ад. Строго говоря, я вообще мало что знаю об аде. Я даже не уверен в том, что он существует. Маэстро совершенно сознательно рассредоточивает нас по отдельным участкам. И никому не положено знать больше того, что нужно для общего дела.

Дабы наш боевой дух не иссякал, нам постоянно напоминают о том, как велики космические претензии человечества. Вечно цитируют саркастический афоризм Ницше: «Жрецы — лжецы!»

«Да и может ли быть по-другому? — риторически вопрошает Маэстро. — Болван и не подумает открыть свои тайны людям, настолько порочным, что они становятся священниками или жрецами исключительно затем, чтобы вешать лапшу на уши доверчивой публике, расписывая якобы причитающееся по смерти вознаграждение, причем достанется оно опять-таки якобы только тем, кто сумеет при жизни угодить самому священству. Жрецы и впрямь лжецы. И совершенно не разбираются в высоких материях. Как, кстати говоря, и все вы».

Поэтому остановимся на том, что я не знаю, куда в конце концов попал Старик. У меня есть подозрение, что он принадлежал к долговременным клиентам того типа, которым удается ускользнуть от нас в самый последний миг. Проку от него в последние годы определенно было немного. А значит, вполне возможно, что ему удалось, подсуетившись, вымолить у Небес прощения. Как знать? Судя по немногим намекам, мною в различное время воспринятым, я могу предположить, что Болван принимает к себе кое-кого из наших клиентов на предмет дальнейшей реинкарнации. Как я уже упоминал, Маэстро этому не слишком противится. «Если Болван готов предоставить Старику еще один шанс потешить собственное тщеславие, то почему бы и нам не полакомиться одной и тою же душою дважды?»

Болея, Адольф не только грустил о Старике, но и мечтал о том, чтобы точно такая же сыпь, как у него, выступила бы и у Эдмунда. Тот и впрямь заболел корью — уже после выздоровления Адольфа, — причем у него болезнь протекала куда тяжелее. Я избавлю читателя от детального описания паники, разразившейся (это самое точное слово) в Садовом Домике, когда стало ясно, что мальчику становится все хуже и хуже. Лицо у него опухло. Речь звучала бессвязно. Врач предупредил родных о том, что у Эдмунда, скорее всего, воспаление головного мозга.

У себя в спальне Алоис опустился на колени рядом с женою, и они принялись вдвоем молиться о спасении жизни мальчика. Алоис даже сказал: «Если Эдмунд останется в живых, я поверю в Бога. И да умру я на месте, если когда-нибудь нарушу этот обет!»

Нам не дано узнать, сдержал бы Алоис слово или нет. Кроме всего прочего он произнес: «Господи, возьми мою жизнь, только пощади мальчика!»

Так или иначе, Эдмунд умер.

Молитва может обернуться для того, кто творит ее, рискованным предприятием. Скажем, у нас имеется возможность (пусть и весьма дорогостоящая) ставить, как при игре в волейбол, блок на самые отчаянные, самые выстраданные, самые жизненно важные и вместе с тем самые судьбоносные мольбы, и мы пускаем его в ход в тех случаях, когда игра стоит свеч.

И, напротив, пустые и суетные мольбы мы всячески поощряем. Мы рассматриваем всю их совокупность как еще одно средство усугубить владеющую Болваном усталость, исподволь овладевающее Им безразличие. Пустые мольбы просто-напросто изнашивают Его. А так называемые мольбы о судьбах Отечества приводят в ярость. (В конце концов, истерический патриотизм — одно из самых испытанных наших орудий.)

Истина же заключается в том, что вопреки мольбам Клары с Алоисом (удалось нам блокировать эти молитвы или нет) Эдмунд умер 2 февраля 1900 года. Причем я едва не обнаружил самого себя среди тех, кто совершенно искренне оплакивает его смерть. Эдмунд был первым ребенком, к которому мне довелось испытать нечто вроде любви (или, по меньшей мере, я питал к нему такую безоговорочную и всестороннюю симпатию, что в его присутствии мне странным образом становилось веселее). В своих тогдашних чувствах я так толком и не разобрался. Уверен только в том, что Адольф отнюдь не оплакивал младшего брата (удачным для поджигателя образом унесшего с собой в землю тайну, столь же грозную и зловещую, как торчащая из могилы рука), да и я сам не имел права на внешние проявления скорби. Потому что, разумеется, приложил к этой смерти руку.

7

В день похорон Эдмунда Алоис объявил Кларе, что он на них не пойдет. Даже не привел хоть какого-то объяснения. Просто уперся рогом.

А потом вдруг заплакал.

— Мне нынче не совладать с собою, — признался он. — Ты что, хочешь, чтобы я притворился богобоязненным человеком? И где — в церкви, которую я ненавижу?

Впервые за все годы совместной жизни волю гневу дала и Клара:

— Да, в церкви, которую ты ненавидишь! И где я обретаю хоть какой-то покой. И самую малость утешения. Где я могу поговорить с нашим Густавом, с Идой, с Отто, а теперь… — сейчас уже расплакалась и она, — и с Эдмундом.

Они не поссорились. Только поплакали вдвоем. И в конце концов Клара сказала:

— Хватит тебе так сурово держаться с Адольфом. С нынешних пор он единственный еще может стать сыном, которым ты получишь право гордиться. Так зачем же пороть его так жестоко?

Алоис кивнул.

— Обещаю, — сказал он. — Но только в том случае, если ты сегодня туда тоже не пойдешь. Если останешься со мною. А сам я… не смогу туда ни за что… — Еще не завершив этой тирады, он уже вновь заплакал и, плача, обнял ее. — Ты мне нужна. Мне нужно, чтобы ты осталась со мной дома. — Никогда раньше он не говорил ей ничего подобного. И сейчас сам не верил собственным ушам. И тем не менее всё говорил и говорил. — Да. Я торжественно обещаю. Я клянусь. Я никогда больше не ударю Адольфа.

Нехорошо, конечно, анализировать поведение супругов, испытывающих такие мучения, но не удержусь от замечания, основанного на опыте долгих наблюдений над супружескими парами: любые взаимные клятвы в таких союзах, как правило, подкрепляются тайными оговорками.

Да и наш Алоис точно таков же. Он уже сказал себе: «Да, я и пальцем не прикоснусь к Адольфу, пока он не вытворит чего-нибудь особо ужасного», впрочем, и Клара была далеко не так проста, чтобы поверить ему. Особенно сегодня. Она уже начала задумываться над тем, не тяготеет ли над ее семьей страшное проклятье. И сама не чувствовала в себе сил отправиться на похороны. Она уже уделила Господу столько внимания, что, пожалуй, пришла Его очередь сделать ответный ход.

Поэтому она сказала Анжеле, что той придется пойти на похороны одной.

— А если тебя спросят, скажи, что твои родители разбиты горем. И это сущая правда, — добавила Клара. — У меня нет сил, и у твоего отца — тоже. Я никогда еще не видела его плачущим. Мне кажется, он может сойти с ума. Анжела, это для него такой удар. Я просто не могу оставить его одного. Не могу — и не имею права! Так что на сегодня ты станешь единственной женщиной, представляющей на похоронах наше семейство. Волей-неволей станешь на сегодня взрослой женщиной.

— Тебе надо пойти в церковь с Адольфом и со мною, — возразила падчерица. — Иначе будет скандал.

— Слишком ты еще юна, чтобы тебя по-настоящему волновали скандалы, — ответила Клара. — Просто скажи им, что мы заболели, и этого будет достаточно.

— Но ты хотя бы можешь мне пообещать, что вы останетесь дома? — спросила Анжела. — Боюсь, он не усидит в четырех стенах. И попросит тебя отправиться с ним в пивную. И напьется до бесчувствия. Только ты, пожалуйста, никуда не ходи.

— Это будет зависеть от твоего отца.

— Ты ведешь себя как рабыня.

— Замолчи! Не смей!

Так что, к вящему изумлению Адольфа, ему пришлось идти на похороны вдвоем с Анжелой. А когда он спросил у нее почему, единокровная сестра ответила как бы невпопад:

— И помойся как следует. От тебя опять чудовищно несет.

8

Оставшись наедине с Алоисом, Клара предалась воистину невыносимым воспоминаниям о близких, которым суждено было умереть в раннем возрасте. Думала она сейчас не только о детях, но и о собственных братьях и сестрах. «Неужели Бог беспощаден?» — такой вопрос вертелся у нее в голове. Она чувствовала себя полностью опустошенной; ей казалось, будто она стоит на разъезжающемся полу в рушащемся доме, а воля к спасению куда-то пропала. И особенно мучила ее мысль о том, что она сама во всем виновата.

Должен признаться, что я был тогда не прочь подобраться к ней поближе, однако понимал, что Маэстро такого не одобрил бы. Да и какой прок в том, чтобы включать в клиентелу несчастное создание вроде Клары? Конечно, Наглые получили бы нагоняй, проворонив такую подопечную, но превращение ее в одну из наших потребовало бы несоразмерных усилий.

Однако вскоре я понял, что происходящее с Кларой не более чем краткий бунт, вообще-то типичный именно для людей набожных. Конечно, набожность сама по себе является своего рода заглушкой, не позволяющей человеку верующему осознать, как глубоко и сильно он возмущен Господом — тем самым Господом, который обращается с ним (на его собственный взгляд) столь неподобающим образом. И поскольку эта обида, как правило, рядится в одежды смирения, перспективных клиентов из этаких временных бунтарей не получается, хотя мы, случается, пользуемся их услугами. Скажем, набожный человек вполне может довести до греха родных и близких, не отличающихся его набожностью. Повторение одних и тех же несчастий убивает душу.

В этот долгий день Алоис был настолько потрясен смертью Эдмунда, что предался давным-давно загнанным в подсознание мыслям о кровосмешении. Может быть, они с Кларой и впрямь выродки? А если так, то Эдмунду, наверное, действительно лучше было умереть. И тут он опять заплакал.

Когда какое-то время спустя Клара, спохватившись, сказала: «Может быть, нам все-таки пойти в церковь?», Алоиса охватил страх. «Чтобы я сломался при всем честном народе? Да это хуже смерти!» И тут уж Клара, не произнося этого вслух, задалась вопросом: «А что такого страшного в том, чтобы заплакать в церкви, если у тебя разбито сердце?» Отталкиваясь от этой мысли, она принялась думать дальше. Не заключается ли зло в Алоисе? Или в ней самой? Или же в страшной клятве, которую она принесла, когда Алоис-младший лежал на земле, не подавая признаков жизни? Может быть, им и впрямь лучше, да, конечно же, лучше не идти в церковь. Потому что присугствие носителей зла на похоронах может ранить ушедшего или навредить ему в загробной жизни. Мало-помалу в течение этого долгого дня, проведенного в четырех стенах, в груди у Клары разгоралось жаркое пламя. Не было ли оно пламенем ярости, адресованной непосредственно Господу? В конце концов, ей самой было страшно идти в церковь. Войти в храм Божий, испытывая такую ярость, было бы кощунственно. Было бы равнозначно еще одной клятве, принесенной самому Сатане.

9

На похоронах Адольф ничего не видел и не слышал. Голова у него шла кругом. Сразу после смерти Эдмунда отец сказал ему: «На тебя теперь у меня вся надежда».

Да, твердил себе сейчас Адольф, это правда, отец считал своей единственной надеждой Эдмунда. И не раз говорил это. А меня он на самом деле ненавидит. Он думает, что я измывался над Эдмундом.

Однако Адольф отказывался признать справедливость таких обвинений. Точно так же, внушал он себе, относился ко мне самому Алоис-младший. И все же он уже трепетал, заранее страшась ответственности за содеянное. Как глубок и безоснователен бывает порой гнев ангелов!

Буквально за пару дней до того, как заболеть корью, Адольф взял Эдмунда на прогулку по лесу. Его все еще тревожил пожар и далеко не исключенное разоблачение. Подобрав прутик, он как бы оскальпировал им Эдмунда: начертал круг на лбу, обвел левое ухо, затылок, потом правое ухо и, наконец, вновь приставил прутик ко лбу младшего брата. А затем гордо заявил:

— Всё. Ты теперь принадлежишь мне. Я забрал у тебя твой мозг.

— Как ты можешь говорить такое? — удивился Эдмунд. — Это же глупость.

— Сам не будь дураком, — возразил Адольф. — Почему, как ты думаешь, индейцы снимают со своих врагов скальпы? Это единственный способ забрать мозг пленника.

— Но ты мой брат!

— Лучше чтобы твой мозг принадлежал брату, чем какому-нибудь чужому человеку. Чужак может его просто-напросто выбросить.

— Верни мне его, — попросил Эдмунд.

— Верну, когда надо будет.

— А когда надо будет?

— Когда я скажу.

— Я тебе не верю. Ничего ты не забрал. Мой мозг ничего не чувствует.

— Погоди, скоро почувствует. У тебя начнутся головные боли. Сильные головные боли. Это будет первый симптом.

Эдмунду хотелось заплакать, но он сдержался. Домой они вернулись в полном молчании.

И вот сейчас, в церкви, Адольф почувствовал, что его сердце бьется в такт их тогдашним шагам.

И вообще, это воспоминание самым неприятным образом досаждало ему. Оно застряло в сердце занозой — как какая-нибудь щепка под ногтем.

Он приказал себе больше никогда не вспоминать об Эдмунде. По меньшей мере, о той лесной прогулке. Строго говоря, он даже помолился Богу, прося, чтобы Тот помог ему забыть об Эдмунде. С моею помощью ему это и впрямь в общих чертах удалось — примерно так же, как удаляешь из-под ногтя большую часть занозы. Но все равно застревает какой-то фрагмент, рано или поздно начинающий нарывать. Такой вот фрагмент рокового воспоминания остался у него в сердце.

Теперь наступила и его очередь поплакать. Он вспомнил о том, как Клара когда-то называла его ein Liebling Gottes[20]. «Ах, — то и дело твердила она тогда, — ты такой особенный!» И это правда, внушал он себе сейчас, я Божий любимец. Он, Адольф, не чета Густаву и прочим. Должно быть, его избрала сама судьба. В отличие ото всех он не умер.

Я мысленно прикинул объем восстановительных работ, которые мне предстояло провести. Надо было вернуть Адольфа к самоощущению трехлетнего малыша, купающегося в лучах материнского обожания.

Сейчас он понимал, что мать может отречься от него — точь-в-точь так же, как она только что отреклась от Эдмунда. Так почему же он чувствовал себя таким виноватым? Пусть лучше мучается она, а не он. Она притворялась, будто обожает Эдмунда, а в церковь взяла да и не пошла! Как это ужасно. Какое, в сущности, бессердечие.

10

Стоило брату с сестрой отойти от могилы, как кое-кто из присутствующих на похоронах обратил внимание на то, что щеки у Анжелы буквально пылают, причем она сама, похоже, этого не замечает. Ничего удивительного: девочка сгорала от стыда. Ей приходилось то и дело объяснять окружающим отсутствие на похоронах родителей Эдмунда. «Для них это страшный день. Они оба слегли. Им просто не пошевелиться». Что-то в таком роде она и несла, сконфуженная, но вместе с тем и взволнованная из-за того, что нежданно-негаданно оказалась в центре всеобщего внимания.

Когда дети, оставшись вдвоем, шли из церкви по лесу, Адольф раздраженно заметил:

— Интересно, почему это я совершенно уверен в том, что мама не придет и на мои похороны?

Анжела накинулась на него с упреками:

— Клара самая лучшая изо всех, кого я знаю. И самая добрая. И такая хорошая! Как ты можешь говорить такие гадости? Она переживает за твоего папу. Он ведь просто обожал Эдмунда.

Последняя фраза пришлась Адольфу явно не по вкусу, и он смерил сестру злобным взглядом.

— Да и чему тут удивляться? Эдмунд был во всех отношениях замечательным мальчиком. Чего не скажешь о тебе. Даже в такой день, в день похорон твоего брата… — Она просто не могла удержаться от того, чтобы произнести это. — От тебя воняет!

— О чем ты говоришь? — возразил он на это. — Я принял ванну. Ты знаешь. Сама заставила меня это сделать. Сказала: «Нельзя идти на похороны, если от тебя пахнет! Залезай в ванну!» А я ответил тебе, что нет времени кипятить воду. Но тебе было все равно.

Ему пришлось помыться холодной. Скорее не помыться, а просто ополоснуться. Возможно, от него и впрямь еще попахивает.

— Нет, — твердо произнес Адольф, — я запрещаю тебе разговаривать со мной подобным образом. От меня не пахнет. Я принял ванну.

— Принял или не принял, Адольф, а от тебя все равно воняет. Наверное, все дело в том, что ты не слишком хороший человек.

Это замечание повергло Адольфа в такую ярость, что он покинул притоптанную тропу и пошел напрямик по снегу. Анжела, тоже разъяренная, увязалась следом. И когда они отошли от тропы на достаточное расстояние, чтобы никто из возвращающихся домой прихожан не мог услышать их, она заорала на брата — заорала с такой силой, что он бросился от нее наутек:

— Ты плохой человек! Ты чудовище! Настоящий монстр! Один в лесу, Адольф испугался того, что и сам умрет. В снегу было так холодно. Ему вспомнился ужас в глазах у Эдмунда, когда он пересказывал младшему брату сказки братьев Гримм.

Потом Анжела нагнала его, и домой они вернулись молча. Алоис встретил их; лицо у него было красное и опухшее. «Отныне в тебе заключена вся моя жизнь!» — сказал он Адольфу. Обнял сына и вновь горько расплакался. Как фальшиво звучат его слова, подумал Адольф. Отец по-прежнему убежден в том, что его единственной надеждой был Эдмунд. Он даже не старается делать вид, будто говорит искренне. И Адольф мысленно вновь сказал себе: я своего отца ненавижу.

11

Через несколько ночей после похорон я имплантировал Адольфу сновидение, в котором представший мальчику ангел объяснил ему, что жестокое обращение с Эдмундом было вполне оправданным. А почему? Потому что самого Адольфа в младенчестве лишь чудом спасли от смерти. Спасли, ибо имеют на него далеко идущие планы. И эти планы непременно сбудутся, если он станет беспрекословно выполнять каждый приказ, поступающий из высших инстанций. И в этом случае ему удастся избежать неизбежного — смерти, приходящей за каждым в урочный час. Он станет живым посланием Господа ко всему человечеству — яростным, как пламя, и несокрушимым, как сталь.

Это был тщательно подготовленный имплантант, однако меня не покидали сомнения: не слишком ли для него рано? Практически я посулил Адольфу бессмертие. Разумеется, поверить в такое нетрудно. Куда сложнее бывает обычному человеку, мужчине или женщине, поверить в то, что он (она) когда-нибудь умрет. А уж на бессмертие души, смею вам напомнить, надеется едва ли не каждый. И в какой-то мере это даже верно. Я имею в виду тот факт, что многим людям суждено появиться на свет как минимум дважды. Разумеется, это происходит не по манию руки какого-нибудь лицедействующего священника и не благодаря купанию в святой водичке; нет, я имею в виду исключительно реинкарнацию. Маэстро поведал нам, что реинкарнация является одной из составляющих Болванова Промысла.

«Болван считает себя Божественным Художником. Разумеется, Он прежде всего неумеха, многие из Его творений это неопровержимо доказывают. А сколько у Него выходит таких уродцев и монстров, что даже Он сам не может найти им другого применения, кроме как вернуть их во всеобщую пищевую цепочку. Таков Его единственный способ не дать многоликим, безликим и сплошь и рядом страхолюдным "ошибкам Творения» истребить остальную жизнь на корню. Да, согласен, Его отличает упрямство. Он по-прежнему хочет улучшить то, что создал».

И, как Маэстро описывает это далее, Болвану хочется непременно исправить даже самые худшие образчики человеческой породы. Вот почему такое ничтожно малое количество людей (мужчин и женщин) способно поверить в то, что они и впрямь окончательно умрут. Почти все, так или иначе, верят в собственное бессмертие и заговорили бы об этом вслух, не бойся они показаться смешными. Строго говоря, волнует их нечто другое: не окажется ли следующее существование еще большим кошмаром, чем предыдущее? Особенно с оглядкой на то, как бездарно они предыдущим — то есть как раз нынешним — распоряжаются. Гнев Болвана — они о нем все-таки не забывают. В новой жизни, считают они, человеку воздается за прежнюю. И, как знать, не ожидает ли их в очередной аватаре сущий ад? Хотя Маэстро не снабдил нас исчерпывающими ответами на все возникающие в данном контексте вопросы, я убежден в том, что на бессознательном уровне каждый человек верит в то, что будет жить вечно.

Вера человека в индивидуальное бессмертие порой создает нам изрядные трудности. Многие из наших клиентов (независимо от пола), особенно на склоне дней, приходят к выводу о том, что во имя относительно светлого будущего им необходимо покаяться в прегрешениях. И, беспрекословно послушные до поры до времени, вдруг начинают откалывать номера. Потому что эту внушенную Б-ом веру мы из них так до конца и не выколотили. При этом не имеет значения ни тяжесть, ни чудовищность, ни святотатственность совершенных грехов, кое-кому, пусть и весьма немногим, Он и впрямь дарует шанс исправиться, а остальные на это надеются.

В связи с этим я вполне допускаю и такую возможность: Маэстро удалось внедрить в ближайшее окружение Б-на кого-нибудь из своих тайных сторонников. Для меня это, конечно, остается загадкой, но Маэстро, судя по всему, знает заранее, кого конкретно из наших клиентов ожидает возрождение к новой жизни. Но для того чтобы рассуждать об этом с надлежащей уверенностью, мне следовало бы знать, как именно представляет себе Б-н дальнейшую судьбу своего Творения. Может быть, Его Промысел столь же безжалостен, как планы Маэстро? Может быть, безжалостность сама по себе есть неотъемлемый атрибут истинно высших начал?

12

Через пару месяцев после смерти Эдмунда Клара начала проникаться тягостными сомнениями. Не сквозило ли в том, как относился к Эдмунду Адольф, нечто большее, чем просто жестокость? И простится ли это ему когда-нибудь? И нужно ли такое прощать? Анжела напомнила ей о том, как нечаянно подслушала разговор двух братьев: Ади совершенно сознательно терроризировал Эдмунда самыми страшными сказками братьев Гримм.

Из окна супружеской спальни Клара смотрела на Адольфа. Сидя на кладбищенской стене, он расстреливал крыс из духового ружья. Каждый пневматический залп заставлял ее вздрагивать. Ружье казалось ей человеком, обладающим на редкость противным голосом. Ей чудилось, будто это духи умерших, негодуя, обращаются к ней из могилы. Определенное влияние мы можем оказывать и на человека, не являющегося нашим клиентом, а в данном случае мяе не хотелось, чтобы Клара нагнала на Адольфа еще большую тоску, поэтому я навеял ей сон, в котором было подсказано, что Ади на самом деле совсем не так зол, а просто-напросто невыносимо страдает. Подобная техника применима по отношению к любой матери, у которой осталась хоть капля любви к никудышному сыну. Так что со временем дело пошло на поправку. И вновь Клара почувствовала себя обязанной повлиять на отношение мужа к сыну. Она сказала Алоису, что Адольф не находит себе места и даже учится теперь куда хуже прежнего. И этому имеется одно-единственное объяснение: он горюет по Эдмунду.

— Но и тебя он боится, и это его угнетает, — осмелилась она сказать мужу. — Ему ужасно не хочется стать для тебя разочарованием. Алоис, пора вновь начать относиться к сыну по-доброму.

Прочувствованные это были слова; Алоису, однако же, они всего-навсего лишний раз напомнили об Эдмунде. Адольф, увы, умершему братику не чета. И все же Алоис утвердительно кивнул.

— Попытаюсь, — ответил он. — Но сердце у меня заперто на замок.

Клара же, однажды пожалев Адольфа, постепенно дала волю этому новому для нее чувству. Теперь ей хотелось наладить с ним хоть какую-нибудь близость. Но сердце этого мальчика тоже было заперто на замок. Правда, она обратила внимание на то, что Адольфа волнует наступление нового года — 1901-го. «Адольф, — сказала она, — новое столетие будет твоим. Я уверена в этом. Ты в нем прославишься».

Адольфу понравилось то, что мать вдруг заговорила с ним в таком тоне, однако он не знал, верить ей или нет. С какой стати это столетие может стать его столетием? Пока он не ощущал в себе ни малейших сил для достижения столь высоких целей. Поэтому он принялся приставать к матери с расспросами, то и дело повторяя: «Это правда так?» И в конце концов она поневоле проговорилась. «Я теперь обязана тебя любить» — вот что она произнесла, и фраза эта запала ему глубоко в душу. Впервые в жизни он осознал, что материнская (да и вообще женская) любовь не есть нечто непременное и само собой разумеющееся. Женщина может полюбить тебя по-настоящему, а может и предложить эрзац, именуемый любовью по обязанности.

Тут, однако же, вмешался Маэстро. «Не поощряй, — сказал Он мне, — неподобающего интереса к женщинам. Пусть он их лучше побаивается».

13

Ранней весной в предвечерних сумерках, когда над землею расстилался туман, а от замшелых могильных камней тянуло прелью, Адольф сидел на сыром камне низкой кладбищенской стены, дожидаясь, когда покажутся крысы. Едва крысиные мордочки поворачивались к западу, глазки их начинали поблескивать на закате, даже если солнце садилось в облака, и превращались благодаря этому в превосходные мишени. И все-таки, даже подстрелив крысу, мальчик не осмеливался к ней приблизиться. Было уже слишком темно, а значит, боязно соскочить со стены на погост.

Ранним утром, однако же, прежде чем отправиться в школу, Адольф приходил сюда и — если кошки с собаками не успевали в ходе ночного разбоя полакомиться его трофеем, а значит, крысиный трупик оставался цел или хотя бы не слишком изуродован — подносил мертвое тельце к носу и жадно принюхивался к запаху уже начавшегося разложения. Его это взбадривало. Он думал о том, что нечто похожее наверняка происходит сейчас и с телом Эдмунда.

Но даже с наступлением весны он так и не решился отправиться в лес. Сидел себе на приземистой стене сельского погоста.

Я, в свою очередь, не торопился избавить мальчика от чувства вины. Оно должно было иссякнуть само по себе. Это Наглые бередят душевные раны своих клиентов, потому что им нравится усугублять любые порывы, способные «вернуть человека на путь истинный», а мы такие чувства рубцуем или, вернее, окукливаем, чтобы не сказать мумифицируем. И здесь таится риск дальнейшего недоразвития души (а значит, искусственного сужения открывающихся перед нею возможностей), мне предстояло пребывать наготове, с тем чтобы в надлежащий миг воспрепятствовать превращению тоски, овладевшей мальчиком, в нечто экстремальное. Длительная депрессия сплошь и рядом оборачивается психическими отклонениями. Дошло до того, что, сидя на кладбищенской стене, Адольф иной раз задумывался над тем, что ему делать, если мертвая рука Эдмунда вдруг вылезет из могилы. Броситься бежать? Или попробовать поговорить с умершим братиком? Попросить у него прощения? Или выстрелить в руку из духового ружья?

Всю зиму, весну и лето 1900 года болезнь и смерть Эдмунда тяжелым грузом лежали на сердце у Адольфа.

И причина этого была проста. Адольф еще не утратил остатков совести. И если жалость к самому себе — это смазка, которой мы пользуемся, облегчая самым низким чувствам пенетрацию в человеческое сердце, то совесть стремится воспрепятствовать подобному проникновению. Совесть — это плетка, орудуя которой Наглые удерживают людей в богоугодной позе. Мы, в свою очередь, имея дело с наиболее продвинутыми представителями нашей кли-ентелы, стараемся избавить их от совести как таковой. И, добившись своего, снабжаем клиента симулякром чистой совести: отныне он готов (и может) оправдать большинство собственных эмоций, истребить или минимизировать которые пытаются Наглые: алчность, похоть, зависть… Нет нужды перечислять все семь так называемых смертных грехов. Суть в том, что человек, наделенный симулякром совести, способным оправдать и возвеличить любые злодеяния, оказывается на практике куда могущественнее человека просто (всего лишь) бессовестного. С некоторых пор наш продвинутый клиент считает правомерными и справедливыми как раз те собственные поступки, которые и вызвали у него поначалу угрызения совести и привели к возникновению постыдных воспоминаний. Могу добавить, что максимального успеха мы добиваемся в тех случаях, когда исходная и аутентичная совесть оказывается особенно упрямой, а значит, напоминает о себе даже после того, как клиент вышел на уровень субъективной непогрешимости; в такой ситуации он воспринимает рудиментарные остатки совести как личного врага, как непосредственную угрозу собственному благополучию. Разумеется, у серийных убийц, гордящихся своими «свершениями», совесть отсутствует напрочь. Естественным результатом такого положения вещей является выгода, извлекаемая нами из боевых действий, когда воюющие стороны отбрасывают совесть совершенно сознательно. Это сильно упрощает нашу работу. А вот в сравнительно мирные времена от беса требуется изрядное мастерство; точнее, мастеровитые бесы вроде меня начинают пользоваться повышенным спросом. Убедить человека (мужчину или женщину) убить ближнего — это, доложу я вам, далеко не фунт изюму. Предоставленный самому себе, человек осуждает убийство как наивысшее проявление себялюбия. Это отлично понимали еще первобытные дикари, никогда не убивавшие животных без того, чтобы попросить за это прощения.

И вот я решил укрепить в Ади ощущение собственной силы, которое придает убийце совершенное им убийство. Разумеется, он был еще слишком юн для того, чтобы стать объектом наиболее изощренных процедур и методик, поэтому я прибег всего лишь к инсталляции сновидения, в котором Адольф превратился в героя франко-прусской войны 1870 года. Имплантация содержала намек на то, что он сумел отличиться еще в предыдущем существовании — без малого за два десятилетия до того, как в 1889 году появился на свет. Было нетрудно внушить ему, что он в одиночку перебил целый взвод французских солдат, имевших несчастье атаковать практически никак не укрепленные позиции юного героя. Разумеется, этот имплантант был груб, чтобы не сказать примитивен, но я и рассматривал его всего лишь как фундамент, на котором позднее намеревался воздвигнуть куда более сложные сооружения. Героизм, проявленный в ходе франко-прусской войны, сам по себе был не более чем заведомо несбыточной мечтой, а подобное мышление «в желательном наклонении» — продукт, как правило, скоропортящийся.

Должен ли я напомнить о том, что проблемой выдачи желаемого за действительное мы занялись задолго до того, как у доктора Фрейда появились по этому вопросу собственные соображения? Человеческую психологию мы поневоле изучили куда лучше, чем «глава венской делегации». Поверхностность многих его высказываний и так называемого психоанализа способна вызвать у нас разве что улыбку. Сам доктор в этом и виноват, потому что принципиально отказывался иметь дело как с ангелами, так и с бесами и самонадеянно отрицал малейшее участие Болвана и Маэстро в больших и малых земных делах.

С другой стороны, добрый доктор заслуживает похвалы — пусть и весьма умеренной — за грубую разметку человеческого «я». Благодаря этой концепции (хотя и не ей одной) люди почувствовали себя точно такими же слоеными пирогами, как мы, бесы, в результате отсутствия у нас стабильной самооценки.

Следует сказать, что «я» Адольфа попало в фокус моего внимания. Не имело особого смысла поднимать его самооценку, если наряду с этим он продолжит терзаться сомнениями относительно собственной виновности в смерти Эдмунда. Не желая поверить, он вместе с тем чувствовал себя виноватым; хуже всего было, однако, то, что у меня самого не имелось однозначного ответа на мучающий мальчика вопрос: виновен он или нет (или, скажем так, виновен отчасти)?

Факты были просты, в отличие от вытекающих из них последствий. Однажды утром, пока Клара с Анжелой работали в саду (и при них, разумеется, была Паула), а глава семейства отправился на прогулку, Адольф застал Эдмунда в комнате, служившей им обоим детской до тех пор, пока старший из братьев не заболел корью.

Адольф подошел к Эдмунду и поцеловал его. Только и всего. Должен признать, что я подбил его на это. Понятно, что я питал к Эдмунду нечто вроде искренней симпатии, но в сложившейся

ситуации у меня не оставалось иного выбора. Имелось прямое указание Маэстро, и проигнорировать его я не мог.

— Почему ты меня целуешь? — спросил Эдмунд.

— Потому что я тебя люблю.

— Это правда?

— Правда.

— Поэтому ты меня и оскальпировал?

— Тебе пора забыть об этом. И простить меня. Наверное, в наказание за это у меня и появилась сыпь. Потому что мне стало очень стыдно.

— Это правда?

— А ты как думаешь? Конечно правда. И я хочу поцеловать тебя еще раз. Чтобы возвратить тебе скальп.

— Это не обязательно. Голова у меня уже не болит.

— Не будем рисковать. Позволь мне поцеловать тебя еще раз.

— А разве такое можно? Ведь у тебя сыпь.

— Между братом и сестрой — да, бывает, что и нельзя. А двум братьям можно. Это медицинский факт: родные братья могут поцеловаться, даже если у одного из них сыпь.

— А мама говорит, что нельзя. Мама говорит, что тебя еще нельзя целовать.

— Мама не понимает, что для родных братьев это совершенно нормальное дело.

— Клянешься?

— Клянусь!

— Покажи мне, как ты держишь пальцы, когда клянешься.

Я совершенно определенно руководил Адольфом в эти мгновения. Он вытянул вперед руки, широко растопырив пальцы.

— Клянусь, — повторил он и несколько раз подряд поцеловал Эдмунда мокрым ртом, и тот тоже поцеловал его. Эдмунд был так счастлив оттого, что Адольф в конце концов его полюбил.

И вот Эдмунд заболел корью. И она свела его в могилу. И мы все разделяем ответственность за это. Или нет. На сей счет мне известно не больше, чем самому Адольфу. Из ночи в ночь он теперь героически истреблял по целому взводу французов. Я решил побаловать его как следует. Конечно, каждое из этих сновидений в отдельности не могло обеспечить длительного эффекта, но, как однажды Энгельс написал Марксу, количество переходит в качество, и мне подумалось, что кашу маслом не испортишь, — особенно при наличии у нее нескольких неприятных вкусовых оттенков. С другой стороны, я пришел к выводу, что Адольфу уже пришла пора укрепить собственное «я» неколебимой верой: всё, что мы убиваем, делает нас сильнее.

Книга тринадцатая

АЛОИС И АДОЛЬФ

1

Готовность Адольфа Гитлера уничтожать людей в газовых камерах тогда, в самом начале столетия, еще не успела превратиться в действенное желание. И если я все же обращаюсь к событиям 1945 года, то только затем, чтобы выявить их прямую связь с первыми месяцами после смерти Эдмунда. Неукоснительно выполняя указания Маэстро, я, по сути дела, не занимался ничем другим, кроме интенсивного развития в душе Адольфа стихийно зародившегося ощущения, что когда-нибудь ему суждено стать великим военачальником на службе у богов смерти. Это позволяло верить в то, что его, в отличие от простых смертных, ждет иной конец. Разумеется, я тогда и не догадывался о подлинных масштабах открывающегося перед ним поприща. С не меньшим тщанием—и при помощи тех же средств — я растил бы и Луиджи Лучени, стань он моим агентом в столь юном возрасте.

Я нахожу, однако же, интересным тот факт, что в самые последние месяцы жизни Гитлеру хотелось, чтобы его кремировали. Телесный «низ» неизменно казался ему презренной материей, но к самому концу жизни его душа (его духовный «верх») — по любым критериям, кроме, понятно, наших, — разложилась в еще большей степени, чем тело. Разумеется, только справедливо, что человек, наделенный властью отправлять на смерть миллионы, нуждается в исключительно твердой оболочке собственного «я», чтобы не чувствовать запредельного ужаса из-за того, что, действуя, как он действует, теряет душу. Большинство руководителей успешно воюющих государств отличаются этим качеством чуть ли не изначально. Им удается не мучиться бессонницей долгие ночи напролет из-за потерь, понесенных противоположной стороной конфликта. Подспорьем им служит мощнейший среди изобретенных людьми моторов психического бесчувствия, имя которому патриотизм! И всё тот же патриотизм — самое удобное средство для приведения в действие широких народных масс, хотя не исключено, что в дальнейшем на смену ему придут искусственно разжигаемые религиозные чувства. Мы любим фундаменталистов. Их фанатичная вера, убеждены мы, рано или поздно разовьется в победоносное оружие всеобщего уничтожения.

Что касается моих личных выводов, то Маэстро таковых в своих подчиненных не поощряет. Он говорит о них как о «больных испарениях вашего разума». И настоятельно рекомендует нам не выходить за рамки нашей компетенции.

Мне кажется, в самом конце Гитлер — в основном от усталости — утратил подобную неуязвимость. В 1944 году, ставшем для него, учитывая положение дел на фронтах, одним из самых скверных, фюрер в «Вольфшанце», своем знаменитом бункере на территории Восточной Пруссии, пытался расслабиться, рассказывая секретаршам за ужином старые анекдоты. Упоминал, в частности, и о том, как часто порол его в детстве отец. Но, уверял Гитлер своих секретарш, он и под отцовскими ударами оставался бесстрашен, как североамериканский индеец — под пыткой. Под градом ударов он ухитрялся не издать ни единого звука. И дамочки заносили в свои дневники эти россказни. К тому времени — задолго до того, как это положено по законам биологии, — Гитлеру, в его пятьдесят пять, понравилось пользоваться преимуществами, подобающими старческому возрасту. Нравилось, в частности, вызывать восхищение у женщин, даже не задумываясь над тем, а не совокупиться ли ему с какой-нибудь из обожательниц и поклонниц. Впрочем, не в пример отцу, Гитлер никогда не отличался особой сексуальной предприимчивостью (его преследовал страх осрамиться, а нас такое положение дел более чем устраивало: земная спутница фюрера ни в коей мере не помогла бы нам в деле реализации наших планов).

Разумеется, истории, рассказываемые секретаршам, были полны преувеличений. Однажды он договорился до двухсот ударов, полученных в ходе одной экзекуции.

В конце тридцатых годов, разговаривая с Гансом Франком, Гитлер как-то поведал ему: «Однажды, лет в десять или двенадцать, мне пришлось отправиться в вонючую, прокуренную пивную. Но я не собирался щадить отцовской гордости. Я подошел прямо к столику, за которым он сидел, глядя на меня пьяными глазами, схватил и сильно встряхнул его за плечи. "Папа, — сказал я ему. — Хватит пить! Иди-ка домой!» Но иногда мне приходилось дожидаться его по четверти часа, а то и дольше, приходилось упрашивать, даже умолять, прежде чем он соизволял наконец подняться на ноги. И тогда я, поддерживая, вел его домой. Большего стыда я в жизни своей не испытывал. Вот что я скажу тебе, Ганс Франк, мне известно, каким дьяволом может оборачиваться пьянство. Из-за пьяницы отца это стало проклятием моей юности».

История эта настолько запомнилась Гансу Франку, что он пересказал ее не где-нибудь, а прямо на Нюрнбергском процессе.

2

На самом деле, однако же, Алоис начал пить меньше. И реже заходил в пивную, и позволял себе меньшее число кружек. Мысль о том, что наутро Эдмунд уже не бросится здороваться с отцом, заглушить алкоголем не удавалось. Каждое утро Алоис просыпался с таким ощущением, будто за ночь съел полную тарелку золы.

Многими вечерами ему поневоле приходилось держаться настороженно, потому что он отправлялся на Burgerabend. Городской нобилитет, пусть и ведущий себя с известной напыщенностью, все же отвлекал Алоиса от наиболее тягостных размышлений. Не имейся у него в запасе возможность общения с такими людьми, только и оставалось бы из вечера в вечер и ночь за ночью оплакивать смерть любимого сына. Так что он превратился в завсегдатая вечеринок, посещая их на неделе, бывало, и по все четыре раза, независимо от того, в каком именно кабаке они проводились. И если поначалу он чувствовал себя несколько скованно, особенно в первые часы и последние, перед уходом, сейчас дело заметно упростилось благодаря всеобщему сочувствию, которого он с некоторых пор не мог не ощущать. Встречали его теперь более чем учтиво. Да и провожали с ненапускной сердечностью. Вот в чем хорошая сторона городской знати, твердил он себе. Общаясь с благородными господами ранее, в годы службы на таможне, он неизменно чувствовал исходящее от них высокомерие, за исключением тех случаев, когда кто-нибудь из них норовил пронести мимо таможенника незадекларированный товар.

Изрядное впечатление произвел на Алоиса и тот факт, что частым гостем на вечеринках городской знати был рабби Мориц Фридман, уже на протяжении восемнадцати лет состоявший в попечительском совете местной гимназии. Алоис обратил внимание на то, с каким почтением относятся к Фридману едва ли не все участники Burgerabend, и это помогло ему упрочиться во всегдашнем своем убеждении: человечество делится на две основные категории — культурные люди и некультурные. И если уж городские нобили способны отнестись с таким уважением к какому-то еврею, то наверняка оно распространяется и на незаконнорожденную деревенщину, рожденную девкой, что живет в заброшенном хлеву. И тем менее хотелось ему напиваться в такой компании до бесчувствия. И, разумеется, Адольфу никогда не случалось уводить пьяного отца домой. Оглядываясь на вечеринках по сторонам, Алоис рассудил, что и сам может добиться того же статуса, которым уже, несомненно, обладал рабби Фридман, — статуса гостя на особых правах. В шестидесятитысячном Линце жило на тот момент около шестисот евреев, то есть они составляли один процент от общего населения города. В большинстве своем они перебрались сюда из Чехии и вовсе не были совершенными дикарями — так сказал бы Алоис Кларе, не заподозри она в еврейском происхождении его самого. Многие из них вполне ассимилировались в немецкоязычной среде. Они больше не разгуливали по улицам в лапсердаках, от которых несло затхлостью. Они были ремесленниками или фабричными рабочими; кое-кто, подобно Морицу Фридману, удостоился почетных общественных должностей. И все же они оставались здесь чужаками, они оставались пришлыми, как и сам он.

К этому времени Алоис (вслед за Мейрхофером) уже находил ближайшую пивную недостаточно изысканным для себя заведением. Там страшно галдели, из-за чего он, вечно в мыслях об Эдмунде, мог ни с того ни с сего расплакаться. Кроме того, там он и выпивал больше. А вот напиться до бесчувствия не позволял себе независимо от того, где пил.

3

В среднюю школу Адольф пошел в сентябре 1900 года, без малого через восемь месяцев после смерти Эдмунда. Покинуть ее стены он должен был через четыре года — в пятнадцать лет. Он заранее объявил родителям, что предпочитает классическую гимназию с уклоном в древние языки и искусствоведение реальному училищу, где повышенное внимание уделялось куда более практическим дисциплинам.

На сей счет он немало спорил с отцом. Клара иногда присутствовала при этих спорах, а иногда и нет, но, так или иначе, неизменной темой дискуссии была классическая гимназия. Ади чувствовал, что именно там способен добиться наивысших успехов. Он объявил, что искусство (изобразительное, прежде всего) — его призвание. Стараясь сделать Алоиса более сговорчивым, он неизменно добавлял, что и мертвые языки ему тоже нравятся. Отец реагировал на это с презрением:

— Мертвые языки? Да ты просто спятил!

— Мальчик страдает. Разумеется, это накладывает свой отпечаток на всё, — вступалась Клара, если присутствовала при разговоре.

— И уж я — то разделяю его страдания, — возражал Алоис. — Но где имение, а где наводнение? И я уверен, что не стоит даже пытаться поступить в классическую гимназию. Его туда не примут. — Тут он насмешливо смотрел Ади прямо в глаза: — Если уж ты по-немецки разговаривать как следует не умеешь, то как тебе осилить латынь и древнегреческий? — И Алоис переходил на латынь, чтобы еще сильнее поддразнить сына: — Absque labore nihil.

— Ну и что это, по-твоему, должно значить? — взвивалась Клара. Какой у нее все-таки бессердечный муж!

Алоис медленно набирал полный рот трубочного дыма, столь же медленно выпускал его, откладывал трубку в сторону.

— Без труда не выудишь и рыбку из пруда — вот что это значит. — Он важно кивал, брал трубку и пускал подчеркнуто аккуратные кольца дыма. — И это, безусловно, относится к учению в школе. Гимназистам положено знать грамматику древнегреческого и латыни. Обоих этих языков сразу! Это очень красивые языки и очень красивые знания. Такие знания на всю жизнь придают тебе чувство превосходства над другими людьми. Но только трудов они требуют, прилежания, усердия, а значит, Адольф, гимназия не про тебя. Кроме того, там изучают античную историю, философию и искусствознание, а все это тебе совершенно не нужно. Ну, преуспеешь в одном предмете, ну в двух, а что толку? Куда лучше, на мой взгляд, тебе пойти в реальное училище. И дело не только в практических знаниях и навыках, которые ты там приобретешь. Помимо всего прочего, я смогу помочь тебе с поступлением. — Он и впрямь был готов попросить об этом Мейрхофера. — А гимназия исключена, и помощь моя там тоже окажется без толку. Послушают, как ты говоришь, посмотрят, как пишешь, и сделают тебе ручкой.

Алоис понимал, что может попросить кое-кого из посетителей вечеринок о помощи при поступлении в гимназию, да только чего ради? Все равно Адольфа не примут, а он, Алоис, потеряет лицо. Причем без малейшей пользы для дела. И тут он глубоко вздыхал.

4

Жизни Адольфа предстояло измениться к худшему. Линц находился в восьми километрах от Леондинга и был в двадцать раз больше. Каждый час туда ходила конка, но Клара рассудила, что мальчику будет полезнее ходить в реальное училище пешком, а прогулка через лес и поле получалась весьма изрядная.

Всякое утро отец, мать, а то и сестра в той или иной форме напоминали Адольфу, что он теперь единственный сын, а значит, все упования связаны с ним, и только с ним. Прошло совсем немного времени, и он уже возненавидел реальное училище. В темные дни это и без того угрюмое здание действовало на него особенно угнетающе. Да и то время, когда он блистал в школах Хафельда, Ламбаха и Леондинга, осталось позади. Теперь сами стены, казалось, разделяли владеющую мальчиком тоску. Он часто вспоминал о том дне, когда Алоис, безутешный после смерти Эдмунда, едва не задушил его в объятиях, вновь и вновь повторяя сквозь слезы: «Отныне ты моя единственная надежда», но несло от него при этом отнюдь не упованиями, а табаком. Неужели сам этот запах не свидетельствовал о предельной лживости отцовских слов? Это воспоминание, пронизанное недоверием и отчаянием, теперь ассоциировалось для Адольфа с мрачными порталами школы, в которую его загнали разве что не силком.

Его одноклассники происходили по большей части из преуспевающих семей. Их поведение резко отличалось от повадок деревенщины и мальчишек из пригородов, с которыми Адольфу доводилось иметь дело в последние несколько лет. Так что он не поверил матери, гордо заявившей ему: «Твой отец — второе лицо во всем Леондинге. А первое — бургомистр Мейрхофер, его близкий друг».

Адольф сомневался в том, что влияние этих двух местных знаменитостей выходит за пределы Леондинга. В конце концов, самая значительная фигура в городе — здешний бургомистр — торгует зеленью и бакалеей в собственной лавке! Адольф не успел пробыть в реальном училище и дня, как ему стало ясно, какой деревенщиной он здесь выглядит. Достаточно было подслушать разговор двух учеников, обменивающихся впечатлениями о вчерашнем спектакле в опере, где они, оказывается, были с родителями. Одно это уже заставило Адольфа призадуматься, а все остальное он легко домыслил сам. «Знаешь, этот Гитлер, он ходит сюда пешком из Леондинга!» Да, конечно, в дождливые дни он отправится в училище на конке, но только если у родителей найдется на это лишний медяк.

Он не из наших. Большинство мальчишек из Линца ни разу в жизни не были в Леондинге и считали его утопающим в грязи медвежьим углом. А задерживаться после уроков, чтобы свести знакомство с соучениками, Адольф не мог: приходилось сразу же пускаться в обратный путь. И с лесными играми в войну теперь было, можно сказать, покончено. На них у Адольфа оставалась только суббота. Когда, спрашивается, заниматься муштрой?

Вскоре мальчика вновь охватили прежние сомнения. Виновен ли он в смерти Эдмунда? И вновь Адольф избрал своими слушателями деревья. Однако теперь тирады превратились в филиппики. Он обрушивался на глупость преподавателей, на затхлый запах, исходящий от их одежды.

«Зарабатывают они гроши, — заявлял он могучему дубу. — Это совершенно ясно. Они не могут позволить себе даже свежей сорочки. Анжеле следовало бы принюхаться к учителям и раз и навсегда отстать от родного брата!»

Имелись у него и другие причины для обиды. Обращаясь к старому вязу, Адольф вещал: «Считается, что это передовая школа, а на самом деле она на редкость отсталая. И дурацкая! — Ему было слышно, как, соглашаясь с ним, перешептывается листва. — Я решил посвятить себя рисованию. Мне удается безупречно передать на бумаге малейшую деталь любого здания — что в Леондинге, что в Линце. И когда я показываю эти рисунки отцу, даже он бывает вынужден признать мои способности. "Отлично рисуешь!» — говорит он мне. Но тут же сам все портит, добавляя: "Вот только перспектива тебе не дается. Перед твоими домами разгуливают люди самого несуразного роста. Одни — трехметровые великаны, другие — просто пигмеи. Изучи масштаб, попробуй хотя бы прибегнуть к помощи линейки. Высота зданий и рост людей должны быть пропорциональны, да и разделяющее их расстояние надо брать в расчет. Жаль, Адольф, что у тебя это не получается, потому что дома сами по себе выходят у тебя просто замечательно»».

Разумеется, похвала, пусть и с оговорками, из отцовских уст была куда дороже безудержного восторга, в который при виде рисунков Адольфа приходила Клара. Отец был прав в главном: искусство требует интуитивного проникновения в суть предмета, а вовсе не тщательного изучения.

«Уроки, — говорил Адольф следующей попавшейся ему по дороге рощице, — это пустое. Вот почему учителя ничуть не интересуются моими способностями. Они снобы. Они заискивают перед мальчиками из богатых семейств, ходят перед ними на цыпочках. Само пребывание в реальном училище стало для меня нестерпимо».

Но даже деревьям Адольф не решался признаться в том, что мальчики, которые играют или хотя бы просто разговаривают с ним на переменах, неизменно оказываются самыми жалкими, самыми глупыми или самыми бедными во всем училище.

Адольф верил, что вековым деревьям присуща мудрость. Они почему-то напоминали ему огромных — и таких же мудрых — слонов.

Иногда он сознательно ползал с утра сонной мухой, и тогда его приходилось отправлять в Линц на конке. Это сердило Клару. Расход был, понятно, пустяковым, но совершенно ненужным, особенно в безоблачный день. Каждый грош, потраченный без крайней необходимости, воспринимался ею как бессмысленная потеря. Медяки, израсходованные подобным образом, падают в бездонный колодец, из которого никогда потом не напьешься.

Так или иначе, в те утра, когда Адольфу приходилось идти в училище пешком, путь его пролегал по старым живописным лугам, и вскоре мальчик обратил внимание на попадающиеся там и тут укрепленные башенки. Особенно заинтересовался он ими, узнав, что эти осыпающиеся земляные сооружения находятся здесь уже чуть ли не целое столетие — с тех самых пор, когда австрийцы жили в вечном страхе перед тем, что Наполеон не сегодня завтра велит своим полчищам переправиться через Дунай. Вот они и понастроили дозорных башенок по всему фронту предполагаемого вторжения. Однажды утром, задумавшись о рабочих, возведших башенки, и о солдатах, несших в них стражу, Адольф так разволновался, что у него случилось непроизвольное семяизвержение. После чего он впал в сонливость, однако же весьма приятного свойства. Разумеется, в училище он в тот раз сильно опоздал и был отправлен домой с уведомительной запиской родителям. Пробормотал какие-то невнятные объяснения, и Клара сама не знала, верить сыну или нет.

5

Одноклассники, презиравшие Адольфа, кое в чем ошибались. Леондинг отнюдь не был утопающим в грязи медвежьим углом, там и впрямь имелось нечто вроде высшего общества. Впрочем, даже между постоянными посетителями Burgerabend наблюдались тонкие сословные различия, сам факт существования которых заинтересовал Алоиса и помог ему несколько отвлечься от неизбывного горя. Хотя, разумеется, только на время. Он понимал, что будет шаг за шагом погружаться в свою печаль все глубже и глубже, и чувства его пришли в такое расстройство, что он начал всерьез опасаться душевного заболевания.

Бывали, правда, периоды, когда ему становилось полегче. И тогда казалось, что он все же сумеет оправиться от потери любимого сына и, не исключено, стать таким же сильным и стойким, как прежде. Хотя все-таки не как прежде. Не совсем как прежде. В сердце у него зияла рана, которая не затянется никогда.

Тем не менее вечерние собрания нобилитета помогали ему развеяться. Ему нравилось слушать остроумные и изысканные суждения. Никогда еще Алоис не был на короткой ноге с такими умными и образованными людьми, и общение с ними — почти на равных — приятно согревало душу. Однажды вечером он, например, прямо-таки заслушался рассказом некоего знатока вин и, по-видимому, винодела, как бы мимоходом заметившего: «Англичане называют этот напиток рейнвейном. Но только потому, что импортируют столь почитаемый ими рислинг с берегов Рейна». Алоис уже научился в ответ на такие высказывания многозначительно кивать, словно все только что услышанное было известно ему заранее. Как-то рислинг подали в замысловатой формы бутылках, именуемых Bocksbeutel. Вся компания разразилась хохотом, потому что это слово буквально означает «козлиная мошонка». Алоис развеселился настолько, что решил было взять слово. Да ведь и впрямь, кто из его собутыльников мог знать о козлиных яйцах больше, чем он? Разве не пара столь же увесистых шаров болталась когда-то между ног у него самого? Найдется немало свидетельниц, готовых дать соответствующие показания… Хотя, разумеется, он этого не сказал. Ровня, да не совсем — и он отлично понимал это. Здешние нобили (большинство из них) вставали ближе к полудню и соответственно могли всласть есть и вволю пить поздним вечером. Да если уж на то пошло — и за полночь. А он даже в молодости лишь в редчайших случаях мог позволить себе ночные забавы — разве что в постели у едва завоеванной женщины. Грустно осознавать такое, но он весьма немногим отличался от самого обыкновенного рабочего, ежеутренне отправляющегося на фабрику с ломтем хлеба, куском ливерной колбасы и судком супа. Он мысленно представлял себе своих сегодняшних собутыльников, подобно ему самому, уже удалившихся на покой: вот они встают (разумеется, поздно), съедают на завтрак яйцо в мешочек и раскуривают хорошую сигару. В предвечерние часы любой из этих господ может сесть в коляску и вдвоем с женой отправиться на легкое чаепитие куда-нибудь в гостиницу «Вольфингер» или «Три мавра», основанные еще в 1565 году. Потом они послушают струнную музыку. А он-то, Алоис, тут при чем? Что ж ему, на пару с Кларой ехать на чай к «Трем маврам» или на террасу «Вольфингера»? Да он сам себе идиотом покажется! Вся эта, условно говоря, аристократия городка Леондинг, пояснил он Кларе, обладает не просто завышенной, но мечтательно возвышенной самооценкой.

— Не равняй с ними Мейрхофера. Он отличный дядька, но все эти господа происходят из старых, а то и древних семей. У них за ужином подают по шесть блюд. А то и все восемь. И не блюда это называется, а перемены.

— Я могу приготовить тебе столько же, — возразила Клара.

— Нет, дорогая моя, отнюдь, я о таком даже не помышляю. Тут нужны фамильные рецепты, мейсенский фарфор, венецианского стекла бокалы.

— Венецианского стекла бокалы? — переспросила Клара. Этот разговор ее, к собственному изумлению, несколько расстраивал.

— Вот именно. Если по ним щелкнешь пальцем, они звенят.

Его и впрямь однажды пригласили на званый ужин. И он отправился туда в одиночестве. Клара осталась дома следить за детьми. Когда он вернулся, Клара сказала, что им тоже, наверное, имеет смысл устроить званый ужин.

— У них водопровод и канализация, — возразил на это Алоис. — Ванная у них это тебе не сарай в саду. И на двери в нее нет дыры в форме полумесяца, чтобы не сидеть в темноте. Наши новые друзья — даже если допустить, что они нам и впрямь друзья, — поглядев на то, как мы живем, назвали бы это… забавным. — Он никогда не употреблял этого слова в таком контексте; благовоспитанный немец говорит: «Забавно!» («Komisch!»), когда на самом деле ему противно. — Нет, — продолжил Алоис, — таких людей мы к себе пригласить не можем. Что, если кто-нибудь из них спросит: «А где тут у вас ватерклозет?» Что мне ответить? Сарайчик в саду, а что на Двери — дырка, не обращайте внимания, никто не подсмотрит?

6

Тридцатого января, через пять месяцев после того, как Адольф поступил в реальное училище, Клару туда вызвали.

Возвращаясь домой на конке, она жмурилась, чтобы не расплакаться, и старалась набраться мужества рассказать Алоису о том, что оценки Адольфа просто ужасны.

Алоис узнает об этом на следующий вечер, уже поняв, что заканчивающееся 1 февраля стало для него не просто кануном горькой годовщины смерти Эдмунда, но и днем ужасным в ином отношении. Потому что, прогуливаясь в безрадостных мыслях по городу, он встретил Иосифа Мейрхофера, а тот повел себя весьма необычно. Увидев Алоиса, бургомистр оставил лавку на попечение продавца (чего он никогда не делал, если его, конечно, не призывали дела в магистрате) и пригласил отставного таможенника в ближайшую пивную.

Здесь они поговорили о годовщине смерти Эдмунда — двое добрых людей, охваченных вполне естественными чувствами, а потом бургомистр повел себя и вовсе странно.

— Вы должны пообещать мне, что не казните гонца, приносящего дурную весть, — сказал он едва ли не впервые в жизни. Во всяком случае, Алоис слышал такое впервые.

— Такая участь вам не грозит, — удивившись, ответил Алоис, но на душе у него заскребли кошки.

— Должен сначала осведомиться, есть ли у вас старший сын, названный в вашу честь?

Алоис схватил бургомистра за руку с такой силой, что на запястье у того появились пятна. Смущенно улыбнувшись, Мейрхофер высвободил руку.

— Ну вот, — сказал он. — Казнь уже состоялась. — Он подержал занывшую руку на весу. — Ладно. Все равно придется сказать. Пришел циркуляр, разосланный по всему округу. Ваш сын попал в тюрьму.

— В тюрьму? Но за что же?

— Мне искренне жаль. За кражу. Алоис мучительно прочистил горло.

— Я не верю, — сказал он. Но, разумеется, поверил.

— Вы можете навестить его. Если, конечно, захотите.

— Навестить? Вот уж не собираюсь!

Ярость переполняла Алоиса, он обливался потом и с колоссальным трудом удерживал себя от того, чтобы не сорваться на крик.

— Самым трудным решением в моей жизни стал отказ от старшего сына, — собравшись с силами, заговорил он наконец. — Мейрхофер, вам известно, какая у нас хорошая семья. Мы с женой неизменно заботимся о детях наилучшим образом. Стараемся воспитать их порядочными людьми. Но Алоис-младший оказался тем самым уродом, без которого семьи не бывает. Если бы я не отрекся от него, пострадали бы другие дети. А сейчас трем оставшимся… — он вовремя удержался от того, чтобы всхлипнуть, — живется просто замечательно.

Вечером по настоянию Клары Адольф показал отцу табель с оценками за полугодие. И, увидев, как изменилось лицо мужа, мать двоечника почувствовала себя так, словно совершила по отношению к сыну прямое предательство.

Грозным тоном, скорее подобающим для того, чтобы объявить войну соседнему государству, Алоис произнес:

— Я поклялся твоей матери. По ее настоянию. Сказал, что впредь и пальцем тебя не трону. Это случилось ровно год назад. Мы все были потрясены тогда трагедией, разразившейся в нашей семье. Но сейчас, можешь быть уверен, я нарушу клятву. Это единственный способ проучить негодяя, извлекшего прямую выгоду из моего обета. Что ж, пошли! Мы идем к тебе в комнату.

И вновь ему удалось не дать воли гневу. До тех самых пор, пока он не вытащил из брюк ремня.

Под первым ударом Адольф сказал себе: я не заплачу! Однако порка оказалась на этот раз такой жестокой, что он все же не удержался от крика и слез. Да ведь и сам Алоис еще ни разу не пускал в ход кожаный брючный ремень. Удары которого не только причиняли боль, но и словно бы обжигали. Только бы не умереть! — вот единственное, о чем мог думать мальчик. Причем страшился не только тяжести ударов, обрушивающихся на тощие ягодицы, но и разрыва сердца. Однако в самый жуткий миг Алоис резко прервал экзекуцию, толчком поставил сына на колени и приказал: «Хватит вопить!»

Тоска, накатившая на Алоиса, была воистину безысходной: прожить такую долгую жизнь и не оставить после себя ни одного мало-мальски достойного отпрыска!

7

Адольф испытывал истинные муки. Он осмелился показать свои наброски учителю рисования. Предполагал, что их тут же вывесят в самом центре доски, на которой выставляют лучшие рисунки учащихся. Он даже заранее подобрал слова подобающе скромной речи в ответ на неизбежные, по его мнению, похвалы. Эти прекрасные мгновения перевесят позор плохих оценок у него в табеле.

Должен признать, что мне пришлось поработать над далеко не обязательным (в случае моего невмешательства) фиаско.

У Адольфа и впрямь был талант, хотя и ничего особо выдающегося, с первого же взгляда на его рисунки я понял, что великим художником ему не стать. Скажем, двадцатилетний на тот момент Пабло Пикассо привлек в 1901 году наше чрезвычайное внимание как раз своими художническими способностями. Юный Адольф Гитлер, напротив, рисовал именно, и только, так, что его работы можно было вывесить на доску вместе с лучшими рисунками других учащихся.

«Но этого не должно произойти, — проинструктировал меня Маэстро. — Чего нам не хватает, так это еще одного непризнанного гения. Ушат холодной воды — очень холодной, сразу и весь! — вот что ему нужно».

А уж я расстарался. Учитель рисования был одним из наших клиентов. (Строго говоря, как раз из той категории посредственностей, мнящих себя непризнанными гениями, о которой говорил Маэстро.) Я устроил ему скандал с женой и сильнейшую головную боль как прямой результат этой перепалки. Рисунки Адольфа он смотрел, страдая невыносимой мигренью. И, разумеется, не отобрал ни единого.

Адольф не мог поверить в это. В тот же час он навсегда распростился с надеждой достичь успеха хоть на каком-нибудь учебном поприще. Пусть учатся другие, а он, Адольф, будет жить своим умом.

Разумеется, он, в отличие от Алоиса-младшего, не уйдет из дому; делать это ему совершенно необязательно. От одного прозвища Римлянин его все еще кидало в дрожь. Нет, он будет жить в семье и втайне от родственников развивать в себе железную волю.

В училище он по-прежнему отлынивал от уроков. В табеле за год, который Адольф вручил отцу в июне, значились двойки по двум предметам — по математике и по естествознанию. Бедняга Алоис! У него уже не было энергии выпороть сына еще раз.

Летом, осознав, что оставлен в том же классе на второй год, Адольф впал в уныние почище, чем отец, однако ему удалось (с моей помощью) внушить самому себе, будто он проник в самую суть учебы куда лучше всех остальных реалистов. Потому что обзавелся тайным ключиком к познанию, не говоря уж о простых знаниях. Он будет запоминать только жизненно необходимое. Его одноклассники тратят массу времени на заучивание совершенно несущественных деталей. И в этом отношении ничуть не отличаются от учителей. Затверживают наизусть длинные списки и целые хронологические таблицы. Зубрят. Повторяют как попугаи. А как они радуются, когда учитель соглашается с их бессмысленными высказываниями! Вот такие-то и становятся круглыми отличниками.

Другое дело он, Адольф. Он выше этого. Во всем ему хочется докопаться до корня, дойти до сути. Только сокровенное знание является подлинным. Поэтому их учебники и шпаргалки ему ни к чему. Они замыливают взгляд и туманят разум.

Важнее всего для меня было развеселить его. А главное развлечение Адольфу этим летом доставляла его способность доводить Анжелу до слез. Теперь он уже не был слабее. А значит, в ответ на любой упрек мог безнаказанно обзывать ее глупой гусыней. Для Анжелы это было чудовищным оскорблением, и она даже жаловалась на Адольфа Кларе. Потому что терпеть не могла гусей. Видела, как они плавают в городском пруду, и считала их грязными птицами. Наблюдала, как гуси выбираются на мощеную дорожку, оставляя на ней помет. Себе Анжела казалась скорее белой лебедыо.

Я позволил Адольфу некую фантазию: в образе элегантно одетого преподавателя реального училища, красавца, остроумца и всеобщего кумира, он произносил звучным голосом: «В том-то и суть, молодые люди. Не пытайтесь запомнить историческое событие во всех деталях. Лучше послушайте меня, а я скажу вам так: "Берегитесь! Потому что вы плаваете в мутной воде». Большинство фактов, которые вы уже успели заучить, это сущий вздор; есть другие факты, им полностью противоречащие. Заучите и эти, вторые, и окончательно запутаетесь. Но я могу спасти вас. Главное — запоминать только жизненно необходимое. Собирайте и заучивайте только те факты, которые могут подкрепить вашу точку зрения».

8

Как-то на вечеринке леондингского нобилитета состоялась примечательная дискуссия. Один из ораторов, мужчина весьма осанистый, развил тезис, согласно которому развитие железнодорожного транспорта представляет собой угрозу традиционному общественному укладу.

— Железные дороги, — сказал он, — делают наш мир слишком тесным. Многим это не нравится, королю Саксонии например. Как он только что сформулировал, «рабочий прибывает по назначению в одном поезде со своим королем». Столь же правомерно и другое наблюдение, вытекающее из первого: богатому человеку отныне не удается, перемещаясь из пункта А в пункт Б, обогнать бедного. А такое положение вещей рано или поздно приведет к общественной дисгармонии. Слово взял другой оратор:

— Совершенно согласен с моим глубокоуважаемым другом: ценность многих так называемых нововведений и новшеств более чем сомнительна. Превосходный пример тому — карманные часы. В наши дни практически каждый может по сходной цене обзавестись личным хронометром. Однако я помню эпоху, когда хорошие часы были предметом роскоши. Ваши подчиненные обращали внимание на то, какие у вас часы и на какой цепочке. И относились к вам с надлежащим почтением. А сегодня любой болван может вытащить из брючного кармана какую-нибудь грошовую поделку и нагло заявить, будто его часы показывают более точное время, чем ваши. И знаете, что в этом самое скверное? Порой он оказывается прав!

Общество встретило последнее замечание бурным смехом.

— Вот так-то, господа. Грошовые часы идут порой точнее, чем наши фамильные реликвии, любовно передаваемые от отца к сыну при жизни нескольких поколений.

В другой вечер речь зашла о дуэльных шрамах. Алоис почувствовал себя несколько тоскливо. Хотя он с предельным вниманием прислушивался к рассуждениям о том, какие именно рубцы предпочтительнее: на левой щеке или на правой, на подбородке или в углу рта. В конце концов он позволил себе высказаться, заметив, что в бытность его молодым таможенником у многих начальников он видел такие шрамы и «мы уважали их за это». Закончив речь, он смешался и покраснел. Очков она ему в здешнем обществе явно не прибавила.

Еще раз Алоис был жестоко уязвлен молодым спортсменом (с шикарным дуэльным шрамом), снизошедшим до продолжительной беседы с ним. Только что в Линце завершился этап автогонки Париж — Вена, и молодой человек с боевой отметиной, как выяснилось, не только владел машиной, но и успел принять участие в гонке.

Ранее тем же вечером само присутствие спортсмена внесло оживление в спор о том, имеет ли смысл обзаводиться автомобилями, и аргументы «за» и «против» в конце концов зазвучали с изрядной горячностью. Противники автодела говорили о пыли, копоти, грязи, шуме мотора и, главное, о парах бензина.

Спортсмен возразил на это:

— Я понимаю, как страшат вас огнедышащие чудовища, но вот лично мне пары бензина нравятся. Они действуют на меня возбуждающе — в эротическом смысле.

Присутствующие развеселились. Спортсмен и сам рассмеялся.

— Как вам угодно, но к бензиновому духу примешивается запашок разврата. — И он недвусмысленно понюхал собственные пальцы. Компания буквально застонала, с трудом сдерживая смех. — Хорошо вам, удалившимся на покой, покоиться в колясках и в каретах, но я, человек молодой, предпочитаю быструю езду.

— Это уж чересчур! — выкрикнул один из гостей.

— Отнюдь нет. Мне нравится ощущение опасности. Шум мотора заводит меня. Внимание пешеходов, привыкших любоваться хорошими лошадьми и красивыми каретами, всецело переключается на моего железного монстра. Даже мчась на большой скорости, я успеваю подметить это краешком глаза.

На Алоиса все это произвело сильное впечатление. Автомобилист меж тем продолжил:

— Да, конечно, вождение автомобиля — занятие довольно рискованное. Но ведь и лошадь может ни с того ни с сего понести. И лучше уж сломать шею в стремительной машине, чем не собрать костей в опрокинувшейся коляске. Или трястись на сивом мерине, который втайне желает тебе скорой и мучительной смерти.

Тут уж все рассмеялись в голос. Действительно, что может быть хуже такого мерина?

Позже, когда общая дискуссия уже завершилась, спортсмен вовлек Алоиса в беседу тет-а-тет, смысл чего разъяснился довольно быстро: молодому человеку со шрамом понадобилось разузнать поподробнее об определенных таможенных процедурах. Алоиса это задело. Блестящий оратор снизошел до беседы с ним исключительно в утилитарных целях.

— Судя по всему, вам не раз случалось пересекать границу, — сдерживая раздражение, сказал Алоис.

— Что правда, то правда. Но сильнее всего меня тревожит таможня британская. Говорят, они там просто зверствуют.

Разговаривая с Алоисом, спортсмен совершенно сознательно поворачивался к нему в профиль, чтобы выставить напоказ щеку с впечатляющим дуэльным шрамом.

Это был красивый шрам, и человеку столь привлекательной наружности, да еще умеющему держаться с такой самоуверенностью, он явно шел; однако служба на таможне способствует развитию совершенно специфических способностей, так что Алоис научился отличать аутентичный шрам, оставленный дуэльной шпагой, рассекшей кожу до кости, от имитации, какой обзаводится иной фат, чтобы прельщать дамочек собственным мужеством. Такие мошенники делают себе опасной бритвой надрез на щеке и помещают туда конский волос. Зарастая, безобидный надрез приобретает вид грозного рубца, вполне достаточного для того, чтобы всю оставшуюся жизнь прожить в образе смельчака дуэлянта.

Отличную имитацию порой непросто распознать, но Алоис уже успел внушить себе, что его собеседник наверняка воспользовался опасной бритвой и конским волосом. Уж больно безупречен был его шрам и располагался в точности так, чтобы украшать, ничего не портя.

Поэтому Алоис ответил хлыщу со всей суровостью:

— Мне кажется, когда речь идет о том, чтобы помешать какому-нибудь красавчику ввезти в Австрию драгоценные безделушки, не задекларировав их и не уплатив пошлины, мы ничуть не хуже англичан и зверствуем точно так же. Celer et vigilans, — добавил Алоис. — Таков был мой неизменный девиз.

Получилось очень удачно. Соответствующее латинское изречение, означавшее «быстрый и бдительный», он заучил за несколько часов перед вечеринкой, надеясь, что представится случай пустить его в ход. И надо же, оно сразу пригодилось, чтобы поставить нахала на место!

— Numquam non paratus, — возразил, однако же, спортсмен, и Алоис с трудом удержался от того, чтобы в недоумении разинуть рот.

Вернувшись домой, он первым делом полез в сборник латинских изречений. «Никогда не застигнешь врасплох» — вот что ему, оказывается, сказали! На мгновение Алоиса охватила былая ярость. Попался бы ему этот молодчик на таможенном пункте!

За семейным ужином Алоис изрядно разошелся. Волнение не отпустило его, и он с удовольствием рассказал о фальшивом дуэльном шраме, а сын, как ему показалось, с интересом его выслушал. Адольфу и впрямь было интересно. Когда-нибудь он сам обзаведется автомобилем. А может быть, и собственным дуэльным шрамом.

9

К изумлению Адольфа, отец однажды повел его в оперу. Это торжественное событие — им предстояло слушать «Лоэнгрина» — мыслилось как поощрение за полугодовой табель с болееменее удовлетворительными оценками, предъявленный Алоису в феврале 1902 года. Оставшись на второй год и, значит, поневоле повторяя уже пройденное, Адольф закончил первое полугодие вполне прилично, а его прилежание и поведение были признаны и вовсе хорошими. Это дало возможность Алоису провозгласить: «Добрый знак! Успеваемость вытекает из хорошего поведения».

Алоис понизил планку собственных притязаний. Он долго и тяжело болел. Двумя месяцами раньше, в декабре, он подхватил инфлюэнцу, и это его испугало. И вновь он почувствовал себя обязанным во что бы то ни стало исправить непутевого сына.

Так что в начале февраля, через несколько дней после второй годовщины смерти Эдмунда, он предпринял новую попытку сблизиться с Адольфом. Подметив, что мальчик с искренним интересом слушает отцовские пересказы дискуссий на Burgerabend, он также с удовольствием обнаружил, что Адольф стал заядлым читателем всех попадающих в дом газет. А из немногих высказываний Адольфа за семейным столом Алоис узнал о том, что одноклассники сына (судя по всему, из хороших семей) разговаривают на переменах об опере, в которой регулярно бывают с родителями. Вот он и решил сводить мальчика в оперу.

Разумеется, о самой опере города Линца Алоис высказался с явным пренебрежением:

— Это местным уроженцам ее здание представляется роскошным, но, если ты жил в Вене и, подобно мне, бывал в настоящей опере, все здесь покажется тебе игрушечным. Разумеется, пожив в Хафельде, Ламбахе или даже Леондинге, ты наверняка решишь, что попал на первоклассный музыкальный спектакль. И Линц, надо отдать ему должное, действительно большой город, раз уж здесь имеется собственная опера, и его жители вправе этим гордиться. Тем не менее с Веной никакого сравнения. Адольф, если тебе удастся сделать достойную карьеру, ты когда-нибудь и сам поселишься в столице. И только тогда поймешь, что такое настоящая музыка и какое она способна доставлять наслаждение.

Собственный монолог пришелся Алоису по вкусу. Чувствуя, как идет на убыль едва ли не всё, чем он некогда гордился, Алоис утешал себя мыслью о том, что научился говорить со сдержанной иронией истинно светского человека, как и подобает завсегдатаю Burgerabend.

Итак, Адольф впервые слушал Вагнера, и происходило это в захолустном оперном театре. И был он вопреки саркастическим репликам отца просто потрясен. Он, правда, еще позволил себе ухмыльнуться, когда большой белый лебедь повлек ладью Лоэнг-рина, устремившегося на выручку к Эльзе (позволил потому, что расслышал стук сапог, в которые были обуты статисты, скрытые в «теле» лебедя), но ария Эльзы, приветствующей Лоэнгрина, повергла его в восторг: Передо мной в сиянье отважный паладин. Его послало Небо спасти меня сейчас.

Из глаз у Адольфа хлынули слезы. Завтра, подумалось ему, я смогу вступить в спор школьных ценителей оперы на равных. Уже сейчас, в антракте, он подслушал суждения завзятых, судя по внешности и манерам, меломанов.

— Какую утонченность проявляет Вагнер, — сказал один другому, — используя скрипки и деревянные духовые и не давая поймать себя в ловушку арфе. Звучание воистину божественно. Как будто он сам изобрел эти инструменты — скрипки, гобой, фагот, — и при этом, заметьте, никаких арф!

Да, подумал Адольф, стоит повторить это завтра в школе.

Алоис, в свою очередь, погрузился в размышления несколько иного свойства. Поневоле завидуя особому умению жить, присущему правящему классу, он решил, что само это умение базируется на прочной основе. Эти люди знают, как пристроить сыновей на перспективные должности в армии, юриспруденции или церкви, и потому вправе гордиться в дальнейшем продолжением фамильных традиций. Но чем он хуже? Да, он поднялся с самого дна, но сейчас наконец-то созрел для высоких жизненных стандартов. И перенял их взгляд на вещи. Эти люди убеждены в том, что главная роль в преумножении славы рода отводится первенцу, неважно, обладает он надлежащими способностями или нет. И относится это не только к воинской службе или служению Господу, но и к сугубо бюрократической деятельности. И в конце концов кое-кому из чиновников удается стать министром! И хотя с ним самим этого не случилось (да и не могло случиться, потому что ему пришлось начать восхождение по служебной лестнице с самой низшей ступени), его никак не назовешь неудачником. А родись он в более благополучной семье, какой замечательный получился бы из него министр! Но и теперь, если Адольф все-таки ступит на путь истинный, его карьера может оказаться еще успешней отцовской: ему-то, в отличие от самого Алоиса, помогут. Вслушиваясь в музыку, столь соответствующую его возвышенному настроению, столь неистово вздымающуюся, столь честолюбивую, столь дерзкую, Алоис позволил себе уронить в театральной тьме несколько счастливых слез: жизнь, что ни говори, все-таки удалась; и эти чувства так естественно слились воедино с заключительными аккордами «Лоэнгрина», что по окончании представления он отбил себе ладоши в захолустном оперном театре.

Адольф, однако же, не разделял отцовского воодушевления. Подавленный все теми же заключительными аккордами, он стремительно нырнул с духоподъемных высот во всегдашнее свое уныние.

Я бы сказал, что для нас это одна из самых главных проблем. Значительная часть наших клиентов сначала воспаряет в фантастических мечтаниях, а затем камнем падает с облаков на землю. Так что нам приходится утешать их и успокаивать. Паря в эмпиреях, куда его вознесла вагнеровская музыка, Адольф уже начал терзаться сомнениями. Вагнер гений — это он понял сразу. Об этом свидетельствует буквально каждая нота. Но может ли он сказать то же самое о самом себе? Или он все же не гений? Не только по сравнению с Вагнером, но и вообще…

10

На обратном пути в Леондинг отец чувствовал себя ничуть не лучше сына. Теперь, когда он позволил Адольфу полакомиться такой вкуснятиной, как «Лоэнгрин», мальчика следовало заставить заплатить по счету. Но как это сделать? Может быть, уговорить его пойти на экскурсию в таможню? Долгие месяцы Алоис ломал голову над тем, какое жизненное поприще надо избрать Адольфу, и в конце концов пришел к выводу, что лучше таможни все равно ничего не сыщешь. По крайней мере, здесь можно создать мальчику такие стартовые условия, словно он и впрямь происходит из хорошей семьи.

Однако, стоило ему завести разговор на эту тему, Адольф тут же заявлял, что станет художником. Алоис отвечал примирительно: «А почему бы тебе не совместить то и другое? Вне всякого сомнения, у тебя это получится. Поверь, мне всю жизнь доводилось заниматься более чем двумя делами сразу».

Адольф мрачно кивал, он словно бы смирился с тем, что отец как попугай повторяет одно и то же. Со временем Алоис прекратил заговаривать о таможне, но неприятный осадок у него остался.

Однако скромное улучшение школьных оценок Адольфа напомнило Алоису о том, что отец не должен упускать из виду малейшие позитивные перемены в поведении сына-подростка. Следовало предпринять новую попытку наставить сына на путь истинный. Он уговорит его сходить с экскурсией на таможню.

Тем же вечером Алоис разразился за семейным столом одним из всегдашних монологов, с удовольствием ощущая, что вечера, проведенные в хорошем обществе на Burgerabend, позволили ему развить ораторские способности самым выигрышным образом.

— В нашем неформальном клубе есть один господин, неизменно твердящий одно и то же, и должен заметить, что его точка зрения чрезвычайно любопытна. В наши дни, говорит он, уменьшилась пропасть, разделяющая богатых и бедных.

— Вот как? — поддержала разговор Клара.

— Совершенно верно. Мы постоянно спорим на эту тему. Речь идет о развитии железнодорожного транспорта. Богат ты или беден, не имеет значения. Все едут в одном поезде — и с одинаковой скоростью! Да, скажу тебе, Клара, и вам тоже, Анжела и Адольф, зарубите себе это на носу! Запомните на будущее: большие города будут расти, и в них будет расти благосостояние, и рано или поздно у всех появятся деньги. На заседаниях нашего неформального клуба мне доводилось слушать о крестьянах, настолько бедных, что… Позволю себе процитировать, потому что вы все здесь достаточно взрослые… Это такие бедные люди, что они… — он все же перешел на шепот, — голыми руками жопу подтирают.

— Папочка! — взвизгнула Анжела. Алоиса уже понесло:

— Пальцем у себя в дырке шуруют.

— Папочка! Господи, папочка!

Но она уже хохотала. Какой поганец ее отец, но как он умеет ее рассмешить! Что правда, то правда. Умеет ее рассмешить, и она сама это знает.

— Так, — глубокомысленно продолжил Алоис, — было в старину. Но сейчас даже среди этой голытьбы нашлись люди, у которых хватило мозгов сообразить, что за времена наступают. Мне рассказывали о крестьянах, которые сообразили продать свои жалкие клочки земли под строительство фабрик и заводов. А покупают у них землю и собираются строить фабрики в расчете на то, что туда непременно дотянут железнодорожную ветку. И ее дотянут! Да, — продолжил он, — все стремится вперед, и крестьянам тоже не хочется отставать. Но ты, Адольф, с твоим-то умом, — а я пришел к выводу, что ты можешь вырасти исключительно умным человеком, — должен еще набраться культуры. Так что мне хочется предостеречь тебя заранее. Грядущие общественные перемены не обойдут стороной и такую сферу человеческой деятельности, как труд. Изменится природа труда, и на первый план выйдет труд квалифицированный. Труд, для которого необходимо образование. Даже дураки научатся читать и писать. Разумеется, важно, чтобы всеобщее распространение грамотности не стерло разницу между начальным образованием и высшим и простые люди не утратили бы уважения к тем, кого мы именуем и будем именовать и впредь, допустим, господином доктором. Адольф, если ты будешь хорошо учиться у себя в школе, — да, понимаю, это не классическая гимназия, а всего лишь реальное училище, но тем не менее, — когда-нибудь ты сможешь выучиться, например, на инженера и, едва защитишь первую диссертацию, как это станет для тебя великим днем, и для тебя, и для всех нас, едва ты защитишь ее, к тебе тоже будут обращаться «господин доктор». Признаюсь, я и сам был бы не прочь именоваться «господином доктором». Это означало бы, что меня уважают еще больше, чем даже сейчас. — Он предостерегающе поднял руку. — Хотя я, разумеется, не ропщу. Отнюдь не ропщу. Но, будь я господином доктором, твою мать называли бы госпожой докторшей, хотя она ни разу не подходила к университетским воротам ближе, чем на пушечный выстрел. — Тут Алоис рассмеялся, а Клара зарделась. — Да, вполне возможно, что сферой твоих интересов окажутся инженерное дело или промышленность. В дни моей молодости путь туда человеку невысокого происхождения был заказан. Но сейчас всё по-другому. А может быть, ты раскроешься как коммерсант или финансист. И все же я не вижу тебя ни на одном из этих поприщ, потому что у них имеется общий недостаток: они не оставляют человеку свободного времени. У коммерсанта нет ни минуты покоя. Он и в вечерние часы, у себя дома, продолжает работать. И то же самое инженер. Скажем, мостостроитель. Он думает: а не рухнет ли мой мост? — Алоис перевел дух и продолжил: — А вот если ты поступишь на службу в таможню, делай по вечерам что хочешь. И все воскресенья твои. И субботы тоже. Можешь заниматься живописью, сколько влезет.

Определенный эффект сия суматошная речь все же возымела. У Адольфа заболел желудок. Это был нервный спазм: мальчик задумался над тем, законченный ли идиот его отец, или все-таки к словам родителя стоит прислушаться. Если справедливо второе, то Адольфу предстоит заниматься впоследствии множеством ненавистных вещей, жить и работать в окружении людей, заранее внушающих ему глубокое отвращение. Но что, если из него не получится великого художника или хотя бы архитектора? Если из него не выйдет нового Вагнера? У службы в таможне имелось одно несомненное достоинство — и тут отец попал в яблочко, — она позволяла во внеурочное время заниматься чем угодно.

Так что они отправились на таможню. Но вопреки тому, как расписывал это место Алоис, визит обернулся сплошным разочарованием. Хуже всего оказалось то, что они пришли в главный зал в служебное время. Множество немолодых чиновников трудилось при свете керосиновых ламп; на лысеющих головах лежали темные тени; от тел попахивало. Разумеется, Алоиса такими запахами было не смутить. В юности он тачал сапоги и поневоле нюхал пальцы ног каждого заказчика в ходе примерки. Но вот Адольфу ни за что не хотелось проторчать всю жизнь в мавзолее, полном застарелой вонью, что исходила от старых дядек, буквально восседавших на голове друг у друга, как обезьяны в зверинце.

После похода на таможню Алоис предпринял еще одну попытку.

«Большинство моих коллег, — сказал он, — со временем стали мне добрыми друзьями. Я могу приехать к ним в гости практически в любой город Верхней Австрии — хоть в Бреслау, хоть в Пассау, вот так-то!»

Адольф подумал о том, что никаких добрых друзей у отца на самом деле нет. Никто не приезжал в гости к самим Гитлерам, даже Карл Весели, которого Алоис часто упоминал как своего лучшего друга.

«И множество дополнительных выгод, — продолжил меж тем Алоис. — Пенсия, свободное время. Защищенные тылы. Хорошая пенсия, доложу я тебе, избавляет человека от страха перед нищетой, даже когда он уходит в отставку. Он знает, что денег ему хватит до самой смерти. А ничто, скажу я тебе, Адольф, не омрачает жизнь в семье так же сильно, как нехватка денег. Вот почему в нашем доме никогда не бывает безобразных скандалов. Потому что у нас есть деньги».

Эта речь звучала за семейным столом, и, услышав последний пассаж, Анжела не смогла удержаться От смеха. Она вспомнила о стремительном исчезновении Алоиса-младшего. Это у них-то не бывает безобразных скандалов! О чем он вообще говорит? Отвернувшись от отца, она прыснула. Клара, заметив это, промолчала. Хватит с нее и того, как расстроится муж, поняв, что говорит без толку. А то, что говорил он без толку, и впрямь вскоре выяснилось. Со временем Алоис и сам оставил мысль о карьере таможенника для Адольфа. Отеческому совету парень следовать был не намерен. Что ж, тем в большее уныние впал отставной таможенник.

Настроение Алоиса несколько улучшилось, лишь когда он понял, что наклевывается выгодная сделка. Живущему по соседству торговцу углем потребовалось срочно продать полтонны своего товара, чтобы рассчитаться с кредитором. Дело было летом, охотников на уголь не находилось, и Алоису удалось получить колоссальную скидку.

Но тут он пренебрег советом Клары нанять грузчика, чтобы тот на своем горбу перетаскал уголь в подвал. Намекнула она и на то, что неплохо бы привлечь к этому делу Адольфа, но и этот намек Алоис проигнорировал. Ему не хотелось брать сына в напарники: он понимал, что они наверняка разругаются.

И все же слова Клары произвели на него определенное впечатление. Сторговав уголь за полцены, он предъявил продавцу еще одну претензию:

— Полагаю, вы сами занесете его ко мне в подвал.

— Ох уж эти мне богачи, — вздохнул угольщик. — Только и думают о том, как бы обвести нас, бедняков, вокруг пальца. Нет, мой господин, я не занесу вам уголь в подвал. Не занесу, потому что вы и так приобрели его за бесценок.

Так что Алоису пришлось заняться этим самому.

— Я, возможно, не так богат, как вы думаете, — сказал он угольщику. — Но я, безусловно, сильнее, чем выгляжу.

И вот Он перетаскал на себе полтонны угля от задней калитки в подвал. Два часа туда-сюда, то на самый солнцепек, то в подвал, дыша угольной пылью. Едва Алоис управился с делом, как у него кровь хлынула горлом, и он слег.

11

В те несколько недель, пока Алоис выздоравливал, Адольф не раз выслушал удивленные рассказы матери о том, как много крови вылилось у ее мужа изо рта, и, будь мальчик до конца честен сам с собою, ему пришлось бы признаться: он жалеет о том, что не присутствовал при этом.

В данном контексте я по указанию Маэстро навел Адольфа на кое-какие размышления, приведшие к выработке четкой концепции: кровь обладает магической силой, и эта сила может передаваться от одного человека к другому. Глядя на самых физически развитых и внешне привлекательных одноклассников, Адольф чувствовал покалывание в паху — такое покалывание он, как правило, ощущал и избывал в лесу. Кровь, приливающая к пенису, думал он, не просто точно такая же, но та же самая, что и у этих красавчиков.

Я, разумеется, был свободен от любых предрассудков такого рода. Я имел дело с клиентами австрийского происхождения, которые, подобно Адольфу, верили в величие немецкой крови, но точно так же сотрудничал и с правоверными иудеями, убежденными в превосходстве крови «избранного народа». Столь же легко (если даже не легче) мне работалось с евреями социалистических убеждений и с социалистами чисто немецких кровей, хотя и те и другие, будучи убежденными материалистами и вместе с тем рьяными интернационалистами, отрицали значение крови, почитая вместо нее вещи куда более эфемерные. И, разумеется, я взаимодействовал с коммунистами, которые никогда не назвали бы себя красными, не придавай они, пусть и на свой лад, особого значения крови. Мы соглашаемся с любыми верованиями, которых придерживается клиент, и работаем над их дальнейшим развитием. Самые ничтожные предрассудки могут послужить исходной точкой выработки предубеждений самого широкого спектра. Часто мы стремимся усугубить ненависть, испытываемую нашими клиентами по отношению ко всем, кто не разделяет их взглядов, и ко всему, что этим взглядам не соответствует.

12

Оправившись после кровотечения, Алоис стал тише и больше уже никогда не поднимал руки на Адольфа. Иногда, решив, что мальчик берет на себя слишком многое, отец грозил ему поркой, но ни тот ни другой уже не воспринимали такие угрозы всерьез.

На новогодней вечеринке в канун 1903 года члены «неформального клуба» позволили себе выпить больше обычного, и Алоис внезапно осознал, в каком смятенном состоянии духа пребывает. За пару недель до Нового года в местной церкви Святого Мартина начал проповедовать капуцин Юричек, причем проповеди он произносил по-чешски, что, по его расчетам, должно было способствовать сбору пожертвований на учреждение в Линце чешской школы. Кое-кто из завсегдатаев вечеринок посетовал (как позднее выяснилось, совершенно напрасно) на неизбежность в обозримом будущем полного захвата этого исконно австрийского города чехами.

Алоису стало не по себе.

— Если чехи очнутся от спячки, — сказал он, — это будет означать конец Австро-Венгерской империи. Но, — добавил он чуть ли не шепотом, — мой лучший друг — чех!

Алоис чуть было не процитировал слова Карла Весели, сказанные тем в ходе краткого визита на пути (разумеется, это была служебная командировка) из Праги в Зальцбург. «Мы, чехи, — сказал ему Весели, — преданы престолу куда сильнее, чем вы, австрияки, готовые развалить империю, как только вам удастся договориться с пруссаками».

Этот краткий визит поверг Алоиса в замешательство. Теперь, высказываясь на вечеринках, он то и дело противоречил самому себе. Как будто недавняя кровопотеря обернулась для него и утратой значительной части разума. Приняв чью-то сторону в начале очередной дискуссии, он в конце переходил во вражеский лагерь. Наконец один из старейших завсегдатаев клуба обрушился на него с упреками. К сожалению, и сам этот более чем пожилой господин пребывал уже в легком маразме.

— Господин Гитлер, — начал он, — еще совсем недавно вы рьяно выступали против нашего горемычного проповедника, задумавшего открыть бесплатную столовую для голодающих чехословацких рабочих. У ваших слушателей не могло не создаться впечатление, будто вы настроены прогермански. «Пора избавиться от этих грязных чехов!» — разве это не ваши собственные слова? Но тогда я вас просто не понимаю. Ваш лучший друг, как вы утверждаете, чех. Дорогой господин Гитлер, мне тяжело произносить такое, но концы у вас явно не сходятся с концами, и, что хуже всего, в столь животрепещущем вопросе! Это ранний склероз — вот что я вам скажу. Вы далеко не так стары; во всяком случае, вы куда моложе меня, но, досточтимый собрат, я просто обязан предостеречь вас: не болтайтесь из стороны в сторону, как сами знаете что. Ничего хорошего из этого не получится!

И старик резко сел на место, как бы устыдившись собственной грубости.

К несчастью для Алоиса, обидчик попал в яблочко. Алоис утратил ту самую четкость суждения, которой всегда гордился. Теперь его правая рука не знала, что делает левая, — в интеллектуальном плане, разумеется. А одна мысль (и фраза) догоняла другую только затем, чтобы ее опровергнуть. Строго говоря, он сам признался в этом своему другу Весели, после чего со вздохом добавил: «Но мне все равно нравится с тобою беседовать. Твои воззрения, на мой взгляд, глубоки, как море». «Алоис, скажи мне честно, ты когда-нибудь видел море?» — возразил на это Весели. «Я видел озера. Красивые озера. Множество красивых озер. И этого более чем достаточно. — Он сделал паузу. — Мне кажется, будто я живу в пустыне».

Язвительная тирада старика запомнилась Алоису. И то, как соглашаясь с его словами, кивали остальные члены «неформального клуба». Вновь и вновь звучал у него в ушах скрипучий старческий голос: «Вы говорите, будто мы чересчур щедры по отношению к чехам, но разве не вы утверждали, что образованный человек никогда не скажет худого слова ни про евреев, ни про венгров? Так в чем же ваша главная мысль?»

Пока звучала эта издевательская речь, Алоис чувствовал такую слабость, что просто-напросто не мог заставить себя подняться с места и незамедлительно покинуть помещение. Но потом сила откуда-то взялась. Никогда еще участники Burgerabend не оставляли собрание столь стремительно и демонстративно, но другого выбора у него просто не было. И плевать на то, что его при ходьбе вело из стороны в сторону.

Алоис был в ярости. Отныне ему стало совершенно ясно, что в «неформальном клубе» его не более чем терпели. И наверняка смеялись у него за спиной над каждым отпущенным им замечанием! Вот, значит, как? Выходит, его здесь держат за деревенского дурачка?

У него чудовищно разболелась голова. Четыре дня спустя, 3 января, он умер, нескольких минут не дожив до полудня.

Книга четырнадцатая

АДОЛЬФ И КЛАРА

1

Утром 3 января 1903 года Алоис неважно себя почувствовал, поэтому во время ежедневной прогулки по городу решил заглянуть к «Штайферу» на бокальчик вина. Чтобы улучшить настроение, припомнил забавный эпизод из былых времен.

Однажды много лет назад, служа на таможне, он пригляделся к ящику сигар, гербовая печать на котором была, судя по всему, осторожно удалена, а затем столь же осторожно прикреплена на прежнее место. Алоис догадался об этом по мельчайшим повреждениям краев сургуча, на котором и была оттиснута печать. По его требованию ящик вскрыли и обнаружили под сигарами крупный брильянт. У Алоиса даже возникло искушение прикарманить его. Хорошо одетый господин, оказавшийся контрабандистом, был готов на все, что угодно, лишь бы против него не завели уголовного дела. Алоис, однако же, опасался возможной провокации. Мало того, он еще и гордился собственной честностью. Ни на сделку с преступником, ни на присвоение конфиската он не шел никогда. И даже если изъятая вещица оказывалась особенно хороша или ценна, он, пусть и не без сожаления, передавал ее властям. Что, несомненно, способствовало его служебному росту.

Воспоминание о брильянте в ящике сигар он уже не раз снимал с полки памяти для того, чтобы поднять себе настроение, однако сейчас, у «Штайфера», это не сработало. Не помог и первый глоток почему-то показавшегося безвкусным вина. К изумлению немногих пьяниц, заглянувших в кабак субботним утром, он внезапно лишился чувств и рухнул со стула. Его последняя мысль была по-латыни: Acta est fabula. Он успел произнести это вслух и умер, гордясь тем, что не забыл последних слов Цезаря: «Представление окончено».

Кабатчик вдвоем с кельнером перенесли его в пустое служебное помещение. Кельнер решил было побежать за священником, но хозяин остановил его:

— Не думаю, чтобы господину Гитлеру такое пришлось по вкусу!

— А разве можно судить о подобных вещах наверняка? — спросил кельнер.

Кабатчик покачал головой.

— Ладно, сходи за ним.

Однако Алоис умер задолго до прихода священника, умер от повторного обширного кровоизлияния в легкие, как вскоре объявил врач.

Клара с детьми примчалась в кабак через несколько минут после священника. Анжела заплакала. Она первая увидела отца мертвым: выглядел он так, словно был сделан из воска. Тут уж в голос заревел и Адольф. Ему стало страшно. Он так долго мечтал об отцовской смерти, что, когда кельнер прибежал к ним со скорбной вестью, поначалу в нее не поверил. Он был убежден в том, что отец просто-напросто притворяется мертвым. Притворяется, чтобы вызвать сочувствие у родных. В этом убеждении Адольф пребывал, даже когда они всей семьей летели по улицам к «Штайферу». И, лишь увидев бездыханное тело, поверил. Плакал он теперь бурно и непрерывно. Важнее всего для него в эти минуты было замести следы: никто не должен знать, как сильно он желал смерти отцу. Ему казалось, чем горше и дольше он станет плакать, тем скорее убедит Господа, что плачет от горя. (В результате моей продуманной деятельности он уже не сомневался в том, что Господь не спускает с него глаз ни на мгновение, и питал из этого источника свое непомерное тщеславие)

Пятого января, в день похорон, он снова плакал — в церкви. К этому времени, однако же, выдавливать из себя слезы в количестве, способном произвести выигрышное впечатление на окружающих, стало уже непростым делом. Я, в свою очередь, убедил Адольфа в том, что Господь на него не сердится. То есть опять предстал перед ним в образе его личного ангела-хранителя. И хотя мы иной раз искусственно нагнетаем страх наших клиентов перед Господом только затем, чтобы показать им, как Он их на самом деле любит, тактика эта предельно рискованная, потому что, чем лучше нам это удается и чем богобоязненнее становится клиент, тем сильнее вероятность того, что он привлечет к себе внимание Наглых и они обратят свой гнев на нас, дерзнувших имитировать их аутентичность.

Когда однажды я принял образ ангела-хранителя при одном из клиентов, кто-то из Наглых спустил меня вниз с каменной лестницы. Вам трудно в это поверить, но и дух испытывает боль при падении на камень. И хотя тогда я, не имея телесного воплощения, не набил себе синяков и шишек, моя духовная сущность оказалась унижена и, по сути дела, изранена. Железо и камень способны причинять духу невыносимые страдания. Вот почему из железа и камня строят темницы.

Однако не будем отвлекаться от похорон. Мне пришлось обеспечить Адольфа многими показными атрибутами самого настоящего горя. И это оказалось куда труднее, чем заставить его расплакаться при виде отцовского тела. Сейчас, для того чтобы выжать из глаз лишнюю пару слезинок, ему пришлось собрать воедино жалкие клочья тех разговоров с покойным Алоисом, которые не вызывали у мальчика доходящего до тошноты омерзения. Помог тот факт, что Адольфу в общем-то нравилось, как говорит отец, хотя и не нравилось что. Однако прорвать плотину и затопить берега такое воспоминание не могло. Хорошо еще, что Адольф наконец вспомнил, как впервые пришел с Алоисом к Старику, — это заставило его горько расплакаться. Хотя жаль ему было, конечно же, Старика, а вовсе не родного отца.

Так что стенания на виду у всех в церкви имели двойственную природу: Адольф всхлипывал, вспоминая мертвое тело отца в подсобке у «Штайфера», и плакал в голос, задумываясь над тем, как это страшно — умереть, подобно Старику, в полном одиночестве и пролежать никем не найденным несколько недель. Комбинация первого со вторым привела мальчика на грань нервного срыва.

Клара сидела в церкви рядом с Адольфом и с материнской чувствительностью, неизменно включающей в себя нечто телепатическое, вскоре подумала о пчелах. Клара вспомнила о том, как вечерами в Хафельде, пока муж восседал в фишльхамской пивной, разговаривала с его «лангстроттами». Сейчас ей даже пришло в голову, что неплохо бы поделиться горем с единственным ульем, стоящим на заднем дворе дома в Леондинге и с недавних пор пустующим. Конечно, меда из этого улья и раньше хватало лишь на нужды семьи, но тогда, в Хафельде, она по старинному деревенскому обычаю, с которым познакомилась еще в Шпитале и Штро-несе, разговаривала с ульями, как с живыми людьми, сообщая им обо всем, что происходит в доме. В детстве ей внушили, что, если ты не будешь беседовать со своими пчелами, удача от тебя отвернется. Пчелы ждут такого внимания и заслуживают его. Если же тебе выпадет увидеть, как целый рой садится на ветви сухого дерева, это означает, что кто-то из близких скоро умрет.

Когда Алоис решил начать новую жизнь, перебравшись в Леон-динг, она рассказала мужу об этом обычае и посоветовала и ему разговаривать с пчелами. Но он в ответ только рассмеялся. «Какой-то смысл в этом есть, — сказал он, — если у тебя большая пасека вроде той, что была у Старика. Когда речь идет о серьезном капиталовложении, надо минимизировать любые риски. Тут уж никакие суеверия глупыми не покажутся, и кто потом возьмет на себя смелость утверждать, будто от них не было никакого проку? Но ты, если хочешь, разговаривай с пчелами сама и сообщай им все домашние новости. А они уж позаботятся о том, чтобы пропечатать их в газете». Одним словом, он тогда хорошо над ней посмеялся, и ей даже стало жаль, что она ему об этом вообще рассказала.

Клара вспомнила, как яростно чертыхался Алоис, когда всего полгода назад пчелы покинули единственный улей, стоящий на заднем дворе дома в Леондинге. После этого с пчеловодством было покончено раз и навсегда. Кошмарный сон шестилетней давности — пчелы покидают незадачливого пасечника — обернулся явью летом 1902 года.

Сейчас, полгода спустя, на похоронах мужа, Клара осознала, что бегство пчел наверняка стало одной из причин обширного кровоизлияния. Сейчас она уже нисколько не сомневалась в этом. Тогда, в июле, Алоис просто побоялся карабкаться на высокое дерево, в дупло которого перелетел рой. И дерево это он обнаружил, и дупло, но лезть побоялся и потому сделал вид, будто не нашел ни того ни другого. Да, именно так. Он понял, что на это дерево ему просто-напросто не взобраться. Поэтому, чтобы все же не чувствовать себя ни слабаком, ни трусом, решил собственноручно перетаскать в подвал купленный по дешевке уголь. Какая, однако, глупость! Его разочарование в Адольфе, его тревога из-за умственной отсталости Паулы… Нет, нельзя сейчас думать об этом, а главное, ни в коем случае нельзя думать об Эдмунде! Она проморгалась перед тем, как вновь расплакаться. Чем хороши похороны, так это тем, что на них не стыдно поплакать вволю.

Священник помянул усопшего с большим тактом. Клара предпочла не сообщать ему, что покойный муж был безбожником, но какие-то слухи до пастыря наверняка должны были дойти. И тем не менее священник с глубоким уважением перечислил заслуги Алоиса перед Австро-Венгерской империей. Такое, сказал он, не может быть не угодно Господу.

Позже, когда похороны закончились и народ собрался в Садовый Домик на поминки, Клара постаралась внушить себе, что

Адольф горюет по-настоящему. Ей вновь захотелось поверить, что мальчик, несмотря ни на что, любил отца. Просто оба они уродились отчаянными гордецами, и столкновение отцовской гордости с сыновней приводило к вечным конфликтам. В конце концов, один из них был мужчиной, а другому предстояло стать таковым. Мужчины всегда ссорятся. Но за этими ссорами скрывается любовь. Однако такая любовь, которой трудно вырваться наружу. И только в будущем Адольфу суждено понять, как он на самом деле любил отца и каким ударом стала для него смерть Алоиса. Так она для себя решила.

Хотя день похорон выдался морозным, дороги были скованы ледком, деревья стояли голыми, а небо застилали тучи, на поминки явился чуть ли не весь Леондинг; приехали и таможенники из Линца, а Карл Весели прибыл аж из самой Праги. Он, разумеется, побеседовал с безутешной вдовой. «Знали бы вы, госпожа Гитлер, как безжалостно мы друг над другом подтрунивали и как весело при этом смеялись! Алоис, как вам известно, любил пиво, а я предпочитаю вино. "Ты жалкий австрияк, — говорил я ему, — ты во всем подражаешь немцам и дуешь поэтому свое пиво. А мы, чехи, культурная нация, мы пьем вино». Разумеется, я говорил это в шутку. "Помолчал бы ты лучше о чехах, — отвечал он мне. — Вы безжалостно обращаетесь с виноградом. Топчете его своими грязными ножищами, а когда он от столь скверного обращения начинает бродить, добавляете в него сахар, и после такого-то безобразия мните себя знатоками! Вы пьете подслащенный, но все равно кислый сок, с трудом удерживаясь от того, чтобы скорчить гримасу. Пиво, по крайней мере, варят из зерна. И оно не такое манерное». — Весели рассмеялся. — Ваш покойный супруг умел спорить. Мы с ним славно проводили времечко».

Мейрхофер упомянул тот скорбный день, когда ему поневоле пришлось известить Алоиса о том, что его старший сын угодил за решетку. «Дорогая госпожа Гитлер, — сказал он, — я потом целую ночь провел без сна, так мне было жалко Алоиса».

В «Линцер тагес пост» опубликовали извещение о кончине.

Охваченные глубоким горем, мы по поручению родственников усопшего извещаем о кончине незабвенного мужа, отца, зятя и дяди Алоиса Гитлера, главного инспектора Королевско-импера-торской таможенной службы в отставке. В субботу, 3 января 1903 года, в 10 часов утра, шестидесяти пяти лет от роду, он внезапно, но мирно отошел в мир иной, будучи призван Господом.

На кладбище было установлено каменное надгробие с застекленной фотографией Алоиса и нижеследующей эпитафией:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ВО ХРИСТЕ АЛОИС ГИТЛЕР, ГЛАВНЫЙ ИНСПЕКТОР ТАМОЖЕННОЙ СЛУЖБЫ И ДОМОВЛАДЕЛЕЦ, ПОЧИВШИЙ 3 ЯНВАРЯ 1903 ГОДА НА 65-м ГОДУ ЖИЗНИ.

Адольф решил, что его мать чудовищная — нет, просто преступная! — лицемерка. Так оболгать мужа! «Покоится во Христе» — смешнее и не придумаешь! От отца осталась разве что фотография на могильном камне — в застекленной рамке, чтобы уберечь ее от непогоды: волосы расчесаны на прямой пробор, маленькие глазки навыкате, как у птицы, и бакенбарды а-ля Франц-Иосиф. Да, этот человек славно послужил своему императору, но сказать, будто он покоится во Христе?..

Клару, однако же, растрогали слова из некролога, помещенного все в той же газете.

Мы похоронили сегодня хорошего человека — вот что подобает сказать об Алоисе Гитлере, главном таможенном инспекторе в отставке, нашедшем последний приют в здешней земле.

Клара гордилась покойным мужем, тем более что некролог был размещен не на правах рекламы. Редакция пошла на это сама и бесплатно — редакция самой крупной газеты во всей Верхней Австрии! Она вновь и вновь перечитывала пару строк. Вспоминая при этом похороны, вспоминая в деталях, буквально мгновение за мгновением. Увидев мысленным взором плачущего в церкви Адольфа, она всякий раз испытывала изрядное облегчение. И говорила себе: «Все-таки он любил отца», — и кивала головой, словно в подтверждение этой не больно-то однозначной оценки.

2

Отныне Кларе предстояло ежегодно получать вдовью пенсию, равняющуюся половине пенсии самого Алоиса. Отдельные деньги причитались детям Алоиса по достижении каждым из них восемнадцатилетия. Всё вместе позволяло вдове и детям безбоязненно смотреть в будущее.

Даже Адольф вынужден был признать, что в словах Алоиса о прочных тылах заключалась определенная доля правды. Иначе ему пришлось бы искать работу, чего он, разумеется, хотел в последнюю очередь.

Со временем выявились и кое-какие дополнительные преимущества. Во второй половине третьего года в реальном училище Адольф обнаружил, что значительное число соучеников относится к нему без былой враждебности. Следовало ли благодарить за это вновь обретенный статус сироты? Но и сам он теперь, перестав страшиться отцовского гнева, учился куда успешнее и довольно скоро начал перечить учителям, в особенности некоему горемычному преподавателю Закона Божьего, пожилому дядьке, проводившему у них в классе по нескольку уроков в неделю.

Адольф решил, что сей преподаватель попал в училище по протекции, как чей-нибудь бедный родственник. Герр Швамм, иначе говоря, господин Губка, сырой, как его фамилия, и скучный, с одной стороны, и Закон Божий, уроки которого он вел, — с другой.

Однажды на перемене Адольф услышал, как кто-то из одноклассников цитирует св. Одона, епископа Клунийского. «У меня есть брат, он изучает латынь, — рассказал этот мальчик, — и он уже преподал мне первый урок: Inter faeces et urinam nascimur». Как только это изречение перевели, Адольф испытал ужас, мгновенно переросший в восторг. Какой выразительный язык! По-настоящему могучий! Адольф разволновался настолько, что после уроков решил отправиться в линцский анатомический музей. Чтобы попасть туда, ему пришлось прибавить себе пару годиков. Но вот он оказался внутри и собственными глазами увидел восковые модели пениса и вагины, а также несколько полностью обнаженных мужских и женских фигур, тоже из воска. Латинское изречение стучало у него в висках. Мы рождаемся между мочой и калом! Нечто в этом роде он и подозревал. Секс — штука грязная.

С другой стороны, само посещение музея придало ему популярности в школе; одноклассники принялись выпытывать у него мельчайшие детали. В результате Адольф расхрабрился настолько, что решил поддразнить учителя, процитировав и ему изречение епископа Клунийского. Господин Губка сделал вид, будто ничего не понял, но кое-кто из соучеников уже покатился со смеху.

— Когда говоришь по латыни, нельзя мямлить, — заявил господин Губка. — Слова нужно произносить сильно, властно и отчетливо.

— Тогда мне придется повторить то же самое по-немецки. — Адольф нахмурился, сглотнул слюну и наконец отчеканил: — Zwischen Kot und Urin sind wir geboren.

Господин Губка поневоле отер глаза, потому что на них набежали слезы.

— Никогда еще мне не доводилось слышать такой пакости, — выдавил он из себя и опрометью выбежал из класса.

Для Адольфа наступили тридцать секунд славы. Даже те, кто весь год полностью игнорировал его, теперь принялись дружески шлепать смельчака по спине. «Ты отчаянный парень!» — доносилось до него со всех сторон.

Впервые в жизни Адольф удостоился всеобщей овации. Причем, аплодируя ему, мальчики один за другим поднимались из-за парт. Но тут же в класс вошли два педеля, чтобы препроводить хулигана к директору училища, господину доктору Трибу.

«Не будь сейчас самый конец учебного года и не работай мы все так усердно над тем, чтобы как-то подтянуть твою жалкую успеваемость, я немедленно отчислил бы тебя, — сказал доктор Триб. — В создавшейся же ситуации я предпочитаю рассматривать твою беспримерную выходку как лишнее доказательство того, что ты еще не оправился от утраты горячо любимого отца. Так что я разрешаю тебе остаться в училище еще на полгода, разумеется, если ничего подобного больше не произойдет. И, конечно же, ты должен извиниться перед господином Губкой».

Извинение состоялось при более чем курьезных обстоятельствах. Господин Губка преподал Адольфу воистину незабываемый урок. Даже о самом слабом человеке ничего нельзя знать заранее, пока он не продемонстрирует свою сильную сторону.

Господин Губка облачился по такому случаю в свой лучший костюм и наверняка отрепетировал речь заранее. Говорил он, не глядя Адольфу в глаза, но куда более строго, нежели такое удавалось этому мямле в классной аудитории.

— Мы не будем касаться причины, по которой ты оказался здесь. Однако я настаиваю на том, чтобы ты прочитал вслух следующую молитву.

И он передал Адольфу лист хорошей бумаги в линейку, на котором сплошь заглавными буквами было написано:

О ГОСПОДЕНЬ ВЕЛИКИЙ АРХАНГЕЛЕ! ИЗБАВИ НАС ОТ ВСЯКИХ ПРЕЛЕСТИ ДИАВОЛЬСКИЕ, ЕГДЫ УСЛЫШЬ НАС, ГРЕШНЫХ, МОЛЯЩИХСЯ ТЕБЕ И ПРИЗЫВАЮЩИХ ИМЯ ТВОЕ СВЯТОЕ.

УСКОРИ НАМ ПОМОЩЬ И ПОБОРИ ВСЕХ ПРОТИВЯЩИХСЯ НАМ СИЛОЙ ЧЕСТНОГО И ЖИВОТВОРЯЩЕГО КРЕСТА ГОСПОДНЯ, МОЛИТВАМИ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ, МОЛИТВАМИ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ, СВЯТИТЕЛЯ ЧУДОТВОРЦА НИКОЛАЯ, АНДРЕЯ, ХРИСТА РАДИ ЮРОДИВОГО, СВЯТОГО ПРОРОКА ИЛЬИ И ВСЕХ СВЯТЫХ ВЕЛИКОМУЧЕНИКОВ, СВЯТОГО МУЧЕНИКА НИКИТЫ, И ЕВСТАФИЯ, И ВСЕХ ПРЕПОДОБНЫХ ОТЦОВ НАШИХ, ОТ ВЕКА БОГУ УГОДИВШИХ, И ВСЕХ СВЯТЫХ НЕБЕСНЫХ СИЛ.

О ГОСПОДЕНЬ ВЕЛИКИЙ АРХАНГЕЛЕ! ПОМОГИ НАМ, ГРЕШНЫМ, И ИЗБАВИ НАС ОТ ТРУСА, ПОТОПА, ОГНЯ, МЕЧА И ОТ НАПРАСНОЙ СМЕРТИ, ОТ ВЕЛИКОГО ЗЛА, ОТ ВРАГА ЛЬСТИВОГО, ОТ БУРИ ПОНОСИМОЙ, ОТ ЛУКАВОГО ИЗБАВЬ НАС ВСЕГОДА И ВОВЕКИ ВЕКОВ. АМИНЬ!

— Известно ли тебе, к кому обращена эта молитва? — спросил господин Губка.

— Может быть, к архангелу Михаилу? — неуверенно предположил Адольф.

Ну разумеется! Он же прекрасно знает эту молитву. В монастыре в Ламбахе ему приходилось каждое утро читать ее после мессы. Хуже того, он прекрасно помнил и как твердил ее, сидя на табуретке и набросив себе на плечи платье Анжелы.

— Да, — сказал он уже без колебаний, — эта молитва, мой господин, обращена к святому архангелу Михаилу. — И тут же у него, как тогда, в платье Анжелы, встал, правда, не так сильно.

Господин Губка был лютеранином, а не католиком и потому не знал, что величественно-грозные слова молитвы отлично знакомы мальчику и, значит, не производят на него ожидаемого учителем впечатления. Адольф прочитал молитву без малейшего трепета. Более того, он форсировал голос, он утрировал, можно сказать, кривлялся.

Короткая речь, заготовленная господином Губкой по поводу потопа, огня, меча и напрасной смерти, явно пропала втуне. Хуже того, учитель вновь почувствовал себя бессильным перед этим угрюмым реалистом, судя по всему уже задумавшим очередную выходку. Идея с молитвой была хороша, но, как все благие намерения, лишь мостила дорогу в ад.

Учитель пробормотал несколько слов о том, что ему было приятно «узнать тебя и с хорошей стороны, юный Гитлер», и прервал свой монолог на полуслове.

— Нижайше прошу прощения за мое вчерашнее поведение, господин Губка, — ответил на незаконченную речь Адольф, никоим образом не показывая, что унижен. Да он и не был унижен.

Господин Губка в очередной раз почувствовал, что вот-вот расплачется. Во избежание этого конфуза он жестом отпустил мальчика.

Выйдя из кабинета, Адольф впал в безмолвную ярость. Этих лицемеров следовало бы ткнуть мордой в восковую вагину из анатомического музея!

Вместе с тем он уже готовил речь, с которой предполагал обратиться к одноклассникам, когда они окружат его на ближайшей перемене. «Что ж, — скажет он им, — бедного старого Губку я определенно сделал».

После уроков он затеял игру в снежки с новыми друзьями, благо на дворе стоял март, и провозились они в снегу до самых сумерек. Играя, Адольф придумал и принялся выкрикивать своего рода заклинание (в наши дни его назвали бы речевкой): «Бодрость, пламя, кровь, железо!» — и ближе к концу игры с невероятным удовольствием обнаружил, что трое соучеников из его «команды» освоили речевку и повторяют ее в ходе ледового побоища. Адольф и сам не знал, откуда взялась эта фраза, наверняка не из книги. «Бодрость, пламя, кровь, железо!» (Уже и не помню, не была ли то моя подсказка? Так часто приходится делиться с клиентами собственными находками.)

Остановимся на том, что, вернувшись домой, Адольф снял с полки томик Трайчке и выучил наизусть нижеследующий пассаж:

Бог подарил землю немцам, чтобы она стала их общим домом, а это означает, что рано или поздно из их среды выйдет вождь всемирного масштаба — живое воплощение и олицетворение той воистину таинственной силы, которая сплотит германский народ воедино и дарует ему незримую власть над всем человечеством.

В ближайшие месяцы Адольф не раз задумывался над этими словами. Можно ли на них полагаться? Соответствуют ли они действительности? Ведь и немцы бывают разными, и кое-кто из них, тот же господин Губка, существа совершенно бесполезные. И все же в ходе возобновившихся сражений в лесу он вел своих «бойцов» в атаку, выкрикивая эту мутную и многословную сентенцию. Да и самому себе повторял ее то и дело, толком даже не понимая, что она, собственно говоря, означает. Но ничто из того, что ему доведется прочесть в следующие сорок лет, не окажет на него столь гипнотического воздействия. Нам, бесам, давным-давно известно, что дюжинный ум, целиком и полностью проникшись какой-нибудь идеей мистического свойства, способен на недюжинные деяния, выходящие далеко за рамки его природного потенциала.

Поздней весной 1903 года возобновившаяся по субботам игра в войну обернулась новыми непредвиденными трудностями. Иногда каждая из армий насчитывала до пятидесяти «бойцов», а значит, Адольфу поневоле пришлось столкнуться с проблемами военно-полевой логистики. У обеих сторон теперь появились собственные раненые и чужие пленные. Оставаясь (до самого недавнего времени) на ничтожных ролях в реальном училище, здесь, в лесу, Адольф, наоборот, был генералиссимусом. То и дело он придумывал новые правила ведения боевых действий и тут же менял их. В одну из суббот он пришел к такому выводу: пленных следует или запирать под замок, или просто-напросто ликвидировать.

Затем ему пришлось признать: придерживайся он второго способа, большинство сражений будет заканчиваться слишком быстро. Потому что «убитые» немедленно разойдутся по домам, деваться им все равно некуда. Значит, пленных нужно сажать под арест. Но на какой срок? Одни предложили тридцать минут, другие—час. И кто будет это отслеживать? Нужен постоянный тюремщик, не подыгрывающий ни одной стороне, ни другой. (В конце концов эту «должность» отдали мальчику, у которого были карманные часы.) И тут на Адольфа снизошло вдохновение. Заключенный может заслужить свободу, согласившись шпионить в пользу взявшей его в плен стороны. Разумеется, он вправе отказаться и тогда должен будет провести в темнице весь срок, но отказывались не часто. Адольф уже подметил, что пленному быстро становится скучно.

3

Занятия в реальном училище закончились в июне. Прошлое лето в Садовом Домике завершилось кровоизлиянием Алоиса. Теперь, летом 1903-го, семейство — Клара, Анжела, Адольф и Паула — погрузило все необходимое в два вместительных чемодана и отправилось в Шпиталь к Клариной сестре Терезе. Здесь они провели три месяца. Пока Алоис был жив, и речи о возвращении в Шпиталь, разумеется, не заходило: он бы такого не вынес. Вспомнил бы сразу о заброшенном коровнике, в котором нашла себе приют его мать. Так или иначе, к настоящему времени фермер Шмидт, муж Терезы, обзавелся достаточными владениями для того, чтобы принять под свой кров весь клан Гидлеров-Пёльц-лей. Ферма не представляла собой ничего особенного: пашня, дом, пристройки, амбары, загон для скота, однако Шмидт, человек чрезвьиайно трудолюбивый, сумел сделать ее по здешним меркам просто-напросто процветающей. У него было несколько земельных наделов и орешник, в котором нужно было собрать урожай, так что лишние руки (а Клара могла предложить три пары) ему в любом случае пригодились бы. «Да и ей будет хорошо: поработает в поле, глядишь, от сердца и отляжет», — заметил Шмидт.

Однако, в отличие от старшей сестры и матери, Адольф решил не утруждать себя работой. Он играл с деревенскими ребятами и даже пытался научить их «сражаться», но происходило это уже после того, как все они отработали свое в поле, а значит, валились с ног от усталости и буквально засыпали на вверенных им «постах».

Большую часть дня Адольф (которого прикрывала и при случае покрывала Клара) проводил за чтением или рисованием, после чего уходил на прогулку в лес и выискивал там места и местечки, пригодные для предстоящих сражений. Однажды его все-таки позвали поработать, но Клара тут же заявила, что работать ему нельзя, так как у мальчика не все в порядке с легкими. Клара даже сказала Терезе, что, поскольку Адольф не может работать, она готова платить за его питание. На том и поладили.

К осени Анжела собралась замуж за некоего Лео Раубаля, банковского нотариуса. Адольфа тошнило от одного его вида. При каждом визите Раубаль заговорщически осведомлялся у будущего свояка: «Симулируешь? Ведь с легкими у тебя все в порядке, не правда ли?» Адольфа от этих слов бросало в холодный пот — и в ярость. Да и откуда могли появиться у Раубаля такие мысли? Наверняка от Анжелы!

Тем не менее в предстоящем замужестве сестры Адольф усматривал и положительную сторону: его собственное финансовое положение в результате должно было улучшиться. Как только сестра покинет общий кров, ему будет причитаться большая часть сиротской пенсии. Разумеется, Анжела не была на седьмом небе от счастья. Она выходила замуж не потому, что полюбила, а потому что более или менее подходящий жених подвернулся под руку. А ведь добрая мачеха питала на ее будущее большие надежды!

И сейчас Клара была не только разочарована, но и удивлена выбором падчерицы. И страшно злилась на себя. Это ведь она во всем виновата: ей не удалось познакомить Анжелу с перспективными молодыми людьми. Проживая в Садовом Домике, они вполне могли обзавестись надлежащими знакомствами, но Клара не отличалась ловкостью в таких делах. И, когда требовалось произвести на нового знакомца впечатление, очаровать его и прельстить размером приданого, и она сама, и Анжела как-то робели. Так что пришлось поневоле удовольствоваться Раубалем.

Клара рассматривала предстоящее замужество падчерицы как своего рода похищение. Раубалю просто повезло. Анжела заслуживает куда лучшей доли. А у жениха и внешность какая-то, мягко говоря, нездоровая.

Чего Клара не знала, так это того, что ее падчерица по-прежнему втайне влюблена в родного брата. Анжела понимала, что Алоис-младший никогда не вернется, но за семь лет, прошедших с момента его бегства, он превратился в ее мечтах в идеального мужчину. Анжела вспоминала о том, каким красавчиком он был, гарцуя на своем Улане. Разумеется, она полагала, что, живи они до сих пор под одним кровом, она бы никогда не позволила себе сойтись с ним, а вот поцеловать разок, спрыгнув с лошади, она Алоису, пожалуй, разрешила бы. Даже после того, как семья Гитлер переехала в Садовый Домик и у Анжелы появилась собственная комната, она держала под подушкой снимок брата, сделанный заезжим фотографом в погожий летний день на пасеке в Хафельде. Алоис, разумеется, решил сфотографироваться вместе с Уланом. Для этого ему пришлось вывести лошадь из стойла и привести туда, где уже расставил свою треногу фотограф.

Анжела украла снимок. Так она отомстила брату за насмешки над ее страхом перед ездой на Улане. Когда Алоис обнаружил пропажу фотографии, ей пришлось поклясться, что она понятия не имеет, куда та запропастилась.

— Могу поклясться тебе на Библии, — сказала она. — На целой стопке Библий.

— А откуда ты возьмешь ее, эту стопку? — спросил Алоис.

— Я ее себе представлю. А это все равно как если бы она здесь передо мной лежала. Так что, клянусь.

Алоис расстроился, словно потерял не фотографию, а золотые часы. Но ей было не жаль его. Он это более чем заслужил — своими насмешками. Такой жестокий!

По мере того как приближался день свадьбы, Анжелу все сильнее тревожила невинная — хотя, может быть, и не столь невинная — привязанность к постепенно выцветающей фотографии. То есть тревожил ее тот факт, что эта привязанность никак не проходила. В конце концов она пришла к грустному выводу: снимок необходимо уничтожить. (Иначе Лео Раубаль рано или поздно его найдет.) Так что одной бессонной ночью она начала печальную церемонию, разорвав фотографию в мелкие клочья, а с утра завершила ее, запалив клочки от кухонной спички в маленькой кастрюле. Пока фрагменты снимка обугливались и чернели, она горько плакала.

После свадьбы сестры Адольфа начала преследовать мысль о том, как отвратителен, должно быть, акт, совершаемый парочкой новобрачных в супружеской постели. Однажды, когда они с женихом, стоя рядышком, отливали в придорожную канаву, Адольф увидел член Лео, и тот ему не понравился. А сейчас молодой супруг елозит этим членом в священной (как думалось Адольфу) промежности между обеими главными (но не упоминаемыми вслух) дырочками Анжелы. Как это омерзительно! Внезапно он подумал и о том, что тем же самым доводилось заниматься и его отцу с матерью. Как все же отвратительна эта тайна, связующая мужчин и женщин; не зря о ней полагается помалкивать!

4

В мае 1904-го Адольф, завершив учебный год с посредственными оценками, вдобавок ко всему завалил французский. Его ожидала осенняя переэкзаменовка. Ее он выдержал, однако директор училища так и не простил мальчику эпизода с господином Губкой. Если Адольфу хочется закончить реальное училище (для чего ему требовалось проучиться еще год), произойти это должно не в Линце, пояснил директор. В утешение Адольф сказал себе: «Никогда больше не позволю этому училищу ставить под сомнение мои интеллектуальные способности».

Клара разрешила проблему, послав Адольфа заканчивать учебу в городок Штойр, расположенный в двадцати с небольшим километрах от Леондинга. В Штойре тоже было реальное училище. Подсчитав свои доходы и расходы, Клара предпочла снять Адольфу меблированную комнату в Штойре, вместо того чтобы отправлять его туда каждый день на поезде. Итак, с воскресного вечера по вторую половину дня в пятницу Адольф находился под присмотром хозяйки меблированных комнат госпожи Зекиры, у которой жили и еще четверо учащихся. В обязанности хозяйки входили предоставление жилья с полным пансионом и присмотр за тем, чтобы ее жильцы делали домашние задания. Относилась она к ним чуть ли не с материнской теплотой. Адольф был неизменно вежлив с нею и, приняв пищу, всякий раз незамедлительно удалялся к себе в клетушку, где коротал время за чтением и рисованием. Учился он в Штойре, однако же, ничуть не лучше, чем в Линце, и ухитрился вновь провалить экзамен по французскому. Для получения аттестата об окончании училища, этот экзамен следовало пересдать осенью 1905 года.

Ближайшее лето вся семья вновь провела в Шпитале, однако в сентябре Адольф в одиночестве отправился в Штойр пересдавать французский. На сей раз это ему удалось, и он обзавелся аттестатом об окончании училища. Чтобы отметить радостное событие, жильцы госпожи Зекиры решили устроить вечеринку. Один из мальчиков, вернувшись с каникул, привез из дому четыре бутылки вина и сейчас имел щедрость выставить их все на стол. «Мой отец говорит, что один раз в год каждому следует напиться как свинья, — объявил он. — Именно так и говорит. Но всего один раз, не чаще!»

Мальчики поаплодировали заочно присутствующему среди них мудрому отцу.

Засиделись они за полночь, и уже в самом конце вечеринки Адольф провозгласил: «Я сейчас напился ничуть не меньше, чем напивался когда-то мой отец!» После чего повалился на пол и уснул.

Наутро он обнаружил пропажу аттестата. Накануне Адольф сунул его в карман, а сейчас карман был пуст. Поскольку ближе к вечеру Адольфу нужно было ехать домой, а мать ждала от него аттестата, требовалось что-то придумать. Она ни за что не поверит тому, что он все-таки закончил реальное училище, если он не продемонстрирует ей аттестата. Адольф принялся сочинять более-менее правдоподобную историю: в поезде он достает аттестат, чтобы лишний раз полюбоваться им, а поскольку день жаркий, раскрывает заодно и окошко, и внезапный порыв ветра вырывает у него драгоценный листок и уносит вдаль! Однако, выйдя на улицу малость проветриться, Адольф понял, что его история никуда не годится. День выдался холодный.

Прощаясь с госпожой Зекирой, он поведал ей о приключившейся неприятности. Хозяйка пансиона отсоветовала ему обманывать мать.

— Это дурная мысль, — сказала госпожа Зекира. — Если мать поверит, то тебя потом совесть замучит. А если не поверит или вызнает правду позже, выйдет еще хуже.

На протяжении всего учебного года эта женщина кормила и поила его и раз в неделю меняла постельное белье, и только-то. И вдруг она превратилась в мыслящее существо, проникнутое сочувствием и симпатией. В отчаянии Адольф спросил:

— Но что же мне делать?

— Иди в училище и расскажи там всю правду. Начальству это не понравится, но копию тебе все равно выдадут.

Так что Адольфу пришлось отправиться в училище, с которым он (хотелось надеяться) уже успел проститься раз и навсегда, однако директор принял его не сразу. В конце концов, в училище только что начался новый учебный год. А приняв Адольфа у себя в кабинете, директор отпер ящик письменного стола и достал оттуда тяжелый на вид бумажный пакет.

— Твой аттестат здесь. Он был разорван надвое — один раз, а потом второй. Я сейчас покажу тебе, как он выглядит. — Теперь директор не спускал с Адольфа глаз. — Отпраздновать окончание среднего учебного заведения — это одно дело, и оно более чем понятно. Выпускник отмечает завершение важного этапа и готовится продолжить образование или приступить к трудовой деятельности. Но совершенно другое дело, господин Гитлер, напиться до положения риз и учинить невероятное безобразие. — Директор покачал головой. — У тебя такое растерянное лицо, что ты, похоже, даже не помнишь, как вчера распоясался.

Адольф поневоле вспомнил о том, как длинноносый священник застукал его за курением.

— Господин директор, а что же я такое сделал? — выдавил он из себя. — Соблаговолите поведать.

— Мой дорогой господин Гитлер, не извольте тревожиться, соблаговолю. Вы разложили этот документ и наложили на него кучу! — Руками, трясущимися от отвращения, он протянул бумажный пакет Адольфу. — Ни за что бы не поверил, что кто-нибудь из наших учащихся способен на такую гнусную выходку. Теперь тебе предстоит всю жизнь страшиться того, что со временем ты превратишься в самого настоящего извращенца. И так и не научишься справляться с низменными и безумными побуждениями. Напишу ли я об этом твоей матери? Нет, не напишу. Она, скорее всего, хорошая женщина, и столь дурно пахнущий сюрприз ей ни к чему. Но все же я наложу на тебя наказание. Ты должен поклясться мне, что с того мгновения, как ты выйдешь из этого кабинета, я никогда больше тебя не увижу. И настоятельно прошу тебя не открывать пакет, пока ты не покинешь стен нашего училища.

Адольф молча кивнул. Да, теперь он вспомнил. Он действительно подтерся только что полученным аттестатом. Сейчас к нему вернулись даже вчерашние ощущения: ему было невероятно хорошо! И как горячо аплодировали ему собутыльники. Как-никак он вознес собственную жопу превыше школьной премудрости.

Хуже всего было то, что Адольф не понимал, как обо всем случившемся стало известно директору. Имелось одно-единственное разумное объяснение: кто-то из четверки вчерашних собутыльников прибрал дурно пахнущий «сюрприз» и отнес его директору училища. Один из четверых, но кто именно? Адольфу не хотелось вычислять доносчика. Это только прибавило бы ему позора. К тому же доносчиком вполне мог оказаться один из двоих парней, которые были крупнее и сильнее, чем Адольф. Даже наверняка это был один из них.

Вернувшись к госпоже Зекире, Адольф долго возился у раковины: сначала мыл аттестат, потом сушил. Затем наклеил все четыре фрагмента на чистый лист бумаги. Таким образом он обзавелся доказательством того, что все-таки закончил училище. А уж почему аттестат выглядит так, Кларе он что-нибудь наплетет.

«Ах, мамочка, чем больше я вглядывался в эту драгоценную страничку, тем яснее мне становилось, скольким тебе пришлось ради меня пожертвовать и как мало я ценил это в прошлом. Вот я и разорвал аттестат в порыве отчаяния — разорвал, чтобы не расплакаться, как дитя». Да, решил Адольф, что-нибудь в таком духе должно сойти.

И все же он поневоле задумывался о том, кто из четверки оказался предателем. И пришел к неутешительному выводу: это мог быть любой, а то и все сразу! Адольф решил, что больше никогда в жизни не возьмет в рот и капли спиртного. Алкоголь играет на руку предателям, мысленно отчеканил он. И еще раз обнюхал наклеенный на бумагу документ, чтобы убедиться в том, что теперь бумага пахнет исключительно тальком.

Следует отметить, что ни одно событие со дня смерти Алоиса не поставило под угрозу самоуважение Адольфа в такой мере, как только что описанный эпизод. И мне пришлось изрядно потрудиться над тем, чтобы дело не обернулось полным крушением.

5

Клара разрыдалась в три ручья, услышав о том, почему аттестат, который предъявил ей Адольф, оказался разорван на четыре части.

«Теперь он стал мне еще дороже, — сказала она. — Я с гордостью помещу его в рамочку».

Именно в этот час Адольф и решил, что искусство высокой лжи достойно того, чтобы овладеть им; они и впрямь славно посидели тем вечером, мать с единственным сыном. Паулу отправили спать, сели рядышком на диване и принялись вспоминать далекое прошлое — те дни, когда Ади было еще два, а потом и три годика. Для них обоих это был совершенно особый вечер. На протяжении всего года, возвращаясь в конце недели из Штойра, Ади только тем и занимался, что выслушивал бесконечные рассуждения матери о покойном муже. В глазах Клары Алоис стал одним из столпов, на которых зиждилась вся Австро-Венгерская империя, вырос в государственного деятеля без страха и упрека. Его глиняные трубки с длинными чубуками теперь покоились на полке над камином, каждая в отдельном футляре. Уже успело сложиться семейное предание, согласно которому Алоис даровал Адольфу отеческое благословение. Да и сам тот факт, что твоим отцом является такой человек, как Алоис, сумевший столь высоко подняться с самого низа, следовало признать благословением.

То же самое был готов внушить Адольфу и я. В те дни мне хотелось имплантировать в его сознание некую незыблемую уверенность. А именно: позволив Адольфу стартовать с более выигрышной исходной позиции, чем некогда отправился в жизненное странствие сам, Алоис тем самым предоставил ему возможность развиться в куда более интересную и значительную личность. Не возьмусь сказать, кто преуспел больше — я или Клара, но эта вера настолько впечаталась в голову Адольфа, что девятнадцать лет спустя, в 1924 году, сочиняя «Майн кампф», он сумел заговорить об отце в элегическом тоне:

Ему не было еще тринадцати лет, когда он вынужден был впервые покинуть родину. Вопреки предостережениям «опытных» земляков он отправился в Вену, чтобы там изучить ремесло. Это было в пятидесятых годах прошлого столетия. Тяжело, конечно, человеку с провизией на три гульдена отправляться куда глаза глядят, не имея ни ясных надежд, ни твердо поставленных целей. Когда ему минуло семнадцать, он сдал экзамен на подмастерье, но в этом не обрел удовлетворения, скорее наоборот. Годы нужды, годы испытаний и несчастий укрепили его в решении отказаться от ремесленничества и попробовать добиться чего-нибудь «более высокого». Если в прежние времена, в деревне, его идеалом было стать священником, то теперь, когда в большом городе его горизонты чрезвычайно расширились, его идеалом стало добиться положения государственного чиновника. Со всей цепкостью и настойчивостью, выкованными нуждой и печалью уже в детские годы, семнадцатилетний юноша принялся упорно добиваться своей цели и стал чиновником. На это отец потратил целых двадцать три года. Обет, который он дал себе в жизни, — не возвращаться в родную деревню, пока не станет «человеком», — был выполнен.

6

Чтобы поправить финансы, Клара продала дом в Леондинге, и семья переехала на квартиру в доходном доме в городке Урфаре, расположенном прямо напротив Линца на другом берегу Дуная. В дневные часы Адольф практически не выходил из дому. Подыскать себе приличную работу он не стремился. А главное, ему не хотелось работать на чужого дядю. Кроме того, легкие у него были не в порядке, вроде бы ничего серьезного, но Клара запаниковала: а что, если сын, подобно отцу, умрет от кровоизлияния в легкие? Было нетрудно убедить ее в том, что на данном этапе стремление к служебной карьере может обернуться несчастьем. Адольф расписал матери, как однажды станет великим художником, или великим архитектором, или, не исключено, и тем и другим сразу. Нигде не работая, он получит возможность завершить образование в домашних условиях — будет читать и заниматься живописью. И этим он сразил ее наповал. После пяти невеселых лет в реальном училище Адольф с удовольствием окунулся в новую для себя жизнь в Урфаре, на Гумбольдтштрасе. Мать платила по счетам, а сестра прибиралась по дому. Адольф отпустил усики. Солнечного света он не любил. Лишь вечером отправлялся на прогулку, переходил по мосту Дунай и шел по улицам Линца к зданию оперного театра. Клара принарядила его, и теперь на Адольфе был хороший темный костюм и черная шляпа; на ходу он поигрывал тросточкой с серебряным набалдашником, ставшей главным предметом его гордости.

Принимали его, как он думал, за молодого аристократа. Каждый взгляд, брошенный на собственное отражение в уличной витрине, укреплял его в этом убеждении.

Его нежелание выходить из дому в дневные часы превосходно сочеталось с любовью, которую он питал к вечернему сумраку и ночному мраку. Не все банальности, рассказываемые про Дьявола, не соответствуют действительности. Большинство людей даже не догадывается, сколь угодна тьма Воплощенному Злу и Его адептам. Угодна — и не зря: ночь куда более открыта для духов.

Клара, разумеется, гордилась тем, как стал выглядеть Адольф. Она считала, что стоит ему захотеть, и весь мир откроется перед ним. А пока пусть отдохнет, ведь с такой редкостной головой нетрудно и переутомиться!

Изменился и стиль, в котором он мастурбировал. В лесу ему нравилось выстреливать спермой в листву. (Ему нравилась листва и нравилось выстреливать в нее спермой.) А теперь, запершись у себя в комнате, он заранее держал наготове носовой платочек. И, прежде чем позволить воображению разыграться в достаточной для семяизвержения степени, выбрасывал руку вперед и вверх под углом в сорок пять градусов и держал ее на весу длительное время. При этом ему вспоминался туалет в реальном училище, где он хвастал перед соучениками этим застывшим жестом. Конечно, у каждого из них было но паре яичек, а у Адольфа только одно, но он мог держать руку на весу, выбросив ее вперед и вверх под углом в сорок пять градусов, а они этого не умели. Разумеется, часто, чересчур часто всеобщее внимание уходило в другую сторону. Мальчики собирались у писсуаров и сравнивали, у кого длиннее и толще. Однажды произошел забавный случай. Проводя подобные «соревнования», реалисты, естественно, боялись того, что в туалет заглянет учитель. И тут он действительно заглянул. Подростковые пенисы стремительно попадали со страху, и только тут все заметили, что Адольф застыл с выброшенной вперед и вверх рукой. Сейчас, в комнате на Гумбольдтштрасе, ему удалось усовершенствовать собственное мастерство. Теперь Адольф удерживал эрекцию даже стоя с выброшенной вперед и вверх рукою. Он научился обходиться без рук: ему вполне хватало воспоминаний о «соревнованиях» в туалете и разнокалиберных членах соучеников.

В этом впервые обретенном раю таилась, однако же, и теневая, адская, сторона. Лео Раубаль, муж Анжелы! Встречая Адольфа, он каждый раз принимался гудеть ему в ухо: «Пора бы тебе, дружок, начать зарабатывать себе на хлеб насущный. Неможется? А так оно и будет, пока ты не пойдешь на работу. Все твои неприятности оттого, что твоя родня в Шпитале считает тебя полным бездельником. Мы-то с тобой знаем, что это не так, что ты вечно занят, но занятие твое называется ничегонеделанием!»

Адольф тут же уходил из комнаты. Анжела обижалась. На ее взгляд, брат обращался с ее мужем невежливо. Клара — исключительно из любви к падчерице — хранила молчание. В конце концов, этот неотесанный болван доводился ей зятем, и она страшилась семейных ссор. Меньше всего ей хотелось превратиться в сварливую тещу. Лучше уж стерпеть поношения по адресу единственного сына со стороны зятька, явно преувеличивающего значимость собственного мнения для окружающих. Со своей стороны Клара давным-давно решила: Адольф не бездельник. Он сидит дома и не покладая рук занимается рисованием. Кроме того, он не курит и не берет в рот спиртного. Такого прекрасного молодого человека никак не назовешь бездельником. Он ведь не тратит времени попусту. И к девкам не ходит. И вообще ими не интересуется. Может быть, он и впрямь станет великим художником. Откуда мне знать? И откуда знать кому бы то ни было другому? Он такой серьезный. Когда он сидит в одиночестве и работает, то кажется таким сильным и таким гордым самим собой. Он преисполнен уверенности в том, что когда-нибудь своего добьется. И в этом отношении он гак похож на Алоиса. Нет, он даже лучше Алоиса. Потому что Алоису хотелось всего сразу. И вновь возвращалась она мысленно к животрепещущей для любого юноши теме: он не тратит время на девок. Они его совершенно не интересуют.

Не интересуют и не заинтересуют. Еще долго не заинтересуют. Ей следовало бы скорее обеспокоиться возможными интрижками с дядьками и парнями, причем порой — по-настоящему плохими парнями.

Поскольку Клара теперь питала к Адольфу слепую материнскую любовь, она даже не задумывалась над тем, что за образы проносятся перед ним, когда он занимается онанизмом. Да и о самих занятиях не догадывалась: он ведь не оставлял никаких улик, неизменно держа наготове носовой платочек. И сам потом эти платки прополаскивал. Ей и в голову не приходило, что, доводя себя до исступления и готовясь выпалить из единственной послушной его приказам пушки, Адольф тщательно выстраивал мысленную взаимосвязь между своим отказом пойти служить на таможню и кровоизлиянием, сведшим в могилу его отца. Если такая связь существует, значит, ему удалось оскальпировать уже двоих — Эдмунда и Алоиса. И эта мысль в сочетании с образами соучеников по реальному училищу, меряющихся членами возле писсуаров, волновала его настолько, что дальше все получалось само собою! Получалось. Он испытывал блаженную усталость и погружался в размышления о том, как же все на самом деле связано, смешано и перемешано.

7

Несколько лет спустя некая девочка, учившаяся в одной школе с Паулой, каждое утро наблюдала, как Клара отводит дочь на уроки. Еще совсем недавно эта девочка жила на ферме, а теперь она видела, как нежно целует Паулу мать на прощание. С самой этой девочкой, разумеется, никогда не происходило ничего подобного. Ее мать была для этого слишком занята. Так что девочка завидовала Клариной дочке, напрочь игнорируя тот факт, что умственно отсталая Паула, даже будучи оставлена на второй год, учится хуже всех в классе. Материнская любовь, думала эта девочка, слаще меда.

Да ведь и впрямь мы приходим в этот мир для счастья.

Эпилог

ЛЕСНОЙ ЗАМОК

В самом начале я представился как Д. Т., и это не было целиком и полностью ложью. Так сокращали мое имя, Дитер, в те дни, когда я обитал в теле и образе офицера СС, а дни эти продлились до самого окончания Второй мировой войны (когда Дитеру пришлось сломя голову улепетывать из Берлина). Так я и оказался поневоле чуть ли не замешан в бунт, который разразился в самый разгар растянувшегося на всю ночь праздника. Дело происходило в концлагере, только что освобожденном американцами, 30 апреля 1945 года.

В крошечном боксе меня допрашивал американский психиатр в ранге капитана, прикомандированный к освободившей лагерь дивизии. В ожидании волнений ему выдали кольт сорок пятого калибра, который лежал сейчас на столе у него под рукой. Мне было понятно, что с оружием капитан обращаться не умеет; в конце концов, он был врачом, пусть и в офицерском чине.

Судя по нашивке с фамилией, психиатр был евреем, и, конечно же, его потрясло все увиденное.

Пацифист по складу характера, этот еврейский вояка старался по возможности минимизировать собственные негативные впечатления, то есть буквально затыкал себе нос, стараясь не вдыхать разливавшееся по всему лагерю зловоние. Чем сильнее ликовали спасенные из застенка узники, тем больший смрад они источали. Дополнительным источником заразы, разумеется, был я, единственный попавшийся ему в руки противник, которому велено было оставаться с глазу на глаз с психиатром в крошечном боксе. Где-то после полуночи начался допрос.

Почувствовав, что мы с капитаном подобны двум жертвам кораблекрушения, выброшенным волной на крошечный утес, где троим уже не разместиться, я, разумеется, решил сыграть на эмоциях. Для меня настала трудная пора, воистину час поражения; меня, можно сказать, полностью вывели из игры. Маэстро только что списал меня в действующий резерв. «Попасись, пока суд да дело, на воле, — сказал Он мне. — Я переношу наши действия за океан, в США, и призову тебя, как только определюсь с конкретными планами на означенной территории».

Я даже не знал, верить Ему или нет. В нашей среде ходили самые невероятные слухи. Кто-то из бесов осмелился утверждать, будто самого Маэстро то ли сместили, то ли изрядно понизили в должности.

Подобный поворот событий, соответствуй наглый навет действительности, означал бы, что и в царстве Сатаны имеются выси и бездны, недоступные моему разумению. Так что я, последовав примеру смертных, постарался не принимать этого близко к сердцу. Я решил затеять игру на свой страх и риск. Мне захотелось позабавиться с. еврейчиком, сделав вид, будто я готов открыть ему тайну истинно нацистского взгляда на мир. До тех пор мы евреям такого не объясняли, так что я в психологическом плане ступил на terra incognita.

Успех отчасти сопутствовал мне. Дитер был очаровательным эсэсовцем: высокий, быстрый, белокурый, голубоглазый, насмешливый. Чтобы завернуть гайку потуже, я даже выставил его нацистом колеблющимся. С истинно мастерским притворством я завел речь о прискорбных эксцессах, без которых, увы, не удалось обойтись фюреру на пути к подлинным свершениям. За стенами нашего бокса только что освобожденные узники концлагеря бесновались на парадном плацу. Те, кто не успел еще сорвать голос, орали. Ночь шла, и ситуация становилась для еврейского капитана все менее и менее выносимой. В глубине сознания у каждого средней руки пацифиста сидит — можете в этом не сомневаться — прирожденный убийца. Потому-то, в первую очередь, такой человек и становится пацифистом. В конце концов, не выдержав моих, как ему справедливо представлялось, издевательств над его моральными ценностями, американец схватил кольт, сумел-таки нажать на курок и застрелил меня.

Могу сказать, что мне не раз доводилось покидать то или иное бренное тело. Так я поступил и на сей раз. И переместился в Америку. Маэстро, выслушав мой рассказ, заметил: «Что ж, этот еврейский капитан подсказал, как нам следует действовать дальше. Отныне мы будем инвестировать и в арабов, и в евреев одновременно!» После чего пожелал мне удачи и отправил меня попастись на воле в Америке. Однако это другая повесть, к сожалению куда менее интересная. Всё, включая меня самого, съежилось в масштабах. Я перестал быть частью истории.

Остается только объяснить, почему я решил назвать свою книгу «Лесной замок», а не как-то иначе. Остается ответить на естественный вопрос, возникающий у всякого, кто проследовал вместе со мною по жизни Адольфа Гитлера, от рождения (и даже того, что ему предшествовало), через детство и отрочество, вплоть до середины, примерно, юности: «Дитер, а при чем тут какой-то замок в лесу? О лесе в твоей книге говорится много, а вот о замке — ни слова».

Я бы ответил так: «Лесным замком» прозвали свой концлагерь, где меня, Дитера, застрелили, его тогдашние узники. «Лесной замок» был разбит на пустыре, некогда представлявшем собой картофельное поле. Не было ни там, ни вокруг ни деревьев, ни хотя бы намека на замок. И вообще ничего интересного — вплоть до самого горизонта. Название таким образом содержало явную издевку, видно, придумал его какой-то остроумец. Узники гордились тем, что им удалось сохранить чувство иронии до самого конца. Ирония стала для них твердыней веры. Стоит ли удивляться тому, что честь изобретения издевательского названия принадлежала одному из уроженцев Берлина.

Если ты немец, и умный немец, то без иронического отношения к жизни тебе никак. Немецкий язык возник изначально как говор простолюдинов, как речь земледельцев-язычников, как средство коммуникации разбившихся на племена охотников и скотоводов. Так что этот язык полон утробной силы, у него вечно бурчит живот, с шумом вздымаются легкие и со свистом работает дыхательное горло; он хорош, когда надо добиться подчинения от домашних животных; на нем удобно выражать чувства, возникающие при виде свежепролитой крови. Учитывая, какая миссия была возложена на немцев в ходе столетий, — вкусить благ западной цивилизации, прежде чем у них окончательно отнимут такую возможность, — я не нахожу ничего удивительного в том, что многие представители немецкой буржуазии, перебравшиеся в большие города из утопающих в грязи деревень, стараются говорить по-немецки так, чтобы этот язык звучал мягче шелка. Особенно дамы. Я намеренно абстрагируюсь сейчас от немецких слов невероятной длины, представляющих собой подлинную угрозу сегодняшним представлениям о технологичности; нет, я имею в виду приторные нёбные звуки, призванные услаждать слух недоумков. Однако для каждого умного немца, в особенности из Берлина, ирония вносит в подобные языковые старания существенную коррективу.

Ну хорошо, я понимаю, что опять отвлекся, однако именно это я и намеревался сделать. Потому что лирическое отступление позволило мне вернуться к самому началу нашего повествования, когда Дитер был членом специального отдела IV-2a. Надеюсь, мы с вами прошли с тех пор изрядную дорогу. Если, предав Маэстро, я не обреку себя на ликвидацию, то когда-нибудь, не исключено, продолжу повествование и поведаю о том, как помогал Адольфу Гитлеру в его политическом становлении на протяжении всех двадцатых и в начале тридцатых годов, потому что именно в этот период с Адольфом случилась любовь всей его жизни, а полюбил он Гели Раубаль, дочь Анжелы. Гитлер был без ума от этой пышнотелой смазливой блондинки. Их взаимоотношения носили на редкость извращенный характер. Как изволила однажды выразиться Путци Ханфштенгл, высокопоставленная сподвижница Гитлера, профессиональная пианистка и светская львица, «Адольфу нравится играть только на черных клавишах».

В 1930 году Гели Раубаль нашли мертвой на полу ее спальни в апартаментах, отведенных ей Гитлером в одном из флигелей дома на Принцрегентштрасе в Мюнхене. Ее застрелили. Или она застрелилась. Истину так никогда и не установили. Да и вообще обставили дело со всей возможной таинственностью.

Эта загадочная гибель не дает покоя и мне самому. Буквально за несколько дней до трагического происшествия Адольф Гитлер был выведен из моей клиентелы. С оглядкой на возросшее могущество будущего фюрера Маэстро решил, что направлять его отныне должна сущность, иерархически более важная, чем я. Строго говоря, мне кажется, что Он решил заняться этим лично. Так или иначе, о смерти Гели мне так и не удалось выяснить ничего определенного. Трагедию окружили полным молчанием. Через три года Гитлер со своими национал-социалистами пришел к власти, и мне было приказано войти в тело славного эсэсовца по имени Дитер. Вынужден признаться, что я так и не простил Маэстро понижения по службе, и, если искать одну-единственную причину, по которой я написал данную книгу, то лучше всего подойдет та давняя, так и не изгладившаяся обида.

Хотя следовало бы принять во внимание и другой мотив. Не может ли быть такого, что Маэстро, которому я служил в сотнях ролей, гордясь тем, что являюсь ближайшим помощником самого Сатаны, обвел меня вокруг пальца? И разве не свидетельствует кое-что о том, что Он вовсе не Сатана, а лишь один из Его сподвижников, один из миньонов, пусть и весьма высокопоставленный?

Ответа нет да и быть не может, но сам вопрос породил во мне бунтарские настроения.

И если читатель сейчас расстроится, заподозрив, что сам обманут, что вместо слов и суждений самого Сатаны ему в этой книге не раз подсовывали сардонические высказывания очередной промежуточной инстанции, я отвечу на это так: бесовского во мне осталось достаточно, чтобы ничуть вам не сочувствовать. Потому-то мы, бесы, и бессмертны, что у нас хватает мудрости понимать: ответов не существует — есть только вопросы.

А разве не соответствует действительности и то предположение, что вполне можно встретить беса, работающего на обе стороны? Да станет оно приятным сюрпризом для тех, кому хватило терпения дочитать эту книгу до конца. Я ведь и сам не знаю, сочинил ли ее в целях вербовки новых клиентов или в поисках гипотетически преданного друга. У меня нет ответа, однако хорошо сформулированным вопросам суждена долгая и содержательная жизнь.

Примечания

1

Что на местном диалекте означает «на краю надежды». — Авт.

2

Царь Небесный! (нем.)

3

Черт (нем.).

4

Так точно! (нем.)

5

После смерти (лат.).

6

Старик (нем.).

7

Из ничего (лат.).

8

Мой отец (нем.).

9

Боженька (нем.).

10

Дети, кухня, церковь» (нем.).

11

Какашки (нем.).

12

Здесь и далее звездочкой отмечены подлинные цитаты из дневника Николая II. — Перев.

13

Вероятно, автор имеет в виду Православие, Самодержавие и Народность. — Перев.

14

Милочка, мальчик, сладенький, душа моя, отросточек, дорогой, моя киска.

15

Черт побери! (нем.)

16

Как баба (нам.).

17

Благоговение (нем.).

18

Немецкое Hackenkreuz (свастика, букв, крюкастый крест) можно с некоторой натяжкой интерпретировать как «крест Хагенов». — Перев.

19

Глупец.

20

Божий любимец (нем.).

Content

НОРМАН МЕЙЛЕР
ЛЕСНОЙ ЗАМОК

Книга первая В ПОИСКАХ ДЕДА

Книга вторая ОТЕЦ АДОЛЬФА

Книга третья МАТЬ АДОЛЬФА

Книга четвертая ОФИЦЕР РАЗВЕДКИ

Книга пятая СЕМЬЯ

Книга шестая ФЕРМА

Книга седьмая СТАРИК И ПЧЕЛЫ

Книга восьмая  КОРОНАЦИЯ НИКОЛАЯ II

Книга девятая АЛОИС-МЛАДШИЙ

Книга десятая ЧТИТЬ И СТРАШИТЬСЯ

Книга одиннадцатая АББАТ И КУЗНЕЦ

Книга двенадцатая ЭДМУНД, АЛОИС И АДОЛЬФ

Книга тринадцатая  АЛОИС И АДОЛЬФ

Книга четырнадцатая АДОЛЬФ И КЛАРА

Эпилог ЛЕСНОЙ ЗАМОК

Примечания