Анатолий Отян

Служба В Потешных Войсках Хх Века

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я пишу эту книгу для своих друзей, знакомых, а главное хочу оставить след о своей жизни своим внукам, правнукам. Тешу себя мыслью, что они прочитают её, если правнуки будут знать русский язык.

Прочитав её сейчас, кто-то может обидеться на само название.

Почему Доблестную Советскую Армию какой-то младший сержант, пороха не нюхавший, может так оскорбительно называть? Не хочу подвергнуть сомнению героизм солдат, павших на полях сражений и осквернить память о них. Вечная им память и слава! "Мёртвые сраму не имуть"

Я не историк и не берусь делать научные исследования в области военной науки. Пусть этим занимаются профессионалы. Но я заявляю со всей ответственностью, что когда я служил, то боевая подготовка была на втором плане. На первом была показуха. Солдаты-десантники стрелять не умели толком. Но об этом позже.

Вся российская и советская история подтверждают название Потешных войск. Так Пётр Первый назвал свои войска потешными. Пока они были таковыми, Россия терпела поражения и на юге, и на севере. И только когда стал вопрос о самом существовании Российского государства, Потешные войска превратились в серьёзную силу и разбили шведов под Полтавой.  "…и за учителей своих заздравный кубок поднимает" А.С.Пушкин "Полтава".

Вспомним историю только двух последних веков. 1812 г. Французы дошли до Москвы и взяли её. А Российское правительство потешалось.

Помните у Высоцкого : "… в это время Бонапарт переходил границу", а в Петербурге был бал.

1856 г. – Крымская война. 1905 г. – Война с Японией: Порт Артур и Цусима. 1914 г. -Первая мировая война и полное поражение. 1918 г. – поражение в войне с Польшей. 1939 г. – Финская кампания. 1941 г. - Великая отечественная. 1956 г. Венгерская кампания. (Мне рассказывали участники тех событий, как они лежали на асфальте в Будапеште, а из окон их поливали огнём). 1969 г. – конфликт с Китаем из-за острова Даманского. 1979 год – Афганистан. Наконец Чечня, в которой и сегодня идёт война, а конца ей не видно. Мне могут возразить, что в некоторых случаях побеждали. Да, потом наспех подучив солдат, и не жалея людей (по военному "людских ресурсов"), и ценой неисчислимых жертв, побеждали.

Я не могу и не хочу искать причины беспечности Российского и Советского руководства., видимо такой российский менталитет.

Я, как и почти все люди на земле, против войн, вообще. Но пока существует угроза войн, надо армии иметь не потешные, а правительства не агрессивные.

* Уважаемые читатели, извините за массу допущенных всевозможных ошибок. Моя отличительная черта их совершать в жизни и делать в письме. А.Отян*

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ  СТРОЙБАТ

ПРИЗЫВ

Служить в армии я не хотел, и не потому, что я её боялся, как боятся идти служить сейчас из-за дедовщины и войны в Чечне, издевательств над солдатами и голодухи. Я просто считал, что я уже состоявшийся человек, работаю, женат, поступил на заочное отделение Днепропетровского строительного института, а служба заберёт у меня из жизни три года. Тогда служили во флоте четыре, и в остальных войсках три года. Призывали с девятнадцати лет, и я два года под всякими предлогами уклонялся от службы. Тогда шло Хрущёвское сокращение вооружённых сил, и особой нужды в солдатах не было. Летом 1958 года я выполнил нормативы на звание Мастера Спорта СССР по парашютному спорту. Тогда их было очень немного. Забегая наперёд, скажу что у меня было удостоверение и знак N 13611, в то время как Героев Советского Союза было чуть больше 15 тысяч. В Кировоградской области было не более десятка спортсменов с этим званием. Я тогда работал технадзором в Кировоградской гарнизонной КЭЧ (Квартирно – эксплуатационная часть) Киевского Военного Округа (сокращённо КВО).

Работа была не тяжёлой, она заключалась в контроле строительства двух четырёхэтажных домов для военных, в городе Александрии, куда я ездил два раза в месяц на два дня, и мог выполнять свои студенческие задания в рабочее время. Но работать мне пришлось недолго. Ещё весной я получил повестку на призывную комиссию в военкомат. Я на комиссии заявил, что чувствую, иногда, боли в области сердца, которые у меня действительно были, и которые я скрывал от медкомиссии в Аэроклубе для допуска к парашютным прыжкам.

Через несколько дней мне было приказано лечь на обследование в Первую Горбольницу, в которой в ХIX веке работал великий российский хирург Пирогов. Больница находилась на территории крепости Святой Елисаветы, в которой когда-то бывали известные российские полководцы: генералиссимус Александр Васильевич Суворов и фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов. Крепость Елисаветы была основана в 1754 году по приказу императрицы Елизаветы Петровны, и в этом, 2004 году, город Кировоград, первоначальное название которого было Елисаветград, праздновал своё 250-летие со дня основания.

Крепость входила в оборонительную систему, в которую входил так же Кременчуг и подчинялась ему. А.В.Суворов, будучи ещё молодым человеком, был начальником Кременчугского гарнизона, и по долгу службы бывал в "нашей" крепости. В те времена произошёл с ним забавный случай.

Императрица Екатерина II ездила со своим фаворитом, графом Потёмкиным, по Малороссии, и заехала инспектировать Кременчугский гарнизон. Выучка и действия войск под командованием Суворова, так понравились императрице, что по их окончанию, она спросила у него:

– Ну, Александр Васильевич, чем прикажешь наградить тебя за хорошую службу?

– Прикажи, Матушка, дать мне денег. Нечем расплатиться с хозяйкой за квартиру.

Екатерина засмеялась:

– Что же ты так обнищал? Небось в карты проигрался, аль любовницу содержишь?

– Картами не балуюсь. Лошадь я купил себе арабской породы, которую Вы, государыня похвалить изволили. Уж очень она мне понравилась. А басурман приезжий дорого запросил и уступить в цене отказался. Вот я и поистратился.

– Денег я прикажу тебе дать, а от меня прими вот награду за доблестные труды твои.

И подарила ему золотой портсигар, отделанный драгоценными камнями.

Суворов хранил этот портсигар до конца дней своих, вместе с серебряным рублём, подаренным ему царицей Елизаветой Петровной за красиво отданную ей честь и военную выправку, когда он, десятилетний, стоял на посту, охраняя царский дворец. Суворов, как тогда было принято, ещё мальчишкой служил в Семёновском или Преображенском полку (точно не помню).

Помню, когда был на обследовании в той больнице, в 1958 году, проходил чемпионат мира по футболу, в котором впервые участвовали и советские спортсмены, и мы по радио слушали репортажи, если не ошибаюсь, из Швеции. Тогда мы впервые услышали, звучащие экзотически, как в сказке, имена Гарринча, Пеле и названия Мароканна, Бразилия. Всё это, как и игра Бразильской сборной, как и рассказы о других командах, были для нас, как свежий ветерок, удержать и увидеть который мы не могли, но у нас оставалось ощущение свежести и какой-то чуть приоткрытой тайны.

Меня ежедневно слушали врачи, простукивали пальцами по спине и груди, прощупывали пульс. Это было всё обследование. Даже электрокардиограмму не делали, хотя я точно знаю, что приборы по её написанию уже в Кировограде были.

Мне сейчас странно вспоминать те обследования после того, что здесь в Германии со мной делают при кардиологическом обследовании, которые я прохожу ежегодно. УЗИ (ультразвуковое исследование), при котором я вижу свои сосуды, кровоток, сердечные клапаны и т.д. Я даже не знаю названий для обследования и другой аппаратуры, которой меня проверяют. Да, сейчас другое время, но на Украине и сегодня нет многой аппаратуры, которая есть здесь, в Германии. Не даром президенты государств на пост советском пространстве, их жёны и дети едут обследоваться и лечиться в Германию, Великобританию и другие западные страны. Так, Явлинский, известный российский политический деятель, лечился в той же Франкфуртской больнице, в которой мне делали операцию. Даже рожать их дети и внуки, а также богатые люди едут сюда. Эх ма! Тогда, в 1958 году, на территории больницы, находилось псих-отделение (Я не люблю выражения сумасшедший дом), которым руководил известный всему городу врач – психиатр Кессельман. В

Кировограде в те времена, когда хотели сказать, что у тебя не всё в порядке с головой, говорили, что тебе пора к Кессельману. Я представлял его себе внешне мужественным мужчиной, с большими, непроницаемо – чёрными гипнотизирующими глазами, под пронизывающим взглядом которых становится жутковато. И вот почему.

Я не мог раньше, да и теперь не могу представить внутреннее состояние врачей, работающих с душевнобольными. И хотя у нас есть врач – психиатр, друг нашей семьи, Тамара Орленко, я никогда в разговорах с ней не касался этих тем, боясь их.

Интересно, что я, увидев Кессельмана впервые, через восемь лет, в 1965 году, когда работал начальником СМУ 8 (Строительно-монтажное управление) занимающимся газификацией квартир сжиженным газом), был страшно удивлён, когда ко мне в кабинет вошёл небольшого роста, веснущатый, круглолицый мужчина, очень похожий на писателя Бабеля, и назвался Кессельманом, Я от неожиданности сделал круглые глаза и глупо спросил: .- Тот са-а-амый???

Он страшно смутился, покраснел и ответил:

– Тот самый, и посмотрел на меня любопытным взглядом, видимо уже наблюдая своего пациента.

Теперь наступила очередь мне смутится.

Он пришёл ко мне с просьбой газифицировать его квартиру, которую я конечно выполнил.

На минуту прерву своё скучное повествование, чтобы вставить с небольшими сокращениями письмо моего кировоградского хорошего знакомого, очень известного в Кировограде врача-гинеколога Романа.

Веера, проживающего сейчас в Израиле, которому я по интернету отправил верхнюю часть своих армейских воспоминаний. Добрый день, молодежь! Толик, подтверждаю получение твоего, интересного для меня письма. Несмотря на то, что мои отношения с Вооруженными силами носили более романтический характер и закончились полным разводом через год учёбы в Одесском Военно-Морском Медицинском Училище – ВММУ, в связи с расформированием, всё тобой написанное, понятно. Читая, я как бы, был рядом с тобой… Наши дети, к счастью, не могут поверить, что было так, как ты описываешь.

Если моя похвала, а, вернее, оценка, для тебя имеет значение – могу сказать честно: – мне понравилось. Буду ждать продолжения, надеюсь, ты мне пришлешь.

Твоя встреча с Григорием Ильичом Кесельманом вызвала у меня много воспоминаний, т.к. я год проработал в его отделении фельдшером, после окончания мед училища. Он интересный человек со своими слабостями, но и с достоинствами. Мне с ним работалось легко, у нас сложились дружеские отношения, я бывал у него дома. Уже в Израиле я получил от него письмо, он просил, чтоб я объективно описал его перспективу. Письмо было из Москвы, где он жил с сыном. Конечно, я ответил. Он не приехал в Израиль… Жив ли он, где сейчас, не знаю. Один случай тебе опишу.

Гриша, так мы его называли "за глаза", был мягко говоря, не очень храбрым человеком и не скрывал этого. Он боялся всего: и комиссий, всяких проверок, электроприборов…, но больше всего – агрессии своих душевнобольных, их непредсказуемости. Во время обхода его сопровождала целая свита из врачей, мед братьев и сестер, а так же санитаров. Он находился в средине "охраны".

Нападение на медперсонал было не в диковинку, за это была надбавка к зарплате в 30%. В составе такой охраны неоднократно бывал и я.

Подходим мы к койке очередной больной, Гриша выходит из "окружения" и…в мгновение исчезает в постели громадной бабы. Накрыв его своими ведерными сиськами, она перекрыла ему дыхание, пока санитары накидывали ей петлю на шею (из простыни), она сорвала с Гриши штаны и добралась до его достоинства…

Синий, без сознания, Гриша был извлечен из-под не менее синей, от удавки больной… Случай не предавался огласке, т.к. каждый мог оказаться в подобном положении…

Всех благ, Роман.

Такое, вот дополнение.

А тогда в больнице, вечером, гуляя вокруг псих-отделения, я увидел, как в зарешётчатом деревянной решёткой окне, пожилая, совершенно голая женщина, как паук распласталась на решётке, мне стало жутко, и я больше там не ходил.

Но некоторых душевнобольных всё-таки выпускали на улицу, И однажды во двор больницы вошёл солдат в форме и, увидев знакомую женщину, со словами "мама, мама", бросился к ней. Но она не узнала сына, и громко крича, и что-то причитая, бросилась на него с кулаками. Дюжие ребята в белых халатах растянули их, её отвели в помещение, а солдат долго рыдал прислонясь к стене. Его успокаивали люди, а потом и врач, а я ушёл к себе в палату, лёг на кровать и тоже тихо плакал. Эти две сцены я запомнил навсегда. И мне всегда сдавливает горло, когда я их вспоминаю.

Я пробыл, бездельничая, в больнице дней десять. По вечерам, после работы, и в воскресенье, ко мне приходила моя любимая, нынче моя жена Эмма. Мы найдя укромный уголок, подальше от посторонних глаз, целовались. Я и сейчас помню нежный запах её тела, волос, который сводил меня с ума. Я помню, и мог бы описать то состояние любви, которое меня тогда обуревало, но мне неловко, или как говорят в России – совестно. Любовь-это сугубо личное, индивидуальное чувство, и показывать его посторонним в наше время было не принято.

Видите, у меня по ТОЛСТОМУ, НЕТ ТЕХ НЕДОСТАТКОВ, КОТОРЫЕ НУЖНЫ ДЛЯ ХОРОШЕГО ПИСАТЕЛЯ. Необходимо преодолеть личный стыд. А я не умею. Я сейчас, видя, как на улице целуются взасос парочки, отворачиваюсь, как от чего-то бесстыдного. А бесстыдство дошло до того, что гомосексуалисты попросту целуются на улице. А это уже омерзительная сцена, сродни той, если бы на улице, кто-то совершал естественные надобности или половой акт. Думаю, что цивилизация подобного рода, называемая моей покойной тёщей "сифилизацией", ещё наступит или уже наступила. Странно, что эта противная тема вспоминается вместе с чистым чувством любви, и как бы касаясь её, пачкает.

Но всему приходит конец. Пришло время и врачи дали заключение, что я абсолютно здоров и гожусь к воинской службе без ограничений, хотя я и сейчас считаю, что они были не совсем правы.

Я вышел на работу, продолжая ходить в Аэроклуб, ездить на аэродром совершать тренировочные прыжки. Выступил на республиканских и всесоюзных соревнованиях, на которых выполнил нормативы на звание "Мастер Спорта СССР". Эти соревнования я ещё опишу. Осенью поехал в командировку в г. Киев, в КВО на совещание технадзоров, где к нам на 2 минуты зашёл командующий КВО, маршал Чуйков. Интересно, что нас генерал-лейтенант Зайцев полчаса готовил приветствовать большое начальство. И хотя среди нас были люди разного возраста, и насколько я помню, две женщины, мы по приходу маршала должны были встать и по военному рявкнуть: "Здравия желаем, товарищ маршал!",- что мы и сделали. Чуйков был человек среднего роста с грубым, изрезанными морщинами лицом. Генерал Зайцев докладывал ему и смотрел в глаза с таким подобострастием, что было противно на это смотреть, но.

Чуйкову, видно, это нравилось. Я никогда не понимал, почему в Красной, а потом и в Советской Армии, формой обращения к старшему начальнику было слово "товарищ", когда наоборот, старший к младшему мог обращаться как угодно: и просто по званию, по фамилии и даже матом. Какой он был товарищ, если он мог с тобой фактически что угодно сделать, а ты не имел права ему даже возразить? Во всём у нас было лицемерие. Честнее было бы называть "господин" или "повелитель, или "ваше благородие" и т.д.

Потом я со своим, старше меня по возрасту, коллегой по фамилии Бойко, поехал на свои объекты в Александрию. Вечером, чтобы скоротать время, мы пошли с ним в кино. Шёл кинофильм "По ту сторону", где главную роль исполнял артист Сафонов. В фильме впервые звучала музыка и песня Александры Пахмутовой. Эта песня со словами:

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная, -

И нету других забот.

Припев:

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт…

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт.

стала одной из самых популярных при исполнении её на вечеринках, турпоходах и просто, когда собирались несколько человек и хотелось петь. Кто-то говорил; "Ну а теперь "Заботушку", и начинали. Она стала гимном для многих советских людей, как позже и другие песни Александры Пахмутовой.

А тогда, сидя в кинотеатре, я увидел что Бойко вытирает слёзы. Не мог он их сдержать, и когда вышел из зала. Я деликатно молчал. Когда пришли в гостиницу, я осторожно его спросил, почему он так переживает фильм…Он мне рассказал, что с ним была такая же история, как и с героем фильма. Когда он пришёл с войны, на которой потерял ногу, его жена, к которой он так стремился – ("Жди меня и я вернусь…") ему сказала, что не хочет жить с инвалидом. Я понимал этого человека, но не мог найти слов, чтобы его успокоить. Я сам был влюблён в свою уже жену (Мы оформили брак 17 сентября 1958" и не мог поставить себя на его место, а когда начинал представлять, то ничего лучшего чем самоубийство не видел.

Наступили Октябрьские праздники, 7-го и 8-го ноября были выходными, но на всех предприятиях и учреждениях было обязательное дежурство, за выполнение которого давали отгул в два рабочих дня. Я попросился дежурить на двое суток, за что потом шесть дней не работал. Во время дежурства ко мне приходила жена и мы хорошо проводили время. Ночью я благополучно спал на диване в кабинете начальника.

А через несколько дней я получил повестку в военкомат, где было указанно, что я призываюсь на военную службу, и необходимо прибыть тогда-то, имея при себе продукты питания на два дня, ложку, кружку, и другие личные вещи. Всё! Моя гражданская жизнь закончена. Впереди полная неизвестность: нам не сказали куда и даже в какой род войск нас посылают. Я рассчитывал попасть в десантные войска, но по контингенту, который был со мной, этого видно не было. Как бы там ни было, но как в той песне: "Дан приказ, ему на запад, ей в другую сторону". Но я не знал, что мне ехать на восток, но знал, что моя жена которая уже носила в себе нашего ребёнка, остаётся. Мне трудно было расставаться с нею, с мамой, с Кировоградом.

Нас строем, через весь город, по средине улиц вели на вокзал, а по бокам, на тротуарах, шли наши мамы, жёны, невесты, сёстры. Было странно, как будто в кино, на них смотреть, а сейчас тяжело, до слёз вспоминать и писать об этом, Я сейчас понимаю, как им было и какие чувства испытывали они. А я вроде потерял ощущение реальности и смотрел на себя и на всё происходящее как бы со стороны.

На вокзале мы с Эммой не спускали друг с друга взгляд, прощались.

Мама стояла рядом и тоже не отрывала от нас глаз, как будто хотела навсегда запомнить лицо своего сына. Стоял людской гул. Где-то рядом играла гармошка, Кто-то нервно смеялся. Но вот подали товарные вагоны, так называемые теплушки, в которых возили скот. Мы их так и называли – скотскими вагонами. Последние быстрые поцелуи, прощания и команда: "По-о-о ваго-онам!" Бросаешь последний взгляд на своих, на город, и запоминаешь эту секунду на всю жизнь. В памяти эти секунды остаются с фотографической точностью, с деталями. Я, как правило, не обращаю внимание, кто во что одет, а сейчас вижу тогдашнюю Эмму в красноватом пальто, свободного покроя, её большие, со слезами и грустью, неотрывно глядящие на меня, глаза. Лязгнула вагонная сцепка, загудел паровоз и…

Всё! Поехали.

СКОТСКИЙ ВАГОН

Мы ехали не на войну, но наши родные, пережившие войну, знaли, что когда отправляются в армию, то всего можно ожидать. Даже в мирное время не все приходят со службы целыми и невредимыми. А кто-то и совсем не приходит. Поэтому чувство тревоги никогда не покидает наших родных.

В вагонах по обеим сторонам были устроены двухэтажные нары из нестроганных досок и присыпанных соломой так, что если все плотно рядом лягут, то уместятся. Посредине было свободное пространство, "танцплощадка". В каждом скотнике было по пятьдесят человек, и чтобы не задохнутся, вагонные ворота держали наполовину открытыми, хоть уже подмораживало. Всего выехало из Кировограда 10 вагонов с новобранцами.

Сопровождали нас несколько сержантов и два офицера, капитан и лейтенант. Нам так и не говорили, куда нас везут.

Среди нас, новобранцев царила какая-то странная, не реальная весёлость. У всех не было никакого страха, но чувство обрезанной жизни и неизвестность, которая была впереди, делала нас какими-то отрешёнными от действительности, готовыми на необдуманные поступки типа: "была ни была" или "будь что будет". Нас предупредили, что пьянка категорически запрещена, выход из вагонов только по разрешению сержантов, любое нарушение дисциплины будет строго наказываться. Кто-то во время этих предупреждений, произносимых капитаном, кривляясь, как в кинофильмах под немецкий акцент, громко произнес: "Расстрел, расстрел, Гитлер капут" Все захохотали. Капитан рассвирепел: "Кто сказал, выйти из строя" Никто, конечно, не вышел.

Несмотря на все предупреждения, сразу началась пьянка. Буквально у всех ребят из сельской местности появился самогон, горожане тоже не отстали, закуски было навалом, все прихватили из дому и сало, и хлеб, и мясо, и печево. Матери постарались дать своим любимым чадам лучшенькое из того, что было в доме. Нужно сказать, что в то время с питанием на Украине было благополучно.

В общем, через час – полтора, вагон был весёлый. Стали орать песни под стук колёс, а к вечеру, темнело уже рано, и вовсе пьяный.

Завалились спать вповалку, без разбора, и не понять было, где чья голова, а где чья задница или ноги. Утром стали просыпаться от холода. И хотя в вагоне было градусов десять, видно было, что снаружи был мороз – в щели шёл пар, а болты крепления вагона промёрзли и на них был толстый слой инея. Было тихо, колёса не стучали на стыках рельс. Стоим.

В вагон постучали, Потом раздвинулись двери и в вагон хлынул холодный воздух, клубами пара стелящийся по полу вагона. Все высыпали наружу и стали поливать железнодорожные пути остатком вчерашней выпивки. Пар поднимался выше вагонов, "запахло" конюшней и этот запах российских туалетов всё время был рядом. Люди ёжились от холода, после пьянки немного всех знобило, но у кого-то осталась выпивка и, чуточку похмелившись и перекусив, повеселели.

Эшелон стоял на запасных путях какой-то станции.

– Хлопци, а дэ це мы?

– А бис його знае?

– Ан давай спытаемо у сэржанта.

– А де вин?

– А воно иде.

– Товаришу сержант, а дэ цэ мы стоимо?

– Во первых, в Советской армии принято говорить только на русском языке, а во вторых передвижение воинских эшелонов и их стоянка являются военной тайной.

– Ты ба. Сыльна таемныця. Оно титка йде, та може вона мени цю таемныцю розкрые?- и к женщине, проходившей мимо:

– Титонька, а що це за станция?-

– Полтава, сыночку, Полтава.

– О! Всёго двисти кэмэ видъихалы.

– Ну да – съехидничал другой, и подчёркнуто ломано-русским выговором добавил:

– Пятые сутки, шестая верста, оцэ тоби сержанту и вся воена таемниця.

Раздался хохот.

– Товарышу сэржант, а колы кухня пидъидэ?

– Вы должны были взять еды на двое суток, а ещё и одни не прошли.

– Цэ точно, тилькы я й узяв на двое, але гороцьки хлопци не взялы, и мое поилы. Можно збигаты на станцию, исты купыты? Та й пыты хочется.

После некоторых переговоров, за водой были отпущены два человека с вёдрами и предупреждены сержантом, что если при их возвращении, будет найдена водка, то тут же будет уничтожена. Пошли за водой и из других вагонов. Мы с нетерпением и тревогой ожидали возвращения наших водоносов, так-так мы заранее сбросились по десять рублей на водку, что получалось по двести грамм на брата (Бутылка водки стоила 22 рубля 50 копеек) и по пять рублей на гармошку, которая стоила 250 рублей. Прошло минут сорок, и показались первые водоносы из другого вагона, Они принесли два ведра воды, но были обысканы сержантами.

Под возгласы толпы у них были найдены, спрятанные за поясами четыре бутылки водки, которые тут же были разбиты сержантом об рельсы, под неодобрительный гул жаждущих. Но вот показались и наши водоносы. Они тоже несли два ведра, Сержант с нескрываемым радостным нетерпением охотника устремил на них свой взгляд, ожидая добычу, а мы, с чувством жертвы ожидали развязку. Но вот они подошли и поступила команда поставить вёдра на землю, расстегнуть верхнюю одежду и поднять руки. После тщательного досмотра, разочарованный отсутствием водки сержант разрешил им войти в вагон. Мы тоже были разочарованы.

Почти все из нас не были пьяницами, но власть толпы заставляла проявлять лихость. В России, Украине, Белоруссии пьянство отдельный вопрос, но оно и начинается с доказательства каждым своей неординарности тем, что если ты выпиваешь больше водки, значит ты настоящий мужчина. Последствия всем известны.

Сержант с кислой миной отошёл от вагона, а из него хитрые рожи нам подавали знаки: залезайте в вагон. Мы, заинтригованные, залезли и поняли всю хитрость наших водоносов, нет "водконосов": одно из вёдер до краёв было наполнено водкой. Хлопцы, ещё в городе, в магазине возле вокзала проделали процедуру переливания водки из бутылок в ведро.

И пошло, поехало! Заиграла гармонь, запели песни, затанцевали. На средину круга, вышел паренёк небольшого роста и стал лихо отплясывать гопак и другие пляски. Да так здорово, что мы с удовольствием смотрели на этот концерт. Но вот в проёме ворот вагона показалась голова нашего сержанта, и ребята стали весело его приглашать. Он запрыгнул в вагон, и с угрожающим видом хотел взяться за ведро. Но даже нагнуться ему не дали. Сзади сдавила его плечо сильная рука, бывшего комбайнёра из-под Бобринца, Грыцька Голуба:

– Нэ робить дурныць, сэржанте. Якщо хочете выпыты, нальем, а як ни, то…-

И сделал выразительный жест рукой, означавший, что будет выброшен из вагона. Сержант понял, что с подвыпившей толпой ему не справиться, будет опозорен, подмогу звать бесполезно – ворота закроются изнутри и водка будет допита, так что лучший вариант это выпить со всеми, а там будь, что будет. Ему сразу налили половину кружки, четверть литра, дали закусить салом, хлебом, луком, и строгий сержант мигом превратился в обыкновенного, подвыпившего паренька с Урала, сидящего рядом с такими же как он пареньками с Украины. И, естественно, его стали спрашивать, куда нас везут?

И он сообщил нам "страшную тайну", что мы попали в строительные войска, в "стройбат", значит, о чём мы и сами догадывались, потому как на эмблемах наших покупателей (так на жаргоне назывались наши сопровождающие) был кроме прочих атрибутов, изображён бульдозер, и что везут нас в Сибирь, в район города Томска, на большую стройку, а что там строят, он и сам не знает, так как это шибко большая тайна.

Мы сидели тихо, каждый по-своему представлявший Сибирь, стройку и своё будущее.

Но тишина продолжалась недолго, появился наш самый главный начальник, и увидев подвыпившую компанию и пьяного уже сержанта, стал орать, что он нас всех пересажает, а сержанта первого и что…, в общем, посыпались угрозы, на что кировоградец Толя Лимаренко, ему сказал:

– Товарищ капитан, мы ещё не принимали присягу, поэтому, посадить Вы никого не сможете, а что касается сержанта, то Вы тоже далеко не трезвый.

– Я офицер и имею полное право.

– Вне службы, вне службы, товарищ капитан, а мы тоже люди.

Капитан, видя свою беспомощность перед нетрезвой массой молодых, насильно оторванных от дома, от невест, жён, матерей людей, состояние агрессивного отчаяния которых он понимал, смягчился:

– Ну поймите, ребята, вас здесь полтысячи человек, сейчас ещё прибудут из Полтавы и приедут из Киева, и если вы все перепьётесь, то это будет уже Вторая Полтавская битва, да такая, что от Полтавы в этот раз ничего не останется.

Все захохотали, а капитан продолжал, заглядывая, в вытащенную из кармана записную книжку,:

– Вот я просмотрел ваши личные дела и вижу, что один из вас по фамилии Отян, на два года старше других, работал прорабом. Я хочу его назначить старшим по вагону. Согласны?

– Согласны!

– А теперь, Отян, ты отвечаешь за порядок в своём вагоне и назначь старших над группами из десяти человек., и чтоб ни-ни с водкой. Да у вас на неё через день и денег не будет. А подчиняешься ты, Отян этому сержанту, с которым я в части разберусь. Понял?

– По-о-онял-глупо улыбаясь сказал сержант.

Капитан был, видно, не глупым человеком. На вид ему было лет тридцать пять. По наградным колодкам было видно, что он участник Великой Отечественной войны, у него было несколько медалей и орденов. У нас это вызывало уважение к нему.

Кто-то спросил его:

– Товарищ капитан, а какие у Вас медали и ордена?

– Позже расскажу, мне нужно по всем вагонам пройти.

Я, с согласия ребят, назначил старших групп, в которые попали наиболее, на мой взгляд, авторитетные хлопцы, но ни о какой дисциплине не могло быть и речи, так как никто ни меня ни других всерьёз за старших не принимал, а действовали все согласно уже сложившихся кланов по земляческому принципу. Но, в общем, советовались и со мной и со всеми по поводу каких-то серьёзных дел.

Но всё по порядку.

Ещё сутки мы простояли на запасных путях, пока на следующий день на другие, рядом с нашими, пути подали громадный состав из двадцати цельнометаллических пассажирских вагонов. В конце этого состава было три товарных вагона. Над крышами двух вагонов торчали трубы. Из них шёл дым.

– Хлопцы, нам жрачку привезли.

– Може ты ще скажеш, щоб тоби купэйный вагон далы?

– Ага, з дивчатьмы.

– Дивчат холостым, а жонати хай сидають, та лысты додому жинкам пышуть.

– Та им нужны их письма. Они за письки любовников держаться.

– Ну и балбесы вы.

– Сам ты балбес, шо до армии одружився. Я бачив, як твий кореш на твою жиночку дывывся. Вин ии зараз за клунею таще.

– Схлопочеш ты в мене по рожи, Мыкола.

– Ну бросьте, ребята. Вы лучше смотрите, кто из вагонов тех вываливает.

Из первых семи-восьми вагонов вышли на улицу такие же новобранцы как и мы.

– Откуда, ребята и куда?

– Киев и Киевская область. А куда? Не говорят нам.

– А что? У вас дальше вагоны пустые?

– Кажется да.

– Ну, хлопцы, мы поедем тоже с комфортом.

Подбежали наши сержанты и скомандовали:

– Забрать все свои вещи из вагона и в две шеренги ста-ановись!

– По порядку номеров, до пятидесятого ра-асчитайсь!

– Первый! Второй! Третий!… Сорок девятый! Пятидесятый.

– На ле-е-ево! За мной шаго-ом марш!

ДОРОГА НА ВОСТОК

Нас подвели к пассажирским вагонам и посадили в каждый вагон по сто человек. Кто ездил в общих или плацкартных вагонах по Советскому Союзу, знают, что на таких вагонах написано количество посадочных мест. Их как правило, семьдесят. В каждом купе размещалось по шесть человек, на нижних и средних полках. Третий ряд полок предназначался для багажа. Мы же разместились и на багажных полках. Разобрали матрасы и подушки. Досталось не всем. Кое-кто поделился одеялами.

Кое-как разместились. Простыней нам не полагалось. Проводница предложила их за деньги и те немногие, у кого они были, взяли себе простыни и наволочки.

Через час-полтора прибыли строем человек пятьсот-шестьсот полтавчан, разместившихся в последних вагонах, и к вечеру наш состав двинулся на Восток.

Ни в России, ни в СССР, правительство и высшее военное командование солдат никогда за людей не считали. Ни во время войны, ни в мирное время. Прикрываясь лозунгом: "Всё для фронта, всё для победы", гнали солдат на убой, как скот, не считаясь с жертвами, в которых иногда не было необходимости. Хотя в каждой воинской части висели плакаты с Суворовской наукой побеждать: "Воюют не числом, а умением". В мирное время из солдат делали рабов. На тех стройках, где не хватало заключённых, направляли работать солдат как дармовую рабочую силу. Вы спросите где, в каких войсках гибло в мирное время больше солдат?

Со всей ответственности заявляю, что в стройбате гибло солдат в десять, а то и больше раз, чем, например, в воздушно-десантных. А мне пришлось служить и в тех и других.

Чуть позже я расскажу о тех случаях гибели солдат на стройках и в десантных войсках, приказы о которых нам зачитывали и очевидцем которых был лично. Но об этом позже.

Но несмотря на теперь кажущиеся неудобства, после скотного вагона нам пассажирские вагоны казались сверхкомфортными. Тепло, туалет, есть где лежать, сидеть. По местному радио играет музыка, слушаем последние известия и команды командиров на приём пищи, подъём утром и отбой вечером. Не жизнь – малина. Кроме сержантов поступали команды и от новых начальников – проводниц, Они облегчили себе жизнь тем, что свою работу по уборке вагона, топке котлов обогрева, и приготовления кипятка, загрузке угля и всё остальное переложили на солдат, для которых вынужденное безделье было непривычным, а дополнительная работа вместо проводниц была в охотку. Проводницы же ходили по вагону навеселе, у себя в купе веселились и с сержантами и с офицерами, которых прибавилось вместе с киевлянами и полтавчанами.

Солдаты Советской Армии большую часть времени занимались хозяйственными работами и работами на гражданских объектах, колхозах, птицефабриках, строительстве гаражей и дач для отцовкомандиров. И любая колхозница, коровий бригадир считали своим долгом покомандовать солдатами. В СССР народ относился к солдатам хорошо, но были отдельные случаи хамства и антагонизма, о которых речь будет дальше.

Уже в первый вечер нам в больших, многолитровых термосах приносили еду из последних вагонов-кухонь. Кормили хорошо – каши, супы, борщи, белый и серый хлеб, вечером картошка и селёдка. Это был обычный рацион, которым я питался три года за исключением того времени, когда был на спортивных сборах и соревнованиях. Там нас кормили по-царски. Еды всегда хватало. Последних два года я и многие не ходил на ужин как и многие другие старослужащие, Мы говорили первогодкам "салагам": "Съешь мой ужин, и только сахар и кусочек белого хлеба принеси мне".

И мне странно было в девяностых годах слышать, что солдаты недоедают. А дикий случай голода моряков на Дальнем Востоке, где от дистрофии умер матрос, а те матросы, что показывали по телевидению были копией узников фашистских концлагерей, потряс весь мир. Как ненавидели генералы и адмиралы своих солдат и матросов можно себе только представить. А продажа своих солдат в рабство в Чечне? Кто-то мне скажет, что это был единственный случай. Нет, не единственный, а только один из многих, который был раскрыт и опубликован в печати.

Что это за страна, где создан Комитет солдатских матерей, единственная, хоть и очень слабая сила, заботящаяся о своих сыновьях – солдатах? Но несмотря на это в Российской армии гибнут люди от "дедовщины" и других, не связанных с боевой обстановкой причин.

А сейчас поезд идёт на восток. Вспоминаем и поём песни из кинофильмов, украинские, военные песни. Я запеваю песню из кинофильма "Поезд идёт на восток":

…Песня друзей.

Поезд идёт.

Всё быстрей.

Наш состав останавливается только для смены паровозов и паровозных бригад, а также для заливки воды в паровоз и вагоны.

Стоим на товарных станциях по полчаса и за это время бегаем на вокзал или в город для покупки курева и водки. Сколько стоять нам никто не знает и, боясь опоздать к отправке поезда, мы несёмся изо всех сил, прыгая через рельсы, пролезая под вагонами стоящих поездов, перелезая через стоящие пассажирские вагоны.

Но на вокзалах и магазинах рядом с вокзалом продавцам была дана команда – ВОДКУ НОВОБРАНЦАМ НЕ ПРОДАВАТЬ!

Мы преодолевали это препятствие словами: "Девушка, без сдачи" и давали немного большую сумму, чем было положено. И жадность продавщиц была выше запретов. Они нас просили запрятать водку, а то их снимут с работы. И начиналась обратная гонка, Нас уже не обыскивали, но мы соблюдали осторожность и прятали водку.

Запыхавшись, влетали вагон. Не помню случая, чтобы ктото отстал.

Следующее утро мы уже ехали по заснеженной равнине. Природа была уже немного другая. Закончились украинские беленькие, глиняные, крытые соломой или "очеретом"-камышом хаты и пошли деревянные срубы, иногда кирпичные, крытые тесовыми досками, небольшие домики. Перед ними палисадники. Россия!

Когда-то давно, в июне 1946 года, я девятилетний, с сестрой Валей и отцом проезжали эти места. Тогда в некоторых местах стояла до горизонта, стянутая сюда поверженная военная техника. И наша и немецкая. Танки, пушки, автомобили, остовы обгоревших пассажирских и товарных вагонов. Всё исковеркано, обгорело, разбито. Все пассажиры прильнули к окнам. Тогда ехали домой многие, отвоевавшие ту страшную войну солдаты. Посыпались комментарии:

– Наша "тридцать четверка", "пантера", "сотка", а вон башня от "тигра"! Я спросил одного из них:

– Дядя, а чего здесь так много разбитых танков?

– Курская дуги, сынок. Огненная и кровавая дуга. Много полегло здесь пехоты и сгорело нашего брата танкиста.

– Дядь? А почему сгорели?

– Мал ты сынок, чтобы тебе это рассказывать.

Я уже тогда знал, а потом, будучи уже взрослым, убедился, что бойцы по-настоящему воевавшие, видевшие близко кровь, смерть, сами будучи ранеными, обожжёнными или контужеными, не любят рассказывать о войне. А если к ним пристанут с расспросами и невозможно отвертеться, мрачнеют коротко у рассказывая и могут на средине рассказа замолчать и думать о своем. И их можно понять Сейчас поля были пусты, заметены снегом и только кое-где стояли заградительные, снегозадерживающие щиты, для будущего урожая.

Затянули песню "Россия, дожди косые".

В районе Саратова проехали по мосту через Матушку Волгу. Поезд загрохотал так, что нужно было кричать соседу на ухо, что-6ы он услышал. В окнах замелькали раскосы моста. Волга возле берегов подёрнулась ледком. Пароходов не было видно. Только одинокий буксир шел вверх по Волге, оставляя за собой, расходящийся углом, пенный след. Поезд выскочил на берег, и в вагоне наступила тишина. Обычный стук колёс не исчез, но после грохота на мосту тишина казалась полной. Всегда, когда я проезжаю Волгу вспоминаю стихи Некрасова:

"Волга, Волга. Весной полноводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнена наша земля.

Выдь на Волгу, чей стон раздаётся

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовётся-.

То бурлаки бредут бечевой".

Грустные стихи. Но Волга широкая и пока проедешь её вспоминаешь:

"Красавица народная,

Как море полноводная,

Как родина свободная,

Широка, глубока, сильна".

На душе становилось муторно от ощущения своего удаления от дома..

За окном вагона шёл снег и казалось, что снежинки летят горизонтально. Через день седой Урал. Он был действительно седым.

Покрытые снегом ели и скалы напоминали лубочные картинки и новогодние открытки. Поезд, преодолевая подъёмы шёл медленно, изгибаясь на поворотах, и в такие моменты был виден дымящийся паровоз и открывалась необычайно красивая горная панорама. Мне много раз приходилось пересекать Уральский хребет в разные времена года и я всегда был рад когда это было днём. В. Высоцкий сказал, что лучше гор могут быть только горы. Я с ним согласен. Урал! Сколько сказок, легенд и историй написано об Урале. И знаменитые Демидовы, и в наше время на Урале ковалась мощь России бездарно потом растрачиваемая выжившими из ума правителями вроде Хрущева и Брежнева. Они видели мощь России в танках и пушках. А она совсем в другом – в благосостоянии народа.

Перевалили Урал и началась западная Сибирь. Наша жизнь шла своим чередом, только ребята на остановках стали реже выбегать за покупками: закончились деньги. Но кто-то предложил пить тройной одеколон, который был у многих уже бреющихся ребят,. Для тех молодых, кто будет это читать в ХХI веке (В чём я очень сомневаюсь), объясню: это самый дешёвый цветочный одеколон на спирту, обычно применяемый для освежения лица после бритья. Многим затея понравилась, стали наливать в кружки и разбавлять водой, от чего эта смесь белела, и становилась похожей на разбавленное водой молоко. В вагоне стоял удушливый запах немытых мужских тел, табака (в вагонах курили), кислых щей, которые нам приносили на обед и специфический запах тройного одеколона, Как сказали бы Ильф и Петров, всё это воздух не озонировало. Я не хотел пить эту смесь, но стадное чувство и мой лозунг: "Всё что есть, испытаем на свете" подтолкнули меня и я тоже выпил четверть кружки этой гадости. Тёрпкая и вонючая, она обожгла мне глотку. Никакого хмеля я он неё не почувствовал, но из желудка всё время появлялась цветочная отрыжка, а во рту дня три стоял непривычный запах этой дряни. Некоторым понравилось, а может быть они так говорили, но я дал себе слово никогда в жизни подобную бурду не пить и слово сдержал.

К слову скажу, что пили в армии и не только в ней всё, отчего хмелели: денатурат, тормозную жидкость, какие-то клеи, чефир (очень крепкий чай) и многое другое. Нередки были отравления, иногда насмерть или в лучшем случае со значительной потерей здоровья. Так кировоградский парень Толя Шевчук, едущий сейчас с нами в поезде, по профессии шофёр пил тормозную жидкость. Однажды, он приготовил себе порцию этой бормотухи, поставил баночку с ней в инструментальный ящик, чтобы выпить после работы. Но толи он перепутал сам, толи кто-то по недомыслию или злому умыслу подменил ему эту жидкость на аккумуляторную (смесь серной кислоты с водой), и Толя её выпил. У него был страшный ожог пищевода и желудка. Было сильное кровотечение. Врачам удалось его спасти, но комиссовали его по состоянию здоровья из армии под чистую.

Летом 1962 года, уже почти через год после своей демобилизации, я гулял с маленьким своим сыном Серёжей по улице Ленина в Кировограде и встретил А.Шевчука. Он меня остановил, а я его с трудом узнал. От всегда улыбающегося розовощёкого симпатичного блондина остался скелет, обтянутый серо жёлтой кожей. Он мне сказал, что не может ничего кушать. В лучшем случае он может съесть сырое яйцо или выпить стакан молока.

– Ты знаешь, – сказал он мне, – лучше бы я тогда подох, чем так жить мучаясь.

Что я ему мог сказать? Успокоил как мог и мы разошлись.

Но бывают на земле и чудеса. Когда через три года я стал работать в Строительном управлении по газификации, ко мне подошёл здоровый, как и прежде розовощёкий улыбающийся Шевчук и поведал о том, что вылечила его одна бабка, поившая его козьим молоком, отварами из трав и ещё чем-то. Он работал шофёром на газораздаточной станции, женился. Я спросил:

– А как насчёт водочки?

– Ни, ни! Бабка мне сказала, что от рюмки водки вернусь в прежнее состояние.

Я был рад за него, и встречал его ещё много раз в разные годы.

Начиналась эта история с тройного одеколона в поезде по дороге на службу. Хорошо, что у неё счастливый конец.

После Урала были ещё леса, но потом они прервались и потянулись Барабинские степи.

Сейчас они казались безжизненными. Громадные заснеженные пространства с замёрзшими озёрами и болотами, с которых сдувало снег и они зияли сумрачными чёрными полями или вспыхивали при отсутствии туч, отражая солнце, создавая при этом. радостное настроение. Но не надолго. Одинокие, с опавшими листьями осины и берёзы, были в этих пустынных краях, как заблудшие путники, бредущие по бескрайней равнине, преодолевая напор ветра, согнувшись и опустив голову.

Безлюдье на многие километры добавляло нам задумчивости и усиливало впечатление удаления от дома. Вспоминались сцены из Пушкинской "Капитанской дочки", где в метельной степи повстречался Емельян Пугачёв и песня о русской глухой степи, где лежит снег и помирает ямщик. И эта песня навевает на память воспоминания о любимой жене, мысли о будущем ребёнке, наверное сыне, которого я очень давно, когда мне было лет 14, решил назвать Сергеем.

Мне нравилось это имя и по звучанию, и потому, что его носили революционер Киров; молодой офицер Лазо, перешедший в Гражданскую войну на сторону большевиков и в свои 22 года объединивший все партизанские отряды Сибири или Приморья, а затем сожжённый японцами в паровозной топке, поэт Есенин, которого Советская власть при Сталине запрещала, а во время Хрущевской "оттепели" разрешила, и тогда изданную большую книгу его стихов мне подарила сестра (книгу храню до сих пор); Тюленин – один из героев подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия", боровшейся с немецкими фашистами в годы Великой отечественной войны в городе Краснодоне, на Украине; мой техникумовский друг Хулга и многие другие Сергеи с которых по моему мнению можно было брать пример и с которых, как говорил Маяковский, можно было делать свою жизнь.

Я пишу эти строки в XXI веке, и многие мои взгляды на минувшую историю изменились. Но я сегодня пишу с теми представлениями и мироощущениями, которые были у меня тогда. Я был воспитан в советской школе, комсомолом, коммунистической партией, всей той громадной пропагандистской машиной, построенной большевиками, но не ими изобретённой. Я был рядовым советским мальчиком, парнем, взрослым человеком и не обладал той прозорливостью, которой обладали люди понимающие преступность той власти. Ну а если бы понимал, то сегодня некому бы это было писать, так как в силу своего несколько упрямого и своевольного характера был бы просто физически уничтожен.

Я и так по многим поводам имел и высказывал своё мнение. Однажды, в семидесятых годах, во время Первомайской демонстрации, я по какому-то поводу этим похвастался, на что мой техникумовский товарищ Володя Авраменко сказал:

– Ну и что в этом хорошего. Ты за всё это получал по морде.

Он сам был бунтарь по натуре, и я когда-нибудь расскажу о том, как он в армии выбыл добровольно из Компартии, что по тем временам было делом не просто из ряда вон выходящим, а невероятным, сродни самоубийству.

Поезд остановился на одной из малочисленных станций нас по внутреннему радио предупредили: всем сидеть на местах. Я посмотрел в окно. На перроне станции стояли десятки солдат – краснопогонников из внутренних войск, обычно охраняющих тюрьмы и лагеря, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. С другой стороны поезда, на путях была та же картина. Поезд был оцеплён. Обычно так встречают поезд с вагоном привёзшим заключённых. Но тогда оцепляется только один вагон. Мы не могли понять, в чём дело. Несколько заволновались. В вагон вошли с двух сторон солдаты и офицер. За ними стоял и наш капитан. Стволы винтовок и штыки у вошедших сразу побелели, такой сильный мороз был уже на улице.

Офицер посмотрел в бумажку и выкрикнул:

– Гниенко Пётр Николаевич, с вещами на выход.

Стояла гнетущая тишина ожидания чего-то нехорошего. Я знал, что у нас в вагоне человека с такой фамилией не было. Офицер опять прокричал уже с угрозой в голосе:

– Гниенко Пётр Николаевич, с вещами на выход! – в ответ – тишина.

– Гниенко Пётр Николаевич, скрывающийся под чужими документами как Клименко Николай Петрович, с вещами на выход, или если не выйдешь обыщем вагон и применим силу, тогда тебе не поздоровится.

Побег бессмыслен, поезд оцеплен.

В проход вагона из соседнего купе вышел небольшого роста (про таких говорят, что у них рост метр пятьдесят с фуражечкой) чернявый, горбоносый мальчишка с небольшим чемоданом.. Он был ничем не примечателен, разве только блатным выговором и напускной петушливостью. Офицер скомандовал:

– Вещи на пол, руки вверх и уже своим солдатам:

– Обыскать! – но ничего особенного найдено не было и тогда поступила команда обыскать купе, в котором тот ехал.

Через пару минут оттуда вышел солдат держащий в руках финский нож- кинжал и свинцовый кастет четырёхзубец, одеваемый на пальцы.

– Твои? – спросил капитан, – Клименко-Гнииенко молчал.

– Заверни в бумагу, узнаем по пальцам сказал офицер солдату и продолжал:

– Гниенко Пётр Николаевич, вы арестованы по постановлению Кировоградской областной прокуратуры от такого-то числа по подозрению в совершении преступлений, выразившихся в грабежах и убийствах. И будете препровождены по этапу обратно, в следственный изолятор Кировоградского Управления Внутренних дел. В случае попытки побега стреляем без предупреждения. – и скомандовал:

– Вывести из вагона.

Мы были в шоке. Нам всё это представлялось спектаклем. Каким-то нереальным действом. Когда все вышли, и поезд тронулся мы загудели как растревоженные в улье пчёлы. И соседи по купе стали рассказывать, что этот тип для поднятия своего авторитета хвастался подвигами в ограблениях магазинов и даже одному из ребят похвастался в убийстве сторожа в сельском магазине. Его принимали за дурачка и никто ему не верил, а он раздражался и грозил им, как Паниковский из "Золотого телёнка" Шуре Балаганову, что они его ещё узнают. Узнали!

Эта история отвлекла до вечера нас от наших мыслей, и служила темой для разговоров, домыслов и даже всяких фантазий.

Однажды в вагоне произошёл нерядовой случай.

Один деревенский парень без определённой компании, был мягко говоря не умён, и хвастался своими любовными похождениями в родном селе. О говорил:

– Я шисть цилок зломав, – это означило, что он лишил девственности шесть сельских девочек. Над ним посмеивались, обращаясь к нему не по имени, а по кличке, которую ему сразу же дали: "Цилка".

Он стал предметом насмешек, а так-так был дураком, то ещё больше усугублял к себе плохое отношение со стороны свои попутчиков. (Слово "товарищей" здесь неуместно).

Однажды ночью всех разбудил чей-то истошный крик. "Цилка" сидел на своей полке и громко плакал. Я подошёл к нему и спросил в чём дело. Он всхлипывая, промолвил:

– Велосипед, – и показал на свои ноги.

Они были обожжены. Мне стало его жалко.

Я ещё с детства знал эту жестокую "шутку". Её проделывали в пионерских лагерях. Спящему мальчишке вставляли между пальцами ног бумажки и поджигали их. От боли тот спросонья быстро дрыгал ногами, как – бы имитируя кручение велосипедных педалей. " Шутников" это приводило в восторг. Если бумажки вставляли между пальцами рук, это называлось "балалайкой" или "гитарой". Иногда "велосипед" и "балалайку" делали одновременно. Обычно это проделывали с беззащитными ребятами, но вызывающими какую-либо неприязнь. Иногда, когда жертва подобной шутки – издевательства не могла быстро освободиться от горящих бумажек, последствия были тяжёлыми.

Обожжённые места покрывались пузырями, и человек не мог одевать обувь. Раны заживали долго.

Я всегда возмущался и был противником подобных шуток. По возможности я мешал их проведению, рискуя сам "проехать на велосипеде или поиграть на балалайке". Но Бог миловал.

Сейчас я, решив выяснить виновников издевательства, пошёл по вагону, заглядывая во все купе, пытаясь узнать, кто это сделал. Но всё безуспешно.

Я догадывался, кто исполнитель, но никаких доказательств у меня не было. Да и что я мог сделать, узнав виновника? Доложить начальству? "Стучать" у нас тогда не было принято, а физически воздействовать я не любил, да и не смог бы, так как "подозреваемый" был самым сильным парнем в вагоне. А был это гармонист Голуб, которому я уступал в соревновании силы рук – кто чью руку положит на стол. У него был дружок Прохоренко, тоже здоровый хлопец. Они оба верховодили среди деревенских, поначалу несколько враждуя с городскими. Интересно мне было то, что Голуб был с орлиным носом, как и все его однофамильцы, которых я знал по Кировограду. Я пытался у него выяснить, не родственники ли они, но нет, этого он не знал. И позже я всегда обращал внимание на носы Голубов. Они всегда оказывались орлиными. И наоборот все Орлы, Орловы, Соколы и другие обладатели хищноптичиьх фамилий мне известные имели прямые или даже курносые носы.

Уже подъезжая к месту назначения, Голуб показал мне "финку", которую он держал в руках под одеялом, и сказал, что готов был пустить её против меня, в случае если я проявлю агрессивность.

Признание это было как бы дружеским, а скорее всего предупреждением на будущее:

"К нам не подходи,

к нам не подходи,

к нам не подходи,

а то зарежем"

- как поют разбойники в мультфильме "Бременские музыканты",

И это предупреждение было не безосновательным. Через несколько месяцев нам перед строем зачитали приказ, что военнослужащий Голуб был осуждён военным трибуналом Сибирского Военного Округа – (СибВО) к пятнадцати годам лишения свободы за убийство своего сослуживца.

Через шестнадцать лет, в 1974 году я был в туристическом плавании по Волге на теплоходе "Дунай". В шестиместной каюте, в которой я вначале проживал, пока меня капитан корабля, подружившись со мной, не переместил в одноместную, были два комбайнёра из Бобринецкого района Кировоградской области. Они получили турпутёвки в качестве премии за хорошую работу. Один из них оказался к нашей взаимной радости, тем Прохоренко – дружком Голуба. Он был уже давно женат, имел, как и я, двоих детей, жил в том же селе, что и до армии. Про Грыцька Голуба он рассказал, что тот, будучи в колонии строгого режима, спровоцировал драку среди заключённых, в драке зарезал двоих, третьего ранил и был приговорён к расстрелу. Через полтора года после суда родители его получили извещение, что приговор приведен в исполнение. Такой вот "велосипед".

Выезжая из дома, мы все были одеты более-менее сносно. Но уже в России стали появляться покупатели. Они говорили нам, что у нас нашу домашнюю одежду все равно заберут, убеждали нас продать что-либо, а взамен давали какое-то рваньё, чтобы не оставить нас совсем голыми.

Чем дальше на Восток, тем чаще они появлялись и тем большее рваньё нам давали взамен хорошей одежды. В ход шло всё: обувь, верхняя одежда, свитера, пиджаки, брюки, шапки и даже нижнее бельё. У меня продавать особенно не было чего. Продана была только шапка и старая, но в хорошем состоянии офицерская шинель, которую мне в своё время уступил муж сестры, Анатолий Лузан. Я всегда думал, что вещи, которые я после него донашивал, он мне давал даром, но через много лет моя мама мне сказала, что она их у него покупала. Офицеры, каким он тогда был, получали много вещей, которых им вполне хватало и даже они становились лишними после получения новых.

В то время не было зазорным донашивать чью – либо, даже форменную одежду. Люди жили бедно.

Вещи этим вагонным покупателям-менялам доставались почти даром, так как перспектива их позже сложить в общую кучу и никогда больше не видеть, толкала нас на почти дармовую сделку. Боже, в каком виде мы были в конце поездки? Нашему виду мог бы позавидовать любой режиссёр, ставящий спектакль или кинофильм о беспризорниках времён гражданской войны или люмпенах типа Челкаша М. Горького, или героев его же пьесы "На дне". Чёрные шапки, которые давали заключённым, иногда с оторванным наполовину или совсем ухом, драные телогрейки, с торчащей из дырок-ран грязной ватой, обувью из которой выглядывали пальцы или портянки, драные брюки и рубахи неопределённого цвета.

Это был вид уже не новобранцев, а людей которые отреклись от всего земного, прошлого и будущего и свой внешний вид их не интересовал.

Многим из нас это переодевание в люмпенов закончится ну если не трагично, то драматично.

После Омской области опять пошли леса. Сибирская тайга, какая же ты красивая и зимой и летом, и весной и осенью. Сейчас она украшена снегом Он лежит на ветках елей, блестя на солнце. Снежные сугробы, которые появляются у больших полян где стоят щиты, задерживающие снег, достигают по высоте окон вагона. Всюду так бело и ярко, что болят глаза, когда на это смотришь.

Новосибирск проехали без остановки. Промелькнул вокзал, на котором одиннадцать лет назад, в 1947 году, я с мамой и сестрой, просидел несколько дней, ожидая поезда на запад. Через семь дней после нашей посадки в Кировограде, к вечеру 5 декабря мы приехали на большую станцию.

Дата мне запомнилась потому, что в этот день радио нам сообщало, что сегодня Великий праздник – День Сталинской конституции и раз пять читали стихотворение казахского поэта (акына) Джамбула Джабаева – "Великий Сталинский закон". Они стоят того, чтобы их привести полностью. Если найду в интернете, напечатаю. А по памяти я помню, что это был

"Закон, по которому счастье приходит,

Закон, по которому хлеб плодородит,

Закон, по которому все мы равны

В республиках братских Советской страны".

И т.д. и в том же духе:

"Прошла зима, настало лето, спасибо

Сталину за это".

Это была большая, узловая станция Тайга. Узловая потому, что она стоит на Транссибирской магистрали, идущей с запада на восток, а от неё отходит железнодорожная ветка на север, до Томска и чуть дальше.

В1946 и 47 годах я уже проезжал эту станцию. Она находится в 120 километрах от города Анжеро-Судженск, в котором я с сестрой прожил один год у отца. Столько же километров оставалось сейчас проехать и до Томска. Нас вывели из вагонов и повели по железнодорожным путям к другому пассажирскому поезду. Я до сих пор не понимаю, зачем нас, две тысячи человек, надо было пересаживать в другой поезд, а не доставить до места назначения в том же поезде, который нас привёз в.

Сибирь. Как я убедился, что к старости стал многого не понимать, почему простые вещи мы усложняли специально для того, чтобы большевистский лозунг о преодолении трудностей мы внедрили в жизнь?

Уже темнело, но можно было рассмотреть состав, в который нас грузили. Впереди был паровоз с широкой трубой, так называемая "кукушка", наверное, ещё дореволюционного производства. Такие паровозы можно увидеть только в старых фильмах о революции и гражданской войне и, может быть, в музее железнодорожной техники.

Вагоны были подстать паровозу, тоже старой конструкции, деревянные.

Они сразу же получили от наших остряков название "ленинские", потому как была нам известна картина, где Ленин едет с простыми людьми в таком вагоне. Я сомневаюсь в правдивости такой картины потому, что вождь мирового пролетариата любил комфорт и даже в ссылке, в Сибири старался его поддерживать.

Пишу сейчас эти строки и думаю о том, что такие мысли о лучшем человеке всех времён, о гении, в нашей коммунистической пропаганде, затмившего Христа, Магомета, Будду и всех богов вместе взятых, не могли мне тогда придти в голову. Мы были воспитаны так, что думали о нём с трепетным чувством любви и уважения. И когда возникали вопросы о несоответствии фактов его биографии с придуманной легендой о его святости, то подобные кощунственные мысли мы гнали прочь. А на самом деле это был эгоистичный тип, любивший, на мой взгляд, только себя и свою революцию, обладавший магической силой путём всевозможного вранья, как и Гитлер подчинять себе толпу, называемую народом, и так же как и Гитлер был психопатом и величайшим мерзавцем, сумевшим перекроить историю и политическую карту планеты Земля.

Нас так затолкали в вагоны, как селёдки в банку, что даже проходы были заполнены стоящими людьми. Окна вагонов были грязными, воняло дезинфекцией. Но вот, несколько раз дёрнув состав, "кукушка" с лязгом его потянула, но поезд для неё оказался тяжёлым, и она долго набирала скорость. В вагоне светились не все лампочки. Было душно.

Проводников не было, но печка в тамбуре горела, вонь и угар от неё шёл в вагон. Дышать стало вообще нечем. Пытались открыть окна, но они не открывались уже лет тридцать. Люди начали роптать.

Попытались вызвать начальство своё или железнодорожное, но пройти в другой вагон оказалось невозможным – двери между вагонами были заперты или забиты. Кто-то сорвал стоп-кран. Поезд остановился в глухой тайге. Снаружи забегали, закричали. Мы хотели выйти наружу, но дверь из вагона тоже была заперта. Поезд опять поехал, но через некоторое время снова остановился. Снаружи бегали, орали, матерились, угрожали, но несколько раз поезд останавливали при помощи стоп-крана. На остановках в вагонах становилось темно: не было аккумуляторов. Мы уже начали задыхаться. Тогда кто-то выбил окно и пошёл свежий воздух.. Дышать стало легче, но снаружи был сильный, градусов двадцать мороз, и свежий морозный воздух клубами валил в разбитое окно. Те, кто стояли и сидели рядом с окном, стали мёрзнуть и орать чтобы окно чем-то закрыли. Закрыть было нечем и тогда отодрали кусок фанеры от внутренней обшивки вагона и закрыли окно. Опять стало душно и опять открыли. Так продолжалось несколько раз. Как потом выяснилось, в других вагонах было не лучше. От станции Тайга до Томска всего сто с небольшим километра мы ехали с черепашьей скоростью до полуночи. Там нам открыли двери, мы с радостью покинули вагоны и бегом с криками и матюками, уставшие, побежали, прыгая через рельсы куда-то за станцию. Но радость была преждевременной. На дороге, за станцией нас ожидала колонна грузовых открытых автомобилей ЗИС-150. Подчеркиваю – открытых. Сидений в машинах не было и мы без счёта залезали в кузов пока он не был заполнен. Ехали стоя, что во все времена категорически запрещалось.

В каждой машине нас оказалось человек по сорок – сорок пять. Машины по мере загрузки отъезжали и везли нас через тайгу в неизвестность.

Мы, в результате нашего маскарадно-торгового переодевания, были полураздеты, и мороз обжигал наши лица и проникал к телу. Особенно доставалось впереди стоящим, и они пытались залезть внутрь этой человеческой массы. Так поступают овцы во время жары, пряча свои головы от солнца, засовывая их внутрь отары (стада) и велосипедисты при групповых гонках, постоянно сменяя лидера, тем самым принимая на себя давление набегающего воздушного потока. Ехали минут сорок, показавшиеся нам бесконечными. Наконец машины остановились, и мы, задубев от холода, спрыгнули на заснеженную землю. И только сейчас мы поняли всю глупость, которую совершили отдав за бесценок свою одежду. Мороз всё крепчал. Мы почему-то никуда не двигались. Вокруг была тайга, а впереди были во много-много рядов (как позже выяснилось 22 ряда) колючей проволоки, закрытые ворота и домик контрольно-пропускного пункта с маленькими одностворчатыми дверьми, в которые мы по идее должны были пройти. Но почему-то никто не проходил. Возле ворот и проходной стояли столбики, как на государственной границе, покрашенные чёрно-белой краской. Часовые, охраняющие снаружи ворота были с зелёными погонами – пограничники.

Чтобы окончательно не замёрзнуть мы усиленно прыгали, танцевали, боролись друг с другом. Но некоторые стояли не двигаясь, безучастно глядя в никуда. Мы понимали, что они могут просто замёрзнуть и пытались их как-то расшевелить. Но бесполезно. Тогда мы собрали ветки и разожгли костёр. Прибежал сержант и стал приказывать затушить костёр. Но мы сначала зароптали, а потом когда тот хотел затоптать костёр, оттянули его. Он побежал, привёл себе подмогу в виде офицера и ещё двоих сержантов. На приказ потушить костёр мы хором заорали. Тогда заорал и лейтенант.

– Я по уставу имею право применить оружие!, – орал он.

– Да иди ты на хуй! Пусть тебе его сначала дадут! – был ему ответ из толпы.

– Га-а-а, г-а, -захохотала толпа.

Конфликт нарастал. Подошёл "наш" капитан. Лейтенант ему жаловался, толпа гудела. Не ожидая реакции капитана, я подошёл к нему и попросил разрешения обратится. Он разрешил.

– Товарищ капитал, люди не просто мёрзнут, а замерзают. Кто будет отвечать если из тех вон двоих будут трупы. И почему нельзя костёр?

– Лес подожжёте.

– Товарищ капитан, когда начнут пропускать мы костёр потушим.

Снегом забросаем.

Лейтенант что-то хотел вставить, но капитан ему не дал.

– Ну чёрт с вами. А ты Отян, так кажется твоя фамилия, за костёр отвечаешь.

И они отошли. Наш разговор слушали ребята из других групп, и через несколько минут, на всём протяжении дороги, по её бокам горели костры. Это было завораживающее зрелище. Ночь, тайга, горят костры и в бликах их стоят, танцуют, подпрыгивают похожие на чертей силуэты.

Изо рта у них идёт пар. Кто-то курит . Настоящая Вальпургиева ночь.

Благодаря кострам, замёрзших насмерть не было. Но из Кировоградцев были пять человек обморозивших пальцы на ногах так, что неделю пролежали в госпитале. На наши вопросы, почему нас не пропускают, вразумительного ответа не было и только позже, на следующий день, нам объяснили, что была путаница в документах, связанная с арестом Гниенко, а объект куда нас привезли режимный, пограничники подчиняются напрямую Москве. Поэтому долго выясняли. В общем, как всегда, наш советский беспорядок. Unordnung – как сказали бы немцы.

Мы простояли до рассвета – боле пяти часов. К проходной подъехал автобус с прилично одетыми гражданскими людьми. Они шли к проходной и смотрели нас, как если бы увидели инопланетян. К нашему виду прибавилось то, что многие закоптились и перепачкались сажей от костра, а наш уставший и замёрзший вид добавлял колорит к нашей необыкновенной живописности. Пока мы стояли, машины, на которых нас везли, заехали внутрь. И, наконец, нас начали пропускать. Мы подбегали к машинам, и как раньше, стоя ехали на них. Когда мы ехали, я увидел вдалеке пять громадных градирен. (Градирня – сооружение для охлаждения воды, падающей с высоты и успевающей за время падения остыть до необходимой температуры), из которых шёл пар, рядом большое промышленное здание, а дымящихся труб нигде не было. Я сразу догадался что это такое и сказал вслух:

– Это атомная электростанция.

Я определил правильно. Но эту фразу я произнёс в первый и последний раз в течении нескольких следующих лет. Дальше будет понятно, почему. Ехали недолго. Уже не проверяя наши машины, вместе с нами пропустили через ворота за следующую колючую проволоку. Эта ограждённая территория была воинской частью. Она своим видом напоминала немецкий концентрационный лагерь, виденный мною на фотографиях, снятых с самолётов и напечатанных в газетах и журналах.

Правильные ряды одноэтажных бараков – казарм, два здания побольше и повыше, но тоже одноэтажные – клуб и столовая, а в конце находились несколько подсобных помещений а также баня, в которую нас, оборванцев, и повели. Мы сложили все свои вещи на кучу, оставив только предметы туалета – бритвы, расчески и кое-какие личные вещи.

У меня, например, была книжечка Константина Симонова со сборником стихов военных лет и лирикой.. Стихи Симонова были очень популярны во время войны, и мы их любили.

Мы, голые, прошли в предбанник, где нас осмотрел врач и провели санитарную обработку-дезинфекцию против насекомых. Некоторых постригли, а я избежал этой процедуры.

Потом мы помылись в бане, нас одели в новую солдатскую зимнюю форму: шапки, бушлаты, сапоги, гимнастёрки, штаны-бриджи и нижнее байковое бельё. Верхняя одежда была защитного цвета и отличалась он обычной солдатской тем, что гимнастёрки были с отложным, а не стоячим воротником и на ней и бушлате не было погон.

Вышли мы из бани с противоположного выхода и… были мы уже другими людьми, и не только внешне.

СТРОЙБАТ

Мы потеряли индивидуальность. В любой армии мира всё направлено на то, чтобы лишить человека его обычных, данных богом качеств, и превратить в послушную машину, способную двигаться так, как это необходимо в определённых обстоятельствах, выполнять приказы и неважно, что они будут обозначать: копать траншею или строить здание, убирать снег или ползти по-пластунски, прыгать с парашютом или стрелять. Стрелять сначала в мишень, а потом в живого человека, причём неважно в какого. Врага или своего солдата, не выполнившего приказ.

Конечно, самое трудное научить убивать, рискуя собственной жизнью.

Но и все другие действия должны быть доведены до автоматизма так, что солдат превращается в живую машину-робота. Система подавления личности и превращение человека в говорящую послушную куклу вырабатывалась веками, а может и тысячелетиями. И первая ступень к этому строй, общая форма и казарма.

Во всех армиях говорят о традициях, присущих только им, о том что их армия самая лучшая, самая сильная и т.д. И во всех армиях лгут.

Примеров тому достаточно.

Так, российский солдат скажет, что Россия в 1812 году победила под Бородино, а французский скажет, что победила Франция. Нам в всё время вбивали в голову, что крейсер "Варяг" под Чемульпо совершил легендарный подвиг. А сейчас мы знаем, что в его гибели повинны и дипломаты, и бездарные действия его командира Руднева.

Всегда чей-то это подвиг, – это чья-то халатность или бездарность, или преступление. Мне могут возразить, что подвиги советских людей во время Великой Отечественной войны не связаны с моей теорией. А я говорю, что связаны. Самой войны могло бы не быть, если бы не халатность европейских и советских политиков, и лично Сталина. Той же Русско-японский войны не было бы, если бы не амбиции и глупая безответственность перед своим народом. русского царя Николая II. А скольких людей, совершающих подвиги, погубил Наполеон Бонапарт? И я не понимаю за что его чтят французы, если этот коротышка, жаждущий славы и всемирной власти уничтожил цвет Франции – несколько поколений молодых людей..

Надо сказать, что ломка собственной личности у меня проходила с трудом, мучительно, как и многих других, и после армии я вернулся другим человеком. Не хуже и не лучше прежнего, а другим.

Итак, после мытья нас повели в столовую, где мы с диким аппетитом съели кислые щи, кашу, хлеб и пошли спать в тёплую, даже жаркую барак-казарму, где нам были приготовлены постели на двухэтажных металлических кроватях, проспали до ужина, а потом опять спать.

Спали мы, как убитые, не зная, что началась и идёт кровавая война.

Когда мы проснулись, то не могли узнать друг друга. Наши лица были местами опухшими, на белых рубашках и кальсонах были кровавые пятна, всё тело чесалось и было в волдырях. Я сразу догадался, кто этот враг-кровопивец, мне уже приходилось с ним встречаться и ещё придётся не один раз-КЛОП!

И хотя это не совсем эстетично, но этому зверю-насекомому я посвящаю целую страницу, так как он этого заслуживает, как и комар, для которого нужно лето и это будет позже.

На земном шаре существует 25-30 тысяч видов клопов. Они бывают размером от 0,7 миллиметра до 12 сантиметров. Имеют характерный запах, попросту воняют. Многие из них летают. Но не пугайтесь.

Постельные клопы, нас кусающие паразиты круглые, имеют размер, от 3 до 7 миллиметров в диаметре и пока голодные, совершенно плоские, бурого цвета и почти прозрачные. Залезают в любые щели, собираются в стайки и могут находиться в укромных местах за коврами, картинами, углах мебели. Я всегда был знаком с этими тварями. Они, как и другие не очень приятные насекомые, живут там, где бедно, не очень чисто и где с ними не борются. Особенно с ними тяжело бороться в деревянных помещениях, и раньше, в отсутствие химикатов, война между ними и человеком оставалась победной для клопов.

Впервые в массовом количестве я встретился с ними в 1946-годах, когда жил у отца в Сибири. Дом был рубленный, из брёвен, неоштукатуренный внутри, и в щелях этих брёвен было царство клопов.

Сколько их там было, сказать невозможно, но наверное не одна тысяча.

А едой для этого войска служили мы. Надо сказать, что они ребята разборчивые: одни люди им нравятся больше, другие меньше. Охотятся вампиры ночью. Наверное, я был вкуснее других, и они меня искусывали так, что я ходил опухший от их укусов с ранками, которые я расчёсывал. А может у других кожа была твёрже или меньше восприимчивость к их укусам? Как бы там ни было, а я страдал больше всех, хотя и другим доставалось. Бороться с рыжими разбойниками было невозможно. Залить кипяток из чайника в горизонтальные щели нельзя.

Отец научил меня тыкать в щели брёвен тонкой металлической линейкой, и тогда я вынимал её окровавленную, это немного помогало, но достать их всех было невозможно. Был один метод уменьшить их количество, но только на время. Это не топить печку, открыть окна и двери, оставить квартиру вымерзать. Но нескольких часов недостаточно, а на ночь без присмотра дом не оставишь. Но и морозное воздействие на маленьких Дракул не имело силы. Дальше будет понятно, почему.

И вот отец придумал, по его мнению, прекрасное средство для того, чтоб меня оградить от кровопийц. Он в молодости служил на Кавказе и вспомнил, что местные жители, в частности пастухи, ночуя под открытым небом, спят на овечьей шкуре-кошме, и их не трогают вредные насекомые вроде скорпионов и разных ядовитых пауков, в тех краях распространённых.

За отсутствием кошмы, он постелил мне овечий тулуп. Ночь прошла более-менее спокойно, но всё равно укусы на мне были. Они увеличивались с каждой ночью. Мы утром находили клопов в шерсти тулупа. Это, наверное, были самые жадные клопы, наедавшиеся до отвала и им трудно было покинуть тулуп, заблудившись и запутавшись в зарослях его шерсти. Я продолжал страдать. Тогда отец решил изменить тактику. Он будил меня среди ночи, выносил тулуп на мороз и вытряхивал его. Немного полегчало, но не на долго. Отец не мог каждую ночь вставать, да и поход на мороз перебивал его сон, а ему утром надо было идти на работу.

И я решил проследить за маршрутом по которому клопы ко мне добирались Спал я на сундуке, который отодвигали от стенки. Сундук на коротких ножках стоял на полу. Я ночью проснулся, зажёг керосиновую лампу, опустил голову и стал следить. Никто ко мне не шёл. Я откинулся на спину, мой взгляд упёрся в потолок. И о Боже! По потолку из строганных досок двигалась колонна клопов, и остановившись над моей постелью, они как десант, но без парашюта опускались вниз на мою постель. Я рассказал об увиденном отцу, он не поверил, проснулся ночью, убедился сам в коварстве и находчивости противника, поднял всю семью и устроил шоу.

На следующую ночь, мой сундук передвинули в другое место, и пару ночей было получше. Потом всё повторялось. Так и двигали мой сундук до лета, а как только потеплело, я перебрался спать на сеновал где этих кровожадных Tiere (зверей) не было.

В воинской части был свой метод борьбы с клопами. Нам дали команду: щиты на которых лежали соломенные матрацы вынести на мороз.

До сих пор не понимаю почему щиты были из нестроганных досок и с корой. И это притом, что вокруг воинской части, прямо у дорог были складированы сотни и тысячи кубометров строганных досок, некоторые уже почернели от времени.

Вынесли мы эти щиты на мороз, ударили их об землю и белый снег превратился в красный от тысяч тварей вывалившихся на него. С полчаса, подержавши щиты на морозе, мы занесли их в казарму, а я ещё и проделал следующий эксперимент. Взяв двух клопов, одного почти круглого от выпитой крови, а другого плоского, голодного и почти прозрачного, я занёс их в помещение. Тот, что был сыт, на морозе лопнул и у него на спине обозначилась трещина. А худой? О чудо!

Полежав несколько минут, задвигал ножками и пополз. И мы поняли: учитывая, что где-то отложены яйца, это только временное поражение врага, а в войне между ним и нами, он непобедим.

Надо менять стратегию.

Чтобы закончить эту неприятную для обоих воюющих сторон тему, должен рассказать ещё одну поучительную историю. В1967 году мы обменяли квартиры, и переехали в прекрасную трёхкомнатную квартиру, в которой перед нами жили 12! человек. Квартира была страшно запущена и перед тем, как туда перебраться, сделали там большой ремонт. Но перед ремонтом я обнаружил там массу. тараканов. Благо к тому времени появилась бытовая химия. Я приобрёл дихлофос в таблетках, развёл его в воде, обильно разбрызгав его по квартире, закрыл плотно все окна и вентиляцию. На следующий день квартира превратилась в картину Верещагина "Поле Куликово". Но была повержена только одна сторона. Тысячи трупов усеяли квартиру. Я собрал два ведра тараканов и подумал тогда, что семья китайцев, которые их жарят, месяц могла бы иметь вкусный деликатес.

На следующий день, их было меньше, а потом совсем не стало. Я праздновал победу, но не долго.

Мы обзавелись новой мебелью, в квартире нашей была всегда идеальная чистота, так как мои тёща и жена были помешены на чистоте и вечно бегали по квартире, убирая её.

Тараканы периодически появлялись, приходя к нам через деревянные перекрытия из других квартир Но я их быстро уничтожал. Но появилась новая беда – мелкие, миллиметра три клопы. Они сначала появились в тёщиной комнате, потом перебрались в центральную большую комнату. Я их поливал химикатами, портя этим мебель (Химикаты выедали краску на ткани чешского дивана). Но они на некоторое время исчезали, а потом опять появлялись.

Мы не могли понять, где их рассадник.

А дело было в том, что на окне тёщиной комнаты ласточки свили гнездо. Я люблю этих изящных птиц, смотреть как они летают, как лепят гнёзда, выводят птенцов. Мы радовались тому, как вылетают птенцы. Всё было хорошо, пока жена не пришла с работы, и не сообщила нам, что клопы приходят к нам из ласточкина гнезда. И рассказала, что у них в плановом отделе на швейной фабрике завелись клопы. И у них тоже ласточкины гнёзда. Гнёзда поломали и клопов не стало. А у наших ласточек были птенцы.

Мы подождали, пока они вылетят, и я разрушил гнездо. В нём оказался целый клубок моих давних врагов, и я их уничтожил. И вот уже больше тридцати лет я их не видел. Так бы и террористов всех мастей! Вот такая клоповая история.

Потом нас учили заправлять кровати или, как принято было говорить в армии, койки, а в оставшееся до обеда время быстро одеваться и раздеваться. После обеда нас повели в помещение, называемое солдатским клубом, попросту зрительным залом примерно на одну тысячу человек и тренировали отвечать на приветствие командира части, который должен появиться. Мы орали: "Здравжелам товарщ под-пол-ков-ник!!!" – с таким остервенением, как будто сейчас должен появиться по меньшей мере Маршал. Когда, наконец, у нас стало получаться, пришёл коренастый мужичок, в военной форме, но больше похожий на колхозного бригадира, поприветствовал нас, спросил, как отдохнули, поздравил с началом службы. Его отеческий тон нам понравился, и мы намерились немного размякнуть, как тут из-за стола поднялся капитан, почему-то не с чёрной окантовкой на погонах, а с красной, и стал говорить нам, что прибыли мы строить совершенно секретный объект, но мы не должны спрашивать какой, потому что у врага везде есть уши, и он ждёт – не дождётся, узнать что это за объект. По той же причине мы не должны говорить между собой на эту тему, потому что мы дадим расписку о сохранении государственной тайны и если узнают, что мы общались между собой на эту тему, а узнают обязательно, нас будут судить по статье N…такой-то и засудят нас на столько-то лет. Наше недоумение по поводу запугивания постепенно сменялось страхом. Надо сказать, что мы, дети сталинского времени, и так не были болтливыми, а сейчас поняли всю серьёзность предупреждений капитана. – особиста и я даже пожалел, что вчера в машине высказался, что видим мы атомную электростанцию. Я тогда многого не знал и не понимал, почему это такой секрет, если в газете была фотография "Первой в мире" атомной электростанции в Обнинске?

Не знал я, что на Томской атомной электростанции основным продуктом был ядерный плутоний, компонент для термоядерных или попросту водородных бомб. И ещё у меня нет до сих пор ответа, почему даже название города было засекречено и его место расположение. Адрес был Томск-7, а между собой люди говорили "Берёзки", когда город уже тогда назывался так же как и сейчас – Северск? Что касается его назначения и месторасположения, то американские самолёты беспрепятственно летали над всей территорией СССР, а наши а наши прославленные войска ПВО. (Противовоздушная оборона) не могли их сбить, что сделали впервые только в 1960 году, сбив разведывательный самолёт Локхид У2 с пилотом Френсисом Пауэрсом. В газетах были ежедневные объявления, что американский самолёт, боясь преследования "скрылся в сторону моря". А муж сестры, Анатолий, работавший техником на первом советском реактивном бомбардировщике Ил – 28 в авиационном училище, однажды придя со службы домой, рассказал следующее.

Не помню в каком году, но до моего призыва в армию, над Кировоградом и над военным аэродромом "Канатово" пролетел американский самолёт, причём на значительно неправдоподобно низкой высоте и безнаказанно скрылся. После этого прилетел из Москвы тогдашний министр обороны, маршал Жуков и перед строем разжаловал начальника ПВО гарнизона из подполковника в капитаны, при этом ударив его ладонью в перчатке по лицу, а затем палкой по плечам.

Тому ещё повезло, что не разжаловал в рядовые, но видно товарищ-господин Маршал понимал беспомощность и свою и своих подчинённых и для страха, ограничился полумерой.

Скажу только, что расписку о сохранении гостайны, я писал раз двадцать.

Причём она писалась вместе с анкетными данными, автобиографией, всем родством, с вопросами: не участвовал ли я в гражданской войне, не был ли за границей, а также все мои родственники. Позже даже существовала шутка при ответе на некоторые сомнительные вопросы:

"Нет, не был, не участвовал, не преследовался".

Думаю, что это делалось с той целью, что повторяя написанное, я или другой шпион, забудем свою легенду и напишем, что наша бабушка танцевала польку с Троцким, или я пятилетний, сотрудничал с фашистам, и т.д.. Подобным образом они надеялись разоблачить меня, мерзавца, А может я всё это утрирую. Они, возможно, просто хотели меня и других запугать, так, чтобы у нас и мысли не было говорить о том, о чём они считают ненужным. И они этого добились. Интересно, что форма расписки была составлена и утверждена Советом Народных Комиссаров ещё в 1935 году, в разгар сталинских репрессий и в расписке говорилось, что я обязуюсь не подходить ближе 500 метров к иностранным посольствам, не заговаривать на улице и в других местах с иностранцами, а если увижу, что кто-то другой это делает, то немедленно заявить куда следует и прочий бред. Ещё интереснее, что я, в 1986 году работая начальником отдела в Облплане, поехал с прибывшими из Киева проектировщиками магистрального газопровода на уранодобывающее предприятие, и был допущен в помещение к начальнику оного, и…- какой ужас!!!, у меня не оказалось допуска к секретным документам, которых я в своей жизни не видел, кроме, как секретных лётных и других карт, по сути своей не представляющих никакого секрета. Сразу по приезду на работу я был вызван в первый (секретный) отдел, и мне вручена была для заполнения расписка той же формы, что тридцать лет назад. Но уже было другое время, и я отказался её подписывать.

Вот такой абсурдной была секретность в СССР и всё, что с ней связано.

Так, например, на границе у наших туристов, таможенникам отбирались карты СССР, купленные за границей, потому что они были крупномасштабными. Или карту г. Киева, купленную за углом, в киоске, комиссия из Москвы изъяла в проектном институте, как секретную, а её владелец через пять минут купил другую. И таких примеров было не счесть.

Я когда-нибудь их приведу, если это будет к слову.

На следующий день меня и ещё нескольких человек перевезли в другую воинскую часть которая называлась.

ВСО 693

(Военно-строительный отряд), хотя он таковым и не являлся.

Я остановлюсь подробно на его месторасположении, составе воинского контингента и других, на первый взгляд малозначительных деталях, потому что служба в этой воинской части была значительным звеном в моей жизни и очень повлияла на мою дальнейшую судьбу. А начиналась она так.

Нас, как потом оказалось, военнослужащих срочной службы со среднетехническим образованием (закончивших техникумы по различным специальностям) привезли в войсковую часть, которая готовила сержантов на должности командиров взводов, старшин и других командиров, в вч (воинская часть) занимающихся непосредственно строительством. При необходимости готовили и другие специальности.

Так, за время моей службы в ВСО, которая продолжалась ровно одиннадцать месяцев, было выпущено две группы поваров и шоферов.

Техников набралось на одну группу-взвод, две других группы были собраны из имеющих среднее образованиё.

Техники у нас были таких специальностей, что о некоторых раньше я даже не знал. А общение с обладателями этих специальностей расширило мой кругозор. Так Владимир Лукашенко, горняк-угольщик из Донбасса посвятил меня в тайны шахтёрской профессии и донецких шахт. Денисов, специалист по орудийным затворам о своей профессии. Были ребята и золотопромышленники, оружейники, механики и ещё, кого и не вспомню.

Из Кировограда был со мной А. Лимаренко, длинючий худой парень, техник не то по сельхозмашинам не то электрик. Он потом, после трёх лет службы продолжал службу сверхсрочником в воинской части в Канатово в должности заведующего складом боеприпасов.

Что представляла собой Вч ВСО 693?

Она находилась в посёлке Чекист, примерно в километре от КПП, на котором нас продержали полночи. Территория её представляла квадрат 200Х200 метров, обнесённый деревянным забором трёхметровой высоты.

Задняя часть квадрата выходила к высокому берегу реки Томь, отгороженному, как я уже говорил, двадцатью двумя рядами колючей проволоки на очень большой площади в тайге. Я тогда подсчитал, что в одну нитку проволоки хватило бы на все сухопутные границы Советского Союза!

Боковыми сторонами квадрат был повёрнут к лесу-тайге, находящейся внутри всей зоны, а передняя сторона была обращена к зоне с заключёнными и к посёлку с двухэтажными деревянными домами. Между посёлком и вч была улица-дорога. С той стороны дороги находился киоск. В нём продавались газеты, бумага, всякая канцелярская и бытовая мелочёвка, которую мы покупали, выбегая из части. В киоске работала, молодящаяся, очень накрашенная жеманная сорокалетняя, как казалось мне по тому моему возрасту старуха. Она строила солдатам глазки, и была мне поэтому неприятна. Позже, один солдат имел с ней недоказанную связь, и наш новый замполит по прозвищу Лапоть, пошёл срамить её, а она его так отпровадила и отчитала, как в своё время Дарья из "Тихого Дона" своего свёкра Пантелея Прокофьевича.

Замполит, как и Пантелей Прокофьевич плевался и ругался, грозился написать на неё жалобу-донос. Мы потешались над ним, а он ещё больше распалялся и говорил, передразнивая продавщицу:

– А Вы не могли бы, товарищ капитан, заменить мне солдатика, раз его не пускаете?

– Фу ты гадость, – и продолжал:,

– Она посмела сказать мне, чтобы я бежал домой и посмотрел, нет ли у моей жены солдата. Потому, что только глядя на меня, кисломордого, хочется чего-то другого, послаще.

Мы покатывались от хохота. Я ещё вернусь к этому капитану, вносящему своей простоватой натурой весёлую отдушину в нашу жизнь.

Внутри вч сразу после небольшого КПП стояли стандартные длинные казармы, за ними был склады одежды и продовольственный, возле забора, перпендикулярно казармам, была столовая, за ней конюшня на одну лошадь и свинарник на пяток свиней. Посредине была большая площадь-плац для строевой подготовки, сбоку залитый и огороженный каток для хоккея, казарма для спортсменов и ансамбля песни и пляски.

Было учебное помещение с несколькими классами, клуб на четыреста мест и здание штаба с медпунктом. Завершал этот архитектурно-казарменный ансамбль наружный туалет на тридцать очков.

Я бы не писал о туалете, учитывая не эстетичность темы, если бы не сибирские морозы, доходящие при мне до пятидесяти двух градусов и превращающих обыкновенную житейскую процедуру в проблему.

Был в своё время такой анекдот:

Рассказали одной симпатичной Кошечке, что прибыл к ним во двор красавец, пушистый сибирский Кот. А Кошечка хотела иметь породистое потомство. Вот и пошла она к нему, предварительно тщательно умывшись и приведя в порядок шерсть, оставив своих подруг, которые нетерпеливо её ждали. Той долго не было, а когда явилась, то на расспросы подруг ответила, что Кот очень интересный рассказчик.

Целый час он говорил Кошечке, как отморозил свои мужские, вернее котячьи достоинства.

Нет, нет! Не подумайте ничего плохого. У меня с этим тогда было всё в порядке, но что бы не случилось худшего, нам всем нужно было принимать определённые меры, каждому свои, но об этом вслух говорить в приличном обществе, которым надеюсь, вы являетесь, не принято.

Было несколько обморожений, когда кто-то из солдат опрометчиво выскакивал ночью, не опустив на шапке боковых клапанов, а на утро у него уши были размером в ладонь и красные настолько, что в темноте, наверное светились. Но сильные морозы были непродолжительными.

Средняя температура была в районе минус двадцати градусов.

Умывальник был в конце казармы. Тёплой воды не было, мылись ледяной, но после сильного мороза она казалась горячей настолько, что обжигала тело, тем более когда я после зарядки на морозном воздухе и обтирания тела снегом, мылся до пояса..

Командирами отделений в нашем взводе были сержанты Боря Крамаров из Волгограда, Юрий Овчинников из уральского города Миасс и Баранов.

Первые были нормальными людьми и впоследствии я с ними подружился, а Баранов был солдафон и скотина, поначалу буквально издевающаяся над своими подчинёнными.

Дело в том, что мы попали служить когда существовали ещё сатраповские, жестокие порядки заведенные в Красной армии и поддерживаемые при маршале Жукове.

Жукова Хрущёв снял летом 1958 года, но его порядки продолжались по инерции и дальше.

Царило полное, почти рабское владычество сержантов и офицеров над солдатами. Тот же Баранов заставлял солдата, чем-то даже нечаянно насорившего в казарме, лазить по-пластунски под кроватями, вытирая там собою пол, или за малейшую провинность лазить по-пластунски по плацу или так же залазить в столовую. И никому не могло придти в голову пожаловаться, потому что никто на эту жалобу не отреагировал бы, а жалобщика свели бы со света. Был во всей армии распространён метод борьбы с окурками. Замеченный офицером или сержантом брошенный на землю, или не доведи Господи на пол окурок, клали на одеяло или простынь, которую взвод брал за края, и несли его бегом на расстояние, зависящее от фантазии начальника, а потом закапывали на глубину, какую самодур скажет. Это считалось безобидной воспитательной мерой, навсегда отучающей сорить в расположении части. И что интересно.

Во всех армиях мира, как мы знаем из кинофильмов, печати, книг – наказания, унижения, оскорбления и даже издевательства, принимаются коллективом гораздо спокойнее, чем лично обращённые к кому-то. Хотя, наверное, нужно наоборот.

Я в силу своего характера болезненно переносил подобное, даже не обращённое ко мне хамство..

Это было заметно и отцам -командирам, и меня старались перевоспитать. Но вскоре всё изменилось.

Нас срочно собрали в клуб. На сцену поднялся Начальник Управления строительными войсками всей этой громадной стройки, бывший кавалерист, одноглазый полковник Г.Л. Примин, впоследствии генерал.

О нём можно много рассказывать, что я сделаю позже, а сейчас с некоторым недоумением, которое у меня было и раньше отмечу, что в те годы бывшие кавалеристы были в моде и им поручали ответственные посты.

Так, председателем Всесоюзного оборонного общества содействия армии, авиации и флоту, сокращённо – ДОСААФ, был кавалерист, участник обороны Москвы, генерал Белов, с которым мне довелось в Москве на аэродроме Тушино побеседовать; командующим ВДВ был совершенно дряхлый (хотя ему было всего 60 лет), с трясущимися руками и головой, генерал-полковник Тутаринов, который мне пожимал руку, премируя деньгами за показательный прыжок, на площадке приземления Хомяково под Тулой. Мне тогда представилось более правильным, чтобы этот старичок сидел на завалинке и рассказывал бы своим внукам что "были люди в наше время".

Мне кажется, что должности в Советской армии получали люди, критерием для назначения которых была личная преданность начальству, тогда Хрущеву.

И если генерал Тутаринов явно не соответствовал той должности, которую занимал, то полковник Примин был бравым ещё офицером и, как я сейчас понимаю, прекрасно справлялся со своей работой, хотя и были у него некоторые чудачества, с которыми мне придётся столкнуться и воспользоваться ими.

Примин поднялся на сцену и объявил нам, что с сегодняшнего дня все неуставные наказания в армии отменяются. И даже привёл примеры наказаний, чему мы были страшно удивлены. Он предупредил, что если такие наказания будут проводиться, то повинные в этом офицеры и сержанты будут строго наказаны.

Нам, солдатам, в случае применения сержантами и офицерами неуставных наказаний, надо жаловаться. Но тут же предупредил, что не допустит снижения армейской дисциплины и нарушения её будут строго караться. Мы были рады такому ходу событий, но некоторые сомнения нас одолевали. Не поверил в серьёзность предупреждений и сержант Баранов. Хотя он попридержал свой агрессивный пыл, но заставлял своих подчинённых чистить себе обувь, стирать гимнастёрку. Пока на него не жаловались, ему сходило с рук. Но вскоре он был переведен в строительную часть без особого наказания. А самым строгим наказанием считалось перевод в подразделение, занимающееся разгрузкой цемента.

Цемент- мелкий сыпучий порошок, из которого делают бетон. В одном из австрийских городов я видел скромный памятник изобретателю цемента. Но как утверждают сейчас учёные, цемент или некоторые его модификации, применялись ещё в древнем Египте при строительстве Пирамид и в древнем Риме при возведении бетонного купола над Пантеоном.

Поэтому говорить о изобретении цемента не совсем корректно, а нужно говорить об изобретении современной технологии изготовления цемента. Подчёркиваю, что это только моя точка зрения, не претендующая на истину.

Цемент обладает удивительным качеством: течь и перекачиваться из ёмкостей при помощи насосов, что во многих случаях и делается. Но в СССР из-за недостатка специальных вагонов-цементовозов его перевозили в обыкновенных вагонах, и выгружали из них вручную. Это по истине был рабский, каторжный труд. Цемент, благодаря своей текучести проникает во все щёлочки одежды к телу, забивает рот, нос и застилает глаза. Он попадает в лёгкие, что приводит к их болезни.

Представьте себе жару, когда пот, смешиваясь с цементом, превращается в камень, и мороз, при котором холодный как лёд цемент сыплется вам за шею. Это был кошмар. Я не понимаю теперь, как люди на гражданке соглашались разгружать его, даже за дополнительные крохи, которые им платили. А в армии эта работа была пугалом для всех и земным адом для тех, кто туда попадал.

Напомню строки из Конституции СССР: "Служба в армии является почётной обязанностью граждан СССР".

Вот такой почёт.

Я сейчас не помню, как назывались простые военнослужащие строительных войск, но мы назывались курсантами. Командиром нашего учебного взвода был сначала лейтенант Бобошин, только недавно окончивший среднее военно-строительное училище. Он всего на пару лет был старше меня и был хорошим, добрым человеком, а в армии такие не приживаются, и его вскоре отправили в обыкновенную вч.

Но первый месяц он с нами работал.

Однажды по плану он и его коллега, с нашим и ещё одним взводом провели лыжный пробег по зимней тайге. Мороз был градусов 10-15. Нам выдали лыжи, в которых мы побежали, а оба офицера остались стоять на опушке леса, в хромовых сапожках, ожидая нашего возвращения. Они нам сказали, что пробег рассчитан максимум на один час, и чтобы мы бежали по накатанной лыжне. Мы съехали с горки и углубились в лес.

Это был наш первый выход за пределы части, и мы, хотя находились в закрытой зоне, почувствовали иллюзию свободы. А лес был необыкновенно красивым. Я его вижу сейчас, но описывать его не могу, не хватает в моём лексиконе слов для эпитетов. Лучше обратиться к Пушкину:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

По мере углубления в лес у меня разбегались в стороны глаза от необычайной красоты и приходилось вертеть шеей, чтобы успеть всё увидеть. Хотелось идти медленнее, но сзади напирали лыжники которым такой лес был не в диковинку, а обогнать меня было проблематично, так-так ширина "проезжей части" не везде была пригодна для обгона.

Но всё-таки меня обгоняли, чему я не препятствовал, и я всё дальше оказывался в хвосте растянувшейся по тайге вереницы лыжников. Но вот я заметил не очень разбитую лыжню, уходящую в сторону, по которой прошли всего два-три человека. Я пошёл по этой лыжне и когда оглянулся, то увидел за собой нескольких ребят из нашего взвода.

Запомнил двоих: Кутейникова, симпатичного белобрысого и немного заикающегося мальчишку из средней России, избранного нами комсоргом взвода и Щапова, коренастого, небольшого роста сибиряка, как и я женатого, и готового полезть в драку, когда его изводили тем, что подначивали его порядочностью оставленной дома супруги. В этой связи хочу сказать, что в подобных молодых коллективах, тем более нашего воспитания, нельзя показывать свои слабости вроде раздражения на шутки и подначки, брезгливость, боязни насекомых или лягушек. Иначе ты становишься объектом всевозможных издевательств, внешне безобидных, а на самом деле жестоких. Тебе могут подложить в постель червя или лягушку, узбеку обязательно положить свиное сало, даже если есть говядина и многое другое, о чём даже противно вспоминать.

У Щапова это кончалось слезами. Я как мог его успокаивал, просил его не обращать внимание. Но это продолжалось всё время хотя и реже.

За ними шло ещё человека четыре. Моё состояние было по-детски восторженным, и я потерял ощущение времени. Ели приветствовали нас своими мохнатыми, покрытыми снегом лапами. Когда кто-нибудь ударял палкой по их стволу, снег осыпался и снежинки блестели на солнце создавая серебряный дождь, подобный тому, когда во Франкфурте на праздники делают фейерверк.

Такой же фейерверк из снежинок устраивали белки прыгающие с дерева на дерево. Мы радовались, как дети когда видели белок. Только сибиряк Щапов объяснил нам, когда кто-то предложил постоять или тихо идти, чтобы какой-то зверь вышел на нас, что у зверей есть своё оповещение против охотников. И показал на сороку, которая сидела на верхушке ели и радостно кричала на своём сорочьем языке: "Идут, идут!" Действительно, она всё время перелетала впереди на с дерева на дерево так, чтобы мы всё время были в её поле зрения. Кое-где к деревьям были прикреплены таблички, запрещающие собирать в лесу грибы и ягоды. Причина запрета не указывалась. Но я догадался -

РАДИОАКТИВНОСТЬ!

Ели сменились соснами, которые закрывали небо и солнце, стало темнее. Я посмотрел на часы и ахнул!

Мы уже час как должны быть на финише. Мы развернулись и уже быстро побежали назад, к ожидавшим нас молодым офицерам. Минут через сорок мы подбежали к ним. Лейтенантики посинели от холода. Мы сказали, что заблудились и избежали наказания.

Позже Бобошин рассказал, что они стали нервничать не потому, что мы пропадём в лесу, а потому что мы могли нарваться на пограничников или по незнанию задеть сигнализацию, а это влекло за собой неприятности им, так они не имели права нас отпускать одних.

Мы пришли в часть к обеду, который нам, уставшим. показался вкуснее обычного.

Как только я вспоминаю о столовой, в памяти всплывает один из моих сослуживцев по взводу, уже упоминавшийся специалист по артиллерийским затворам, высоченный, худой, чуть сутулившийся парень по прозвищу Тощий, на которое он с удовольствием отзывался. Фамилия его была Денисов.

Кроме его специальности он не был ничем примечателен, разве что своим постоянным голодом и обжорством. Сержанты это тоже видели и решили его подкормить, назначив заготовщиком пищи для всей роты.

Заготовщик обязан был придти в столовую за полчаса до обеда, разложить на столах тарелки и ложки, получить у поваров через кухонное окно-амбразуру первое и второе блюдо в чугунных бачках-кастрюлях, а также хлеб в хлеборезке, расставить всё, а после обеда всё убрать со столов и в столовой. Эта работа несколько обременяла, потому что выполнялась за счёт личного времени, и некоторые ребята шли на неё с неудовольствием. Но Денисов пошёл на неё с радостью. Аппетит его не уменьшался, и вскоре мы стали замечать, что у нас пищи становится меньше. Кто-то из ребят заметил, что Тощий хватал с каждой кастрюли то картошку, то кусок мяса, то брал кусок хлеба, на ходу глотал эту не очень пережёванную пищу и ел, ел, ел. Потом он садился за стол вместе со всеми, и съедал свою порцию, а после обеда подбирал из кастрюль, тарелок со стола всё что осталось, съедал и с нетерпением ждал ужина. Я однажды был дежурным по кухне и зашёл в столовую, чтобы понаблюдать за Денисовым. Было и смешно и жалко смотреть на этого голодного, хватающего пищу и совавшего её в рот, стараясь делать это незаметно. Я вспомнил один из рассказов Джека Лондона, по-моему "Белое безмолвие", как человек, погибающий в тундре от голода, был спасён, а потом длительное время, уже будучи сытым, прятал под матрац куски хлеба. Да я и сам в детстве наголодался и у меня до сих пор сохранилось особое уважение к пище и хлебу, и я никогда его не выбрасываю. Но Денисов, по его же словам, не пережил голода кроме своего собственного. После ропота солдат, его отстранили от этой работы.

Но однажды нашу роту послали в колхоз на какие-то работы. Не помню почему, но я и Денисов не поехали.

Приближалось время обеда, и из колхоза по телефону позвонили, что роту покормили в колхозе, и весь обед можно отдать тем кто остался в части, а остатком покормить свиней. Сержант Борис Крамаров, человек с юмором (Знал наизусть почти всего "Бравого солдата Швейка") решил устроить спектакль под названием "Егличка". Это в своём романе о Швейке Гашек описывал обжору по фамилии Егличка, который сожрал целого гуся, а Швейку не оставили ни кусочка.

На длинных столах расставлялась пища для тринадцати человек, и Борис усадив за него Денисова, предложил ему всё это съесть.

Несколько человек зрителей и я в их числе смотрели эту сцену. На это было и смешно, и грустно, и одновременно страшно смотреть, Денисов поглощал пищу с необыкновенной быстротой, и вначале было смешно и жалко его, но когда он съел щи, а это литров шесть и буханку чёрного хлеба, стало боязно за него, когда он принялся за вермишель с мясом.

Вермишель была длинная, он втягивал её в себя одним приёмом, на что Борис ему сказал:

– Осторожно! Глаза не повыхлёстывай себе вермишелью.

Мы смеялись, а Денисов раздувался. Он расстегнул ремень на гимнастёрке и брюках. Кто-то сказал:

– Ну хватит Денисов, лопнешь, но тот только замычал, замотал головой и продолжал ещё быстрее уматывать пищу, словно боялся что её у него отнимут.

Наконец наш герой разделался с едой и посмотрел на нас невидящими глазами вылезающими из орбит. Его вид был ужасен. Сидеть ровно из-за вздувшегося живота он не мог и откинулся назад. Пот лился по его лицу, гимнастёрка была мокрая на спине.

Крамаров спросил его, показывая на стол с обеденной пищей за его спиной:

– Ну что, ещё будешь?

– Чуть погодя, – ответил тот шёпотом, так тяжело он дышал и не мог говорить.

– Лопнешь ты, Денисов.

– Ну хоть разрешите забрать недоеденную буханку белого хлеба.

– Тебе сейчас нельзя есть. Я уже и так боюсь, что разрешил.

Денисов с мольбой глядел на сержанта.

– Ну чёрт с тобой, бери, но съешь позже.

Денисов стал выбираться из-за стола и напомнил моё послевоенное детство, когда не имея ни игрушек, ни других развлечений, мы придумывали себе всевозможные забавы. Одна из них состояла в том, что мы ловили в речке зелёную, с полоской на спине, лягушку и через соломинку, вставленную в задний проход, надували её. Затем выпускали в речку, и несчастная плыла по реке, а нырнуть не могла. Нам тогда было смешно, а сейчас мне стыдно за те издевательства над животными.

Это один из моих грехов, и я успокаиваю себя тем, что они оставались живы, когда воздух из них выходил. А что делать мне с другими, более серьёзными грехами? В Бога я не верю, не верю и в то, что грехи можно замолить. Я каюсь, что их совершал и до конца дней своих не прощу себе некоторые из них. Если смогу пересилить себя, свой стыд перед людьми, расскажу вам и покаюсь ещё раз перед вами.

Главное их больше не совершать. А как каждый из вас? "Кто из вас без греха, пусть первый бросит в меня камень"- сказано в Новом завете.

Ну а с Денисовым тогда ничего не случилось. Я уже тогда понял, что это болезнь. Прочитал я о ней уже на гражданке.

Оказывается, на поверхности нашего желудка имеются маленькие волоски-рецепторы, увеличивающие многократно площадь желудка и обрабатывающие пищу. У людей подобных Денисову рецепторы отсутствуют, пища недостаточно переваривается и не обеспечивает организм необходимыми компонентами. Поэтому они такие худые и всегда голодные. Думаю, что у таких людей и психика не в норме, и брать их в армию нельзя и, вообще, это несчастные люди.

Раз уж пришлось рассказывать о субъекте с аномалиями в организме, расскажу ещё об одном, не менее аномальном человеке-альбиносе, да, да альбиносе Тенишеве. Этот парень призвался на службу из Красноярска. Был специалистом по моторам катеров, плавающих по великой сибирской реке Енисею, вечному жениху красавицы Ангары, сбежавшей к нему от отца Байкала.

Тенишев был по-медвежьи крепким, сбитым, как говорят на Руси, парнем У него была большая голова и редкие, но здоровые зубы и большой рот. Говорил он скрипучим басом, был необыкновенно упрям, и я бы сказал, даже зол. Ни с кем не дружил, на любой вопрос отвечал с раздражением и только на вопрос о катерных моторах мог отвечать долго и взахлёб со многими техническими подробностями. Мне это было интересно, и я, наверное, единственный пользовался его расположением. А улыбки на его лице никогда не было. Только один раз я увидел его смеющимся когда один из сержантов, поскользнувшись, грохнулся на землю и больно ударился.

Такой вот был тип. Думаю, что в таком характере была повинна его внешность. Над ним, наверное, всегда издевались, как издеваются птицы над белой вороной или воробьём. Те погибают. А Тенишев выжил, но был очень колючим..

У него были белые волосы, брови, ресницы. Тело было без единого пятнышка и кожа просвечивалась так, что по нём можно было изучать кровеносную систему. Нечто подобное я видел во Франкфуртском музее.

Макет человека из стекла, у которого при определенном включении, видны все органы, в том числе и кровеносная система.

Но самым неприятным в облике Тенишева были глаза. Радужная оболочка отсутствовала, и они при его прямом взгляде были красными, как у белого кролика-альбиноса, или как на цветных фотографиях, сделанных со вспышкой без Rotauge (красные глаза) эффекте. В них было жутко и неприятно смотреть Он это знал и старался никому не смотреть прямо в глаза. Вдобавок ко всему ему дали кличку ЦЫГАН.

Вначале он обижался, а потом махнув рукой, откликался на неё.

Цыган был трудным солдатом, дерзил сержантам, те невзлюбили его и за любую малую провинность наказывали его нарядом вне очереди. Но свободного времени у нас было мало из-за интенсивных занятий.

Тенишеву приходилось отрабатывать наряды в ночное время. Тогда, хотя и ослабили жестокость наказаний, но не было отдельного указания, что нельзя их проводить за счёт сна. А вся наша территория ежедневно засыпалась снегом, который мы убирали днём, а Тенишев и ночью по два-три часа. Сержанты хотели его сломать, но он всё более ожесточался. Я такой нагрузки не выдержал бы. Для меня сон очень важный компонент жизнедеятельности. Мне много приходилось в жизни недосыпать. Но то было по собственной воле. А здесь человек по своему упрямству пытал себя бессонницей. Говорят, человек-кремень. А всегда ли это хорошо? Не знаю.

Мы думали, что его упрямство и озлобление могут привести его в дисбат или на разгрузку цемента, потому что видели, как у него двигаются желваки и вздувается от злобы грудь в момент получения наказания. Он был как тротиловая шашка с зажжённым бикфордовым шнуром, который почему-то гас, дойдя до взрывателя. И если бы он ударил своих мучителей, которые в сущности были неплохими ребятами, то как минимум его ожидала разгрузка цемента. Тенишев выдержал, и нашему взводу весной присвоили звание младших сержантов и всех кроме меня и ещё одного парня по фамилии Модоров, отправили командирами взводов в строительные части. И я не завидовал тем ребятам, которые попали в подчинение Тенишева. Всю свою злость он конечно вымещал на них. Никогда больше я людей-альбиносов не встречал.

Но до выпуска было ещё далеко и служба продолжалась.

Приближался Новый 1959 год. 31 декабря меня и ещё нескольких ребят из нашего взвода вызвали в штаб к замполиту, капитану Садовничему. Он обратился к нам с речью. В его голосе звучала сталь:

– Учитывая важность надвигающегося момента, наступление Нового 1959 года, я, заместитель командира воинской части, беру на себя ответственность за проведение этого праздника без происшествий и по поручению командира приказываю: курсанту Отян принять дежурство по кухне, смотреть за поварами, чтобы они во время и вкусно приготовили пищу, за заведующим складом чтобы он выдал все положенные продукты, и самое главное чтобы завтра никто из солдат не обнаружил в своей тарелке портянку, чем был бы омрачён праздник.

Подобным образом он проинструктировал дежурного по КПП (… чтобы ни один вражеский элемент не проник на территорию части) и других ребят. В нашей части не было боевого оружия. Было несколько десятков старых винтовок со спиленными бойками и просверленными патронниками и несколько автоматов Калашникова без патронов. В обычные дни у нас не было часовых, а сегодня:

– Устанавливаю три поста. Один будет охранять штаб, а два по периметру. Начальнику караула строго выполнять Устав караульной службы. Для нарушителей первый выстрел в воздух, второй по нарушителю.

– То-о-оварищ капитан??? Так наши винтовки не стреляют.

– Тем более. Нарушитель этого не знает. И не задавайте глупых вопросов, а то смещу вас в часовые, а начальником караула назначу другого.Больше вопросов не задавалось, и такой же инструктаж продолжался ещё с полчаса.

Не смейтесь надо мной и над замполитом. Я прекрасно понимал условность инструктажа, но то ли я был слишком впечатлителен, то ли он обладал чувством внушения, но я не спал всю ночь, следил за порядком и поварами, и портянка не давала мне покоя. Повар Зураб, красавец-грузин, солдат второго года службы, говорил мне:

– Слюшай, кацо, иды спат. В шест утра придошь, снымышь пробу с вкуснай пыщи. А прыдурка замполыта нэ слюшай. Я портянкы в катёл нэ брасаю.

Я сказал, что ему верю, но боюсь, что меня проверят. Утром снял пробу с завтрака, потом прибежал замполит и сказал, чтобы я дождался пока солдаты примут пищу и только потом пойду отдыхать.

Естественно всё прошло хорошо, благодаря моей бдительности, но позже, уже будучи сержантом, я много раз дежурил на кухне символически. Зураб и другие повара прекрасно знали своё дело, а я, пока они готовили, спал в казарме, а утром бежал снимать пробу.

У нас в части была ещё одна колоритная личность – доктор Блуд.

Доктором он не был. Участник войны, фельдшер, дослужился до капитана и был чудаковатым мужичком. Все обыкновенные болезни солдат, при их обращении, он лечил хиной. Это горькое, противное лекарство жёлтого цвета, от которого кожа тоже желтеет. После приёма этого лекарства никто больше не обращался к нему за помощью.

Как тут не вспомнить врача из "Швейка": все болезни солдат тот лечил двухведёрной клизмой.

Но капитан Блуд держал нос по ветру. Зная, что спортсмены находятся под покровительством полковника Примина, он к ним был предупредителен и по отечески ласков.

С солдатами он иногда проводил занятия, на которых всегда по солдафонски чудачил, вызывая у нас смех Его шутки вроде:

– Сегодня ночью, – начинал он таинственно, – в вашей казарме, в 2 часа 34 минуты 15 секунд, во втором ряду слева, на втором этаже… здесь долгая пауза, а затем почти крича, быстро: – кто-то громко пёрднул!, пардон – испортил воздух.

Мы хохотали, а он продолжал:

– И это в тот момент, когда труженики полей и заводов, напрягают силы для выполнения плана, находятся среди вас силы отрицательно действующие на здоровье нашей армии, – и развивал тему дальше.

Мы понимали, что он дурачится, но нам так надоели уставы, официоз сержантов и офицеров, что мы с удовольствием слушали его бредни, которые он придумывал, и будь я Ярославом Гашеком, я бы раскрутил доктора Блуда по всей программе.

Я за глаза называл его БЛУД – в прямом и переносном смысле. Мы ещё не раз встретимся с ним в моём повествовании.

Я собирался стать кандидатом в члены Коммунистической партии, но надо было пройти кандидатский стаж. Приём в кандидаты проходил в таком же порядке, как и приём в партию, и я для повышения своего политического образования взял в библиотеке части книгу "Капитал" К.Маркса. К моему удивлению, книга была написана понятным языком и была для меня доступной. Мне нравилось читать и запоминать незнакомые ранее слова и понятия, и я её с удовольствием читал.

Кое-кто на меня смотрел как на придурка, кое-кто с уважением, но все ребята с недоумением: "И зачем оно ему нужно?"

Память у меня была хорошая, я многое запомнил, и впоследствии и в институте и во всевозможных Университетах Марксизма-Ленинизма, в которые нас заставляли ходить, удивлял своей напускной, как я считаю "эрудицией"

В январе 1959 года я был дежурным на КПП и взял с собой "Капитал" – целый день сидеть скучно. Через КПП проходили редко, вот я и почитывал.

Перед обедом на КПП зашёл командир части майор Дубинин. Это был высокий, стройный, красивый офицер очень похожий на маршала Гречко, чей портрет висел у нас в клубе. Дубинин был приятным, интеллигентным человеком, в меру строгим и справедливым командиром.

Я вскочил со стула:

– Товарищ майор, за время моего дежурства никаких происшествий…!

– Вольно, курсант, садись. И я присяду, пока машина подъедет. Кто будет звонить, я поехал на обед, а на 15 часов вызван в штаб управления. А что ты читаешь? Ма-а-ркса?:- и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, полистал книгу и опять спросил явно меня экзаменуя:

– А что такое фетишизм?

– Поклонение. У Маркса- деньгам.

В этот момент подъехала машина.

– Мне сейчас некогда, а завтра ровно в 11 часов зайдёшь ко мне.

– Слушаюсь, товарищ майор.

Командир уехал, а я задумался над тем, зачем меня он вызывает?

Первая мысль была, чтобы наказать за чтение во время дежурства. Но разрешалось ведь читать на дежурстве армейские уставы, значит и за Маркса не влетит. Впрочем, наказать он мог и сейчас. "А вообще, Отян, не будь дураком и не лезь на глаза начальству, обязательно заставят работать". И я не ошибся.

В 11 часов следующего дня я прибыл в штаб. Зашёл к командиру, доложил. Увидел, что перед ним лежит моё личное дело.

– Слушай, Анатолий, – (Ого! Ко мне из офицеров ещё никто по имени не обращался,) выручи меня – (!!!???) – Да ты садись. Меня заставили ходить в Университет Марксизма-Ленинизма и я должен был законспектировать работу Ленина "Шаг вперёд, два шага назад", а я запустил. Через два дня зачёт, а ты за два дня успеешь сделать. От занятий я тебя освобождаю. Тебе выпишут маршрутный лист, поедешь или пойдёшь в город, в городскую библиотеку, возьмёшь там в читальном зале книгу и работай. На вот тетрадку и всю её заполни. Всё понял?

– Так точно, товарищ майор.

– Да, никому не говори о моём поручении. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ майор.

– Ну иди.

Я не был рад перспективе два дня заниматься конспектированием, а с другой стороны надоела муштра и постоянное напряжение быть под надзором. Доложил командиру взвода (Был новый – старший лейтенант Громовиков). Он вопросы не задавал, но сержанты подозрительно и ехидно заулыбались. Им не понравился мой контакт с командиром, но они тоже ни о чём не спрашивали. Я пошёл в столовую, Зураб меня одного покормил, положив при этом в кашу полтарелки мяса. (Я ему чем-то нравился).

– Зураб, меня послали в город и я не знаю, вернусь ли к ужину.

Оставь мне чего-нибудь поесть.

– Канечно, кацо. На ужин картошка с сэлёдкой. А еслы хочэшь, оставлю маса.

– Спасибо Зураб. Оставь чего-нибудь.

– Обижаешь, кацо. Чэго-ныбуд не накушаешся. Я тэбэ хорошо оставлю. А хочэш я тэбе чэфир здэлаю?

– Нет, Зураб. Спасибо.

И я уехал в город. Автобус шёл до центра минут десять. Солдаты ездили в автобусах бесплатно. Это было неписанное правило. Я в автобусе у кондукторши расспросил, где мне выйти. Она мне всё объяснила. Меня поразило, как эта женщина лет сорока со мной благосклонно разговаривала, называя меня сынком. Мне после казармы и солдатских будней это было непривычно и приятно. Моя душа начала оттаивать ещё утром от обращения командира ко мне по имени, и я с хорошим чувством к этой женщине попрощался и вышел из автобуса. Я был на центральной площади города. Её окружали красивые дома, некоторые с колоннами и лепниной, преимущественно с советской символикой. Все оштукатурены. Возле одного из них галерея портретов членов Президиума ЦК ВКПб во главе с Хрущевым. В центре площади росла огромная ель, с ещё не снятыми игрушками. Её оставили расти, не спилили в процессе строительства, и это было для меня в диковинку и очень приятно. На площади работала снегопогрузочная машина. Я ещё таких машин не видел. Но больше всего я был поражён видом людей подбрасывающих снег на эту машину. Это были, как я понял, "ДЕКАБРИСТЫ". Не подумайте, что я сошёл с ума, это были наши советские декабристы.

В декабре 1958 года вышел Указ Верховного Совета СССР о наказании лиц совершивших, хулиганские поступки. Эти лица присуждались к 15 суточному аресту с применением их на общественных работах. И милиция озверела. За малейшую провинность, а иногда и без оной, людей хватали, везли сначала в КПЗ (Камера предварительного заключения), а потом к судье, который без разбору клеил 15 суток. По времени выхода Указа, таких людей называли "декабристами".

На площади была группа из пяти мужчин и одной женщины. Рядом прохаживался милиционер. Все они были хорошо одеты. Мужчины в дорогих пальто, полушубках и меховых шапках. Но я не отрывал глаз от красивой женщины, в дорогой, наверное песцовой шубе (Сибирь), и меховой шапке. Шапка всё время сползала ей на глаза, которые она постоянно вытирала рукавичкой. Шапка сбивалась потому, что женщина была пострижена налысо. Снегопогрузчик приблизился ко мне, женщина распрямилась посмотрела на меня, мы встретились взглядом, и в глазах у неё было столько мольбы ко мне, чтобы я не смотрел на её унижение.

У меня всё оборвалось внутри, я повернулся и пошёл с площади в направлении библиотеки. Я был под сильным впечатлением от увиденного и вдруг меня привёл в чувство окрик:

– Рядовой! Почему не приветствуете старшего по званию?

Я встрепенулся и остановился. Передо мной стоял незнакомый капитан.

– Виноват, товарищ капитан.

– Куда направляетесь и почему вне части?

Я объяснил и он отпустил меня, предупредив, что бы я был впредь внимательней. Я после этого случая был напряжён, боясь не увидеть вовремя офицера или патруль.

Библиотека была в двух кварталах от площади, и я опять увидел необычную картину.

Некоторые двух, трёх и четырёхэтажные, явно жилые дома, вместо первого этажа (На территории СССР первым этажом считается этаж стоящий на грунте) по всей длине имели ворота. Я не мог понять для чего, пока одни ворота не открылись, и из них выехал автомобиль "Победа". Гаражи. Позже я узнал, что у людей в Томске-7 автомобиль не роскошь, когда у нас их имели в тот период единицы.

Подобные дома с гаражами я увидел только через 11 лет в Болгарии.

Я вошёл в библиотеку. Было тепло и обстановка для меня была не совсем обычной. В большом, круглом, красивом вестибюле с колоннами, на полах лежали ковровые дорожки, а по стенам между колоннами были лепные портреты русских классиков: Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого и других. Слева и справа на стене было написано золотыми буквами абсурдное ленинское и красивое марксовские изречения, которые я помнил с детства о том, что коммунистом стать можно лишь тогда… и что в науке нет широкой столбовой дороги…

Я чувствовал себя в своих сапожищах и бушлате медведем в бакалейной лавке, но когда зашёл в абонементный зал, меня встретила старушка библиотекарь из прошлого века, ответила на моё приветствие и спросила меня:

– Что нужно этому симпатичному юноше?

Я смутился, меня так никто не называл. За этот день ко мне все так относились, что я подумал: не сплю ли я. Старушка буравила меня глазами, ожидая ответа.

– Шаг вперёд. два шага назад, – каким-то фальшивым голосом ответил я.

– И куда так можно придти? Вам с собой, или здесь будете штудировать?

Я хотел скорее получить книжку и пойти работать, но бабуся из ХIX века не унималась.

– Вы не суеверны? – спросила она, чему я удивился ещё больше.

– Вроде нет.

– Тогда поднимитесь на второй этаж и займите тринадцатое место, тем более, что Вы родились тринадцатого числа, я увидела в Вашем документе. Вы знаете, у нас многие не хотят садится на тринадцатое место, а у нас места закреплены за читателями. Многие сегодня придут после работы, но Вас никто не потревожит, тринадцатое у нас всегда свободно.

Я поднялся не второй этаж по лестнице полукольцами, как в Эрмитаже ведущими наверх. В зале было человек пять сидящих в разных его местах. В зале был полумрак. На потолке висела большая люстра, но она не светилась. Зато на каждом столе стояла настольная лампа. Я повесил свой бушлат и фуражку на вешалку, стоящую в углу, удобно уселся и начал конспектировать труд "величайшего гения" Мне и потом в институте и пресловутых университетах приходилось сталкиваться с этой, так называемой работой. Для меня и моего понимания эта работа была недоступна. Ну какая-то сплошная муть. Я спрашивал у других людей, понятна ли им работа? Нет отвечали мне. И только преподаватели Истории КПСС и Научного Коммунизма, делали умный вид и говорили, ну как Вы не понимаете, ведь эта работа… и т.д.. И только один студент в Одесском строительном институте, эрудит, знающий несколько языков, на мои сомнения нашёл ответ, который я считаю единственно правильным.

– Анатолий, посмотрите внимательно. Король-то голый. У него все работы чепуха. В них совершенно отсутствует логика. Общечеловеческие ценности для него пустой звук. На счёт логики. Враки, что он был круглым отличником. У него по всем предметам были пятёрки, даже по закону Божию. А по логике четыре! И учтите, что его папа был инспектором учебных заведений Самарской губернии. Попробовал бы кто-нибудь не поставить Володе отлично.

Я впервые сталкивался с таким неуважительным отношением к Ильичу.

В часа три в зал стали приходить люди. Я из подо лба глядел и видел, что они с удивлением рассматривают солдата. Видно, подобный гость здесь был редкостью. Меня в свою очередь удивляло то что как сказала бабуся, у них закончилась работа. Почему так рано? И почему так много людей в читальном зале? Позже я узнал, что многие работали 4-6 часов. Вредное производство. А много людей в читальном зале потому, что в библиотеке было много раритетных книг, которые домой не выдавались. Как они попали в библиотеку? Очень просто. Атомное ведомство подчинялось Лаврентию Берии, одному из кровавых Сталинских палачей. И книги из личных библиотек репрессированных "врагов народа" попали в эту библиотеку. За достоверность сведений я не ручаюсь, но это похоже на правду.

Поработавши до темноты, в январе темнеет рано, я оделся, сдал книгу и направился к выходу. И вдруг меня осенило. Я ведь здесь могу узнать, присвоили мне уже звание Мастера спорта или нет. Я и попросил у бабуси журнал "Крылья Родины" за декабрь месяц.

– Вам повезло, только что принесли почту, я ещё не распаковала.

Она попросила меня поднять с полу и положить на стол довольно тяжёлый бумажный мешок, разрезала его и извлекла оттуда несколько книг и три экземпляра названных мною журнала..

Я попросил один посмотреть. Открыл его, он пахнул свежей типографской краской.

На предпоследней странице, о радость, было сообщение, что мне 13 декабря 1958 года присвоено звание МАСТЕРА СПОРТА по парашютному спорту. Вместе со мной было ещё десять-пятнадцать фамилий, но запомнил я только Флору Солдадзе из Москвы и Романа Берзина из Киева. Он в тот год был абсолютным чемпионом Украины. Радости моей не было предела. Старушка поинтересовалась, чему я радуюсь. Я показал. Она смотрела то на меня то в журнал, и видно не верила. Ей, наверное, была непонятна моя радость по поводу присвоения звания МС.

– Вы парашют-и-ист? Спросила она так, что это звучало как: – Вы марсианин?

Действительно, почему я тогда так был этому рад?

Самое первое, это чувство поднимающее меня в собственных глазах.

В Писании сказано: "Усмири гордыню". Я всегда её пытался усмирить, говоря себе, что нечего гордиться тем, что ты лучше других умеешь прыгать с парашютом, что есть много парашютистов гораздо лучше тебя, и что обществу дают твои прыжки? Тем более общество их оплачивает.

Но голос гордыни возражал, что раз оплачивает, значит ему это нужно.

Такие диалоги я вёл сам с собой на протяжении всей жизни. Не могу сказать, что у меня отсутствует честолюбие. Один из моих лозунгов в жизни: "Если быть, то быть лучшим". В моём окружении мне это во многом удавалось. Я ставил себе определенную цель, в разумных пределах, конечно, и, как правило, добивался её. Но я старался, чтобы моё честолюбие не переросло в чванство. Не мне судить получалось ли у меня это, но то хорошее отношение, которое у меня складывалось со многими людьми, говорит о том, что получалось.

Второе,. то что мне звание Мастера спорта давалось, как и многим другим, не легко. Я ещё расскажу когда-нибудь о моём занятии парашютным спортом отдельно, понимая что подробности мало интересны не специалистам, а здесь буду кратко излагать то, что необходимо для понимания моей службы. Скажу только, что я знаю многих ребят и девчат много лет занимающихся парашютным спортом, но так и не преодолевших заветный рубеж: выполнение нормативов позволяющих получить это звание.

И третье. Мастеров спорта тогда было меньше, чем Героев Советского Союза, а популяризировалось звание мастера достаточно широко. Не подумайте, что я сравниваю эти два звания. Герой, получивший это звание на войне не имеет себе равных по званию среди всех человеческих заслуг. Подвиг, совершённый ради спасения других людей, где цена подвигу собственная жизнь, не может иметь себе равных и в мирное время.

В общем, я был почти счастлив. Я выпросил у старушки один экземпляр журнала, пообещав его ей вернуть и спасибо бабуле, она мне его дала. И я на крыльях вылетел из библиотеки к себе в часть.

Я опять очутился на площади. Декабристов уже не было, но вспомнив ту женщину, я спустился со своих парашютных небес на землю и опять стал думать о ней.

Меня эта тема, тема унижения человека человеком, волнует по сей день Я много лет ищу ответ на вопрос: почему одни люди, иногда неплохие, унижают других людей, тоже неплохих? А может потому, что одни хотят путём унижения других подняться в собственных глазах?

Оправдать своё ничтожество перед самим собой?

Я смотрел телепередачу о том, что в Париже, после его освобождения от фашистов, мужики не участвовавшие в антифашистском сопротивлении или участвовавшие всего несколько дней в восстании перед освобождением Парижа войсками союзников и войсками генерала де' Голля, вылавливали проституток и просто женщин, спавших с немцами, и на площадях, перед толпой зевак стригли их налысо, под смех этой толпы. А где вы были "герои", когда немцы входили в Париж?

Трусливо созерцали позор своей нации? Вы, бросившие своих жён, сестёр, матерей под ноги и в постель врагу, теперь проявляли чудеса героизма, держа этих женщин за плечи, что бы они не убежали от позора и унижения. А подумали вы, что ложась с немцем в постель, она спасала от голода своих детей для будущего великой Франции?

Мне горько было это видеть, тем боле когда я вспоминал и некоторых наших женщин, повинных в этом грехе. Я уже взрослым встречал в Кировограде женщину, родившую сына от немца и её сына, на шесть лет младше меня, но мне никогда не пришла в голову мысль даже своей жене показать этого человека, обратив внимание на его происхождение. Я просто стёр это из своей памяти и вспомнил по аналогии тогда, когда это ему не навредит.

Через пару лет безобразие, при котором стригли женщин, отменили, а сам закон немного смягчили.

А эту женщину мне довелось встретить через девять месяцев, в октябре того же года, но об этом позже, в октябре.

Я и раньше говорил, что мои документы на присвоение МС посланы в Москву. Но я видел, что никто мне не верит, так как это по тем временам было почти невозможно.

Даже в десантных войсках я был первый, кто пришёл в армию с этим званием. Был до меня один срочник, получивший МС будучи в армии, Калинин. Офицеров было много. Правда некоторые из них не были спортсменами, а получили звания за "показуху", десантирование на параде в Германии перед очень высоким начальством. Но многие были классными спортсменам – парашютистами. Заслуженный Мастер Спорта, член сборной команды СССР, впоследствии тренер первых советских космонавтов полковник Никитин, заслуженный МС подполковник Щербинин и многие другие были гордостью парашютизма, а военнослужащие срочной службы прыгали мало и только после того, как генерал И.И.Лисов взялся культивировать парашютный спорт в армии, солдаты стали основной её спортивной силой. Кроме того, я был первый самый молодой МС по парашютизму. Позже получали и моложе.

В общем, меня зауважали. Но это не значило, что мне стали давать поблажки по службе. Наоборот. Новый командир взвода Громовиков, небольшого роста, но жёсткий офицер, любивший, даже чрезмерно, показывать свою власть, начал с меня требовать больше, чем с других.

Малорослые мужчины, выбивающиеся руководить людьми, всегда жёсткие.

Так складывался их характер, что обижаемые в детстве, они мстят потом за это, не специально, конечно. Я называю это "Синдромом Наполеона". Они вынуждены смотреть на людей снизу вверх и про них говорят: "нос задрали". Это были мелкие придирки, а я тоже не подарок, при любом случае ему возражал, причём с ехидством Это его раздражало и могло для меня плохо закончиться. И я сдался. После занятий я подошёл к нему, попросил извинения за свою дерзость и пообещал, что больше возражать ему, а, тем более дерзить не буду. Он тоже обрадовался такому повороту событий и стал обращаться теперь со мной даже лучше чем с другими. И жизнь моя в армии с того дня потекла, как по маслу. Одно было плохо. Я скучал за домом. Я ежедневно писал Эмме и маме письма, и так же ежедневно получал ответы. Письма из дому действовали на меня, как живительный бальзам.

Удивительно, что я сейчас представил себя читающим письмо от Эммы, увидел её молодое лицо, ощутил её запах и мне стало хорошо, как и ровно 46 лет тому назад (Сегодня 20 янв. 05 г.), и я сам себе позавидовал на ту свою молодость, свою любовь.

Есть прекрасная украинская песня, которую любила и пела моя мама, а теперь мы с Эммой поём, когда едем в машине в другой город:

До тебе, люба річенько,

Ще вернеться весна, весна.

А молодість не вернеться,

Не вернеться вона!

23 февраля праздник День Советской армии. И он является выходным днём.для всей армии. Мои документы были высланы по почте на адрес управления (впредь я буду называть дивизией).

Днём, в клубе нашей части после доклада замполита, в торжественной обстановке мне было вручено удостоверение и знак Мастера Спорта СССР за номером 13611. Вручал мне командир дивизии полковник Примин. Пожал руку, что являлось в глазах у всех великой честью. Интересно, что передо мной он вручал самую высокую награду СССР "Орден Ленина" пареньку, призванному из Казахстана. Он, по так называемой путёвке комсомола, был направлен на освоение целинных и залежных земель и работал там комбайнёром. В те времена было принято по всяким поводам награждать тысячи людей и даже была такая шутка, что Хрущев отправлял на целину ордена и медали вагонами. Я ещё вернусь к этому парню, а пока вернусь к событиям этого памятного для меня дня. После вручения наград был дан большой концерт силами ансамбля песни и пляски нашей дивизии. Я не раз видел их репетиции и мне нравилось всё, что они исполняли. В ансамбле танцевал, исполняя даже сольные номера, и мой кировоградский земляк, который плясал в вагоне под Полтавой. Он, работая дома сапожником, участвовал в знаменитом на всю Украину танцевальном коллективе "Ятрань". В семидесятых годах "Ятрань" ездила с концертами в Америку и имела там колоссальный успех. Руководил "Ятранью" обладатель многочисленных титулов Кривохижа. У меня было много знакомых в этом коллективе.

После армии я встречал в Кировограде этого паренька, к сожалению забыл его имя. Кажется, Паша.

Концерт начинал хор. На сцену выходил огромного роста парень с красивым украинским лицом и очень хорошо поставленным голосом, не хуже чем у профессиональных дикторов объявлял начало концерта, а затем и его первый номер:

– Песня о Советской армии.

Хор пел:

"Моя любимая и легендарная,

В боях познавшая радость побед,

Тебе любимая, родная армия,

Шлёт наша родина песню-привет".

Запевал эту и многие другие песни тот же парень, что и объявлял начало концерта, Анатолий Гиль. У него был приятный баритон. В обыденной жизни он был немногословен, серьёзен, пользовался расположением Примина и ему из за его почти двухметрового роста выдавали две порции еды. Через много лет, в конце восьмидесятых годов, я с ним встретился в Киеве, где он работал Министром бытового обслуживания населения..

Исполнялись и другие песни, были сольные номера, но самым большим успехом пользовалась песня композитора Новикова "Эх, дороги". "Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян". Запевал её сверхсрочник Малафеев. У него был высокий тенор, и он так задушевно пел, что когда произносил слова: "… у крыльца родного мать сыночка ждёт" и "Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит", если в зале были женщины, а они были часто, потому что концерты давались и для гражданских лиц, раздавались не просто всхлипывания, а рыдания. Мужчины тоже вытирали глаза от слёз.

(На русском жаргоне "малафья" это сперма). Когда Малафеев женился, он взял себе фамилию жены и стал Машничем. Но теперь, когда во время концерта обьявляли:

– Песня "Эх, дороги", исполняет хор, солист Машнич, – в зале раздавались жидкие аплодисменты, хотя раньше был гром аплодисментов.

И тогда полковник Примин сказал:

– На гражданке ты Машнич, а в хоре Малафеев. И никаких возражений. За это получать будешь на двести рублей больше. Понял, Малафеев?

– Так точно.

– Как фамилия?

– Малафеев, товарищ полковник!

– Вот и хорошо. А то видите ли, какой-то Машнич. Нету Машнича, и всё тут.

После хора были пляски, выступали певцы с сольными номерами.

Концерт был похож на концерты Ансамбля советской армии имени Александрова, а некоторые танцы полностью оттуда скопированы.

Концерты нашего ансамбля всегда имели большой успех, хотя репертуар его редко пополнялся новыми номерами. Это было днём, а вечером был дан концерт в городском концертном зале дома культуры. Меня и ещё нескольких ребят взяли в качестве обслуживающего персонала.

Моя задача была до начала концерта не дать возможности зрителям заполнить первый, второй и третий ряды в партере, а после концерта предоставить их членам президиума, который будет сидеть во время торжественной части на сцене. Я должен был запомнить их лица, а когда буду пропускать на места, быть вежливым и т.д. Нам, солдатам, стоящим по обоим сторонам указанных рядов было уже интересно увидеть тех персон, о которых нам говорили. Открылся занавес, и я увидел необычную картину. В зале за столом укрытым, как всегда, красной скатертью, сидели члены президиума. Ничего подобного я раньше не видел, да и потом не припомню, чтобы видел даже по телевидению.

В первом ряду прямо за столом сидело человек 12-15. Это были гражданские лица, или одели гражданское, пиджаки, галстуки. Но у всех на пиджаках было невероятное количество наград самого высокого достоинства, и я подумал о том, что это новая звёздная галактика, галактика учёных, продукция трудов которых, своим сиянием затемняет солнце (при взрыве, конечно), и сохраняет мир на земле. Так думал я тогда, а теперь знаю гораздо больше, поэтому думаю иначе. Количество наград уменьшалось к краю стола и блеск их делался самостоятельным сооружением: образовывалась такая блестящая золотом горка. Они сияли в тёмном зале, и надо было сфокусировать свое зрение чтобы увидеть лица обладателей наград. Запомнились два человека в центре президиума. У них было больше всего наград. На каждой груди было по три звезды Героя Социалистического труда, несколько медалей лауреатов Сталинских и Ленинской премий, по несколько орденов Ленин и много наград достоинством пониже. У одного из них на была шевелюра и чёрная, довольно большая, трапециевидная борода, как у репрессированного в 37 году комкора Гамарника, а другой был совсем лысый с круглой, большой, как капуста, головой и напоминал мне тоже репрессированного в 37 году партийного деятеля с Украины Коссиора.

Мне было очень интересно узнать, что это за люди, я догадывался за что у них награды, и,как вы помните, не имел права никого об этом спрашивать. Я по сей день не знаю, кто это был, и вряд ли уже узнаю, хотя по поводу одного из них у меня есть мнение с которым… я не согласен.

Я имел нахальство заговорить с ним по окончанию торжественной части, на которой какой-то полковник бубнил доклад о "непобедимой и легендарной", потом были какие-то ещё ораторы, но я, как и многие другие, не слушал их.

Когда закончилась торжественная часть, члены президиума направились к первым рядам в зал. Ко мне подошёл человек с бородой.

Он за руку держа девочку лет десяти. Я прикинулся дурачком. (С его точки зрения, не прикинулся) и показывая на девочку сказал, что эти места для членов президиума. Он улыбнулся сказал (Представляю, что он подумал):.

– А я член президиума.

Я даже не успел ответить, как подскочил к нам, неизвестно где взявшийся майор Дубинин, и, улыбаясь во весь рот лакейской улыбкой пролепетал:

– Проходите, пожалуйста и повернувшись ко мне уже с другим лицом, как будто бы снял маску, сверкая глазами прошипел что-то, и с такой же услужливо-лакейской живостью уже усаживал других членов президиума. Я не поверил в те секунды, что это наш командир части.

Мне не было тогда времени раздумывать над этим, но позже, часто встречал, как люди мгновенно преобразовывались во что-то такое, что я не могу подобрать определения. В слизняков?

Так я был через много лет на приёме у первого секретаря Кировоградского обкома КПУ Кобыльчака. Этот человек в области имел неограниченную власть над людьми и нею пользовался сполна. Он сидел в кресле и со строгим видом отчитывал меня за что-то. Но вдруг позвонил телефон с гербом СССР на корпусе. Кобыльчак схватил трубку, лицо его преобразилось, он даже встал, подобострастно наклонив голову. Голос его смягчился так, что казалось он начнёт сюсюкать.

Меня он не замечал. Звонили из ЦК (Центрального Комитета). Мне было противно это видеть, и я подумал, что эти мерзости решают нашу судьбу. К великому сожалению это действительно так было.

Концерт и вся праздничная программа закончились, и мы поехали в часть. Через год с небольшим, по радио сообщили, что умер организатор нашего атомного проекта, академик, трижды Герой, пятикратный лауреат и прочая и прочая. И.В.Курчатов. В газетах была опубликована его фотография и, мне показалось, что это тот самый человек, которого я видел в Томске-7 (Я тогда ещё не знал настоящего его названия).

Мне хотелось верить, что это действительно был он. Такова сущность человека, что мы хотим приобщиться к славе и блеску звезды, прикоснувшись к ней или хотя бы попасть в свет его лучей, не понимая, что своим ничтожным обликом заслоняем его и отбрасываем тень.

Я долго ходил с уверенностью, что это был Курчатов, а лысый Зельдович, но потом подумал, что Курчатов жил в Подмосковье и мог ездить в командировку в Томск-7. Но вряд ли он с собой брал все свои награды, пусть даже муляжи. И что за девочка? Впрочем, я не знаю его биографию, может это был он.

Ну какая тебе, Отян, разница в чьи лучи ты на одну секунду попал?

Наверное всё-таки наше желание увидеть ВСЁ своими глазами, дотронуться, пощупать и т. д. заложено в нас свыше.

Служба помалу продвигалась, строевая и физическая подготовка, политзанятия в классах, изучение уставов, всевозможные дежурства.

Приближались выборы, по-моему в Верховный совет СССР. Меня освобождают от всех занятий и назначают старшим группы из шести человек переоборудовать клуб. Это была громадная работа. Мы меняли кресла в зале, поменяли полы в вестибюле и изготовили стенд во всю стену. С нами работал неплохой художник, тоже солдат из другой части. Он писал портреты вождей. Мы всё сделали в срок, и я получил благодарность и грамоту от Северского горкома партии. Грамота у меня сохранилась до сих пор, как доказательство моей службы в городе, которого не было ни на одной карте мира, кроме секретных, разумеется.

Но когда мы делали этот стенд, мне всё так надоело, что когда у меня заболело чуть-чуть в животе, я побежал к доктору Блуду. Зная, что Отян находится на виду у начальства, он не стал поить меня хиной, а начал осмотр. Я знал симптомы аппендицита, знал как вести себя при пальпации живота (не помню, где до этого видел), притворился больным, и Блуд меня срочно отправил в госпиталь. Больше того, отвёз меня на командирской машине.

В госпитале меня опять обследовали, я опять притворился, да так, что врачи сказали: "Срочно готовить к операции" Медсестра отвела меня в душ, и спросила, не нуждаюсь ли я в помощи. Сестричка была молоденькая, я застеснялся и сказал, что нет. Мылся я так долго, что она несколько раз заглядывала, не плохо ли мне. Пока я мылся, ко мне пришло сознание, что я делаю глупость, провоцируя операцию. И я попросту сдрейфил, испугался операции. Когда я вышел из душа, то на моём лице выражалось полное удовольствие здоровьем и вообще жизнью, что медсестра очень удивилась. Я сказал, что у меня уже ничего не болит, и она пошла сказать об этом врачам. Они ей не поверили, и сказали привести меня в операционную.. Хирург уже размылся (так это кажется называется), а я был только завёрнут в простынь. Произошёл такой разговор..

– Ложись.

– У меня уже ничего не болит.

– Не может быть.

– Ну не болит.

– Зина, сбегай за Михаилом Яковлевичем.

Пришёл тот врач, что участвовал вместе с хирургом в моём осмотре.

Они опять щупали мой живот, удивлялись, и говорили обо мне так, вроде меня здесь нет.

– Да он просто симулянт.

– Да нет, так нельзя симулировать, – и ко мне:

– Ты что, притворялся?

– Нет, у меня болело, а сейчас не болит.

– Миша, давай поступим так: везти в часть его уже нечем, поздно.

Оставим его до утра. А там видно будет.

И я остался ночевать в госпитале. Одели на меня нижнюю рубашку, кальсоны, белый драный халат, тапочки.

Госпиталь представлял собой несколько типовых деревянных казарм-бараков, соединенных коридорами, чтобы из одного отделения можно было переходить в другой. После ужина я решил прогуляться по госпиталю, и чего я только не увидел. Особенно на меня произвело жуткое впечатление кожное отделение, где расхаживали совершенно голые ребята перемазанные какой-то блестящей, серебристой мазью. У них была экзема. В таком же виде ходили больные псориазом. У меня тоже с войны псориаз, правда остался только на локтях, поэтому я стал расспрашивать у ребят, как их лечат. Они мне рассказали, что по призыву в армию у них или не было совсем, или было его не много. А изменение климата, наверное, повлияло на его увеличение. Больше того, когда начали лечить, то случился рецидив и всё тело покрылось чешуйчатым лишаём, такое название есть ещё у псориаза.

И хотя он не заразный, болезнь эта неприятна для окружающих.

Псориаз очень распространён. Три процента! людей на земле ним болеют, но стараются скрыть, поэтому многие люди о нём и не подозревают, а медицина, не зная причин его возникновения, пока бессильна перед ним. Но ещё более ужасным по виду своих больных было моё, хирургическое отделение. Было такое впечатление, что я в прифронтовом госпитале. Солдаты и без рук, и на костылях, с перевязанными головами, различными ранами, травмами и переломами..

Вот что такое стройка, где работают толком не обученные ребята, мало того, ещё и не ценящие свою жизнь. Нас всегда призывали жертвовать своим здоровьем ради "народного добра". Когда-то весь Союз потрясла трагедия, случившаяся с молодым парнем, трактористом Мерзловым.

Вместо того, чтобы уйти, убежать от загоревшегося трактора, паренёк стал его тушить и сгорел сам. По мне сейчас, пропади он пропадом тот трактор, а тогда и я,может быть попытался его тушить…, но когда сейчас об этом пишу, понимаю, что я не такой храбрый, чтобы лезть в огонь из-за куска железа.

А тогда мой любимый писатель Константин Симонов расписал подвиг комсомольца Мерзлова так, как подвиг на войне во имя победы.

Проходя мимо одной из палат я услышал, что меня кто-то окликнул.

Я заглянул в палату и увидел совсем мальчишку, лежащего на кровати, а к ногам его были привязаны гири, перекинутые через блоки, и висящие за спинкой кровати.

Я подошёл к нему. Он улыбался, показывая на поднятые кверху ноги и на гири. И сказал:

– Самолёт.

Я поддержал его шутку и спросил:

– Далеко летишь?

– Скоро домой. Начальник госпиталя сказал, что скоро выпишут.

Потом достал из под подушки старую, времён войны, сотни раз переснятую немецкую открытку с голой женщиной и показал мне загадочно улыбаясь Потом сказал:

– Мне бы такую. Приеду домой, недельку-две погуляю, сяду на "Газон" или "ЗиЛ" построю дом, женюсь на Клаве, она не хуже этой, дояркой у нас на ферме, и заживу.

Я спросил его:

– Что с тобой случилось?

– Да чепуха такая вышла. У меня ещё с дому права. В ДОСААФе учился. Посадили меня тут на МАЗ-самосвал, бетон возить, а он, зараза, всю дорогу ломался. И на этот раз что-то снизу затарахтело, наверное в заднем мосту, в редукторе. Я бетон вывалил в кювет, и еле до базы доехал. Показал макарону-механику нашему. А он сказал мне поставить на горку и отвинтить кардан. Я на ручник поставил, залез под низ, открутил кардан, а она, сука, покатилась. Чтоб удержать её, я упёрся ногами, а дальше не помню. Помяло меня маленько.

Я больше не задавал вопросов, пожелал ему выздоровления и вышел.

Меня остановила медсестра, женщина лет сорока, а может и старше. Она плакала и вытирала платком глаза.

– Что он тебе говорил?, – спросила она меня.

Я рассказал. А женщина, продолжая вытирать слёзы рассказала мне, что мальчик всем показывает открытку, говорит, что женится, а он не знает, что у него ампутированы яички, сломаны ноги, сломан позвоночник и всю жизнь ему придётся провести неподвижно на койке. И лежать ему в госпитале долго. Я слушал эту сердобольную женщину, и мне так стало жалко этого мальчишку, что я сам готов был разреветься, лёг на свою койку и долго не мог уснуть.

Вспомнив об этом несчастном пареньке, я воспользуюсь грустным моментом, чтобы рассказать ещё несколько случаев, которые потрясли меня своей необычностью так, что я их помню до сих пор.

На стройке для различных нужд применяют компрессор. В основном, для работы отбойных молотков, которыми можно ломать бетон, крошить мёрзлую землю и т.д.

К компрессору подсоединяются резиновые шланги и сжатый воздух под большим давлением подаётся в нужное место. Несколько ребят договорились подшутить над своим товарищем. Двое из них взяли его под руки и придерживали его, а третий взял шланг с идущим по нему воздухом и приставил его сзади к ватным штанам своего товарища.

Давление было таким большим, что мгновенно, через задний проход воздух попал в кишечник, который разорвался и человек погиб.

Шестеро ребят, работающих непосредственно на строительстве электростанции (В приказе по этому случаю, который нам зачитали, слова "атомной" не было, но само-собой разумелось), хотели распить в обед бутылку водки. Что бы их никто не видел они, залезли на большую – 25-30 метров высоту, уселись на деревянный щит и приступили… Щит поломался и они полетели вниз. Под ними был лес железных прутьев арматуры диаметром 20 мм. для фундамента одной из турбин. Пятеро из них нанизались, как шашлыки на эту арматуру так, что их несколько часов снимали с неё. А шестой, оттолкнувшись ногой, отлетел в падении в сторону и разбился насмерть об уже установленную турбину.

Выпили ребята и закусили.

На тепловых электростанциях, а тем более на атомных, большой расход горячей воды. Её остужают в градирнях. Но в Северске, несмотря на их наличие, горячая вода по каналам укрытыми железобетонными плитами куда-то текла. Я видел эти каналы. Из них даже летом шёл пар.

Двое сержантов вели зимой свой взвод на работу, или с работы.

Увидели парующий открытый канал, потрогали рукой, вроде вода тёплая.

Решили искупаться. Разделись до гола на морозе и под смех взвода и окунулись. Но вода оказалась настолько горячей, что они истошно закричали и потеряли сознание. Течение в каналах было сильным и унесло их под плиты. Нашли тела этих несчастных через несколько сот метров. Скупались.

В одной из частей наружный (других у солдат не было) туалет был переполнен нечистотами. Вывозить их было нечем. Обычно верхнюю часть переносили в другое место, а яму забрасывали и ограждали. Старшина, которому предложили выполнить эту работу решил её рационализировать.

Он приказал солдатам выкопать яму рядом, а потом пробив в образовавшейся перегородке отверстие, перелить таким образом нечистоты в новую яму. КОГДА СОЛДАТ ПРОБИЛ ОТВЕРСТИЕ, НЕЧИСТОТЫ НЕ ПОТЕКЛИ, А СОЛДАТ ПОКАЧНУЛСЯ И УПАЛ. Старшина послал поднять его ещё двух солдат. И те упали. Так один за другим прыгали в яму и оставались в ней сначала солдаты, а потом и сам старшина. Следствие установило, что смерть восьмерых военнослужащих наступила в результате отравления газом, скопившемся в нечистотах, и выпущенных оттуда через пробитое отверстие в новую яму.

Я вчера, когда писал об орденах лауреатов, вспоминал песни Пахмутовой о романтике сибирских строек. Кобзон пел: "…заблестят на груди ордена… и…свой Тайшет и своя Ангара"

А сегодня у меня вертятся слова: "…свой Афган и своя Чечня.", которые благодаря нашим правителям были всегда и есть сейчас.

Прав был провидец Блок: "…и вечный бой, покой нам только снится"

Приказы о несчастных случаях нам зачитывали почти ежедневно.

Тогда не возили тела погибших солдат самолётами домой хоронить. Ещё не было Вьетнамской войны, и Америка не подала нам в этом пример.

Солдат хоронили за зоной, я побывал на этом кладбище.

Оно было большим, несколько сот могил. И это в мирное время.

Кое-кому родственники поставили скромные металлические памятники.

Всё остальное кладбище заросло бурьяном и многих могил было и не сыскать.

Главная задача этих молодых, полных сил и здоровья людей заключалась в том, чтобы ядерное могущество нашей Великой, Социалистической и прочая и прочая Родины, было самым, ну самым Уууууууу!!!!! в мире, и как всегда, мы за ценой не постоим. А ценой была жизнь этих и других парней. Не постояли. И вечный бой…

Я вернулся из госпиталя в часть, и продолжал работать в бригаде.

Как я уже говорил, работу мы окончили вовремя, стенд получился красивым и его фотография, сделанная во время выборов, хранится у меня до сих пор. Получив мастерское звание, я стал писать во все инстанции, что на мою парашютную подготовку затрачены большие государственные деньги, а меня направили не в десантные войска, а в стройбат, поэтому я хотел бы чтобы… и т.д.

Я направил письмо в газету "Красная звезда" и члену политбюро ЦК ВКПб Поспелову, курирующему спорт. К моему удивлению и радости вскоре в той же газете появилась статья заместителя Командующего ВДВ генерала И.И.Лисова "На правах пасынка", в которой говорилось о том, что парашютный спорт в Вооружённых силах плохо развивается. В статье упоминалось и моё имя, и мои проблемы. А из ЦК пришёл ответ, что моё письмо находится на рассмотрении. Я думал, что меня быстро переведут служить в ВДВ или в авиацию, но как потом мне рассказал генерал Лисов, что провернуть армейскую бюрократическую машину очень трудно, так как обращаться через голову начальства запрещено, а дряхлый кавалерист, командующий ВДВ Тутаринов не хотел по пустякам, которым я и мои проблемы являлись, беспокоить высокое начальство.

Я по получении письма и статьи обратился к командиру за разрешением поехать в Томский Аэроклуб на предмет зондирования, смогу ли я у них прыгать и тем самым не потерять совсем спортивную форму.. Через пару дней я получил полугодовой пропуск с фотографией и с определённым номером. Меня в части предупредили, чтобы я запомнил номер, но ни в коем случае не записывал. Мои сослуживцы мне очень завидовали, что я выйду из зоны и только об этом были разговоры.

Утром я вышел из части и минут через пятнадцать- двадцать я был на том КПП, через которое прошёл сюда три месяца назад.

Уже подходя к КПП меня охватило необычайное волнение, как будто бы я шёл делать предложение само'й принцессе Англии и думал о том, что не получу ли я отказ. Да мне не верилось, что я выйду из этой проклятой зоны и хоть на короткое время буду свободным. Я зашёл на проходную, протянул в щель пропуск, но кто его взял, я не видел.

Стекло было зеркальным, я до этого никогда таких не видел и мне при моём волнении было не до разгадок. Вдруг, как гром прозвучал голос:

– Фамилия!!!.

Это в микрофон изнутри крикнул человек взявший у меня пропуск, голос усилился динамиками, а я от неожиданности проглотил язык и не мог ему ответить.

– Фамилия, – во второй раз прокричал динамик и я с ужасом понял, что я забыл свою фамилию. Я пытался вспомнить, но в голове стучало:

"Теперь не выпустят, теперь не выпустят, не выпустят", – а фамилия стёрлась из моей памяти. В динамике послышался смех и последовал уже спокойный тихий вопрос.

– Ты чё, парень, усрался? Фамилию свою не вспомнишь?

– О-о-т-тяан,- пролепетал я.

– Номер пропуска помнишь?

– Помню.

– Назови, – я назвал.

– Проходи..

Я много раз потом проходил через это КПП и, ожидая автобуса, иногда подолгу сидел там и перезнакомился со всеми пограничниками, работавшими на нём. Они, смеясь, мне рассказывали, что я не первый и не последний, кто ведёт себя так, проходя в первый раз через КПП.

Они знают какой эффект производит первый окрик, и развлекаются тем эффектом, который он производит. Но это будет позже, а пока я вышел на свободу! Я вдыхал морозный воздух, после того волнения и перепуга я расслабился, оглядывался вокруг, смотрел на лес, в котором мы стояли всю ночь, а душа пела: "Свобо-о-да-а!"

Уже здесь, в Германии, я увидел плакат или рекламу, на котором была изображена поющая птица, сидящая на ветке, внизу большими буквами написано -Frei!- свободна!, и я вспомнил то состояние, которое ощущал тогда.

Каждый человек в своей жизни ощущает состояние свободы в различных случаях; ушёл в отпуск, закончил школу или университет, демобилизовался из армии, развёлся с ненавистной супругой или супругом, и т.д. У меня много раз было ощущение свободы и до этого, но такое сильное чувство, в ожидании которого забываешь своё имя, посетило меня один раз в жизни.

Подошёл автобус и я поехал в город Томск.

Томск- старинный русский город. Тогда в пятидесятых годах, он был сплошь деревянным. Я до этого жил в Сибири и видел деревянные одно, двух и даже трёхэтажные дома, но то был шахтёрский город, выросший за годы советской власти, и его дома были прямоугольными, без каких либо украшений. А томская деревянная архитектура могла бы быть, а может и является образцом русского деревянного зодчества. Мезонины, балконы, надстройки и всё это украшено резьбой по дереву. Резные наличники на дверях и окнах, замысловатые узоры на фронтонах, на трубах непременно петушки, медведи, зайцы, вырезанные из железа и, держащие нос по ветру, флюгера. Смотришь на такой дом и видишь купчиху сидящую за самоваром. А в другом доме живёт кузнец. У него на деревянных воротах железные кованные цветочки и красивые кованные кронштейны удерживают балкон. А в этом доме…да очнись ты, Отян, посмотри лучше. На купеческом доме крыша провалилась.

Купца в двадцатом году большевики шлёпнули, а у кузнеца забор упал, всё кованное железо ржавое и ржавчина пластами отваливается.

Ушёл кузнец к большевикам в партизаны, да и сгинул в тайге. А старуха его жива до сих пор. Пенсию за мужа получает. Но пенсия копеечная, на хлеб не хватает, не то чтобы забор новый справить да дом починить.

Шёл я по деревянному Томску, фантазировал. Многие дома были ветхими и я строитель, понимал, что скоро не будет деревянного Томска. Но тогда я считал, что хорошо, что будут каменные дома, они долговечней, удобней и т.д. А несколько дней назад показали, что осталось от деревянных домов в Томске всего ничего и те разрушают, сносят, разрывают на части. И показалось мне, что это мою молодость разрывают и сносят.

Но были в Томске и большие старинные постройки. Видел старинный большой корпус университета, старейшего в Сибири. Медицинский факультет этого университета закончил знаменитый нейрохирург Бурденко. А три года назад и мой племянник, сын сестры по отцу Владимир Масунов. Томск – студенческий город. В этом старом городе было столько молодёжи, что казалось здесь, люди рождаются взрослыми и не стареют.

Аэроклуб находился на горе, в бывшей церкви. С высокой горы был виден весь город и реку Томь, как и все сибирские реки, очень хорошую собой. Хотел сказать, как невеста, но нет, как замужняя красавица сибирячка, которая не идёт по земле, а несёт себя любимую.

Так и Томь несёт свои воды к сестре своей старшей, тоже красавице - Оби.

Парашютный класс Аэроклуба находился под центральным куполом церкви, с вершины которого опускалась длинная цепь, которая когда-то поддерживал люстру. Большевики многие церкви разрушили, но многие остались, и были или полуразрушены, или применялись как склады под зерно в сёлах и под различные товары в городах. Так, в Кировограде церковь в районе города, называемого Ковалёвкой, была использована для складирования соли, от чего сильно разрушались стены. Сейчас её восстановили, но я по опыту знаю, что соль все равно будет выступать через штукатурку.

А этой церкви, как и церкви в Туле, расположенной в Тульском Кремле с зубчатыми стенами, как в московском Кремле, повезло. В них были разместились аэроклубы.

Аэродром находился рядом с Иркутским трактом, который до открытия Транссибирской железнодорожной магистрали служил основным связующим путём между Дальним востоком и Европейской частью России. Тракт в своё время и обеспечил процветание Томску.

А сейчас это была просёлочная дорога, местами мощёная булыжником, а в основном грунтовка. С северной стороны была расположена спичечная фабрика с высокой дымовой трубой, с южной стороны был лес, на востоке проходила высоковольтная линия. Аэродром был небольших размеров и описанные мною объекты были постоянной угрозой парашютистов. Даже незначительная ошибка в расчёте влекла за собой неприятности. Особенно страшными была труба и высоковольтная линия.

За то небольшое время, когда я совершал прыжки в Томском аэроклубе, и на трубе, и на высоковольтке побывало по одному парашютисту, правда, с благополучным исходом.

Я часто себя спрашивал: чем отличаются большевики от фашистов.

Фашисты расстреливали неугодных, в т.ч. и священников, и большевики расстреливали неугодных и священников, фашисты расстреливали евреев и цыган, большевики расстреливали собственный народ. И те и другие организовали концентрационные лагеря, и те и другие хотели покорить себе весь мир. Можно много и долго перечислять их сходство, а различий почти нет, кроме того, что фашисты делили людей по расовому признаку, а большевики по классовому. Ответ напрашивается сам собой.

Приняли меня в Аэроклубе хорошо, дали медицинскую карту для прохождения комиссии, пройдёшь и прыгай себе на здоровье. Я так и сделал, и мне сказали когда придти на первые прыжки. Я приехал в назначенный день, мы погрузили парашюты и поехали на аэродром.

Аэродром находился сразу за городом, за кирпичным заводом. Других, "мелких", но не менее опасных случаев, было хоть отбавляй.

Обычно по аэродрому ездят, подвозя людей и парашюты на автомобилях, но в Сибири при полуметровом снеге не сильно поедешь.

Здесь я впервые увидел аэросани, о которых имел представление только по книгам и по кинофильмам. Это были большие сани, которые управлялись при помощи лыжи, находившейся спереди, а приводились в движение пропеллером который вращался от мотора без глушителя, издававшего страшный шум. Зимой прыгать с парашютом громоздко.

Парашют, зимняя одежда сковывают движения и даже идти по глубокому снегу проблема. Но приземление такое мягкое, что, привыкший к жёсткому приземлению, организм напрягается, но не встречает сопротивления. Подобное ощущение бывает, когда хочешь поднять что-то тяжёлое, напрягаешься, а оно оказывается лёгким и заряд выходит впустую.

Но зимой я прыгал мало. Во первых, не всегда меня отпускали, во вторых, погода зимой для прыжков часто неблагоприятная. Ветер, снегопад, просто облачность мешают нормальным полётам и тем боле прыжкам. Тем не менее, хотя и редко но получаешь от прыжков мощный психологический заряд.

В части продолжались интенсивные занятия, и нас предупредили, что наш взвод скоро выпустят раньше. Зима была во всём своём сибирском великолепии, и командир взвода Громовиков повёл нас, вооружённых учебными винтовками и деревянными гранатами, в лес на большую поляну. Она была усыпана свежим пушистым снегом и под ним что-то в виде бугорков передвигалось в разные стороны. Я спросил у сибиряка Щапова, что это может быть. Он мне сказал, что мыши. Я не поверил. И вдруг с дальней ели серый комок упал в снег. Через две секунды оттуда взлетела большая птица, удерживающая в лапках мышь, и скрылась в лесу. Мне объяснили что это сова. Громовиков дал нам вводную:

– За поляной на опушке леса находятся вражеские окопы. Противник в количестве одного взвода оснащён пулемётом и винтовками. Наша задача по пластунски с короткими перебежками добежать до окопов, предварительно забросав их гранатами, оставшегося противника уничтожить в рукопашном бою, захватить окопы и, дождавшись подкрепления, по моей команде продолжать бой. Ложись! По отделениям вперё-о-д марш! Мы поползли по глубокому снегу, потом поднимались и метров десять бежали, если можно назвать бегом передвижение по глубокому снегу. Через две перебежки прозвучала команда:

– Отставить! Всем вернуться на исходную позицию, – (что-то не понравилось взводному).

Мы все уже тяжело дышали.

– Вперёд ма-а-рш!

И опять тоже самое. Так повторялось ещё три раза. С нас со всех катил пот, кто-то развязал клапана на шапке, и взводный заорал:

– Курсант Калинин завязать шапку, – тот хотел что-то сказать.

– Молчать!,- а Калинин мне на ухо:

– Сам бы с-с-сука попробовал по такому снегу.

Я посмотрел на взводного. Он завязывал клапана на своей шапке.

Замёрз, голубчик, подумал я. В этот момент Громовиков заорал:

– За мно-о-й в атаку!!! Ура-а-а!!!

– Ура-а-а!!! заорали мы и побежали, держа винтовки штыками на перевес. Через пару секунд "а-а-а-а!" ответило эхо. Я глянул на Громовикова, он был впереди всех, кричал:

– Не отставать! Урр-а-а!.

Через метров пятьдесят я уже ничего не видел и не слышал. Бежал.

Да какой там бежал. Сунулся, как бульдозер раздвигая снег, винтовка стала такой тяжёлой, что я не мог уже её удерживать в горизонтальном положении, пот заливал глаза, лился по спине и ниже живота в пах.

Наконец мы у рубежа. Громовиков стоял разгоряченный, улыбался. Мы не ожидали от него такой прыти.

– Ну что, Калинин, попробовал и я.

– Извините, товарищ старший лейтенант.

– На этот раз прощаю. А в следующий раз на цементе будешь "сучить".

Калинин стоял, не зная куда деться. Как я узнал позже, этот Калинин, по образованию техник-механик, командуя взводом землеройной техники, напился самогона, показалось мало, сел на самый большой в СССР бульдозер, и покатил через Северск в село, оставшееся в зоне, за бормотухой. Его не могли остановить. Патруль бежал за ним, а он на полном газу, сколько мог выжать, удирал от них, пока, не справившись управлением не въехал в какой-то сарай. И оказался на разгрузке цемента. Дальнейшей судьбы его я не знаю. У меня только сохранилась фотография с его изображением и надписью: "Голосует курсант Калинин", снятая с того стенда.

Кто-то бухнулся в снег.

– Встать! В две шеренги становись! Проверьте себя, у кого остались гранаты.

Гранаты были не использованы почти у всех.

– Приказ не выполнен, противник не уничтожен, все убиты. Убитые, на ле-е-во! В расположение части бегом марш!

Я посмотрел на ребят. Со всех разгорячённых лиц валил пар. Бежать не было никаких сил. Света белого не видя, добежали до казармы.

Взводный нам дал час отдыха. Я разделся, снял нижнее бельё, выкрутил из него пот и повесил на горячий радиатор. Во всех казармах было паровое отопление. Радиаторы были горячее ста градусов, и от нашего белья шёл пар так, что в казарме стало нечем дышать, а запах…

Уверяю вас, что в конюшне приятней.

В свободное от занятий время, по вечерам, мы собирались в вестибюле клуба, играли в пинг-понг, бильярд, читали журналы. По выходным дням нам привозили кинофильмы.

Любил к нам приезжать в такие часы командир дивизии полковник Примин. Обычно он вставлял себе, взамен отсутствующего, стеклянный глаз, но в сильные морозы одевал повязку. Но у Примина были странные причуды, доходящие до самодурства. Так он любил приезжать на белой служебной "Волге" к нам в часть, и буквально с порога раздавал "подарки" за мелкие нарушения, меча громы и молнии. Потом вокруг себя, в вестибюле клуба, собирал сержантов, солдат и офицеров и рассказывал нам байки о войне, довольно интересные. Потом, вдруг, говорил как Манилов: "А не сыграть ли нам в шашки?". (Или в бильярд).

В обе игры он играл плохо, но, когда выигрывал, радовался, как ребёнок, а когда проигрывал, то злился и после третьего проигрыша швырял кий или шашки, как Ноздрёв, и уезжал. Правда, это случалось редко: я заметил, что офицеры ему специально проигрывают, вызывая тем самым его благодушное настроение.

Иногда он говорил: "А ну-ка, где наш "Мастер спорта СССР". Меня звали, и он предлагал мне сыграть в бильярд, в который я, вообще, не умел играть и после выигрыша надо мной он подтрунивал: "Тоже мне мастер спорта. Не знаю как тебе его присвоили". И был доволен своим выигрышем. А потом предлагал мне играть в шашки, где я был сильнее, и он, проигравши, пару раз уезжал с испорченным настроением. Я не приучен был специально проигрывать, и офицеры не любили, когда я у него выигрываю, тем более, что я поднаторел и в бильярде и стал иногда у него тоже выигрывать. Они толкали меня под столом ногами, но я делал вид, что не понимаю. И когда он приезжал, мне говорили, чтобы я не высовывался, а ему на вопрос, где мастер спорта, говорили, что я в наряде.

В один из вечеров он зашёл неожиданно в вестибюль, когда мы смотрели телевизор, показав жестом чтобы мы продолжали сидеть. По телеку показывали оперу Чайковского "Пиковая дама".Помолчав несколько секунд, Прмин произнёс:

– Пиковая дама.

Для меня это было открытием. Я до этого видел в нём только солдата, даже солдафона, а он и оперную музыку знает. Позже я убеждался не раз в своей жизни, что внешне грубый человек может иметь тонкую душевную конституцию и наоборот, жлоб прикидывающийся интеллигентом, остаётся жлобом. В этот раз Примин снял белый полушубок и папаху, дождался окончания оперы и затеял разговор..

Сначала спросил у солдат, как кормят, нет ли жалоб? Потом стал рассказывать о войне. Рассказчиком он был интересным, а мы были внимательными слушателями.. Я запомнил несколько его рассказов, которые поразили меня своими откровениями, которых тогда ещё цензура в печать не пропускала. Его рассказы попытаюсь передать так, как он их преподносил нам:

– В сорок первом году я был командиром эскадрона в кавалерийском полку. Немец двинул на нас такую мощь, что мы не ожидали. Танки двинули они на необученных воевать против них, да и не имеющих техники и нормального оружия, войска. Ну и драпанули мы. Потом в Москве какой-то умник придумал кавалерийскую противотанковую тактику . Когда пойдут танки мы, кавалерия, сидим в укрытии. Наша пехота первая их встречает, а когда немцы пройдут через наши окопы, мы выскакиваем из укрытия или из леса, если он был, с противотанковыми гранатами, скачем на танки, забрасываем их гранатами, а потом шашками рубим пехоту, как капусту, – и жестами Примин показывает, как рубить шашкой.

– Товарищ, полковник, так от противотанковой гранаты погибнет и тот кто бросал.

– Кто тогда об этом думал? Кинули мой эскадрон под Киевом на танки. А немцы из пулемётов, которые в танках, стали нас косить.

Половина эскадрона полегла на полпути. Остальные добрались до танков. Три танка уничтожили, а эскадрона моего не стало. В строю осталось только несколько человек. За три танка я положил эскадрон.

И начальство это считало успехом. И под Москвой такая тактика была.

Эх, ма!

Примин замолкает, достаёт платок откашливается, вытирает пот с лица. Видно, что трудно ему говорить. Кто-то спрашивает:

– И как вы без эскадрона?

– Это интересный вопрос. Вызвали меня в штаб армии. Там принял меня комкор, (звание такое генеральское было). Встретил меня со словами:

– А ты герой, Примин.

– Какой там герой, эскадрон положил.

– Ну, эскадрон не ты положил, а немец. И эскадрон ещё будет. А сейчас получи приказ, о назначении тебя командиром полка. Правда ни людей, ни лощадей у тебя нет. За пополнением поедешь на Кубань. Мы хоть и покончили с казачеством как классом, но они живучи. А потом есть ещё не старые казачки, что в гражданскую воевали. Короче.

Возьми с собой младших командиров и вперёд. На месте свяжешься с военкоматом, они тебе помогут. Их уже из Москвы предупредили.

– Приехал я на Кубань В военкомате говорят, что дать им мне некого. Единственный резерв старички и комиссованные. Тут вчера один приходил беспалый, так он ему велел погодить. Одна надежда на добровольцев. Поехали мы по станицам. Выбрал я большую. Собрали сход. Народу пришло – вся станица. Старики, бабы, дети. Попросили меня рассказать что гам на войне. Я рассказывал, то что есть и призвал записываться добровольцев. Стране сегодня нужны кавалеристы.

Надо подсобить Красной Армии. Но предупреждаю, что сегодня война не та. Танки, самолёты, машины, и не всякий устоит против такой силищи.

Вышел из толпы казак с Георгием и орденом Красного Знамени на груди, и молвил.

– Та що вы цього трэпла, хлопци, слухаетэ. Танкы, литакы. Налякав нас дуже. И кажысь я всрався, – и пощупал себя за штаны. Станица захохотала.

– А Вы и на наший мови можэтэ, товарышу полковнык? -спросил кто-то.

– Я у кубанских казачков научился. И призвал тот орденоносец записываться в добровольцы. Фамилия у него смешная была – Дышло.

Воевал он лихо. Два года со мной воевал. В сорок третьем, под Ростовом его пулемётом скосило.

Опять замолчал Примин, молчали и мы.

– Расскажите дальше, товарищ полковник, интересно.

– Ну, если интересно, слушайте. Записалось в той станице человек двести пятьдесят. Я рад такому успеху. Мои командиры тоже набрали много народу. Большинство со своими лошадьми и даже саблями. Человек двадцать с двустволками. Казачью форму одели, газыри, кубанки, бурки. Почти все умеют фехтовать. Но что-то мне было неспокойно.

Видел я их беспокойную, и какую-то нервную, показную весёлость.

Первую ночь заночевали в степи. Казакам не в первой..

("… а казаку бурка во поле станица,

а казаку бурка во поле постель.")

Розенбаум – "Казачья песня")

– Утром подъём, и нет моих казачков, усрались. (Я вспомнил, как я сбежал с операции.)

Осталось только несколько человек, учитель школьный в очках, Сатаневич Яков Соломонович, я его писарем взял, хотя он и в строй просился. На днях письмо от него получил из той же станицы. На лето к себе приглашает. В той станице ещё несколько моих казаков живут, на недельку съезжу повидаюсь. А то нас всё меньше. Ну ладно, курсанты, вам спать пора.. В следующий раз дорасскажу.

Това-а-рищ полковник-, канючим мы,- у нас ещё пятнадцать минут есть, расскажите. Чё, так и не вернулись?

Примин встал. Встали и мы. Он, уже одеваясь:

– Вернулись. Куда им деться. Вернулись и мы. Пошли по домам с милиционером. Объяснили, что они зачислены, по их же желанию в Красную армию, и теперь их ждёт суд трибунала, как дезертиров и трусов. А главное позор.. Казаку позор и обвинение в трусости хуже смерти. И воевали добрэ. Если бы не это ранение, – показал на глаз, я с ними до Берлина бы дошёл. А так пришлось после ранения воевать уже с другими. До свидания.

– До свидания, товарищ полковник.

В другой раз он начал свой рассказ со слов:

– Эх ребята, если бы не водка и не бабы, мы бы были в Берлине ещё в сорок третьем..

– А причём водка, товарищ полковник?

– При том, что и немцы знали пристрастие нашего брата к выпивке.

Оставляли на станции, вроде нечаянно, цистерну со спиртом. Наши войска возьмут стацию или целый город, перепьются и спят, как сурки.

Ещё хуже, когда оставляли древесный спирт. От него просто умирали или слепли. Немец их голыми руками брал.

Ведь советским войскам приходилось оставить станцию.

Я у себя в полку и потом в дивизии завёл такой порядок, что первым делом на станции и в городе проверяли цистерны и все другие ёмкости, нет ли в них спирта и, если находили, выставляли часовых или выливали спирт. Да, не выпивали, а выливали. Вот тебе хи-хи.

Благодаря этому многие живы остались.

Но, к сожалению, пили не только солдаты. Осенью сорок третьего получил я приказ высоту взять. А на ней мощное укрепление было. Мне в штабе сказали, что разведали хорошо и на высоте только винтовочки.

Для нас позиция была не очень удобная, и я после артподготовки послал в бой два эскадрона. Немцы их подпустили довольно близко, а потом открыли шквальный огонь. Много полегло тогда ребят. Я на коня и в штаб дивизии. А там два генерала пьяных в стельку сидят в обнимку и песни поют. Я доложил, что немец косит нас, эскадрон целый уложил. А командир дивизии, сволочь, достал пистолет и кричит, что меня сейчас пристрелит или позже, если я приказ не выполню. Трусом обозвал. Я в полк. В запале: "По коням, за мной". Конь у меня был лихой, орловец, Артур имя его было, вынес меня на высоту, а под ним мина взорвалась. Коня наповал, а мне ногу осколком в мякоть, правда, ранило и в голову осколок попал. Я сознание потерял, и спасибо моим ребятам, быстро меня в медсанбат. Врачи еле спасли. Высоту мы ту взяли, но дорогой ценой. Орден "Отечественной войны" и за ранение и за ту высоту получил А высота, я в прошлом году на ней был, так, бугорок. А ты говоришь, причем водка.

Рассказал нам полковник и ещё одну историю, до глубины потрясшую меня. Наверное, где-то в военных архивах она лежит за семью печатями, но вряд ли когда будет опубликована.

– Я после госпиталя вернулся в строй. Мы уже во всю гнали немцев.

Мой полк вырвался вперёд и занял город (Примин назвал город, но я не помню какой)

Наш рейд был настолько стремительным, что немцы не успели оказать сопротивления. А гарнизон там был большой. Больше чем две тысячи человек у нас в плену оказалось. Город имел важное значение и немцы очухавшись, решили нас окружить. Мы далеко оторвались от своих и подкрепления не ждали. Пришлось нам отступить. Вооружение их крупное пушки, машины, танкетки, мы взорвали, а стрелковое оружие, сколько могли, столько взяли с собой. Ну а куда пленных девать? Отпустить?

Завтра они против нас опять воевать будут, а меня самого за это расстреляют. Взять их с собой мы не могли. Не ушли бы от преследования. Я принял решение уничтожить их. Загнали их в балку, установили с четырёх сторон их же пулемёты и строчили их до последнего шевелящегося. Вот тогда я впервые увидел, что такое "кровь рекой" Она действительно текла рекой. За ту операцию меня наградили боевиком вот этим, – и показал на орден "Красного Знамени".

– Наградили не за пленных, а за взятие города.

Он замолчал, а я представил ту страшную картину расправы над пленными и спросил по глупости своей:

– Так Вы военный преступник? – и сам испугался своего вопроса.

К моему удивлению, полковник внимательно посмотрел на меня и, покачав головой, задумчиво ответил:

– Эх, Отя-а-н. Победителей не судят. А та река мне и сейчас, иногда снится.

Он резко встал, оделся и не прощаясь, вышел.

К нам в часть довольно часто приезжали всевозможные лекторы с докладами то о семилетке (Хрущёв решил за семь лет догнать Америку), то о международном положении (В Берлине был "поджигатель войны" Вили Брандт, а в Боне и в Вашингтоне такие же плохие Аденауэр и Эйзенхауэр и т. д.). Лекции были скучными, длились не меньше часа, и пока лектор читал, уставившись носом в бумаги, солдаты, сидя в тёплом зале, засыпали.

Сержанты ходили по проходам и будили спящих. Они и сами с удовольствием поспали бы. Когда такой лектор приехал, я был дежурным по КПП и пошёл в туалет. На одном из очков сидел, снявши штаны, солдат. Другой солдат с ломом сбивал наледи. Он расстегнул бушлат и на его груди качался на подвеске "Орден Ленина". Обычно туалет убирают как наказание. Я ему сказал:

– Не стыдно тебе позорить Ленина? Снял бы на время уборки орден, – на что он мне резонно ответил:

– А пусть меня не посылают убирать говно.

Зимой часто приходится бегать в туалет, и я минут через сорок опять туда забежал.

Там в той же позе сидел тот же солдат. Я его спросил:

– Что, живот прихватило?

– Та не, просто я на лекцию не хочу идти.

Я долго смеялся, представляя, как мы мучились на этих лекциях, а этот солдатик нашёл подобный выход из положения, рискуя отморозить себе то, что ещё могло пригодиться. Правда, в тот день было не очень морозно.

А теперь я хочу рассказать о том поступке, который я совершил в этой части и который не даёт мне покоя всю жизнь, потому, что два человека, которых я уважал и хотел сделать им добро, выручить, думают обо мне, как о подлеце. Я, казалось бы, должен отмаливать этот грех, но я греха, видит Бог, не совершал. Я всегда волнуюсь, когда вспоминаю этот поступок. Хочу найти для себя выход из той ситуации, в которую попал. Но не нахожу. Может кто-то из моих читателей найдёт для меня, тогдашнего, выход из положения? Итак, всё по порядку.

Были у нас в части два человека. Сержант Николаев, секретарь комсомольской организации учебной роты, симпатичный парень, и старший сержант Чибирёв, секретарь комсомольской организации части.

Оба были хорошими парнями. Я ещё тогда был курсантом и не мог с ними общаться на равных, но иногда приходилось по службе. Я их уважал и они ко мне нормально относились, без всяких предвзятостей. Служба их шла хорошо, оба вступили в кандидаты партии. Чибирёв был уже членом партии, но, как секретарь комсомольской организации, был членом ВЛКСМ, а попросту комсомольцем. Эти ребята были в городе по делам службы (увольнительных в Северске не было), зашли в какую-то столовую и взяли по кружке пива. И здесь их застукал патруль. Мы знаем, какой противник алкоголя был Примин, и над ними нависло тяжёлое наказание.

Ни в одном Уставе того времени не указывалось на то, что солдат не имел права выпить сто грамм водки или кружку пива. Сержант или старшина срочной службы не приравнивался к ефрейтору сверхсрочнику, у которого было больше прав, хотя по закону все люди в СССР имели равные права. Никогда, ни в одном документе военнослужащий не наказывался за распитие спиртных напитков, тем более пива.

Находились другие причины для наказания, вроде самовольной отлучки из части и т.д. ,

Вдруг, ещё днём, поступила команда всем зайти в клуб и занять места в зале. Места в зале занимаются повзводно. Зашёл со своим взводом и я. Только мы уселись, прибежал посыльный и вызвал меня опять срочно, бегом в казарму. Я побежал. В комнате для сержантов сидело несколько офицеров, и обратился ко мне старший лейтенант Кислицин, которого я недолюбливал за косноязычие. Он например говорил: "Скотину с паразитом в больницу положил". Это значило, что он жену с ребёнком положил в больницу. Он мне сказал, что сейчас будет комсомольское собрание и мне оказано доверие выступить первым, и первым предложить наказание, которое заслужили два пьяницы.

Наказание будет самым суровым: исключение из комсомола. И это должен предложить я. А если их исключат из комсомола, их сегодня вечером исключат из партии, завтра разжалуют в рядовые и отправят разгружать цемент. Такое указание дал полковник Примин. Я дал согласие выступить и когда шёл в клуб понял на что меня толкают, и какую подлянку я согласился сделать. Я подумал вернуться и отказаться, но тогда я нагнету на себя гнев командования, а они найдут другого на первое выступление. На больших собраниях, как правило, проходит при голосовании первое предложение, и тогда обоим парням грозит цемент, а хуже не бывает. Больше того, исключение из комсомола и партии ставит крест на их дальнейшую карьеру. Это как в средние века преступникам на лбу выжигали клеймо. Так я тогда думал. И я решил изменить своё предложение. Будь что будет. Ну буду я виноват перед командованием, меня за это на цемент не пошлют, а ребятам я попробую облегчить судьбу. Я никому об этом из своих сослуживцев не успел сказать, потому что, как только я вошёл в клуб, сразу началось собрание и меня вызвали на сцену.

Я сделал вступительное слово, в котором привёл, как пример, футболиста Стрельцова которого пьянка и "звёздная болезнь" довела до тюрьмы, а затем внёс предложение обоим "нехорошим" ребятам, ставшим на путь пьянства, объявить по строгому выговору, без занесения в учётную карточку. Что тут началось. На трибуну выходили один на одним офицеры и говорили, что это наказание для них очень мягкое, что Отян, видимо, сам на грани "звёздной болезни" и поэтому вынес такое предложение, и что пьянству бой и т.д. Поставили вопрос на голосование, причём первым предложением представили вопрос об исключении. Но тут встал Володя Лукашенко из нашего взвода, (бывший шахтёр) и сказал, что ставить на голосование нужно в порядке поступлений предложений. Ведущие собрание его не захотели даже слушать. Поставили вопрос об исключении из комсомола. В зале не поднялось ни одной руки. Вскочил замполит и начал всех убеждать, что надо их исключить, им не место в передовых рядах советской молодёжи.

Опять поставили вопрос об исключении. Несколько человек подняли руки, но когда начали считать, весь зал обернулся поглядеть на них, и они быстро опустили руки. Один сержант Ференец продолжал держать.

Это был уже бунт, неслыханный в те времена, но была тогда уже хрущевская оттепель и в воздухе только чуть-чуть запахло демократией. Как потом убедились, только запахло.

Голосовали и по другим, более жёстким предложениям чем моё, но прошло моё, как самое мягкое. Собрание закрыли. Солдаты и сержанты расходились, шумно обговаривая прошедшее собрание, офицеры молча. На выходе стоял ст. лейтенант Кислицин. Я хотел пройти мимо, но он отозвал меня в сторону и зашипел в мой адрес угрозы. Именно зашипел, потому что не мог говорить громко. Я ничего не ответил.

В тот же день состоялось партсобрание, где они получили тоже по простому выговору. Мне потом рассказали, что собрание прошло примерно так же, как и комсомольское. Наутро обоих виновников этих собраний отправили в строительные части, сохранив им воинские звания, что давало им возможность нормально продолжать службу.

Только перед уходом сержант Николаев мне сказал:

– Что мы, Отян тебе плохого сделали, что ты так выступил. Неужели ты никогда не пил пиво или водку? И тебе не совестно?

Я готов был провалиться сквозь землю. Что я мог ему ответить?

Чтобы я ему тогда не говорил, всё звучало бы фальшиво. Не извиняться мне ведь было. Тем более, что я поступил правильно. Во всяком случае, мне так казалось. Не знаю, поняли эти ребята, что я для них тогда сделал или нет, но ношу груз этого укора до сего времени.

Я ожидал для себя репрессий, но прошло пару дней и отношение ко мне со стороны офицеров и моих сослуживцев ко мне стало прежним.

Интересно, что никто никогда не поднимал этот вопрос ни с каких сторон. Видимо, полковник Примин спустил это на тормозах. Как дальше сложилась судьба Николаева и Чибирёва я не знаю.

Рядом с нашей частью находился лагерь заключённых. Несколько раз я видел, как их вели куда-то. На них была чёрная одежда и было их всего человек сорок. Они были буквально окружены вооружёнными охранниками, которых было человек двадцать и половина с собаками.

Зэки шли, опустив голову и держа руки за спиной. Картина ужасная, угнетающая и западающая навсегда в память. У нас одни говорили, что это убийцы, приговорённые к смерти, другиё говорили, что изменники Родины. (Было тогда принято слово родина писать с заглавной буквы, если речь идёт об СССР, а Бог писали с прописной, потому что Бога нет и быть не может. Такая вот орфография.).

Однажды ночью нас подняли по тревоге. Сонные мы выбежали из казармы и увидели горящее большое деревянное здание в зоне заключённых.. Нам кто-то из сержантов сказал, что побежим тушить пожар. Я ещё толком не проснулся, и первая мысль была не потерять рукавицы, чтобы не обжечь руки о горящие брёвна. Потом я смеялся над собой за эту мысль. Как сказала бы моя тёща: "Вус пожар? Вэн пожар?"

Это значит чепуха, глупость. Глупость потому что охрана не только нас, а даже пожарные машины не пропустила в охраняемую зону. А пожар был грандиозный. Я много видел пожаров, но этот… Говорят языки пламени, столб пламени, сноп пламени. Здесь была гора пламени. Гул стоял такой, что не слышно было рядом стоящего человека и приходилось прикрывать лицо рукой. так жгло пламя на расстоянии примерно сотни метров. Мой покойный зять, сибиряк из-под Иркутска Анатолий Лузан, пропел когда-то частушку:

"Дом горит, горит, горит,

А народ вокруг стоит.

Рассуждает меж собой,

Догорит, пойдём домой."

Так было и у нас. Постояли, посмотрели, пошли спать. Пожарники остались дежурить на случай распространения пламени вне зоны. Но стояла безветренная погода и всё обошлось. Потом мы слышали, что в тот вечер зекам не показали положенный по графику кинофильм, и они решили поджечь клуб.

Другой раз нас подняли по тревоге утром. Сказали что в зону пробрался шпион. Нам отвели участок леса, который мы прочесали, но никого не нашли. На следующий день я ожидал автобус на Томск и познакомился с солдатом из внутренних войск, получившего отпуск за поимку "шпиона". Он мне сказал, что это был зэк из другой колонии.

Он устроил подкоп и бежал, не зная, что находится ещё в одной зоне.

Нашёл он этого зэка в лесу, тот бросился на него с заточкой (Заточенный металлический прут), но солдат был вооружён и это его спасло Я подумал тогда, а что было бы, если б кто-то из нас на него напоролся? Мы-то были безоружными. Вообще ходило много разных баек, как сюда хотели прорваться шпионы. И в цистерне с молоком, и в картошке, и… Но однажды произошёл случай, что из Томска проехал в зону автобус. Все пассажиры вышли, а пьяный на заднем сидении уснул.

Он должен был выйти на пару остановок раньше, но проспал. Дежурный пограничник зашёл в салон, не очень тщательно его оглядел, никого не увидел и пропустил автобус в зону. "Шпион" проснулся ночью в автобусном парке. Переночевал он с дежурным по автопарку, а утром его взяли. Трое суток его продержали, пока выяснили его личность.

Семья сходила с ума, пока он появился.

Этому случаю я поверил, так как сам был свидетелем, как загулявший в Томске командировочный, сел не в свой автобус, уснул и проснулся у Северского КПП, когда его разбудили. Увидев пограничников, колючую проволоку и пограничные столбы, он спьяну не понял где находится. Пассажиры его разыгрывали и говорили, что попал он на китайскую границу. Все веселились, а тот делал круглые глаза и что-то невнятное бормотал. Вообще шпионская тема была тогда там в моде, как сейчас по всей России смотрят фильмы о разведчиках, шпионах, храбрых чекистах и хитрых евреях, которых тоже надо держать в поле зрения.

Наступила весна. Наш взвод сдал экзамены и всем присвоили звание младший сержант. Окончили на "отлично" я и Модоров, не то якут, не то бурят. Меня назначили командиром во взвод Кислицина. Никаких придирок с его стороны не было, думаю что из-за того, что я был на виду у большого начальства.

Расскажу ещё несколько забавных случаев.

Был в нашем взводе двухметроворослый парень из города Киров (теперь Вятка) по фамилии Масленников. О нём говорили, что у него кулак, как мандолина. Он был, как и все великаны, очень добрым и спокойным парнем и хорошо рисовал. Однажды у нас в классе на занятиях присутствовал командир роты Черненко. Он сидел за последним столом, а Масленников в это время рисовал голую женщину. Он так увлёкся, что не обратил внимание на подошедшего сзади Черненко и продолжал рисовать. А Черненко заинтересовался его художеством и молча наблюдал. Соседи по столу толкали Масленникова ногами, а он высунул от увлечения язык и продолжал. Потом увидел рядом стоящего Черненко, поднял глаза, а тот ему медленно с растяжкой и с украинским акцентом говорит:

– Шо, драконишься?

Это выражение у меня стало нарицательным.

Позже я был дежурным по кпп, а подменным был Масленников. На КПП забежал и хотел выйти, служивший в спортивном взводе бегун на средние дистанции (800 и 1500 метров) и прекрасный лыжник Шебунин.

Он недавно подрался с футболистами, те насажали ему фонарей под обоими глазами, и когда его полковник Примин спросил:

– Что это у тебя на лице, Шебунин? – тот ответил:

– Не успел на спуске с поворотом от сосны увернуться.

Шебунин служил второй год и считал нас салагами, которые должны его слушаться. Он начал, не говоря ни слова, дёргать двери, а Масленников не открывал. Тогда Шебунин заскочил в дежурку и стал размахивать перед Масленниковым кулаками и орать:

– Ты, салага, да знаешь что я тебе сейчас сделаю? Да я тебя…

Громадный Масленников даже когда сидел был вровень ростом с Шебуниным, и этот вид смешил нас. А Шебунин, видя наши улыбки, стал и в нашу сторону бросать угрозы. Тогда Масленников тихо, спокойно с вятским аканьем говорит:

– Слушай, шебунька, ту сосну об которую ты разбил себе морду ещё не спилили.

Все, кто находился на проходной, грохнули от смеха. А Шебунин понял свою, мягко говоря, ошибку и запросился:

– Ребята, пропустите, мне на тренировку.

– Так бы и раньше, иди.

С тех пор у нас в части, если кто-то высказывал угрозы, ему говорили:

– Слушай, а ту сосну ещё не спилили, – и обстановка разряжалась.

В углу нашей части, в отдельной загородке находилась конюшня и свинарник. Свиней кормили пищевыми отходами с кухни, а для лошади стоял небольшой стог сена и в закроме хранился овёс. И конюшня и свинарник отапливались. Лошадь была белая, очень красивая, я не помню какой породы. Это была лошадь, как вы догадываетесь, полковника Примина. И за свиньями, и за лошадью должен был следить один человек, положенный по штату. Но фактически за лошадью ухаживал, нет, не ухаживал – лелеял её парень из ансамбля, виртуоз-танцор по имени Игорь. Он и спал иногда с ней, выводил на прогулку, мыл. Я когда-то пришёл к нему посмотреть на лошадь, так он меня сейчас пустил, но сказал, чтоб в следующий раз я без куска сахара для лошади не входил. Я иногда заходил пообщаться с лошадью и мне очень нравилось, как она нежно, губами брала с руки сахар, хотя вначале я боялся её громадных, чуть желтоватых, величиной с палец ребёнка, зубов. Она смотрела на меня своим большим глазом, и я видел своё уменьшенное отражение в её глазу.

Самое интересное, что Игорь был цыганом. Но он был цыганом, который воспитывался в детдоме и табора не знал. Но откуда у него любовь к танцам, музыке и тем более к лошадям? В те времена советская наука отвергала генетику, как науку. Сегодня любой мальчишка мог бы на мой вопрос ответить:

– Как откуда? В генах.

Весна принесла мне ещё одну радость. Возобновились прыжки в Томском Аэроклубе. Первые прыжки у меня были неудачными, и я сделал вывод, что звание МС мастерства не прибавляет и стал серьёзней готовиться к каждому прыжку. К сожалению, прыгали мы очень мало. В клубе было только два самолёта Як-12, которые брали на борт всего 2 человека при подъёме на высоту 2200 метров, необходимую для выполнения задержки раскрытия парашюта на 30 секунд свободного падения и 3 человека для подъёма на высоту 1000 метров для выполнения прыжка на точность приземления.

Я уже говорил, что аэродром был маленький и ежедневно кто-нибудь попадал на препятствие, я только один раз улетел за Иркутский тракт.

Там росло несколько маленьких ёлочек. Когда я собирал купол парашюта и нагнулся, то увидел перед собой страшного зверя. Прямо перед моим лицом на вершине ёлочки сидел клещ и, почуяв мой запах и приближение, вращал в воздухе передними лапками. Я в испуге отпрянул от него, меня бросило в пот, и я выбрался скорее из угрожающего места. Вам смешно это читать? А мне смешно не было. В ту пору в Сибири было много энцефалитных клещей. Энцефалит страшная болезнь, а переносчиками её являются клещи.

Я помнил похороны молодой девушки, дочери какого-то большого начальника в Анжеро-Судженске, когда в 1946-47 годах жил там у отца.

Она умерла от энцефалита, которым заразил её клещ. Не все клещи заразные, но тот который мне угрожал…?

В то время норматив для выполнения зачёта на точность приземления для присвоения звания МС был 15 метров с высоты 1000 метров. То есть, надо было приземлиться от центра круга не далее чем на 15 метров. Тогда такая была парашютная техника и техника самого прыжка.

Скажу, что на всесоюзных соревнованиях в 1958 году только 5 результатов были меньше чем, 3 метра.

А спортсмен Окунев, на Томском аэродроме приземлился, вернее приводнился, в металлическую бочку с водой, стоявшую в противопожарных целях на стоянке самолётов. И самое главное, не ушиб и не поломал себе ничего.

Приводнение было сверхмастерским. Но дальше было похуже. Ветер перекинул купол его парашюта через самолёт, вернее, стропы прошли между двигателем и фюзеляжем самолёта ПО-2 – кукурузника. Ветер был не сильным, при его небольших порывах, наполнялся купол и стропы натягивались. Окунева поднимало из бочки и било головой о двигатель.

Тогда ещё парашютисты прыгали в мягких шлемах, без касок и он пытался руками смягчить удары и это вначале получалось. Нам, стоявшим на самолётном старте метров за 150 от стоянки было забавно на это смотреть, и мы взявшись за животы истерически хохотали, глядя на этот цирк. Но когда Окунев ослаб и в изнеможении повис, мы, наконец, поняли, что его надо спасать. Мы побежали к нему, освободили его от парашюта, и инструктор Рахматулин пощупав его шишки на голове сказал:

– Легко ты, Окунь, отделался. Ну зачем окуню вода понятно, а зачем ты бодал самолёт? Был бы ты Баранов, или Быков тогда другое дело.

– Легко вам всем смеяться, а вас бы кого-нибудь головой об мотор?

Другой цирковой фокус показал нам неплохой спортсмен Юра Суворкин. При довольно свежем ветре он умудрился приземлиться на небольшую берёзу, одиноко стоявшую в конце аэродрома. Стропы завязались за одну из веток, примерно на высоте 2,5-3 метра. Юра освободился от подвесной системы, слез на землю, а парашют с наполненным куполом, как парус, согнул берёзу. Его надо было как-то отцепить. Юра опять полез на берёзу и десантным ножом отрубил ветку.

Берёза распрямилась и выстрелила Суворкиным. Видели бы вы, как берёза стреляет человеком. Думаю, что это был рекорд, достойный Книги рекордов Гиннеса. Он пролетел 12 метров (Мы замеряли) и упал в недавно вспаханную противопожарную мягкую борозду. Поэтому ничего не сломал, но неделю не прыгал, что-то болело внутри.

Интересно, что я встретил Суворкина в Кировограде через 15 лет после того полёта. Встретил я его в обеденный перерыв в ресторане гостиницы. Он был в форме пилота гражданской авиации и сказал мне что с бригадой пилотов перегоняет из Львова в Томск самолёты АН-2, не то отремонтированные, не то сделанные в Польше. Лицо этого парня я вижу и сейчас.

С начала лета, которое в Томске начинается в средине мая, (хотя как его можно назвать летом, когда в тайге, в оврагах и низинах ещё лежит снег),но снег снегом, а появляется наш главный враг- комар.

Правда, есть и мошкара, но она хоть в темноте ночью не летает, а комар тварь всепогодная, круглосуточная. Летает даже тогда, когда доблестные военные лётчики не летают – в туман. Комар – кровососущее насекомое, но сосёт кровь только самка. Самец, уважаемое и благородное насекомое из разряда пижонов, питается цветочным нектаром. Самке же кровь нужна для воспроизводства потомства, и она ищет себе жертву. В Сибири взрослые млекопитающиеся покрыты густой, длинной шерстью, и комару они почти недоступны. Человек, а тем более советский солдат, не имеет шерсти и является пищей N1 для комарих.

Правда, в отсутствии людей, они нападают на неоперившихся птенцов, и родившихся с коротенькой шерстью млекопитающихся, которых не спасают даже глубокие норы.

Когда будете в тайге, приложите ухо к барсучьей, лисьей или волчьей норе, и вы там услышите писк комара, если хозяин сам не будет громко издавать звуки. Правда, вы всё равно подвергнитесь укусу комара, если хоть на 2-3 секунды оголите ухо.

Шутки шутками, но комар превращает жизнь в кошмар, и вы, так ждавшие лета, просите Бога прислать зиму с её даже сильными морозами. Вы спросите, чем комар досаждает? Укусил и улетел. Нет, после его укуса тело насколько часов чешется так, что расчесываешь его до крови. Нет от него спасения и когда одеваешь гимнастёрку. Да, мелкий комар её не прокусит, хобот короток. Но зато крупный! Он устраивает на твоей спине ресторан, в то время, как мелкий комар атакует твою шею и лицо, по которым ты себя нещадно хлопаешь, и твои руки, которыми ты хлопаешь. Каждый хлопок сопровождается выражениями типа: "сволочь!", "зараза!", – или чем покрепче. Мы говорили, что хороший комар и сапог прокусывает.

Это такие упражнения, что через 15-20 минут ты чувствуешь себя побеждённым, и готов бежать от этих комаров на край света. Часовым выдают противокомарные сетки – накомарники. Сам я никогда не одевал, но мне говорили, что эта гадость лезет и под накомарник. Нам давали, иногда противокомарную жидкость, но она действовала только два часа, и то на слабого комара. А лихой комар её не боялся, она для него служила приманкой и отгоняла конкурентов.

Казалось бы, наступит время отбоя, укроешься простынёй и уснёшь.

Не тут-то было. Когда приготовишься спать, не страшен сам укус, а его ожидание. Укроешься простыней с головой, а он залетит под простынь и зудит. Ну, думаешь, укуси и улетай. Нет, зудит. Кошмар.

Засыпаешь. В казарме летом открывают окна, но на них натягивают марлевые сетки, но комар пробирается через входные двери. Однажды ночью в казарме в темноте я приложил ладонь к стене. Она стала мокрой. Я, зайдя в освещённое помещение, увидел, что вся ладонь в крови. Утром посмотрел на стену и увидел отпечаток своей ладони, наподобие той, что звёзды Голливуда оставляют на тротуаре.

Когда я стал плохо слышать, у меня в голове в полной тишине стали появляться разные звуки: пение птиц, игра оркестра, шум прибоя, работа двигателя автомашины и т.д.

Я в первоначальный вариант этой книги не включил рассказ о любимых насекомых, хотя без них и Сибирь не Сибирь. И вот сегодня перед рассветом я проснулся и слышу комариный писк. Оба-на, подумал я, но вспомнил о своей аномалии. Таким образом появилось это описание.

Расскажу ещё одну интересную историю, не связанную со службой в армии, а связанную с комарами.

В 1981 или 1982 году ремстройтрест, где я был, или числился начальником, ремонтировал Украинский театр и Филармонию. В связи с этим, я вместе с начальником областного управления культуры и его замом на машине облисполкома поехали в город Киев решать какие-то вопросы. Туда мы ехали, разговаривали о производстве, а назад, уже немного уставшие на разные темы. Оба они были интересными людьми, оба кандидаты наук и рассказывали мне, изощряясь в своих знаниях о Пушкине и его любовницах, о Некрасове, о Корнее Чуковском… Мне, строителю и мужлану, было всё интересно, но подошло время и мне, как говорят, "в разговор встрягнуть". Ехать нам было часов пять, и заговорил я.. Солдаты до обеда говорят о еде, а после обеда о бабах.

А так, как мы пообедали на полпути, а я бывший солдат (правда,.. бывших солдат, как и бывших алкоголиков, не бывает, даже в песне поётся:

"Пускай не носишь ты теперь

Армейский свой наряд,

А люди всё же говорят:

– Солдат, всегда солдат"

- и заговорил, сами понимаете, о бабах. И тут мне начальник областной культуры выдал коммунистическо – воспитательную лекцию, которая сводилась к следующему: "Уходя от нас товарищ Ленин, завещал нам хранить в чистоте и беречь, как зеницу ока великое звание члена партии". Эти дословные, очень красиво придуманные для Сталина слова, из якобы произнесённой им клятве при похоронах Ленина, я помнил с детства из кинофильма. Но дальше последовало, что супружеская неверность недопустима членом партии. Тот, кто может изменить жене, якобы сказал Ленин, изменяя Крупской с Инессой Арманд, тот может изменить и партии, и воинской присяге, и Родине.

Я был посрамлён. (Через год наша культура понесла утрату: он был снят с работы с партийным выговором за супружескую неверность, допущенную им с молодой женщиной, при турпоездке в Югославию, где идейный ленинец был руководителем группы.)

Я перевёл разговор на проведение отпуска. Эта тема его обрадовала, он повернул к нам голову (сидел рядом с водителем) и с большим удовольствием начал разговор:

– Вы знаете, Анатолий Васильевич, я разочаровался во всех поездках на море, в санатории, на воды. И вот почему. В прошлом году мне мой сосед, он рыбак и охотник, да Вы его знаете, посоветовал отдохнуть на Днепре, на островах. Я договорился с хлопцами в Светловодске, они мне организовали лодку, палатки, газовую плиту, ну, всё что надо. В обществе охотников и рыболовов мне дали удочки, спиннинги, и все рыболовецкие снасти и принадлежности. Переправили нас на моторке. Оставили и уехали.. Да я забыл сказать, что было нас там три семейные пары. Ловим рыбку, купаемся, в картишки, шахматы играем. Жёны еду готовят, когда на газовой плите, а в основном на костре. Ушица, когда дымком пахнет, объедение, пальчики оближешь. Но одна беда: комары. Днём на солнышке ещё ничего. Зайдёшь в тень под дерево, кусаются. А вечером и ночью – конец света. Сжирают они нас заживо. На четвёртый день выбросили мы условный сигнал. Говорим нашим шефам, что не можем больше терпеть эту ненасытную орду, которая и сейчас кружит над нами. Человек, сидящий за рулём катера, даёт нам канистрочку и говорит, что он это предвидел и захватил специально для нас солярку, ну дизельное топливо. Помажетесь и полдня ни один комар вас не тронет. Спасибо тому человеку. Мы с утра помажем лицо, руки, а кто хотел ходить в плавках, так весь намажется, и загорай, купайся и вообще для нас настал действительно рай. Мы ещё потом две недели так хорошо отдохнули, что в этом году только на Днепр, на острова. И вам советую, только сразу солярку возьмите.

Я очень внимательно его слушал и не верил, что он говорит серьёзно. Человек, которому доступны прекрасные, лучшие санатории Советского Союза, распложенные на море, в горах, пустыне, где угодно, предпочитает быть вымазанным вонючими нефтепродуктами, способными отогнать не только комара а и…

И вдруг, я, провернув в голове всё, что он рассказал, захохотал.

Нет, со мной была истерика. Я плакал и через слёзы спросил его:

– А Вы не про-об-бова-али обмаза-а-ться битумом, или мазутом?

Не поняв ехидства в моём вопросе, он спросил:

– А зачем?.

– Обмазались ним один раз, и на весь отпуск. Класс!

До него дошло, что я уже издеваюсь, замолчал и отвернулся от меня. Его заместитель давно толкал меня в бок, чтобы я перестал смеяться, но я уже не мог остановиться. К счастью, мы подъехали к моему дому, я сквозь слёзы попрощался и вышел. Двери мне открыла жена и перепугалась:

– Что с тобой, что за слёзы?

Мне было трудно говорить, но я кратко рассказал Эмме эту историю.

В связи с этим задаю вопрос: "Смерть комарам?" Не знаю. Когда-то в Китае объявили смерть четырём вредителям: воробьям, мухам, комарам и крысам. Почти уничтожили первых троих. Не знаю, как с мухами, а вот оставшимся в живых воробьям и комарам объявили амнистию и стали разводить. Уменьшился урожай риса, а в реках и озёрах стала исчезать рыба.

Оказывается, воробей, когда кормит потомство, приносит ему вредителей, уничтожающих урожай риса, и ущерб принесённый серенькой птичкой, гораздо меньше, чем потерянный урожай.

Комар в процессе метаморфозы в своём развитии превращается из червячка (мотыля), единственного корма мальков некоторых пород рыб, которые начали вымирать в китайских водоёмах. Так, что, не знаю.

За двенадцать лет жизни в Германии рядом с судоходной рекой Майном и множеством других рек, я не видел ни одного комара, а рыбаков с рыбой и на Рейне и на Майне. Воробьёв видел только в вольерах у животных в зоопарке, а риса в Германии в любом магазине, звались, несколько сортов Так что опять, НЕ ЗНАЮ!

13 мая я получил из дому телеграмму, что Эмма родила нам сына, и я ходил гордый и радостный по этому поводу, ощущая себя на ступень выше как мужчина. Я был ОТЕЦ!

В начале июня прошли соревнования на первенство Томской области (По сути только одного аэроклуба). Я без труда занял первое место, второе укладчик парашютов инструктор Рахматулин, третье Лев Красильников, студент ТГУ (Томского Государственного Университета), четвёртое, знакомый вам "циркач" Суворкин. Мы были включены в команду для выступления на соревнованиях на первенство Сибири. Во многих аэроклубах того времени женщины были слабым местом, и их брали в команду, потому что иначе не допускалась бы и мужская команда. В Томском аэроклубе прыгало несколько начинающих девочек и одна замужняя женщина, которая имела достаточно прыжков, позволяющих ей выступать на соревнованиях, но она обладала уникальной способностью делать всё наоборот, то есть не так, как надо. Этим она мне запомнилась, да ещё длинным, тонким, как у Буратино, носом. Что бы она в воздухе не делала, у инструкторов вызывало раздражение, и, глядя на неё, они только и произносили:

– Ну б…!. Ну ё.! Ну мать твою!

Нам, спортсменам было смешно. Правда, до той поры, пока она не зависла на высоковольтной ЛЭП и чудом осталась жива. Тем не менее она тоже поехала с нами на соревнования.

Соревнования проходили в городе Омске. Город мне очень понравился. В нём было много цветов, много новых зданий. И Река Иртыш. Омск тогда называли цветником Сибири. Для парашютистов, и не только, Омск был известен тем, что в нём жила всемирно известная парашютистка Валентина Селиверстова, заслуженный мастер спорта и прочая. Я уже видел её на всесоюзных соревнованиях в Тушино, в 1958 году.

(Справка из интернета; Почти два десятилетия высочайшие результаты и мировые рекорды в парашютном спорте были связаны с именем омички, заслуженным мастером спорта СССР Валентиной Селиверстовой, ставшей 8-кратной чемпионкой СССР, 5-кратной чемпионкой мира, обладательницей 56 мировых рекордов!)

То лето в Сибири было очень теплым, даже жарким, а это чревато лесными пожарами. В Красноярском крае горели леса. Ветер был восточный и небо над всей центральной и западной Сибирью до Урала было закрыто дымом и солнце в Томске смотрелось как через закопчённое стекло. Самолёты не летали. Я встречался с людьми, работающими там, на пожаре, они рассказывали что в населённые пункты, спасаясь от огня, прибегали дикие звери: волки, медведи, лисы и др., и никто никого не трогал. Огонь сумел остановить только Енисей.

В Омске погода была прекрасная. В один из дней нас всех повезли в Омск, на Иртышский пляж позагорать и поплавать. Мне и Суворкину пришла в голову дикая, как оказалось, мысль: переплыть Иртыш. Мы не учли, что Иртыш довольно быстрая река, и пока переплывали, нас отнесло вниз по течению не меньше, чем на километр. Моста через реку тогда не было и нам пришлось плыть назад. Для этого, чтобы попасть на пляж, надо было пройти по берегу вверх по течению уже два километра. Но дело в том, что на этом берегу лежали тысячи кубометров леса, вытащенного на берег во время сплава, и лежащего в беспорядке. Вот и пришлось мне с Суворкиным в одних трусах пробираться по этим завалам, обдирая себе кожу. Мы очень долго преодолевали эту нескончаемую полосу препятствий, и когда приплыли на пляж, там уже не было никого наших, и о Боже… и нашей одежды тоже не было. Аэродром находился километров 15 от города. Не бежать же нам в трусах, босиком через весь город, Выручила милиция. На пляж заехал милицейский патруль на мотоцикле с коляской. Мы обратились к ним, нас двоих сунули в коляску, и мы с ветерком "отдохнувшие", под смех спортсменов и ругань начальства, прибыли к вечеру на аэродром.

На соревнованиях я рассчитывал на первое место, и это было реально. После прыжков на задержку в раскрытии парашюта и выполнение фигур,. был впереди, но на комбинированном прыжке со мной случился непредвиденный случай. При комбинированном прыжке надо было пропадать 20 секунд, а потом выполнять точность приземления.

Пропадал я без штрафных очков, но в момент раскрытия моя нога попала в стропы раскрывающегося парашюта, две стропы обожгли и сорвали кожу на левой ноге и порвались. Купол к тому же вывернулся. Мне уже было не до первого мест, а как бы не занять последнее. Купол стал вращаться, и сидел я задом наперёд по отношению к куполу.

Представьте себе ситуацию, при которой вы сидите за рулём мотоцикла задом наперёд, причём когда поворачиваете руль вправо, он едет влево и наоборот. Примерно в таком положении очутился и я. О высоком результате нечего было и думать. Но немного зачётных очков я заработал и после прыжков на точность приземления, по сумме всех прыжков занял 3 место, а это не давало права выступать на чемпионате Союза. Нужно было только первое место, которое неожиданно для меня и его самого занял член нашей команды Лёва Красильников. Лёва был из тех спортсменов, которые умеют собраться, и максимальный результат показать на соревнованиях. Он был полупрофессионалом и в хоккее. Это очень хорошее качество не только для спортсмена.

После соревнований я решил съездить к своему отцу в Анжеро-Судженск. Проехав ночью станцию Тайга, на которой мне нужно было делать пересадку, я через сотню километров был в Анжерке. В этом городе я был в детстве, и думал, что сам найду дорогу. Но поезд пришёл ночью и мне пришлось спрашивать людей, как добраться до улицы Ключевской, где жил отец. Взялись мне показать этот адрес две женщины, которым было по пути со мной. Ещё тогда, перед утром я увидел, как изменился город. Я его не узнавал. Пришёл я к отцу на рассвете. Постучал тихонько в окно. На крыльцо вышел отец, которого я не видел 5 лет с тех пор, когда он приезжал в!954 году в Кировоград, использовав свою командировку в Харьков, для получения трактора. Отец не удивился, увидев меня, как будто бы мы и не расставались. Завёл меня в дом.

Участок под этот дом отец получил ещё тогда, когда я с сестрой жили у него один год, двенадцать лет тому назад, и мы с ним здесь вскопали огород и сажали картошку. Дом был небольшим, но в нём проживало шесть человек. Отец, его жена, её сын Анатолий, на год младше меня, и трое их общих детей: старший мальчик Владимир, лет девяти, средний Гриша, лет семи, и девочка Наташа лет трёх. Дети были славные. Старший был похож на отца, средний на мать, а девочка на них обоих и очень хорошенькая. Мать их была тихой скромной женщиной, безропотно слушавшей отца, а дети были тихими настолько, что я не помню, чтоб они разговаривали. Правда они не понимали, что я их брат, а большинство детей стесняется первое время чужих людей.

Мария, жена отца (я недавно узнал, что они не были в официальном браке) прекрасно готовила и я с удовольствием ел домашнюю пищу, по которой соскучился. Но была в этой семье одна удивившая меня странность. Отец садился за стол с маленькой Наташей на коленях и сажал рядом с собой старшего сына. Я спросил его почему не садится за стол жена и Гриша? (Анатолий куда-то ушёл). Он мне ответил, что такой у него заведен порядок, за столом с ним сидит его наследник и дочь, как младшая. Остальные едят после них. "Крепостник, да и только" – подумал я, но не стал ничего говорить. Какое моё, приехавшему на один день, дело, вмешиваться в их семью? Да и отец не тот человек, чтобы дать вмешиваться, тем более мне. Я сейчас не буду останавливаться на этом. Свои воспоминания об отце я расскажу в первой части своей биографии, которую начал уже писать Скажу только, что хотел бы съездить на его могилу, но есть много тому препятствий.

Побыл я у отца один день, а на следующий мы пошли на аэродром, он купил мне билет на самолёт. Самолёт был ПО-2. В нём было всего два места: пилота и пассажира. Через час я был в Томске, а через два в части.

Через несколько дней в часть приехал Примин и спросил меня, как я выступил на соревнованиях. После я попросил дать мне отпуск домой, у меня, мол, сын болеет и я хотел бы его увидеть Примин стоял на крыльце казармы для артистов ансамбля, и был окружён ими. Мне он ответил:

– У мальчиков всегда болят животы. А за третье место я отпусков не даю.

Я увидел, как подобострастно заулыбалось его окружение, всем своим видом показывая мне и товарищу полковнику, как правы товарищ полковник. Они всегда правы, когда дело касается других. Я отошёл, как оплёванный и думал о людях нехорошее, и в какой-то мере я был прав. В большинстве случаев люди не то чтобы радовались вашему горю, а первая мысль у них: "хорошо, что это случилось не со мной". А придти на выручку с ущербом для себя могут только единицы.

Чуть позже я обратился к командиру части подполковнику Черненко (Дубинина перевели на повышение) с просьбой о предоставлении мне отпуска для поездки домой в связи с рождением сына.. Это был славный, хороший человек, фронтовик, всегда с иголочки одет и подтянут, как выпускник кадетского корпуса. Он мне сказал: "У меня такого права, по этому поводу давать отпуск нет.. Но ты, Толя, (он наедине меня называл по имени) не дурак. И когда приедет Примин, проиграй ему в шашки или бильярд и попроси отпуск. Может у тебя получится".

Я так и сделал. С "большим трудом" он у меня выиграл по две партии в обе игры, и на мою просьбу об отпуске удовлетворил её и под общий хохот добавил, что бы я дома потренировался, играя с тёщей.

Так я поехал в конце июня в отпуск на десять дней, а вернулся в часть четвёртого октября, так как был на сборах и участвовал в соревнованиях на Украине, но это уже другая история, которую вам я расскажу.

Справка:

Сибирский химический комбинат:

Федеральное государственное унитарное предприятие "Сибирский химический комбинат" создано в соответствии с постановлением Совета Министров СССР N 1252443 от 26 марта 1949 года. Изначально СХК задумывался и создавался как единый комплекс ядерно-технологического цикла с целью создания компонентов ядерного оружия для обеспечения обороноспособности страны. Позже, перековав "мечи на орала" в результате конверсии, предприятие стало ведущим производителем ядерного топлива для атомной энергетики. Сегодня СХК остается крупнейшим в мире предприятием атомной промышленности. Уникальный комплекс производств, входящих в состав комбината, не имеет аналогов в мировой практике.

Страницы истории

55 лет назад в тайге под Томском высадился первый десант строителей. Когда-то в стародавние времена здесь, в устье реки Киргизки, был мужской монастырь, основанный в начале 17-го века, а позже – архимандритская заимка Алексеевского монастыря, просуществовавшая до тридцатых годов прошлого столетия. Издавна были в этих местах и другие поселения: к примеру, деревня Белобородово известна по архивным документам с 1728 года. Чуть ниже по Томи располагалась деревня Иглаково, которая сохранилась до наших дней, но скорее не как село, а как дачный поселок северчан. В конце прошлого века на территории нынешнего ЗАТО были основаны деревни Песочки, Кижирово, Орловка, Виленка, Бросовка, Семиозерки и поселок речников Самусь. Во всех селениях наряду с новыми переселенцами проживали потомки старожилов Сибири, чьи фамилии носят и сегодня наши современники, жители Северска, Томска и области: это Губины, Нелюбины, Иглаковы, Верхотуровы, Шадрины, Попадейкины и другие.

Многие из старожилов влились в отряд первостроителей будущего комбината.

Строительство Сибирского химического комбината началось в апреле 1949 года, когда сюда приехала первая группа специалистов. В поселке "Чекист" разместилось управление строительства N 601, получившего наименование "Почтовый ящик N 5". В распоряжение стройки по разнарядкам Главпромстроя направлялись выпускники вузов и техникумов со всех концов страны. Главной задачей стало создание производственной базы, способной обеспечить стройку необходимыми материалами и создать многотысячному коллективу строителей элементарные жилищно-бытовые условия. Поэтому строительство заводов и будущего города велось параллельно, и комбинат с первых дней существования стал градообразующим предприятием. Люди, возводившие комбинат, стали и строителями города, и его первыми жителями.

Темпы строительства были ошеломляющими: в 1951 году началось строительство завода разделения изотопов, сублиматного завода и завода "Гидроэнергоснаб", а уже в августе 1953 года на ЗРИ получили первую продукцию – обогащенный уран-235. Прошло еще девять месяцев – и выдал первую продукцию сублиматный завод. В ноябре 1955 года запущен первый атомный реактор И-1, а спустя три года – второй реактор ЭИ-2 и пущена первая промышленная Сибирская атомная электростанция. В 1961 году было завершено строительство завода разделения изотопов и введены в эксплуатацию первые очереди химико-металлургического и радиохимического заводов, а также введен в эксплуатацию реактор АДЭ-3. В 1964-65 годах вошли в строй реакторы АДЭ-4 и АДЭ-5. В 1965-м начал работу ремонтно-механический завод. С декабря 1973 года тепло от АЭС-2 стало поступать в жилые дома и на предприятия Томска. К середине 80-х годов его общая выработка достигла на Сибирской АЭС более 3 млн Гкал. в год.

С 20 августа 1990 года начался отсчет нового времени в истории.

СХК. В этот день был остановлен первый реактор И-1. В декабре того же года был остановлен реактор ЭИ-2, а в 1992 году – третий реактор АДЭ-3. В январе 1994 года Правительством РФ принято решение о прекращении выработки оружейного плутония и замещении мощностей останавливаемых реакторов для теплоснабжения Томска. По прогнозам, реакторы будут остановлены в 2008 году, все зависит от темпов реконструкции ТЭЦ, призванной взять на себя основную нагрузку в обеспечении Северска теплом и электроэнергией.

В середине 80-х годов доля государственного оборонного заказа в структуре товарного выпуска комбината составляла более 50 процентов.

Начиная с 1987 года, из-за снижения оборонного заказа, объемы производства стали сокращаться. За одиннадцать лет объем заказа снизился почти в 20 раз, достигнув в 1998 году цифры 2,7 процента.

В настоящее время оборонный заказ на СХК сведен к нулю. Однако предприятие сумело в конце 90-х годов выйти на прежний уровень выпуска товарной продукции за счет новых направлений в своей деятельности комбината. В результате конверсии комбинат стал одним из крупнейших производителей топлива для атомной энергетики, одновременно налаживая выпуск других видов продукции.

НА УКРАИНЕ

Домой я приехал в конце июля. Я никогда не давал предупредительных телеграмм о своём приезде. Добирался сам. Не люблю никого беспокоить. Поезда и самолёты у нас часто опаздывали, и люди иногда часами ожидали поезд, а тем более самолёт. Приехал я ночью.

Эмма с родителями жила на частной квартире. Она вышла мне открыть дверь. Мы обнялись, поцеловались. Она была такая мягкая и нежная и я почувствовал, что от неё исходит новый запах. Запах женщины, кормящей грудью ребёнка. Ребёнок, Серёжа, был прелестный мальчик. Он тоже был полненький и пухленький. И был спокойным ребёнком. Мне сейчас кажется, что он всё время улыбался. А это у меня всё улыбалось внутри. Утром я был у мамы. Мы жили недалеко от неё.

На следующий день я пошёл в баню.

В1957 году я работал прорабом в Облремстройтресте, который потом возглавлял. В городе была тогда только одна баня, которая находилась там, где сейчас стоит АТС на площади Богдана Хмельницкого.

Канализации тогда ещё не было, и все стоки из этой бани по оврагу сбрасывались в Ингул, который в этом месте имел спец-цифиц-цеский, как говорил Райкин, запах.

И вот, где-то в апреле м-це, мне поручают строить новую баню, напротив "Еврейской", а сейчас Областной детской больницы по ул.

Карла Либкнехта Основание здесь очень лёгкое для разработки и очень хорошее, песок, (…ничего не бывает так прочно, чем дом, построенный на песке), что для Кировограда является редкостью. Видимо, когда-то здесь была пойма Ингула. Конструктивно стены возводить было интересно. Много арочных проёмов и на входах: две ниши, заканчивающиеся полусферами. Стены мы возвели очень быстро, буквально за пару месяцев, а потом я перешёл работать в другую контору – строил дом рядом с обкомом (сейчас Горсовет), и кое – что делал в самом обкоме.

Итак, я приехал домой, а так как дома ни у меня, где я жил раньше, ни у жены на частной квартире, где она жила, ни душа ни ванной не было, я пошёл мыться в баню. Причём не в ту, что была в центре, а в ту, что мне довелось строить. Я подошёл к бане, оглядел её снаружи, остался доволен и был горд, что и мой труд вложен в это неплохое и значительное по тем временам для Кировограда, который я любил, сооружение. На первом этаже находились индивидуальные душевые кабины, куда я и пошёл. Я с наслаждением стал мыться под душем, который открыл на полную мощность. Я мурлыкал себе под нос десантную песню "…нам, парашютистам, привольно на небе чистом…" Я люблю петь, вообще, а под душем особенно, чем раздражаю всегда свою дражайшую супругу. Хотя и не понимаю, что ей не нравится в моём душевом – душевном или душном пении.

В общем, я ловил, как сейчас говорят, полный кайф, мне казалось, что я один в этом счастливом мире. Я дома, в родном Кировограде.

Здесь мои жена, сын, мама, аэроклуб, в который я обязательно пойду, а моюсь я в бане, которую сам строил. Мир прекрасен. И вдруг раздался грохот. Я не сразу понял, откуда он исходит. Потом очнулся от грёз, понял, что стучат ко мне в дверь и услыхал женский крик: "А ну закрый воду, мудыло. Залыв увесь корыдор". Я сказал что я не виноват, а как же можно без воды мыться? Я был возмущён, выступал, как на собрании. И услышал:

– Щоб тому хто строив цю баню, рукы повидсыхалы!

Я мигом замолчал, притих. Тихо, без песни домылся под маленькой струйкой воды, оделся, и, с опущенной головой и поджатым хвостом, который я у себя тогда обнаружил, как побитая собака побрёл домой. И хотя моей вины в том браке не было (я не делал ни полы, ни сантехнику), настроение моё было испорчено. И сколько сотен, а может тысяч раз, проезжая мимо этой бани, я вспоминал этот случай.

А мораль? Всё что делаешь, делай хорошо. Хотя, зачастую, при нашей системе таких возможностей и не было, я всегда старался соблюдать во всём это правило.

Побыв пару дней дома, пошёл в аэроклуб. Мне там предложили поехать с ними на республиканские соревнования в Днепропетровск. Я сказал, что не могу, потому что у меня всего 10 дней, но мне ответили, что это не проблема и продлили мне отпуск в военкомате сразу на 20 суток. Через несколько дней мы выехали в Днепропетровск.

Эмма и мама обижались на меня, что я, побыв всего несколько дней и уезжаю. Мне им пришлось долго объяснять, что это моя единственная возможность во-первых, подольше не возвращаться в ненавистную зону, а во-вторых, вырваться из неё вообще. В итоге так и получилось, но до этого было ещё далеко.

В команде у нас было четыре человека. Капитаном команды был командир парашютного звена Банников Павел Алексеевич, лётчик Курылёв Георгий Николаевич, старшина Гриша Ходыкин из лётной воинской части и я.

На Украине всегда были традиционно сильные парашютисты. В сборной Союза всегда было половина, а то и больше украинских спортсменов.

Достаточно сказать, что на Втором чемпионате мира, проходившем во Франции, чемпионом мира стал И.А.Федчишин из Днепропетровска. Он был главным судьёй этих соревнований. Забегая наперёд скажу, что он меня сразу невзлюбил. Не знаю почему, но он относился ко мне не то что бы плохо, а с какой-то неприязнью. Наверное за то, что я не относился к нему с достаточной почтительностью. Я вообще отношусь к всевозможным титулам достаточно критически. Для меня важно, что ты за человек.

Иван Антонович был неплохим человеком, но я не был человеком его круга. Во всяком случае он лишил меня первого места в ночном упражнении, в котором я в первом прыжке показал результат выше мирового рекорда. Мне дали сразу второй прыжок, так как рекорды фиксировались по сумме двух прыжков, но рекорд у меня не получился, хотя результат был довольно высоким. После этого был финал среди лучших результатов, и Федчишин не разрешил мне в нём участвовать, мотивируя тем, что по инструкции ночью можно выполнять только два прыжка, результат рекордной попытки тоже нельзя засчитывать.

Банников пытался что-то доказать, но Федчишин был упрям и своё явно несправедливое решение не отменил. Он должен был сразу поставить меня перед выбором, прыгать на рекорд или в зачёт соревнований или просто разрешить мне третий прыжок.. Не знаю, что ним двигало, но он лишил меня очень важной победы.

В абсолютном зачёте чемпионом стал П.А.Банников, я занял опять четвёртое место, что для Украины было очень неплохо. Интересно, что чемпионка среди женщин, Люба Мазниченко, по сумме набранных очков опередила мужчин, чем очень гордилась. Об этом она мне сказала через 25 лет при встрече в Киеве. На этих соревнованиях в одном из прыжков мне в глаза посмотрела дама с косой, но о самих соревнованиях и моих прыжках я, если смогу, расскажу в другой книге.

Так или иначе, но участвовать в дальнейших сборах меня взяли включив в сборную Украины. Включили по недосмотру, который обнаружили перед самой поездкой на чемпионат СССР в Краснодар. Но, чтобы мне остаться на сборах, я из Днепропетровска отправил телеграмму в Управление В телеграмме я написал, что включён в сборную команду республики, но не указал какой, понимая, что если напишу Украины, мне не разрешат. На следующее утро я получил ответ, телеграмму, за подписью начальника штаба, заместителя Примина, с разрешением остаться на сборах, и участвовать в соревнованиях .Радости моей не было конца.

Сборы и тренировки наши продолжались до средины сентября, и, когда уже должны были ехать на соревнования, а я по всем параметрам подходил в команду, досмотрели, что я военнослужащий, но главное, участвовал в соревнованиях в Сибири и поэтому мандатная комиссия может меня не допустить к соревнованиям. Киевлянин. Володя Бутов дразнил меня тем, что говорил что я служу в штукатурных войсках. Я тоже смеялся. Какие это войска?

Мне нужна была справка подтверждающая моё участие в сборах, я её составил сам таким образом что я был на сборах до конца соревнований в Краснодаре. Дал её на подпись начальнику авиационного отдела генералу Кутихину и он не глядя подписал. Таким образом, у меня было ещё две недели, которые я провёл дома, где отсутствовал два месяца.

За это время Серёжа подрос и был уже большим парнем.

Пробыв две недели дома поехал на вокзал уезжать. Провожали меня все Эмма, мама, Сестра Валя, её муж Анатолий.

Мы прибыли на вокзал примерно на час раньше. Мне нужен был билет на поезд Одесса-Новосибирск. Когда подошло время брать билеты оказалось, что у меня неправильно выписаны проездные документы.

Кировоград в тридцатых годах несколько месяцев назывался Кирово-Украинский. И когда его переименовали в Кировоград, станция осталась Кирово-Украинская. (Переименовали в Кировоград только в девяностые годы). Дикий бюрократизм железнодорожников не позволял мне выписать воинский билет, хотя в Томске мне его дали. Платить самому за билет было дорого, а исправить проездные документы могли только в областном военкомате, который находился примерно в полутора километрах от вокзала. Здесь мне пригодилась ненавистная подготовка в беге, который включили в программу всех рангов соревнований парашютистов. Я еле успел вернуться с исправленными документами к приходу поезда, и тут мы только успели наспех распрощаться. Я запыхавшись сел вагон. Со мной в одном купе ехал из Одессы дирижёр Кемеровского театра музыкальной комедии с женой и артистка того же театра Эльза. Путь у нас был долгий. Я смотрел на своих соседей по купе и не мог вспомнить, где я видел эту красивую женщину. Я спросил её, не снималась ли она в кино? И получил отрицательный ответ. На второй день мы пошли с ней в вагон-ресторан обедать. Она, как-то странно улыбаясь, сказала мне.

– Ты так и не можешь вспомнить, где меня видел?

– Не могу, – ответил я.

– Ты помнишь площадь в Северске, с которой убирали снег "декабристы"?

– Теперь я вспомнил, где я Вас видел!

– Прошло уже девять месяцев, а я не могу забыть того ужасного вечера, а потом и десяти суток, которые нам присудили.

– А за что?

– Перед самым новым годом мы давали в Северске концерт.

Под утро первого января мы собирались домой и нас угостили коньяком, шампанским. Было ещё темно, когда мы возвращались в гостиницу. Мы шумели, дурачились, бросались снежками. И тут появилась милиция и потребовала у нас документы. Мы, конечно, документы оставили в номере, в обычной одежде, а на нас была концертная. Нам предложили пройти в отделение, а мы заупрямились.

Сказали: "Пройдёмте 100 метров к гостинице и мы вам предъявим документы". А один из милиционеров схватил нашего музыканта за рукав, тот оттолкнул легавого, и он упал в сугроб. Мы сдуру стали убегать, а они начали свистеть, подъехал "воронок", и мы оказались за решёткой. Второго января нас судили. Мне присобачили 10 суток, мужчинам по 15, а музыканта судили через неделю и дали год заключения. Так что нам ещё повезло. Правда, в театре нам на полгода уменьшили зарплату. А тебя, Толенька я тоже запомнила.

Мне Эльза подарила фотографию. Она у меня есть до сих пор.

В Новосибирске я расстался с этими людьми и четвёртого октября прибыл в часть. Командира части Черненко я увидел на плацу и доложил, что прибыл из краткосрочного отпуска, на что мне он ответил, чтобы я не валял дурака, мною уже интересовался особый отдел, и я должен явиться к майору Силину. У меня засосало под ложечкой. Но всё обошлось благополучно. Майор оказался благосклонно ко мне настроен, посмотрел мои оправдательные бумаги, забрал их и пожелал мне и дальше честно служить Родине.

Мне уже можно было собирать рекомендации в партию, что я и сделал.

7 ноября в Северске должен был состояться парад наших войск.

Солдат гоняли перед этим очень долго. Я в параде не участвовал и меня назначили начальником караула, который был только по праздникам. Когда я вечером зашёл доложить командиру, что приступаю к дежурству, он из стола вынул телеграмму и без слов протянул её мне.

Телеграмма была необычной. Вверху красными буквами было написано "ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ" а ниже был текст:

" Мастера парашютного спорта младшего сержанта Анатолия Отян откомандировать для дальнейшего прохождения службы город Тулу вч 55599 исполнение доложить тчк Заместитель министра обороны Главком Сухопутных войск маршал Советского Союза Гречко".

Моя мечта свершилась!

Командир попросил меня отдежурить, но поеду я девятого, так как все сейфы уже опечатаны, и целая морока сейчас всё оформлять- праздник.

Дежурство это было не рядовым, в нём было много интересных происшествий, но я устал писать, а вам, мои дорогие, надоело читать, поэтому сворачиваю свой СТРОЙБАТ и только маленькое

ПОСЛЕСЛОВИЕ

На самом деле – стройбат никакая не армия и не войска, а обыкновенная крепостная или рабская повинность, если говорить правду. Я думал, что служба моя армейская, войсковая только сейчас начнётся. Так я думал отправляясь в город Тулу, о котором в детстве слышал и пел песенку:

"Тула, Тула, Тула я

Тула родина моя!"

Конец первой части. Январь 2005 г. Frankfurt am Mаin

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВДВ

Твёрже шаг, ребята,

По земле советской мы идём,

В десанте служим мы крылатом,

А здесь нельзя не быть орлом.

Нам, парашютистам,

Привольно на небе чистом.

Легки ребята на подъём,

Задирам мы совет даём:

"Шутить не следует с огнём!"

Из песни к кинофильму "Прыжок на заре"

Вместо предисловия

Анатолий выехал из Томска 9 ноября 1959 года. Такого движения пассажирских самолётов, как стало позже, Аэрофлот ёщё не наладил, и пришлось добираться поездом. У него осталось немного денег, взятых из дому, и он доплатил к билету за проезд в общем, вагоне, выписанному по проездным воинским документам, за спальный, или как говорили "плацкартный" вагон. Солдатам давали билеты на проезд только в общем вагоне, в котором, несмотря на наличие спальных полок, постелей не было, да и полку спальную нужно было успеть захватить, потому что билетов в общие вагоны давали больше, чем было мест. Так было во все времена, судя по кинофильмам со времён гражданской войны, и до настоящего времени.

Разместившись на второй полке и, взявши у проводницы постель, Анатолий решил отоспаться за все дни этого суматошного для него года. Первую ночь он хорошо спал под стук вагонных колёс, отбивающих слова: "Ту-ла, Ту-ла" в тихом полупустом вагоне. Проводница объяснила, что вагон забронирован до Омска и там в него подсядут пассажиры. В Омске поезд стоял двадцать минут, и Анатолий побежал на вокзал перекусить. Тогда хорошо организовывалось питание на железной дороге. В ресторанах были накрыты обедами столы, садишься за любой, ешь, подходит официантка, с которой рассчитываешься и свободно успеваешь попасть к себе в вагон.

После еды он зашёл в вагон и увидел, что там полно молодых людей, парней и девчат, пятеро из которых были в его купе. Оказалось, что они студенты какого-то Вуза и едут в Москву на преддипломную практику. Анатолий понял, что ему теперь не отоспаться, тем более что один из ребят в купе был с гитарой. Слава Богу, ребята были трезвенниками, и только один раз они распили бутылку вина по поводу дня рождения одной из девушек. Но в вагоне было шумно: смех, песни, анекдоты, студенческие рассказы – молодёжь веселилась. Хотя они были с ним ровесниками, но он чувствовал себя старше их. В их разговоры он не вступал, так как, по всей вероятности, был им неинтересен.

"Ну, о чём дубина-солдат может говорить со студентами интеллектуалами". Анатолий сидел в дешёвом синем спортивном трикотажном костюме, смотрел в окно и думал, что его ожидает в Воздушно-десантных войсках, впишется ли он в их порядки, как сложится его судьба? Он был полон радужных надежд, но всё же…

На следующий день Анатолий надел гимнастёрку и бриджи (Так назывались армейские штаны. В этой связи интересно, что "бридж" по-английски, а "брюке" по-немецки обозначает мост) и ребята увидели на его гимнастёрке квадратик – мастерский значок. Сразу начались расспросы, по какому виду спорта, сколько прыжков, с каких самолётов и высот, в общем, обычные вопросы. Он отвечал односложно, но студенты народ любопытный и всё больше звучал один вопрос – о случаях опасных для жизни. Тогда меньше звучало в русском языке иностранных слов и слово "экстремальный" ещё не вошло в обиход.

Анатолий не любил рассказывать о таких случаях по нескольким причинам. Во первых, слушая других об этом, видишь, как человек, увлекаясь своим рассказом, вспоминает или выдумывает подробности, со временем веря в них сам, и выставляет себя перед слушателями эдаким героем, хотя, его убеждению, героизм это нечто другое, когда ради других людей ты идёшь на риск, а это борьба, за выживание, в которой, ты побеждаешь или нет. Во втором случае рассказывать некому.

Во вторых, в 90% происшествий, а может больше или меньше, в экстремальных случаях виноват сам спортсмен во всех видах спорта, причём изначально уже только потому, что стал им заниматься.

В третьих, проявленная собственная храбрость не должна быть главенствующей в рассказах о спорте вообще и парашютном, в частности.

Но "безумству храбрых поём мы славу", и людям больше интересен рассказ о страшном, чем слушать скучные повествования о том, как раскрылся парашют, и ты спокойно ним управляешь.

Но когда настойчиво просят, рассказать о нестандартных, скажем так, ситуациях, рассказываешь, увлекаешься и, замечая в глазах девушек жгучий интерес, а у парней сдержанные чувства сопереживания, чувствуешь по новой и тот свой случай, о котором рассказываешь.

Вначале Анатолий им описал случай, произошедший с киевским инструктором Демиденко, а затем о том, что произошло с ним на соревнованиях прошедшим летом в Днепропетровске.

В последний день соревнований проводились прыжки на задержку раскрытия в 30 секунд. Анатолий прыгнул свой первый зачётный прыжок и шёл с парашютом на старт, как кто-то крикнул:

– Смотрите, смотрите.

Он посмотрел в ту сторону, куда смотрели все, и увидел падающего парашютиста с нераскрытым куполом и с вытянутым дугой чехлом. Явно видно, что вытяжной парашютик "паук" за что-то зацепился. Это очень опасная ситуация, потому что если раскрыть запаску, то большая вероятность того, что она попадёт в дугу из этого чехла и тогда… В принципе, при достаточном количестве времени, хотя бы секунд тридцать, запасной купол можно вытянуть из дуги, но, как правило, времени всегда остаётся гораздо меньше, всего секунд 10 и опытные парашютисты пытаются в несколько секунд избавится от дуги и запаску в любом случае открывают недалеко от земли. Все смотрели, как Демиденко, а это был именно он, стремительно приближается к горизонту. Беспомощность и жуткий страх овладевает зрителями. У Анатолия всё сдавило внутри так, что казалось, остановилось сердце.

Комочек размером с кошку и лентой за ним так быстро нёсся к земле, что он подумал, что надо отвернуться, что бы не видеть страшного удара человека о землю. Говорят, что тело, ударяясь, подпрыгивает над землёй на пол метра (не знаю, не видел авт.), издавая звук подпрыгивающего мяча. Но его всего сковало, и он впился глазами в обречённого уже человека. Но никогда нельзя говорить, что человек обречён на гибель, пока он жив. Уже перед самой землёй взметнулось облачко из ткани, и запасной парашют раскрылся. Демиденко даже не успел развернуться по ветру. Вздох облегчения был такой шумный, что казалось воздух выпустили из громадного воздушного шара. Все разом загалдели, обрадовавшись тому, что всё кончилось благополучно.

Но это не последний стресс для всех был в этот день.

Настанет и очередь Анатолия показывать представление, годное для фильма Хичкоха. Когда он прыгал свой второй зачётный прыжок на тридцатку, по причине неувязок со связью, судьи на трубах (оптических) не смогли засечь его отделения от самолёта и назначили перепрыжку – повторный прыжок. Отделившись от самолёта, он выполнил в свободном падении нормально развороты-восьмёрки, сделал заднее сальто, посмотрел на секундомер и вовремя выдернул кольцо, но парашют не раскрывался.

Он подумал, что получилось затенение вытяжного парашюта, увеличил наклон корпуса вперёд, но купол не раскрывался и даже чехол не выходил из ранца. Анатолий стремительно летел к земле. Дальше размышлять некогда, дёрнул кольцо запасного парашюта, полыхнувшего перед глазами белым облаком и улетевшего вверх. Раскрытие произошло как-то странно. Толчка подвесной системы в обычном смысле не было, а был рывок за ноги, правда, менее сильный, чем был на соревнованиях в Омске. Когда парашют раскрылся, он висел вниз головой, а стропы схватили ноги за щиколотки. Он посмотрел на купол и ничего не мог понять. Запасный парашют был раскрыт внутри главного цветного парашюта и тот из-за нехватки воздуха, забираемого запасным парашютом, дышал как рыба жабрами. Его кромка то подгибалась под запасной парашют, тогда скорость снижения увеличивалась, Анатолий резко опускался ниже, что чувствовалось по воздушному потоку и главный купол наполнялся воздухом. Представьте себе два конуса с полукруглыми основаниями, стоящих на острие, причём меньший находится внутри другого и они дышат. А внизу висит человек, и этот человек он сам.

Это было интересное и красивое зрелище, но долго он его рассматривать не мог да и было неудобно, так как висел вниз головой и вначале подумал, что нужно вытащить запасной парашют из главного, но понял, что это сделать тяжело и времени не хватит. Нужно освобождать ноги от перехвативших их строп.

Он ещё не осознавал опасности, поджидающей его при столкновении с землёй. Хотя у него твёрдый лоб, и он ним не раз ударялся о Землю, и у них обоих особых повреждений не обнаруживалось, в этот раз могло окончиться переломом шейных позвонков. При такой травме выживают очень редко, а если не повезёт умереть, то всю жизнь человек лежит без движения в постели. Хорошенькая перспектива?

Но он об этом не думал, просто было некогда. Посмотрел вниз, до земли оставалось метров 350 и если учесть, что скорость снижения была метров 8 в секунду, то оставалось куча времени для освобождения ног – почти целая минута. Согнувшись в пояснице, дотянулся до щиколоток, захватил стропы пальцами и вытянул правую ногу, но почувствовал, что левую сдавило ещё сильнее. Опять дотянулся до строп, чуть раздвинул их, но вытащить ногу не мог, не давал ботинок.

Попытался ещё раз, но безрезультатно. Ещё раз согнуться в дугу уже не хватало сил, и решил что будет приземляться на руки. (Сейчас обо всём этом пишется и снова переживается тот прыжок, но медленно Когда он написал последние слова о приземлении на руки, то услышал хруст ломаемых костей и рвущихся связок, а тогда он не чувствовал опасности и поэтому не приходил и страх Просто тяжёлая работа авт.). Он посмотрел вниз и увидел мчащихся к предполагаемой моей точке приземления дежурившую на аэродроме "Скорую помощь" на базе автомобиля ЗИМ кофейного цвета и обвешенный людьми грузовик ГАЗ-51.

Машины мчались по полю, поднимая шлейфы пыли.

"Чего они едут?", – подумал он и всё понял. На земле увидели опасность, грозящую ему, кто-то крикнул скорой помощи, а потом и сами парашютисты прыгнули в грузовик и помчались, ещё не осознавая, что помочь мне не смогут.

"Раз они едут, значит мои дела плохи", – решил Анатолий и не зная, откуда взялись силы, схватил стропы, раздвинул их и выдернул ногу. Он выпрямился и только успел сложить вместе ступни, приземлился. Встреча с землёй была жёсткой, он чудом устоял на ногах, но всё тело вздрогнуло от удара. Первым к нему подбежал Юра Кощеев и Люба Мазниченко.

– Ну ты, Мотоциклизма, и напугал всех. А сам хоть успел испугаться?

– Только когда увидел машины, но страха не было.

Все начали рассматривать мои оба парашюта, но ничего не нашли.

Вернее не нашли первопричину задержки выхода главного купола из ранца. Дальнейшее было понятно, хотя никто не помнил подобного случая раскрытия одного парашюта внутри другого.

Произошло следующее. По неизвестной причине купол главного парашюта вышел на сотую доли секунды раньше запасного, а тот влетел к нему между строп и там раскрылся, на всякий случай прихватив Анатолия за ноги. Задержись он на полсекунды с раскрытием запаски, и всё было бы в порядке. А было бы???

Он своим прыжком опять закрыл, как и в прошлом году, соревнования.

Спортсмены погрузили парашюты и поехали к себе в палатки, в которых жили, и примерно через час после прыжка Анатолия начал бить нервный озноб. От перенапряжения мышц, тела, нервной системы он дрожал крупной дрожью так, что не мог открыть рот. Зубы стучали, живот подводило, кожа дрожала как у лошади, прогоняющей оводов.

Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не спасительный стакан водки, налитый Банниковым. (Павел Алексеевич, дорогой, я никогда Вас не видел пьяным, но Вы своей водкой спасли меня уже второй раз.

Первый был, когда я вывихнул плечо авт.).

Анатолий выпил водку, и через несколько минут дрожь прошла, по телу разлилось тепло и спокойствие, и он совершенно не захмелел. Но появилась слабость и безразличие ко всему.

Всё это он рассказал студентам, которые, как видно было по их лицам, переживали вместе со ним. Особенно проявляла свои чувства девушка с большими чёрными глазами и кудрявым волосом, похожая на цыганку. Она, наверное, ярче всех себе представляла, что происходило в небе над Аэродром Каменка, что под Днепропетровском.

Поезд подъезжал к Москве, дальше была Тула.

"Тула, Тула, Тула я,

Тула родина моя!"

Анатолий прибыл в Тулу в конце рабочего дня и обратился в военную комендатуру на вокзале. В то время, где было много воинских частей, были военные комендатуры на вокзалах и в аэропортах..

Дежурный офицер, просмотрев документы, позвонил, куда-то, и через полчаса прибыла автомашина ГАЗ-69, или, как её называли, "Козёл".

Очень быстро машина подъехала к воротам воинской части, и Анатолий на проходной увидел надпись ВЧ 55599. Ворота открылись, и автомашина въехала во двор воинской части. Его повели в здание с табличкой "ШТАБ". Поднялись на второй этаж. Зашли в приёмную. На одной двери было написано "Командир дивизии генерал Корещенко".

Адъютант, дежуривший в приёмной, велел подождать.

Ждать пришлось недолго, Анатолий зашёл в кабинет, в котором сидели три человека. За большим столом в центре сидел генерал-майор, а за небольшим приставным столиком сидели два полковника. Как он позже узнал, один из них, большой, красивый человек, был начальником штаба и имел фамилию Чаплыгин, как у известного советского академика (говорили, что это не то сын, не то внук), а другой, небольшого роста, сухонький с суворовским лицом – заместитель по строевой.

Анатолий доложил о своём прибытии. Генерал, круглолицый, розовощёкий человек лет под пятьдесят, поднял на уставшие глаза и сказал своему заму:

– Возьми его к себе и разберись с ним.

Анатолий, по всей вероятности, был генералу неинтересен, и принял он его только потому, что Отян сюда прибыл по приказу очень высокого начальства – самого маршала Гречко. Выше него был только министр обороны, на то время Малиновский.

Забегая далеко вперёд, нужно сказать, что генерала Корещенко Отян видел ещё всего пару раз, а в начале восьмидесятых, когда в Кировограде проводились всесоюзные соревнования десантных бригад (спецназ), познакомился с его сыном, полковником, который уже находился на пенсии и как две капли воды внешностью походил на своего отца, такой же кругло и краснолицый. Он мне сказал, что его отец давно умер, и сам он тяжело болен, перенёс инфаркт, у него гипертония и другие цветочки из букета болезней.

Зам завёл Анатолия в свой кабинет и стал с заметным интересом расспрашивать о том сколько у того прыжков, в каких соревнованиях участвовал и т.д. К нему в кабинет заходили офицеры и он им показывал и говорил что-то вроде:

– Посмотри, это тот самый Мастер спорта, что к нам переведен из стройбата. В военкоматах сидят, наверное, идиоты. С нас шкуру дерут, что нет мастеров, а они парашютиста в стройбат. Было видно, что Мастер спорта, да ещё срочнослужащий, здесь в диковинку, а он продолжал, обращаясь к Анатолию:

– Жаль, что сейчас нет полковника Щербакова, ты его кадр, и он бы правильнее меня, тобой бы распорядился. У тебя есть выбор. Если хочешь, можем тебя направить служить в приданную дивизии эскадрилью укладчиком парашютов, правда, эта должность там нештатная и ты не будешь расти ни в должности ни в звании, а хочешь мы тебя направим в строевой полк. Там сможешь дослужиться до помкомвзвода или старшины роты, а потом или остаться на сверхсрочную службу, или пойти в училище.

Он говорил о повышении по службе с таким уважением, что видно он начинал службу рядовым солдатом и, выслужившись до старшины, только потом стал офицером. и здорово удивился, что Анатолия не интересует перспектива армейского роста, и что по окончании срочной службы он хочет вернуться на гражданку.

– Хочешь, как хочешь. Сейчас узнаю, есть ли кто в эскадрильи и если есть, за тобой приедут, а нет, переночуешь в комендантской роте здесь, у нас, а утром появится Виктор Георгиевич Щербаков и он тобой займётся, – и стал звонить в эскадрилью.

– Синьков, привет! Опять я. Здесь у меня сидит младший сержант Отян, о котором с тобой говорил Щербаков, да, да, тот самый Мастер спорта, так надо его забрать, пришли машину. Сам приедешь? Ну давай.

Анатолия удивило, что он не выставил его из кабинета, а предложил подождать у него. К нему заходили и выходили майоры, подполковники и он, иногда обращаясь ко нему говорил, что скоро учения и сейчас суматоха с их подготовкой. Было удивительно, что этот полковник обращается к младшему сержанту, как человеку, может и не равному себе по службе, но равному по человеческому достоинству. Он, наверное, был из тех, о ком говорят: "…слуга царю, отец солдату"-

Примерно через полчаса В кабинет вошли высокого роста майор с голубой окантовкой погон на плечах и среднего роста пучеглазый старший лейтенант с красной окантовкой на погонах и большим животом на котором армейская форма выглядела карикатурно. Отян встал по стойке смирно, майор поздоровался за руку с полковником, а ему только кивнул, а пузатый старший лейтенант пожал руку и ему, что подняло его в глазах Анатолия чуть выше живота старшего лейтенанта.

Майор сказал, обращаясь к старшему лейтенанту:

– Возьми сержанта с собой и подождите меня в машине, мы тут обговорим некоторые вопросы.

Пока шли к машине, старший лейтенант сказал, что его фамилия Кацман, и служит он в эскадрилье всего второй день, и что он заместитель командира по тылу, переведен из десантной части. Он спускался по лестнице и пыхтел как паровоз. Позже Анатолий был в хороших отношениях с Кацманом, который оказался очень энергичным человеком и через месяц одел голубые погоны капитана, в которых ходил до начала восьмидесятых годов в той же должности и в той же эскадрилье. В машине сидел водитель ефрейтор, который пожал Анатолию руку и назвался Юрой. Этот водитель с полным прыщеватым лицом, почти через два года отвезёт его, демобилизованного, на Тульский вокзал.

Было уже темно, когда появился майор и сел в машину. От него пахло коньяком. Поехали вначале в город, остановились возле какого-то дома, но не у подъезда, а входа в подвал (позже Анатолий узнал, что это продовольственный склад "Интуриста").

Майор дал команду Кацману выходить, а Отяна отвезти в часть и сдать старшине Шейко, который предупреждён, а затем вернуться за ними. Юра предложил сесть вперёд на командирское место и повёз по уже заснеженной Туле. Когда выехали из центра города, фары вырывали из темноты одноэтажные домики, иногда деревянные, но чаще кирпичные, с резными наличниками, покрашенными ставнями, чаще всего зелёного, иногда синего или красного цвета. Юра был неплохим, но лихим водителем. Ему хотелось показать новичку свою бесшабашность и посмотреть на его реакцию. Он разогнал машину по скользкой дороге и почти не снижая скорости, управляя синхронно рулём, педалью газа и тормозами, делал резкий поворот при котором машину сначала заносило а затем она выравнивалась и ехала уже в другом направлении. Анатолий взялся за ручку и крепко держался за неё, при каждом рискованном заносе вскрикивая:

– Ой! Ну ты даёшь, Юра, перевернёмся же.

– Не боись. А что, очко не железное и у мастеров спорта?

– А откуда ты знаешь, что я мастер спорта?

– А вся эскадрилья знает. Нам вчера ещё замполит сказал. Я даже знаю где тебе кровать отвели.

Подъехали к воинской части. Дальше домов не было, было темно и только где-то далеко светились точки огоньков, как звёзды на небе.

Анатолий показал рукой в темноту и спроси:

– Там аэродром?

– Так точно, аэродром Мясново, завтра увидишь. Прибыл ты в сто десятую военно-транспортную эскадрилью или воинскую часть двадцать пять пятьсот двадцать, или можно говорить двадцать пять двадцать.

– Почему?.

– Бутылка водки столько стоит, уловил? – и Юра рассмеялся.

Он провёл вновь прибывшего мимо часового в тулупе до пят, завёл в казарму и сдал старшине Шейко, оказавшимся Отяну земляком из Кировоградской области.

Утром Анатолий проснулся до подъёма, выбежал босиком и в одних трусах во двор части, где лежал снег и стал делать зарядку. Часовой в тулупе посмотрел на него и отвернулся. Когда стоишь без движения два часа, то даже в небольшой мороз, холод начинает проникать к телу, а глядя на раздетого, так говорили, становилось ещё холоднее.

Отян делал зарядку 20 минут, за это время дневальный всех разбудил и выбегая в туалет все смотрели на него как на сумасшедшего. Зарядку здесь делали только человека четыре, регулярно занимающиеся спортом.

Мылись все в туалетной комнате холодной, даже ледяной водой, но она после мороза казалась горячей и было очень приятно.

Небольшая территория воинской части представляла собой квадрат размером 70Х70 метров внутри которого находилось Г- образное здание служащее и казармой, и штабом, и учебно-методическими классами. В нём же размещалась комната врача, называемая медпунктом, и комната-склад парашютов.

Во дворе находились под одной крышей несколько боксов для машин, примитивная мастерская и отдельно стояла водомаслогрейка, в которой зимой грели воду и при необходимости масло для автомобилей.

Нынешней молодёжи и невдомёк, зачем нужно греть воду. В те времена, радиаторы всех автомобилей заливались водой, которая во время морозов на ночь сливалась. А утром автомобиль невозможно было завести, так как масло застывало, и стартер не мог даже провернуть двигатель. Старики помнят те времена, когда атрибутом любого автомобиля была паяльная лампа, которой водитель, залезая под автомобиль, подогревал масляный картер. Затем появились не густеющие при морозе масла и незамерзающие жидкости-антифризы, заливаемые в радиатор.

За тыльным деревянным забором находился какой-то продовольственный цех, во дворе которого была куча мусора выше забора. Туда сбрасывались отходы и на неё и зимой и летом прилетали стаи чёрных ворон, которые постоянно орали и дрались между собой.

Когда они сильно надоедали, в них бросали камень, стая поднималась на крыло, но через несколько минут опять сидела на куче. Мы к ним привыкли, а они нас охраняли от всяких запахов, поедая все пищевые отходы.

Напротив ворот здания находилось два последних дома города Тулы, а дальше лежал аэродром Мясново, по названию части города, в котором Вч находилась. Аэродром, как и в Тушино, был раньше заливным лугом и во время весеннего паводка иногда заливался водой из окружающей его реки Упа, для предотвращения от чего, прорыли водоотводный ров вокруг аэродрома и устроили бруствер. За время службы Анатолия ров заливался водой, но до лётного поля вода не доходила.

На этом аэродроме размещалось три организации.: "Аэрофлот", состоящий из нескольких ЯК-12, Аэроклуб из нескольких учебно-тренировочных, похожих на истребителей времён войны, ЯК-18 и многоцелевых на четыре человека с пилотом ЯК-12, 110-я эскадрилья из десяти самолётов АН-2, стоящих в два ряда по пять самолетов винтами друг к другу в пятидесяти метрах от забора части. Но самое большое количество самолётов, штук сорок АН-8 – грузовых двухмоторных самолётов, первенцев серии грузовых "Антоновых", принадлежало одному из полков военно-транспортной дивизии.

Самолёт этой марки ещё толком не доработали или качество постройки оставалось неважным, но за пару месяцев до приезда Отяна, один из "Летающих китов", таково его неофициальное названия перевернулся на взлёте и упал на кирпичный завод, убив восемь ташкентских, где делали этот самолёт, заводских инженеров-испытателей и экипаж самолёта. Некоторые части от этого самолёта находились у в мастерских эскадрильи. Особенно запомнился кусок алюминиевого винта с врезавшимся и приварившимся в него куском стальной фермы от заводской крыши.

Это скучно читать, но нужно потом для более чёткого представления о происходящем дальше. Своей столовой у эскадрилье не было и солдаты, а также офицеры ходили питаться в столовую военно-транспортной дивизии расположенной рядом.

Кровати в казарме стояли в два этажа, Анатолий спал на втором, в торце казармы. В первый же день, проходя между рядами кроватей, на одной из прикроватных табличек, существующих во всех воинских частях, он увидел надпись: "Ефрейтор Зильберг", в которой буква "ф" в слове "ефрейтор" была заменена на букву "в". Отян подумал, что такое невозможно было бы в его нелюбимом стройбате, но он подумал:

"Поживём-увидим.

Непосредственным начальником оказался второй пилот старший лейтенант Алышев, никогда не улыбающийся человек небольшого роста, крепыш, но сутулившийся и ходивший широко расставив ноги – раскорякой. Он был нештатным начальником ПДС (парашютно-десантной службы) эскадрильи. Алышев передал, вернее показал Анатолию парашютный склад и сразу ушёл, оставив его хозяйничать.

Раньше эту должность занимал парень из Эстонии по фамилии Рем. Он был хорошим авиамоделистом, кажется даже Мастером спорта и призером чемпионата СССР. По рассказам ребят, он был нетерпим к тупым и безграмотным своим сослуживцам, и когда злился на них, хлопал себя ладонью по голенищу сапог и произносил при этом полукрича – полушипя:

– Ахоль, ахоль! – что обозначало дурной хохол.

Прослужив безупречно два года, Рем решил поступить (ребята, смеясь, говорили: "проникнуть") в партию. Рем собрал необходимые рекомендации, но партийная комиссия через особый отдел и КГБ обнаружили его родственные отношения ко второму лицу в фашистском Рейхе, соратнику Гитлера и командиру штурмовиков Рему. Оказалось, что тот Рем был двоюродным дядей этому Рему и ему отказали в приёме.

Тем не менее, он потребовал рассмотреть его вопрос на партийном собрании и официально ему ответить причину отказа. Когда партийное собрание рассматривало по указанию свыше его вопрос, он оказался осведомленным в дядиной биографии и прочитал лекцию о ней, сделав его чуть ли не антифашистом, приведя в доказательство то, что Рема Гитлер расстрелял.

Ему всё равно отказали в приёме с формулировкой, что он скрыл это в своей биографии, но тот продолжал писать во все инстанции до самой демобилизации. Наверное, он и сейчас пишет с более успешным результатом в органы Эстонии, что подвергался дискриминации со стороны партийных властей СССР.

В складе размером 3х4 находилось на деревянных стеллажах тридцать пилотских парашютов ПЛ, которые лётчики и техники самолёта должны одевать во время выброски парашютистов, штук двадцать парашютов ПД-47, десять десантных курток, два десятка приборов КАП-3 (для автоматического раскрытия парашюта, если парашютист сам не сможет это сделать) и его модификации, и швейная машинка, видимо для ремонта парашютов. Стоял письменный стол и железный ящик типа сейфа.

Он был закрыт и опечатан. Всё это имущество ни за кем не числилось.

Анатолий хотел уточнить за кем оно числится, но ему пару человек ответили, что за Алышевым, а тот сказал:

– Не твоё это дело.

– Тем лучше, – подумал Анатолий и начал наводить порядок.

Оказалось что пилотские парашюты не переукладывались больше года, а это.грубое нарушение инструкции.

Каждый парашют был закреплён за пилотом или техником, и тот должен был присутствовать при его укладке. Отян сначала начал укладывать парашюты техникам и перезнакомился со всеми, а некоторые командиры кораблей не хотели присутствовать при укладке, и к их неудовольствию он сказал, что парашюты распущены и на полёты они их не получат. Таким образом Анатолий узнал весь лётный состав, показал, что разбирается в порученном деле, а главное, что может настоять на своём и что, согласно украинской поговорке: "Кожна собака на своему смитныку (мусорке) хозяин". Запросив у Кацмана типографской краски, которую он привёз на следующий день, вырезал из резины цифры и пронумеровал все парашюты, как это было в Кировоградском аэроклубе.

Через несколько дней ко нему в парашютку зашёл, пригибая голову, человек заполнивший собой маленькое помещение. Он был такой большой, что Анатолий, близко к нему стоявший, не мог охватить его взглядом.

Он даже не видел его погон, но увидел на них только одну крайнюю звезду и понял, что он полковник.. Своим громким голосом он спросил:

– Ты Отян?

– Так точно.

Подполковник протянул руку как равному:

– Полковник Щербаков. Ты можешь называть меня вне строя Виктор Георгиевич. А так как в строю у меня ты не будешь, то называй меня так всегда.

– Есть.

– И без есть. Понял?

– Так точно.

Щербаков засмеялся:

– Вымуштровали тебя в стройбате.А то что ты здесь заставил этих пилотов переуложить парашюты, молодец. Так и действуй. Я сейчас уеду, а ты идём со мной, возьмёшь для себя у меня в машине два спортивных парашюта Т-2. Уложи их, завтра будем прыгать. Я заеду за тобой. Одень куртку и пошли.

Отян начал одеваться.

– Я сказал куртку, а ты одеваешь шинель. Вне строя всегда носи десантную куртку. Она лёгкая, удобная, с мягким воротником. Я распоряжусь, чтобы тебя здесь не особенно прижимали.

Он пощупал меховой воротник куртки, пригнулся в двери и вышел.

Анатолий пошёл за ним и едва был ему по плечо. Он уже знал, что Щербаков был начальником ПДС дивизии, и что его уважали и солдаты и командование. Как можно было не уважать этого большого русского красавца, былинного богатыря или гренадёра, с широкой душой, не мелочившегося по пустякам.

Щербаков протянул, прощаясь, руку, но обхватить его ладонь, величиной с лопату было проблематично. Отян полюбил этого человека сразу и очень жалел, когда через год его перевели в другую дивизию.

Но назавтра испортилась погода и прыжки не состоялись.

Небольшое отступлениё.

Сегодня 8 мая 2005 года. – канун праздника Дня Победы. Правда, в Европе и во всём мире его отмечают сегодня. Анатолий сделал для себя традицией 9 мая и 22 июня посещать главное Франкфуртское кладбище, где в 1995 году он вместе с моими друзьями Хмельницкими, приехавшими из Киева, случайно обнаружили участок с захоронениями советских людей. Всего здесь похоронено более тысячи человек. В центре стоит скульптура коленопреклонённого обнажённого мужчины, На земле, с двух сторон от прохода, из плит лежат памятные каменные доски на которых написано, что здесь лежат замученные фашистами и погибшие при исследовании в научных целях в годы войны. По надписям на могилах, видно, что здесь покоятся солдаты и насильно угнанные люди. Сегодня Анатолий пошёл сюда вместе с сыном, и он ему показал, что здесь есть шестилетние и даже месячные дети, глубокие старики и кроме граждан СССР, граждане почти всех европейских стран и даже один турок. Как они сюда попали, кто они? Или это участники сопротивления, или просто невинные граждане? Есть здесь и несколько немцев. Надо будет попытаться разузнать, кто эти люди. А пока, вечная им память.

Отян привёз с собой рекомендации для вступления в Коммунистическую партию, и на очередном собрании был принят в её кандидаты, числиться в которых должен был не менее одного года.

Анатолий хотел быть членом КПСС не по коньюктурным соображениям а чисто по идеологическим,. и не мечтал, будучи молодым человеком, о вступлении в члены Компартии, но, наслушавшись рассуждений моего тестя о светлом будущем решил, что нужен партии, а она ему.

13 декабря пришла телеграмма от Эммы, заверенная в медучреждении, что умер её отец, Менис Исаак Иосифович.

Исаак Иосифович был интересным и умным человеком.

Анатолий познакомился с ним тогда, когда стал встречаться с его дочерью и общался с ним довольно редко, потому что тогда Эмма интересовала его больше чем её отец. Но иногда приходилось слушать его довольно интересные размышления, которые несмотря на то, они редко общались, запомнились надолго.

И сейчас хочется понять этого человека, казалось бы открытого и понятного, но и через почти полвека после его кончины, задающий загадки. Стоит о нём рассказать, что бы понять о чём речь.

Родился Исаак Иосифович в большой семье и был в ней младшим из девяти детей.

На фотографии его семьи, сделанную 102 года тому назад, и видно его отца, бородатого красавца, большого ростом человека, рабочего мукомола. Рядом с ним стоит старший сын, большой, под стать отцу усатый мужчина, годящийся своему младшему брату в отцы. Судьба этой семьи сложилась интересно, но и не о ней сейчас рассказ. Маленький Исаак был любознательным, но болезненным ребёнком, и отец решил дать ему образование. Надо сказать, что в еврейских семьях всегда стремились дать детям образование, тем более, что все без исключения мальчики, начиная с шести лет обучались грамоте и музыке, чтобы к тринадцати годам уметь читать Тору и петь псалмы.

Анатолий долго не понимал Марка Твена с его воскресной школой и чтением наизусть библии, пока не узнал, что он был евреем и еврейскую традицию, вернее закон, в отношении учёбы, обязывающий мальчиков учиться.

Исаак Иосифович рассказывал, как он учился в гимназии.

Запомнилось и удивило, как у них преподавался французский язык. В класс пришла женщина, ни слова не понимающая (или делавшая вид непонимающей) по-русски и начала преподавать иностранный язык, да так, что И.И знал потом этот язык в совершенстве. Кроме него он знал немецкий, идиш, древнееврейский, латынь и немного греческий.

Естественно, русский и украинский.

После гимназии он закончил в Елисаветграде Коммерческое училище, где тоже давали прекрасные знания. Хотя в дореволюционной России большинство населения было безграмотным, но если кто получал образование, оно было глубоким и всесторонним. Достаточно рассказать, что лет тридцать назад, в журнале "Наука и жизнь"

Анатолий прочитал, что на одном из капустников в академии наук была задана каверзная математическая задача, решить которую, причём в уме, сумел только академик с мировым именем – Тамм.

Когда ему зааплодировали и спросили как он её решил, он сказал, что подобные задачи они решали в уме на уроках математики в Елисаветградском Реальном училище. (При советской власти в его здании располагался Машиностроительный техникум).

Февральская буржуазная революция застала И.И. ещё в училище. У них был преподаватель словесности, боявшийся всего и вся, на любые вопросы отвечал:

– Не знаю, это незаконно.

Когда его спросили правда ли, что произошла революция, то услышали ответ, который ожидался:

– Не знаю, революция это незаконно, – произнёс преподаватель под общий хохот.

– Господин, а разве бывают законные революции?

– Не знаю, это незаконно, – уже не смех, а что-то другое гремело в аудитории.

– Пошли, друзья, дышать свободой!

И все побежали к городской думе на митинг. Он много рассказывал о революциях, пережитых им и сумел убедить Анатолия, нет, не убедить, а романтизировать светлым будущим, которое надвигалось. Надвигалось с такой горячей тяжестью, как утюг.

В шестом или седьмом классе, изучая историю древнего Рима, Юра Фоменко спросил у любимого всеми учениками историка Валентина Павловича:

– Спартак родился рабом?

– Нет. Рождённый раб не понимает, что значит свобода, он смирился со своей участью. Спартак был князем, в бою пленён и продан в рабство, в котором исполнял роль гладиатора. Даже в России предводителями всех восстаний были свободные люди – казаки. Это мы будем учить позже.

Анатолий запомнил эти слова на всю жизнь и очень удивился, когда Спартак в американском фильме показан человеком, родившемся в неволе.

Анатолий родился при советской власти и не знал, что существует другой строй, в котором могут люди счастливо жить. Ведь советские люди были самыми счастливыми, самыми богатыми, самыми… "Мы родились. чтоб сказку сделать былью?"

Вот здесь для загадка Исаак Иосифовича и ему подобным, которых и сейчас много. Ведь ему было с чем сравнивать. Он уже видел последствия большевистского руководства. Голод, внутренний террор, нищета, прославление подонков. Так нет, мой тесть Анатолия верил в коммунизм и его убеждал в этом. Вот поэтому Отян и вступил коммунистическую партию. Правда, как только вступил, сразу понял во что. Но обратной дороги уже не было. Выйти из партии – значило поставить себе на лоб клеймо, а на спину прикрепить бубнового туза и считаться "меченым".

Но ещё о тесте.

Когда Анатолий ещё только краем уха слышал, что такое наркотики, а он уже рассказывал как насаждаются они и как работает наркомафия.

Рассказывал он о конкуренции на рынке товаров, о которой он знал ещё до того, как изучал Маркса и многое другое.

Рассказал он и такой анекдот.

До революции водка была с сорокадвухпроцентным содержанием спирта. Одним из первых декретов советской власти водку сделали сорокапроцентной. И возникал законный вопрос: "Стоило ли из-за двух градусов делать революцию?"

Расскажи он этот анекдот в тридцатые годы большого террора и не дожить ему до того счастливого дня, когда Анатолий станет его зятем.

Правда, нужно сказать, что он этому всячески сопротивлялся, выдвигая различные причины против с его дочерью брака, вплоть до неблагоприятных международных отношений. Анатолия это смешило, а он приводил в пример себя, что вот он много лет встречался со своей будущей женой Бетечкой и женился только тогда, когда оба закончили институты и стали на ноги.

В институте он учился в Ленинграде, и как он рассказывал, несколько раз встречался с Надеждой Константиновной Крупской, женой Ленина, которая курировала народное образование, и даже фотографировался с нею. Правда, замечал он, что на фотографии кроме него присутствовали ещё человек пятьдесят.

Исаак Иосифович тоже посвятил себя народному образованию, вернее, просвещению народа. Он всегда подчёркивал, что образование даёт знание, а просвещение делает нас людьми в высоком понимании этого слова. Недавно Эмма доверила Анатолию скопировать и растиражировать для внуков и правнуков их семейную реликвию – пожелтевшую книжечку её отца, изданную в 1923 году в городе Балте. Она называется "ПЛУГ и МОЛОТ" Рабоче-Креетьянекий Букварь для взрослых"

Это методические указания по учёбе безграмотных. Книжка от начала до конца пропитана революционным духом. Интересна она и по содержанию..

Есть в ней и такая страница:

Грамота научит вас быть сытыми, здоровыми, сильными и счастливыми.

Грамота научит вас быть сытыми, здоровыми, сильными и счастливыми.

Товарищи! Вот вы и научились читать. Что же дальше делать? Нужно и дальше учиться. Будете учиться и узнаете, как все вокруг вас живет, как жили раньше, как облегчить вашу работу. Вы узнаете и о будущей жизни, о нашем светлом будущем. Не будет тогда богатых и бедных. Все будут трудиться и получат все, что им нужно. придется из газет вы узнаете, что делается в вашем социалистическом государстве и что происходит за границей. В газете вы найдете ответы на все интересующие вас вопросы, вы узнаете, как улучшать свое сельское хозяйство, вы получите необходимые сведения по скотоводству, полеводству, пчеловодству и так далее. группами собирайтесь, выписывайте газету: "Беднота"

Адрес конторы: Москва, Тверская 33 Плата за февраль и март 35 руб.

Интересен ПРИКАЗ No 31 от 10 февраля 1923 года.

1. Кампанию по ликвидации неграмотности среди населения считать боевой, первоочередной задачей всех органов, работающих на селе..

4. К первому мая кампании должна быть закончена.

8. Виновные а подрыве кампании привлекаются к суду.

Вот так, не больше не меньше, за два с половиной месяца обучить всех грамоте, или под суд.

Надо сказать, что грамота не принесла Исааку Иосифовичу ничего о чём говорилось в его книжке. Ни здоровья, ни богатства, ни счастья ему не досталось.

Перед войной он с женой и двумя дочерьми жил в Херсоне и был ректором Вечернего Университета. Болел астмой, но кое-как поддерживал здоровье. В начале войны был призван в трудармию, проработал немного на разборке каких-то завалов, заболел, попал в госпиталь, а из него полуживой добрался в Чкаловскую (Оренбургскую) область, где жила в эвакуации его семья. Там он работал в школе завучем, а после войны, в 1950 году приехал с семьёй в Кировоград, где работал в вечерней школе, читая в старших классах математику. Он работал уже будучи совершенно больным. Астма не давала ему дышать и ходить, а он на такси ездил в школу, и говорил, что как только выходил к доске, не чувствовал себя больным. Анатолий удивлялся его мужеству. И не только он. Учившиеся у него в десятом классе вечерней школы, инструкторы П.А.Банников и А.В.Мурзенко отзывались о нём как о хорошем преподавателе и мужественном человеке.

И вот он умер.

По получении телеграммы Анатолий обратился к командиру части Синькову, и тот предоставил отпуск на десять суток без дороги, и через два с половиной месяца после своего пребывания в армии, Анатолий опять оказался дома. Рассказывать что либо об этих грустных семьи днях нечего, кроме того, что на похороны он не успел. Его тёща всю жизнь мне высказывала благодарность, мужу сестры Валентины, Анатолию Ивановичу (она его всегда, даже за глаза. называла только по имени отчеству) за то, что он помог в организации похорон, несмотря на то что их дворовая собака Джульбарс искусала ему до крови его руку.

Серёжа наш за эти дни значительно подрос, ему неведомы ещё были человеческие горести и страдания, и он весело и беззаботно рос, щебетал, ещё не умея говорить, и был славным семимесячным ребёнком.

На десятый день своего пребывания дома Анатолий уехал в Тулу.

Что же представлял собой личный состав воинской части, 110 отдельной военно-транспортной эскадрильи?

Командира и его зама по хозчасти уже описали. Заместителем командира был капитан Зезекало, начальником штаба пожилой, через год, ушедший на пенсию, капитан Максимов, мягкий и добрый человек, показывающий напускную строгость и тем вызывающий улыбку, штурман эскадрильи безликий майор Попов, от которого Синьков избавился, отправив его на повышение. Это был ход, которым в армии повсеместно пользовались. Иногда получалось так, что через некоторое время неприятный подчинённый, возвращался через ещё пару таких же повышений начальником и тогда беда. Он мстил за незаслуженные, как он думал, обиды.

По этой же причине зачастую на высоких должностях в армии оказывались дураки. Навнрное порочная практика существует и теперь, судя по действиям российских генералов в горячих точках и вне их.

Замполитом был молодой, высокий, полуинтеллигентный пилот Бояршинов, каждым своим словом подтверждающий свой горячий патриотизм и преданность КПСС..

Некоторые вторые пилоты, они же штурманы, были раньше военными планеристами и служили в Кировограде. Это требует объяснения.

Парашютное десантирование кроме массы преимуществ, имеет много отрицательных сторон. Это и рассеивание ветром, и высокий травматизм, и сложность обучения, и дороговизна прыжков с парашютом, ограниченность боеприпасов у каждого десантника и т.д. Как альтернатива парашютному, было внедрёно планерное десантирование.

Строились дешёвые деревянные планеры, у которых только несущие лонжероны (балки) были из стальных труб. В планеры садилось по 20 десантников и они буксировались самолётами до места десантирования, там отцеплялись от самолётов и самостоятельно садились на вражескую территорию, после чего бросались или уничтожались, а десантники шли на выполнение боевой задачи. Неизвестно, применялась ли такая тактика во время войны, но после войны Анатолий часами простаивал на веранде нашего дома, наблюдая, как самолёты таскали и отцепляли планера, которые самостоятельно садились на аэродроме.

Но оказалось, что такой способ имеет ещё бо'льшие недостатки.

Если во время парашютного десантирования травмируется несколько человек, может один-два погибнуть, то при неудачной посадке планера в плохую погоду или видимость, при посадке ночью, или ошибке пилота и т.д., гибнет весь экипаж планера., что и случилось в Кировограде (кажется в пятидесятом году). В том месте, где сейчас находится аэропорт, стояла солдатская баня. В неё-то и врезался планер, полностью загруженный десантниками. Погибло тогда двадцать десантников и пилот планера. Вскоре после этой трагедии планеры сдали на слом, а некоторых пилотов-планеристов, переучили на пилотов АН-2, и они служили у в частях подобным 110-й эскадрилье.

Запомнился из них старший лейтенант Мальков. Неплохой лётчик и штурман, сам прошедший солдатскую службу, хорошо относился к солдатам. Но имел одну слабость по части выпивки.

Дело в том, что на АН-2 применялся в качестве антиобледенителя чистый спирт, устанавливаемый в самолёт в специальных двадцатилитровых канистрах, и при малейшем появлении облаков во время полётов (в отчётах писалось что было обледенение), спирт списывался и делился между членами экипажей. Применялся спирт за время моей службы по назначению во время настоящего обледенения только один раз.

После дележа спирта Мальков не удерживался, забегал к Отяну в парашютку, просил кружку и закуску, которая у того была в виде хлеба, лука и сала, опрокидывал грамм сто, а то и больше и уходил, как и все домой. Делали так и другие лётчики и техники, которые Анатолию доверяли, наливали и ему в банку немного спирта, но это было потом, когда ог прижился в части. Мальков иногда перебирал, и не мог самостоятельно двигаться, и приходилось его прятать у себя до тех пор, пока незаметно его не выводили из части. Его пробирало за это начальство, он давал слово, что больше не будет, но всё повторялось.

По некоторым сведениям Малькову удалось дослужиться до пенсии, и если он жив, пожелаем ему всего самого лучшего, и если он ещё может, пусть выпьет за наше здоровье.

О других офицерах расскажем при удобном случае.

Сержанты и солдаты эскадрильи были разношерстной массой: от здоровенного прыщеватого сельского дурака Мыколы из-под Полтавы, ищущего во время политзанятий на карте столицу Тихого океана до интеллегентнейшего и эрудированного парня Василия Жегулина, до армии работавшего в Харьковском Физическом институте лаборантом, и впоследствии ставшим заместителем министра.

Грамотных и толковых ребят было много, так же было достаточно много и обыкновенного быдла. (Быдло на автора никогда не обидится, потому что никогда ничего не читает и не слушает о прочитанном).

Первые пришли в часть из специальных армейских курсов, где готовили специалистов: техников, механиков, прибористов, радистов, электриков, метеонаблюдателей и других необходимых авиации специалистов. Вторые были переведены и строевых частей ВДВ, как непригодные для несения службы в качестве десантников по бестолковости, малограмотности, слабой физической подготовке и другим причинам.

Дело в том, что раньше караульную службу несли десантники, но после случая самострела одного из них, в эскадрилью перевели дополнительно человек двадцать, заменили автоматы времён войны ППШ (пшикалки) на современные автоматы Калашникова и обязали эскадрилью самой себя охранять. Но этих людей всё равно было мало и часть специалистов и Анатолия в том числе привлекали к несению караульной службы.

Первоначально его ставили часовым на охрану штаба. Эта служба была только ночью в праздничные дни, состояла из сержантов и не входила в состав караула. Мы сами себя сменяли без разводящих, спали в казарме, а так как парашютка была при штабе, Анатолий заходил в него, клал автомат на стол и читал в нарушение Устава караульной службы, утверждённом самим, не к ночи будь сказано, Сталиным (…не курить, не сидеть, не спать, не исполнять естественные надобности).

Но часовым он был всего несколько раз. Позже выполнял обязанности начальника караула и несколько раз, на третьем году службы даже был дежурным по эскадрилье, что являлось исключением для военнослужащих срочной службы.

Поначалу ко нему, как и всегда ко всем новичкам в коллективах, относились настороженно. Хотя он старался вести себя сдержано, не "высовываться", но его положение сержанта, причём старшего по возрасту во всей эскадрилье, давало возможность вести себя на равных. Во всех армиях мира (судя по литературе) существует иерархия по срокам службы, однако сейчас, в ХХ1 веке, в России она приняла безобразные формы. Тогда в ВДВ делали символическую присягу тем, кто сделал первый прыжок, тем, кто впервые участвовал в учениях и т.д.

Она носила шуточный характер вроде той, которая проводится на всех кораблях мира при пересечении экватора. Но бывала присяга и унижающая достоинство человека. Его не избивали, но клали на землю или на табуретки и били по заднице, приговаривая его прегрешения. В основном это могло быть за неподчинение салагой (меньшего срока службы) перед старослужащими. У нас они назывались стариками, а саму экзекуцию – "списать". Отян до конца службы так и не признал преимущества старослужащих перед "салагами" и заставил считаться с этим и других. Не уверен, что это у него получилось бы сейчас.

А случилось вот что. Эскадрилья строем отправилась на ужин в столовую. Приходилось идти с полкилометра по улицам и по территории лётной дивизии. Отяна в сержантской школе приучили, что строй это святое место, в котором всё подчинено командам, но здесь, мягко говоря в строю позволялись вольности. Анатолий не "совался со своим уставом в чужой монастырь" пока его это почти не касалось. Его склад нервной системы таков, что раздражается при прикосновении к нему другим человеком. Есть такая категория людей, что при разговоре трогают собеседника пальцем. Он этого не переносил с детства, тем более грубости. И вот в строю несколько военнослужащих устроили шуточную потасовку и один из них толкнул Анатолия так, что он вылетел из строя. Это был толстенький ефрейтор Масленников, к неудаче Отяна, третьего, последнего года службы, старик. Анатолий его коротко и зло отчитал, сказав, что в строю надо соблюдать дисциплину. В строю воцарился порядок, но в воздухе повисла какая-то напряжённость.

И во время ужина и при возвращении обратно в эскадрилью, Отян видел, что все между собой перешептываются, а к нему никто не обращается. Как потом он понял, шёл сговор, как сбить спесь с этого зарвавшегося (подумать только, сделал старослужащему замечание) младшему сержанту из стройбата. "Подумаешь, Мастер спорта. Видали мы и не таких" Так или почти так думали договаривающиеся, не понимая ещё, что таких они не видели.

Когда пришли в часть Анатолий разделся и вышел на мороз в одних брюках делать вечернюю зарядку. Позанимавшись минут 15-20, в умывальнике умылся до пояса и зашёл в казарму.

Окинув её взглядом, он сразу понял, что ему готовят экзекуцию:

Посредине прохода стояли в ряд четыре табуретки, а по бокам ожидали четыре человека, готовых "списать" его. Анатолий услышал лёгкий запах алкоголя. Видимо таким образом кое-кто хотел подбодрить себя.

Но откровенно пьяных не было.

Анатолий напрягся, как пружина, но сделал вид что не понимает в чём дело, и хотел пройти к своей кровати. Его попытался схватить за руку один из экзекуторов, но он вырвался и буквально прыгнул к своей кровати, сорвал с неё металлическую верхнюю никелированную трубку, стал спиной так, что сзади к нему подойти нельзя.

Анатолий оценил обстановку. Ни одного сержанта в казарме не было.

Старослужащие третьего года службы и классные специалисты сидели по углам, наблюдая, а эти четверо из "быдла" физически не представляли особой угрозы, но их стали подбадривать из-за углов:

– Чего вы стали? А ну возьмите его, уложите на табуретки и "спишите" его!

– Такого у нас ещё не было.

– Может теперь этот стройбатчик будет нами, стариками, командовать?

– А ну, что вы стоите?

Анатолий видел. что они вот, вот бросятся на него и останавливал их словами.

– Спокойно, ребята. Первому, кто попытается прикоснуться ко мне, я размозжу голову этой трубкой, возможно сумею уложить и другого, а остальные уйдут под суд.

– Видели мы такого.

– Нет, ребята, такого не видели. Если вам удастся меня списать, то при первом же получении на пост оружия, я расстреляю тех, кто это сделает.

От такого предупреждения они опешили, и Анатолий почувствовал психологический перелом ситуации в свою пользу.

В казарме сначала стало тихо, а затем поднялся невообразимый шум, на который обратил внимание и зашёл в казарму дежурный по части старший лейтенант Курбацкий.

Все стали разбегаться по углам, и, увидев Отяна с трубкой в руках, он спросил:

– Что здесь происходит?

Не дождавшись ответа, с тем же вопросом обратился Анатолию:

– Что здесь происходит, Отян?

– Ничего не происходит.

– А где все сержанты?

– Мы здесь, – послышалось из-за его спины, и в казарму стали заходить сержанты.

– Отбой, всем ложиться спать, скомандовал старший лейтенант и вышел из казармы.

Анатолий запрыгнул к себе на кровать и лежал с открытыми глазами.

Возбуждение не давало уснуть. В казарме долго перешёптывались и когда Анатолий готов был уснуть услышал хрипловатый голос, похожий на голос артиста Крючкова:

– Набросить ему одеялку на голову и списать втёмую.

Анатолий узнал голос Женьки Яценко, который и внешностью был похож на Крючкова.

– Я не сплю, а ты, Яценко, будешь первым завтра у замполита.

Ответом мне было молчание.

Через несколько минут все уснули.

Наутро, после построения и доклада дежурного по эскадрильи старшего лейтенанта Курбацкого командиру части о том, что за время его дежурства никаких происшествий не произошло, Отян подошёл к замполиту и попросил собрать комсомольское собрание. Тот, естественно, спросил причину, и Анатолий, не называя фамилий, коротко рассказал ему. День был не лётный и Замполит, наверное, поставив в известность командира, дал команду весь состав срочной службы собрать в большой учебный класс, одновременно являющийся "Красным уголком".

Анатолий первым попросил слова. Когда он поднялся, то увидел, что половина присутствующих сидят, опустивши голову. Они понимали, что если Отян начнёт называть фамилии, то последуют оргвыводы не только для них, но и для их командиров, начальников служб, и, вообще, это собрание не укладывалось в общепринятые нормы, существовавшие тогда, а теперь тем более, в армии.

Но когда Отян в начале выступления сказал, что не будет называть фамилии, класс, в котором сидело человек 60, приободрился и на него уже смотрели любопытные глаза сослуживцев. Выступление выглядело в лучших комсомольских традициях, почерпнутых из книжки "Как закалялась сталь" Анатолий посрамил сержантов, фактически поддержавших сговор, а также ребят второго года службы, которые иногда унижались перед ничтожествами третьего года службы. В заключение он сказал, что пока будет служить в этой части, преклонения перед старослужащими, а тем более издевательств с их стороны не потерпит, и не допустит, чтобы терпели другие.

Сегодня, всё то, о чём сейчас рассказывалось, выглядит неправдоподобно, особенно о собрании, но здесь ни то, что не написано ни одного неправдивого слова, ни одной неправдивой буквы здесь нет.

Некоторое время к Анатолию относились отчуждённо, но он на это старался не обращать внимания и вскоре у него сложились ровные отношения со всеми, но и ему пришлось немного перестроиться в своём понимании, что воинская часть, в которой служит авиационная, и дисциплина в ней, которая должна исполняться, как написано в Дисциплинарном Уставе, улетела в неизвестном направлении (есть такой анекдот).

Авиационные части в армии отличаются от наземных и строевых десантных по многим параметрам. Здесь всё подчинено правилу летать без аварий, потому что всякая авария может обернуться катастрофой.

Пишу это специально потому, что многие не понимают разницы между аварией, даже самой крупной, и катастрофой. Иногда даже по телевидению можно услышать, что случилась авария при которой погибли люди. При аварии не бывает погибших, а если есть жертвы, то это катастрофа.

Здесь офицеры, сержанты и солдаты работают вместе и по службам образуются полусемейные отношения. Командовать по-настоящему можно только в строю, а в работе, да еще, которая обеспечивает безопасность полётов, не слишком раскомандуешься.

Так что доверительные отношения между лётным составом и наземными службами помогают работе. Плохо, когда они перерастают в панибратство.

Техниками самолётов у нас работали в основном сверхсрочники, но служил и один офицер, недавно окончивший училище, красавчик, лейтенант Игнаткин, державший себя несколько высокомерно, но, сохраняя при разговоре покровительственные нотки. Служил техником и сержант срочной службы очень приветливый и всегда улыбающийся парень из Приморья по фамилии Золотов. Анатолий слушал рассказы о его родном городе Сучане, расположенном недалеко от Корейского полуострова, удивлялся, что там мягкий тёплый климат и мечтал там побывать, но видно не суждено.

Наступил новый 1960 год. Солатам разрешили встречать его в соседней авиационной дивизии, где в клубе поставили ёлку и пригласили девушек из подшефной организации. Но блистала на том вечере красотка, постоянно работавшая в этой части, вольнонаёмная девушка Сима. Говорили о ней, что она меняла кавалеров, как перчатки, держа при этом их на некотором расстоянии не допуская близости. Случился на том вечере и небольшой, связанный с Симой инцидент в стиле оперетты Кальмана, но с русской окраской, никак не нарушивший весёлого праздника.

Один высокий, красивый парень, с начищенными до зеркального блеска сапогами, с невообразимым количеством значков на груди, говорящих о том, что он и парашютист, и классный специалист в нескольких специальностях, и комсомолец. Всё это блестело, а наш герой хвастался ребятам, что он спал с этой Симой, а потом она ему надоела и он её бросил. Его сослуживец обвинял его во лжи, к ним подключилась группа любопытных, и они взяли хвастуна под руки и подвели к разгорячённой танцем смеющейся Симе. Все зрители ожидали развязки. Один из парней сказал Симе суть спора и та, не убирая с лица улыбки, по-мужски, выбросила вперёд правую руку с кулаком, направленным в нос, а левой по-боксёрски ударила его в челюсть, развернулась, взяла очередного кавалера и закружилась в вальсе. Все наблюдавшие, поразились умению этой девушки пользоваться боксёрскими приёмами, а фальшивый Дон Жуан удалился, опозоренный, с вечера, вытирая кровь, капающую из его носа на значки. Новогодний вечер продолжался до часу ночи, пока не пришёл дежурный по части офицер и не отправил всех спать.

На несколько дней хватило обсуждать эту тульскую "оперетту", н когда Анатолий встречал эту девушку, всегда вспоминал о том случае.

Есть люди, лица которых, запоминаются на всю жизнь, одним из них для него является разогретое танцем, праздником и молодостью симпатичное лицо девушки из воинской части с редким сейчас именем Сима.

Вскоре объявили, что на днях начнутся полёты и прыжки.

Когда в коридоре штаба после рабочего дня Анатолий укладывал цветной спортивный парашют Т-2, собрались посмотреть на него чуть ли не половина личного состава. Посыпались вопросы: "что это, зачем, для чего?" Потом кто-то из ребят сказал, что хотят прыгнуть, и просили уложить парашюты. Анатолий вместе с ними уложил пяток десантных парашютов, но на следующий день они не смогли прыгнуть по нескольким причинам, а главная была в том, что он не подготовил их на посадку в самолёт, потому что пришлось прыгать не вместе с ними.

Утром, когда должны были начаться полёты, все свободные от наряда солдаты пошли на аэродром помогать выталкивать самолёты со стоянки.

Хотя аэродром бульдозерами и специальными роторными машинами, отбрасывающих снег на полсотни метров в стороны, подготовили для полётов, самолёты в начале зимы, поставленные на лыжи, примерзали, их надо сталкивать со стоянки. Для этого человек двадцать брали самолёты за заднюю часть и раскачивали в разные стороны. Лыжи отрывались от снега, двигатель включался на полную мощность, сзади поднимался вихрь из блестящих на солнце снежинок, и самолёт выезжал на взлётную полосу. Отян занимался этой весёлой, под "эй ухнем!" работой вместе с другими солдатами, а рядом, прибывшие на аэродром солдаты – десантники, одевали парашюты, готовясь к прыжкам.

Прибежал посыльный и сказал, что Отяна зовёт полковник Щербаков, который был рядом с десантниками. Он был в десантной куртке, в фуражке и в тёмных очках.

– Одевай парашют, мы с тобой прыгнем первыми в 1960 году.

Анатолий про себя подумал, что этот прыжок должен быть для него значителен ещё и потому, что он будет юбилейным – трёхсотым.

Он быстро одел парашют и пошёл вместе с ним и группой десантников в самолёт. Щербаков переговорил со штурманом и лётчиком условия расчёта на выброску, и самолёт пошёл на взлёт.

Выброска парашютистов проводилась над площадкой приземления Хомяково" по названию соседнего с ней села. Туда заранее были посланы радисты, метеослужба, рассчитывающая удаление выброски в зависимости от силы ветра и служба десантников, обеспечивающая порядок при приземлении. Самолёт взлетел, и Анатолий впервые поднялся в тульское небо. Хомяково находится в 25 километрах от Тулы, так что пока набирали высоту очутились на площадкой приземления. Щербаков стал к двери и, придерживая рукой фуражку, отделился от самолёта. Парашют у него был обыкновенный – десантный.

Отделились над какими – то домами (позднее Отян узнал что это дом отдыха Министерства Обороны) и расстояние до центра площадки приземления не менее километра. Анатолий осмотрелся. Прямо подо ним лиственный лес, чёрные деревья которого стоят на белом снегу, а дальше площадка приземления без единого пятнышка на белом ландшафте и совершенно от этого непонятно какой её рельеф. Она была настолько белой и блестящей, что глазам становилось больно на неё смотреть, дальше виднелась чёрная полоска, как потом выяснилось – незамерзающий ручей. Всё вместе настолько смотрелось сказочно красиво, что казалось нереальным.

Щербаков из-за большего веса ушёл вниз и Анатолию пришлось крутануть куполом парочку глубоких спиралей, чтобы с ним сравняться.

Отян ему что-то крикнул, тот ответил и они приземлились. Вернее приснежились, потому что не почувствовали никакого толчка. Снег в полном смысле принял в свои мягкие, пушистые объятия, но и не хотел из этих объятий выпускать. Ветер был сильный, купола поднялись на пару метров над землёй и тянули их в снегу, в котором образовался ров выше лежащего человека и ничего вокруг не было видно кроме распустившегося цветком своего парашюта.. Обычно Анатолий быстро вскакивал на ноги и гасил купол, но сейчас, одетый в куртку, ватные штаны и валенки не мог этого сделать. Он попытался подтянуть купол за стропы ближе к себе. Но тот парусом поднялся ещё выше и даже показалось, что он взбрыкнул от радости и возможности потягать своего седока по полю.

Вдруг Отян увидел человека, схватившего мой купол и остановившего его движение. Он встал, обливаясь потом, молоденький лейтенант-десантник смеясь, сказал:

– Знатно прокатились, товарищ полковник.

– Я не полковник, вон полковник.

Лейтенант переменил улыбку на удивление, а потом на испуг и рванул что мочи за лежащим на спине Щербаковым, отъехавшим уже метров за сорок.

Отян стоял, обливаясь потом, и смотрел как лейтенант бежал по снегу медленней чем двигался Щербаков. Невдалеке от стоял гусеничный бронетранспортёр, на котором приехал лейтенант. Он тоже дал по газам, догнал и стал впереди Щербакова. Из бронетранспортёра выскочил солдат и погасил купол Щербакова. Затем солдат, лейтенант и Щербаков сели в бронетранспортёр, подъехали к Анатолию, он тоже сел, бросивши парашют под себя, и они поехали к руководителю на приземлении. В машине было довольно шумно и лейтенант всё время кричал, обращаясь к Щербакову:

– Извините, товарищ полковник, мне комбат дал команду. Вас встретить и помочь, и я подумал, что это вы на таком красивом куполе, я же не мог иначе…

– Но тебе сказали, что нужно встретить первого отделившегося от самолёта.

– Извините, товарищ полковник, я же не мог…

– Ладно, извиняю. Приехали.

Вышли из БТРа. Анатолий подошёл к своим ребятам и сказал, что начлёт ему приказал им помогать писать протокол выброски. Ему дали тетрадь, и он при каждой выброске считал количество куполов и держал связь с самолётом, если не сходилось число выпрыгнувших из каждого борта.

Я говорил радисту, что вижу только девять куполов а не десять и он запрашивал борт.

– Избушка пять, ответьте избушке восемнадцать.

– Я избушка пять.

– Сколько зёрен вы посеяли? Мы видим только девять.

– Всё нормально. На борту было девять зёрен.

И тут же запрос:

– Избушка восемнадцать, я избушка десять, разрешите работать.

– Работать разрешаю.

Анатолий считает купола. Десять, записывает, и так почти целый день. Уже почувствовали, что пора кушать, но слышат команду:

– Работаем до вечера, сухой паёк получите у красных.

Красными называли десантников, так как они тогда носили красную окантовку на погонах и фуражках, а генералы на брюках красные лампасы.

Дали свиную тушёнку, сгущённое молоко, пакет сухофруктов и горячую воду из термоса. Наелись до отвала и продолжали работать.

Часа в три получили сообщение:

– Избушка восемнадцать, я избушка седьмая. С запада идёт снежный заряд. Работу прекращаем. Сворачивайтесь и на базу. Конец связи.

Радистом работал толстенький русский паренёк, разговаривая так, что казалось у него был пальцами зажат нос. Отян после этого дня назвал его Избушкой восемнадцать. Он не возражал и кличка к нему прилипла так, что, наверное, сейчас в России живёт толстенький маленький, весёлый дедушка с кликухой Избушка восемнадцать, на которую он с удовольствием откликается, уже забыв того, кто дал ему эту кличку.

Обычно радиостанция, радисты и метеослужба прибывают сюда транспортом эскадрильи, но сегодня дороги не расчищены и им предоставили гусеничный БТР.

Позже, летом, радиостанция на легковой армейской машине ГАЗ-69 ехала из Тулы в Хомяково, водитель за рулём уснул и машина ушла в глубокий откос, перевернулась несколько раз, а внутри её переворачивался и кувыркался Избушка восемнадцать, который потом рассказывал как вокруг или вместе с ним кувыркались переносные радиостанции по двадцать килограмм каждая, но ни одна его не задела.

К счастью, не пострадал и водитель. Машину вытащили из кювета, и она своим ходом, помятая и с небольшим опозданием добралась до Хомяково.

Водитель БТР, лихой парень решил поехать в Тулу через поля, но ещё на площадке приземления сел в сугроб на брюхо. Гусеницы крутились в воздухе, разгребая снег, и транспортёр стоял на месте.

Тогда водитель прицепил двадцатисантиметровые шипы, поехали метров пять и сели уже капитально. Стало темнеть, пошёл густой снег.

У водителя к борту было прикреплено бревно, котороё он привязал к гусеницам и продвинулся на длину машины. Проделав раз пять такую манипуляцию, он выехал на твёрдую дорогу и больше не пытался ехать по снежной целине. БТР выехал на автотрассу Москва-Симферополь и поехал в Тулу. Позже Анатолию сотни раз приходилось ехать по этому участку дороги, но поездка в БТР ночью, в метель была единственной.

Он сидел рядом с водителем и смотрел вперёд. Снег падал так густо, а ехали так быстро, что казалось впереди стена из снежинок, летящих горизонтально навстречу. Как водитель различал дорогу для осталось загадкой, но через час эта фантастическая ночь, при которой даже разбойники сидят дома, а хороший хозяин собаку в дом заведет, закончилась, и каким-то чудом оказались в Туле, в посёлке Мясново возле 110-й эскадрильи.

Анатолий разделся, упал на кровать и не мог быстро уснуть, потому что ему в лицо летели и летели снежинки, освещённые фарами, и гудел вентилятор радиатора, повёрнутого внутрь БТР и обогревающий сидящих внутри солдат. Утром ещё в полусне, ему ещё всё казалось, что парашют тянет его по снегу, а снежинки летят в лицо.

Сейчас Анатолий живёт в стране с очень мягким климатом, но снег иногда бывает. Лет шесть назад он лежал почти всю зиму. В тот год к ним в гости из Израиля приехал родственник, Павлик Волер с женой Миной, которой уже, к сожалению, нет.

Анатолий повёз их на экскурсию в Кобленц, в котором уже выпал снег и довольно глубокий. Надо было видеть этого человека, который радовался снегу так, что брал его в руки, тёр лицо, клал на голову, чтобы понять, как человеку, выросшему и прожившего большую часть жизни при нормальных снежных и морозных зимах, хочется побывать в своём сказочно-зимнем детстве.

В январе Отян выполнил 3 прыжка и получил за их выполнение 600 рублей, столько же, сколько получал за месяц, работая мастером на стройке. Тогда в армии платили Мастерам парашютного спорта 200 рублей за прыжок, если ты имел менее пятисот прыжков и 250 рублей тому, кто имел 500 прыжков и более. За испытательные прыжки, в которых Отяну довелось несколько раз участвовать, платили по 500 рублей или после денежной реформы 1961 года по 50 рублей.. В армии Анатолий был с деньгами, помогал семье и скопил какую-то сумму денег, которая на гражданке очень пригодилась. Чтобы не возвращаться к денежной теме скажем, что в некоторые месяцы он получал более пяти тысяч рублей в месяц, а на гражданке не имел таких денег даже, работая управляющим трестом.

Анатолию было неловко, когда кондукторша в трамвае не хотела брать с него за проезд тридцать копеек когда в кармане лежали 3000-4000 рублей. Но прыгал Анатолий не потому что платили, а платили потому, что он прыгал.

Распрыгалась и эскадрилья. Вначале изъявили желание прыгать несколько солдат (пропускаем слово сержантов, всегда имея их в виду), затем, видя, что те кто прыгает, получают деньги, захотели прыгать и другие. Потом захотели прыгать и некоторые сверхсрочники и даже офицеры наземных служб, которые получали зарплату гораздо меньшую чем пилоты. Получая за прыжки, они их утаивали от жён и имели свои карманные деньги. Но все в один прыжковый день не могли прыгать, надо обеспечивать полёты, поэтому даже установили график очерёдности прыжков. У Отяна работы прибавилось во много раз, но он стал буквально центральной фигурой в предпрыжковые и прыжковые дни.

Его тогда не посылали в наряды, а он обычно ходил в наряд начальником караула. Это дежурство ему нравилось, и старшина был доволен, что был человек готовый в любое время на дежурство.

Анатолий даже установил рекорд продолжительности дежурства – четверо суток. Ему меняли состав караула, а он был бессменным. Караульное помещение находилось за полкилометра от части, и он там был свободным человеком, отсыпался и читал литературу.

Но не все были рады такому развороту событий, что парашютная подготовка в эскадрилье принимала массовый оборот. И если офицеры наземных служб прыгали по своей воле, то лётный состав должен был ежегодно совершить по два прыжка. До появления Отяна в части они умудрялись приписывать себе прыжки, но, зная его близость к командованию, да и то, что он уже был кандидатом партии и мог сказать о нежелании выполнять прыжки на партсобрании, заставило их вести себя осмотрительно. Большинство лётчиков боится совершать прыжки с парашютом, им надёжнее кажется самолёт, и много случаев было даже во время войны, когда пилоты.пытаясь посадить самолёт, не прыгали с парашютом и это кончалось трагически.

Анатолий, прикидываясь простачком, спрашивал их, когда они будут прыгать. Некоторые отшучивались, а некоторые злились и получалось, что он наживал себе врагов. А больше всех злился его непосредственный начальник старлей (сокращённо старший лейтенант)

Алышев. Но Анатолий научился не обращать на него внимания, тем более, что сделать Алышев ничего не мог, Отян всё выполнял по инструкциям.

Анатолий как-то подошёл к старлею Курбацкому, с которым у него сложились хорошие отношения.

Курьацкий обладал хорошим юмором и был ровен в обращении с солдатами. Он воевал стрелком-радистом на бомбардировщиках, а после войны переучился на пилота.

Однажды он спросил парня по фамилии Железный:

– Скажи, Бронзовый, откуда ты призывался?

– Я Железный, товарищ старший лейтенант.

– Так Бронзовый красивее, а ты мне нравишься, хороший парень.

– Я из Курска.

– Земляк значит.

– А Вы тоже из Курска? – обрадовано переспросил Железный.

– Да нет, я Курск бомбил во время войны.

Все, кто слушал этот разговор, покатились со смеху.

Анатолий сказал ему, улыбаясь, показывая на его растущий живот, который был вторым в эскадрилье после кацманского:

– А растёт у вас живот.

– Это не живот.

– А что? – спросил Анатолий удивлённо.

– Грудь, – ответил он твёрдо, – всё что выше колен – грудь.

Отян игру принял.

– Товарищ старший лейтенант, с такой грудью летом при приземлении можно ноги поломать, а зимой абсолютно безопасно, особенно в такой глубокий снег, как сейчас.

– Слушай, Отян, какой же ты молодец, что подсказал, давай уложим сегодня парашют, пока я дежурю, а в первый прыжковый день я прыгну, если разрешит командир. Только с условием, что прыгнем мы вместе.

Мне нравится, как ты рассчитываешь. Всё время у креста приземляешься.

– Да Вы не хуже рассчитываете, – подхвалил его Отян.

Они уложили парашют и на следующий день Курбацкий прыгнул, пришёл на старт радостный и говорит, показывая на живот:

– Моя грудь уменьшилась на пять килограмм. Следующий раз я тоже прыгаю. А то дожился я до зеркальной болезни. Стоявший рядом радист Избушка восемнадцать спросил:

– А что это за болезнь?

– Это тогда, когда ты свою письку можешь только в зеркало видеть.

Анатолий много раз убеждался, что страх перед парашютными прыжками уменьшается при хорошей психологической подготовке или примере. В данном случае таким примером послужил прыжок Курбацкого, и все без исключения пилоты и техники до конца зимы выполнили по два прыжка, а некоторые и больше. Даже командир эскадрильи Синьков прыгнул один раз, что было уже большим моим и его достижением. Отяна в эскадрилье зауважали.

Он был молод, доверчив, и считал, что все хорошо ко нему относятся. Но последующие через год события показали, что были люди, которые ждали и дождались, когда он поскользнётся, чтобы подтолкнуть его и насладиться падением. Но это будет позже. А пока Анатолий ложкой черпал мёд окружающего, как он думал всеобщего уважения.

В те годы Хрущёв и его политбюро проводили в жизнь идею так называемых "маяков", на которых нужно всем равняться. Маяки назначались из лучших тружеников. Были всесоюзные маяки, которым присваивали звание Героев Соцтруда и их фотографии повсеместно печали в газетах, на плакатах и т.д. Предполагалось, что все советские люди захотят быть похожими на маяков, и будут с энтузиазмом бесплатно трудиться на благо построения коммунизма.

Правда, случались и казусы. Разрекламированный на всю страну дояр, не хочу называть его фамилию, оказался бывшим полицаем, судим, лишён звания Героя и т.д.

Вот и Анатолий был объявлен маяком дивизионного масштаба, и его фотографии висели в красных уголках всех рот, батальонов и полков 106-й дивизии. Он стал узнаваем, что его даже патруль на улице знал в лицо. К удивлению, даже патруль из артиллерийского училища.

Анатолию это был приятно, но умом он всегда понимал, что слава любой величины эфемерна и надо быть по возможности скромнее, что бы в случае прекращения твоей популярности ты не выглядел смешным и этим не делал удовольствия своим злопыхателям.

Не всегда это получается у других, не всегда получалось и у него.

Есть замечательная китайская поговорка о том, что всякое восхождение вверх заканчивается спуском вниз, и тем больнее падать, чем с большей высоты падаешь.

Армейская жизнь шла своим чередом. Никогда в жизни Анатолий не жил так беззаботно, как этих два года службы в ВДВ. Подъём, зарядка, завтрак, работа, которая не тяготила, любимое дело – прыжки с парашютом, за которые ещё и платили. Он никогда не понимал и сейчас не понимаю за что им платили деньги и немалые. Всегда думал о том, что на него кто-то работает, получая копейки, а он, ведя праздный, себе в удовольствие, образ жизни, пользуюсь незаслуженно его трудом.

Но так устроен человек, что личное для него важнее – "своя рубашка ближе к телу". Никаких забот о личном, о тебе думают и заботятся. А ты только пользуйся этим.

Единственное, что его тяготило – скучал за домом, семьёй, любимой женой и маленьким сыном. Правда, и в этом плане ему везло. За время службы он был семь раз дома!

Иногда в части случались какие-то чрезвычайные происшествия, вносящие в её жизнь разнообразие. Эти ЧП были разными, непредвиденными и о некоторых из них будет рассказано в ходе повествования.

Служил в части рядовой Павлюченко. Работал он водомаслогрейщиком и истопником. Утром он грел воду для машин, а потом топил печи в казарме и штабе, так как у тогда ещё не построили котельную.

Павлюченко был незаметным парнем, небольшого роста, да ещё сутулившийся, он был похож на дореволюционного крестьянина из советских фильмов, забитого заботами о хлебе насущном. Ходил он всегда в грязном промасленном бушлате и драных сапогах, в какой-то ужасной шапке. Зимой его никто не привлекал ни на какие дежурства, он спал днём, а вставал очень рано, когда все ещё спали. И только в увольнение он одевался с иголочки, нацеплял кучу значков, в том числе и самодельных, но и в такой одежде он был похож на крепостного крестьянина, только на барском празднике.

Ночью, перед утром всех разбудил чей-то крик снаружи казармы.

Анатолий проснулся, открыл глаза и увидел на внутренней стене казармы отражение сполохов пламени. Глянул в окно и увидел горящую водомаслогрейку и рядом на снегу что-то катающееся, дымящееся и орущее. Из казармы выскакивали солдаты и снегом забрасывали это орущее существо, которым был Павлюченко. Но он продолжал дымиться.

Тогда кто-то вынес из умывальника ведро с водой и вылил воду на него. Он перестал орать, вскочил на ноги и побежал в казарму. С него текла вода Кое-кто побежал за ним, а кое-кто смотрел, как догорала водомаслогрейка.

Пожарные приехали, залили то что осталось водой и уехали.

Анатолий зашёл в казарму и увидел, что санинструктор ефрейтор (еврейтор) Зильберг смазывает незначительные ожоги на лице и руках Павлюченко. Он, к счастью, почти не пострадал. Небольшие покраснения на коже и обгорели брови и ресницы.

Сидя на табурете, Павлюченко рассказывал как всё произошло.

Обычно он разжигал топку, обливая дрова дизельным топливом – соляркой.

А сегодня её под рукой не оказалось, не приготовил с вечера. Он пошёл в гараж, сцедил из автомобиля полведра бензина и плеснул его на тлеющие дрова. Бензин вспыхнул в топке и в ведре. Он знал, что надо накрыть чем-то ведро, но ничего с перепугу не видел, даже висящего на стене огнетушителя и решил быстро перевернуть ведро, не дав бензину выплеснуться и накрыть ведром, перекрыв доступ воздуха.

Но такой фокус не удался бы ни Кио, ни другому фокуснику, тем более на ведре были ушки. Этот придурок выплеснул горящий бензин на пол, а от него загорелся промасленный ватник и рукавицы. Он выскочил во двор, стал орать и кататься по снегу, сбивая пламя с горящей куртки.

Павлюченко сидел и причитал:

– Щож тэпэр будэ? Невже командыр мэне пишлэ опъять до дэсантныкив?

Здесь появился старшина Шейко, ему во дворе ещё всё рассказали, он услышал причитания Павлюченко и сказал:

– Не знаю, что решит командир, а говно ты у меня будешь чистить в туалете целый год.

– Ой, спасыби, товарышу старшына. Я й два рокы буду чыстыть, абэ до дэсанту нэ повэрнулы.

– А чего ты не хочешь возвращаться в строевую десантную часть? – спросили его.

Павлюченко посмотрел взглядом, которого от него не ожидали.

Сейчас смотрел не забитый крепостной крестьянин, а хитроватый украинский мужичок, и, передразнивая, говорящего по-русски. с сильным украинским акцентом медленно и с ехидством выговаривая русские слова:

– Поносил бы ты, Отян, миномётный ствол, узнал бы что лучше, или его носить или говно чистить. А прыгать, хай козлы прыгают. Я хочу додому живым повернутыся, у мэнэ в Кобыляках жиночка и дытынка е.

Павлюченко был единственным человеком в эскадрильи, кто за два года не разу не прыгал с парашютом. А водомаслогрейку быстро восстановили, и топил её Павлюченко до самой демобилизации, но с этого дня за ним закрепилась кличка "Пожарник"

Через пять лет, Отян на служебном автомобиле, ехал из Харькова домой и остановился в Кобыляках на придорожном базарчике по заданию жены купить овощей.

Вышел он с водителем из машины, и рассматривая овощи и, слышит что его окликают:

– Здороватыся надо, товарышу Отян.

Передо Анатолием стоял Павлюченко, продающий прекрасные помидоры.

Бывшие сослуживцы перекинулись парой фраз, и Анатолий узнал, что Павлюченко мастер не только выращивать помидоры, но и детей делать: у него уже было трое. Он купил у него помидоры, и его жена Эмма очень их хвалила.

Анатолий много раз на протяжении тридцати лет проезжал через Кобыляки, но ни разу больше "Пожарника" не встречал.

В гараже правил бал высокий парень по фамилии Кличко. В отличие от своих знаменитых нынешних боксёров, однофамильцев, братьев Кличко с большими мужскими лицами, у него была маленькая голова с одутловатым бабьим лицом с курносым носом, большим ртом с вытянутыми чуть вперёд губами, которыми удобно пить чай с блюдца. Он был одновременно похож на бабу, одень на него косынку и на карпа, как их рисуют на карикатурах. Парень он был тихий, но чувствовавший себя незаменимым, благодаря своим золотым рукам. Он умел всё делать, что касалось автомобилей. Так, он перекрашивал генеральскую частную "Победу", мог полностью перебрать двигатель и т.д.

Иногда он ездил в подшефный совхоз для оказания помощи в ремонте автомобилей.

В средине апреля, когда уже снег почти растаял, но было уже прохладно, дежурным по эскадрильи был старлей Алышев. О неплохо играл в шашки и, зайдя в красный уголок, звал охотников поиграть.

Все считали за честь у него выиграть, чтобы досадить ему, потому что Алышев сильно переживал проигрыш. Уже перед самым отбоем, когда Анатолий сидел напротив него, имея выгодную для выигрыша позицию, подошёл ефрейтор Кличко, и, чмокая, как обычно, губами, стал объяснять Алышеву, что он приехал из совхоза, но на дороге его машину занесло и он помял крыло на грузовике. Сейчас он просит Алышева разрешить ему не ложиться спать и он за пару часов отремонтирует крыло, что никто не сможет догадаться, что оно было помято.

Всё это Алышев слушал, не отрываясь от шашек, всем видом показывая, что ему Кличковы неприятности до лампочки, а, выслушав, ехидно растягивая слова и передразнивая интонацию с какой говорил Кличко, произнёс:

– Какие мы несчастные, машину повредили. А зачем мы водку пили.

Были бы мы трезвыми машину не покалечили бы.

Кличко не был пьян, но понял, что Алышев уловил запах алкоголя, даже не алкоголя, а лука, которым тот закусывал. Ему бы не признаваться в выпивке, но простодушный парень признался:

– Ну, мы работали целый день, вытаскивали совхозный трактор из озера, лазили в ледяную воду зацеплять тросом за крюк, а потом нас покормили и налили по сто грамм чтобы согреться. Мы хотели отказаться, но в деревне не принято от выпивки отказываться.

– Мця, мця, – зачмокал губами Алышев, – Какие мы несчастные. Мы не хотели, а нам рот разжали и влили в него насильно водки.

– Разрешите, товарищ старший лейтенант поработать, – просил Кличко.

– Брат Митька помирает, ухи просит, – передразнивал Алышев, приводя монолог солдата из кинофильма "Чапаев".

Всё это время Алышев продолжал делать ходы шашками на доске, и Анатолий сумел у него выиграть. Тот явно разозлился, встал, и, поправляя ремень с пистолетом в кобуре, зло прошипел:

– А ну ка, всем быстро спать, ремонтники – высотники. Утром разберёмся! Шагом марш, не понятно, что ли?

Все сочувствовали Кличко и ненавидели Алышева не только за то, что он не разрешил ребятам поработать, а ещё за то, что, пользуясь их беззащитностью и беспомощностью, издевался над ними. Когда все расходились, кто-то из ребят сказал:

– От зараза, добра бы тебе не было!

И недаром есть русская поговорка, что Бог шельму метит.

Утром после подъёма Анатолий первым побежал в туалет и ещё во дворе услышал вонь, какая бывает от расшевеленных фекалиев. Когда он зашёл в туалет, то увидел Алышева с большим черпаком на длинной палке, черпающим нечистоты в одной дырке и переливающим в другую. Я подумал, что он сошёл с ума, но спросил его что случилось. Он что-то буркнул и продолжал своё занятие. Анатолий выбежал и зарядку делал метров сто от казармы, так как далеко разнеслась вонь. Когда он пришёл умываться, ребята сказали, что они не видели на ремне Алышева кобуры с пистолетом.

По всей вероятности, зайдя в туалет, он расстегнул ремень, а кобура вместе с пистолетом соскользнула, упала через очко и утонула.. Все были довольны, что это случилось именно с Алышевым.

Когда после завтрака все построились, приехал командир. Выходя из машины, он стал вертеть головой, пытаясь определить, откуда исходит неприятный запах.

Алышев стал громким голосом докладывать:

– Товарищ майор, за время моего дежурства никаких происшествий не произошло, – и тихо добавил, – только я пистолет в туалет уронил.

Строй хмыкнул и заулыбался. Командир дал ему срок до двенадцати часов найти пистолет, или он вынужден будет докладывать в особый отдел дивизии о пропаже оружия, и за все вытекающие из этого последствия, ответственность несёт Алышев.

А тот настолько передрейфил, что у него вылетело из головы доложить о вчерашнем инциденте с Кличко.

К Алышеву подошёл старшина, сверхсрочник, участник войны, всеми уважаемый человек по имени Веня. Высокий, с обветренным морщинистым лицом, он запомнился и тем, что у него не мёрзли руки, и перчатки, которые он одевал при работе только в лютые морозы, чтобы не прилипали пальцы к металлу.

Веня предложил Алышеву, что он достанет пистолет, если тот поставит ему бутылку водки.

Алышев послал Веню подальше и продолжал черпать говно. Через некоторое время он подошёл к Вене и сказал, что согласен на бутылку, но Веня поставил уже условие – две бутылки. Алышев пошёл вызывать ассенизаторскую машину, но там ему ответили, что сейчас заняты, но если он раскошелится, то… В общем, они приехали откачали содержимое, но пистолет не обнаружился. Тогда добрая душа Шагиахметов, надел химзащитный герметический костюм и противогаз и полез в туалет. Его привязали парашютным фалом и держали три человек на случай если он будет задыхаться. Но ничего не получилось и из этой затеи.

Алышев обратился опять к Вене, но условием было уже четыре бутылки водки. Думаю, что скажи Веня десять, Алышев бы согласился, потому что время приближалось к двенадцати часам. Все понимали, что Веня не из жадности поставил свои условия, а чтобы проучить Алышева.

Веня пошёл в мастерскую, за пять минут из гвоздя сделал стрелу с заусеницами, привязал её к палке и, тыкая нею по площади, где предположительно лежал пистолет, в течение трёх минут проткнул кобуру и вытащил оружие.

Старшина не разрешил Алышеву чистить пистолет в казарме и тот, пристроившись на улице, под ехидные замечания и насмешки офицеров закончил оружейно – туалетную эпопею.

Сборы дивизионной команды начались в конце апреля. Спортсменов собрали со всех воинских частей 106 Тульской дивизии и разместили в Сапёрном батальоне, расположенном в городском районе, называемом Заречье. Весь район состоял из одноэтажных частных домов, и только Сапёрный батальон имел двухэтажную кирпичную казарму. Команду же разместили в пустующей одноэтажной казарме.

В команду кроме Отяна вошли ещё девятнадцать человек, очень разные по спортивной подготовке. В команде оказались те, кто в прошлом году в ней был, а также новички первогодки, имевшие по два десятка и больше парашютных прыжков, выполненных в аэроклубах по месту жительства. Один из них служил уже третий год, был сравнительно опытным парашютистом, занимающийся до армии в Киевском Аэроклубе. Очень скромный, исполнительный, всегда по-армейски подтянут, немногословен, с иссиня чёрными волосами, в которых начала пробиваться ранняя седина, старший сержант Изя Оршанский производил хорошее впечатление. Ещё предстоит узнать какой волей, выдержкой и самоотверженной отдачей ради общего дела обладал Изя Оршанский, но это будет через три месяца.

Ещё один парень, Юра Козлов, второго года службы, из рязанского полка, имел наибольшее количество прыжков среди всех – около 500.

Родом из Воронежа, среднего роста, белокурый, очень похожий на поэта Есенина, общителен, он и причёску носил такую же. Юра немного брынькал на гитаре, пытался подражать Вертинскому, исполняя его песню "В парижских ресторанах, кафе и балаганах". Хотя Анатолий с Козловым были разными людьми, но на протяжении двух лет сблизились больше чем с другими ребятами, но это необходимо объяснить. Имея больше всех прыжков, и неся службу в строевой части миномётчиком, он относился ко всем кто хуже него прыгал и к ребятам-первогодкам несколько чванливо и иногда даже брезгливо, что многих, естественно, раздражало и вносило в команду диссонанс. Особенно у Козлова проявлялась неприязнь к здоровенному парню из Москвы Виктору Шапкину, который не признавал Козлова за главенствующую личность и между ними вспыхивали конфликты. Анатолий всё время стоял между Козловым и салагами, охраняя, их друг от друга и сохраняя нормальную атмосферу. Надо сказать, что ему это не всегда удавалось, но на соревнованиях все были подчинены общей цели и препятствие в виде неприязни Козлова и салаг преодолевали.

Ещё в команду включили одного неплохого парашютиста из Рязанского полка, имеющего значительное количество прыжков, Анатолия Звягинцева.

Родом из Курска, до службы в тульской дивизии Звягинцев служил в Черновицкой десантной дивизии, которую, как и Кировоградскую расформировали после венгерских событий 1956 года. Все кроме Анатолия, Звягинцева называли Звонок, а у Анатолия с ним отношения не сложились. Они являлись антиподами по характерам, и недолюбливали меня друг друга.

(Может я и сейчас несправедлив, но тогда он мне казался зазнайкой. Может моё мнение сложилось из-за того, что он пренебрежительно относился, как и Козлов, к салагам, может потому, что во рту у него была фикса, придавая его красивому, чуть вытянутому лицу блатное выражение, не знаю, но наша взаимная неприязнь сохранилась и после службы в армии Если перечислять всех участников повествования сразу, то они не запомнятся. Попробуем рассказать о них в ходе происходящих событий, а сам рассказ вести в настоящем времени. Авт.).

Полковник Щербаков приехал с Сапёрный батальон вместе с капитаном Арабиным, и поставил задачу перед участниками сборов:

– С сегодняшнего дня капитан Арабин является начальником сборов, прыгать будет вместе с вами, а Отян назначается, независимо от того, что он младше по званию чем Оршанский, старшим среди спортсменов и будет исполнять роль тренера. Так что с этой минуты все находятся в подчинении капитана Арабина, а в его отсутствие подчиняются Отяну.

Увольнительные записки или маршрутные листы выписывает Отян, а печать проставляют в штабе Сапёрного батальона. Прыжки начнём после первомайских праздников, а пока наземная подготовка. В увольнении не баловаться с выпивкой. Кто будет задержан патрулём за пьянку будет отчислен со сборов. Да, когда начнём парашютные прыжки, переведём вас питаться по пятой лётной норме. А жить будете в воздухоплавательном отряде в Хомяково. Всё ясно?

– Так точно.

– Вопросы есть?

– Никак нет.

– Ну, тогда до свидания.

– До свидания, товарищ полковник!

Щербаков и Арабин уехали.

Сапёрный батальон находится прямо на высоком, правом берегу Упы.

Упа река не широкая, всего метров тридцать. За стенами корпусов батальона растут деревья. Между деревьями и на ветках натянули и повесили подвесные парашютные системы и стали ежедневно по несколько часов тренироваться: выполнять сальто и восьмёрки в свободном падении, а также отрабатывать методику работы под куполом на точность приземления. Козлов и Звягинцев отнеслись к этому скептически, но, увидев, что Отян сам залазит в подвесную систему, стали тренироваться "насухо". Вскоре все убедились, что такие тренировки очень полезны, и они дали свои результаты.

В центре Тулы находится плавательный бассейн, и принадлежит он десантной дивизии. За командой закрепили два часа времени ежедневных тренировок в бассейне. Плавать, купаться в бассейне было удовольствием, но ещё тренировались выполнять фигуры в свободном падении.

Первое и второе мая – праздник. Строевые воинские части участвовали в параде, а сборная оформила увольнения и гуляла в городе.

Тула – старинный российский город оружейников. Тульский оружейный завод такой громадный, что, пролетая над одним из его цехов, кажется, что его крыша могла бы служить аэродромом для небольших и средних винтомоторных самолётов. В Туле выпускали различное оружие ещё со времён Петра Первого. Во времена описываемых событий в центре города функционировал маленький музей оружия, состоящий всего из двух комнат. В нём были выставлены различные образцы охотничьего, подарочного оружия, устаревшего стрелкового (пресловутая секретность). Экспонировался пистолет системы "Наган" величиной со спичечный коробок с патронами, толщиной с иглу, но как говорилось в описании пистолета, он мог стрелять этими патронами. В музее всегда было полно посетителей, в основном солдат и гостей города. Некоторые виды оружия испытывали на подземном полигоне поблизости от Мясново, где также был сахарный завод, и люди во время испытаний говорили, что на сахзаводе колют сахар-рафинад. Но когда испытывали крупнокалиберные ЗПУ – зенитно-пулемётные установки, трассы от них поднимались примерно на пять-шесть километров, а летом находили на площадке приземления десанта "Хомяково", снаряды от них, примерно тридцатого калибра. Удивительно, что никто тогда не пострадал.

Тула располагала ещё прекрасным парком в центре города. Рядом находилась больница имени Семашко. И парк и больница ещё будут фигурировать через два месяца в трагических событиях со сборной ВДВ.

Отян и Козлов направились гулять в этот парк и увидели, что патруль не обращает внимания на солдат пьющих пиво, которое продавалось на разлив из бочки, стоявшей в парке. Отяна это страшно удивило, но Козлов объяснил ему, что есть негласное указание во время праздников не преследовать солдат за пиво, главное, чтобы не были пьяные. К средине дня стало жарко, и ребята выпили по кружке холодного пива, котороё приятно утолило жажду и легко закружило хмелем голову, а через час ещё по одной.

В парке работали всевозможные аттракционы, но главное зрелище проходило в центре парка, где был вкопан гладкий без коры столб метров восемь-девять в высоту, на котором вверху висели красные женские сапоги. На столб пытались вылезть парни, чтобы достать сапоги и подарить их жёнам или подругам, но не могли долезть и до средины. Отян хотел попытать счастья, так как в детстве неплохо лазил по деревьям, но Козлов, знающий русские игры, удержал его:

– Толя, ты посмотри, что когда они опускаются на землю, то их рубашки или майки не совсем чистые. Это потому, что столб натёрт мылом, и пока не вытрут они его своими руками и телами, сапоги не достать. Столб настолько высок, что могут вообще сапоги никому не достаться.

Тем не менее, молодые парни, гражданские и солдаты, под одобрительные крики большой толпы пытались и пытались достать сапоги, но всё было тщетно. Когда один парень обмотал брючной ремень возле кистей рук, чтобы ним обхватывать столб, к нему подошёл распорядитель и сказал, что такой способ запрещён.

Ребятам надоело смотреть, и они пошли гулять по парку. На открытой сцене выступали самодеятельные коллективы в русских национальных костюмах. Танцевали, пели песни, читали стихи. Отян впервые видел такое красочное русское зрелище (телевидение тогда только начиналось и показывало только чёрно-белую картинку) и ему всё нравилось, а Козлов, воронежский парень, который насмотрелся подобных зрелищ, тянул его отсюда. Ребята собрались уходить, но вдруг на сцену вышла женщина в кокошнике и тоже в русском наряде и под сопровождение струнного оркестра запела глубоким, необыкновенно сильным, грудным голосом:

"То не ветер ветку клонит,

не дубравушка шумит,

то моё сердечко стонет,

как осенний лист дрожит".

Вокруг всё перестало существовать: и армия, и прыжки, и Первомай.

И только звучал голос с трагической и горькой нотой. И была только женщина, жалующаяся небесам:

"Извела меня кручина,

подколодная змея,

догорай, гори моя лучина,

Догорю с тобой и я"

Отян поймал себя на том, что у него текут слёзы. Ему было неловко перед Козловым, но он увидел, что тот рукавом гимнастёрки вытирает глаза.

С тех пор, услышав эту песню, Отян видит ту сцену под открытым небом и слышит тот голос, и слёзы текут по его щекам. "Лучинушка" теперь живёт в его душе и звучит тем голосом, услышанным им в далёкой теперь Туле.

Уходя из парка, они встретили своих ребят – Иванычева и Звягинцева. Те рассказали, что сапоги снял мальчишка лет четырнадцати и сразу у него за бесценок купил какой-то парень с девушкой, хотя из толпы говорили мальчонке не продавать, а нести домой.

Вместе дошли до сапёрного батальона, где у входа в часть какая-то пьяная девка ругалась с дежурным офицером, обзывая его всякими словами и, матерясь. Вообще, Заречье славилось своим распутством и нахальными девками, буквально не дающих прохода солдатам.

Вечером делились впечатлениями о прошедшем дне, а наутро опять собрались после завтрака пойти в город.. У Отяна чуть-чуть побаливало горло, но он не обращал на это никакого внимания. Гуляли по городу уже большой компанией. На центральной площади имени Челюскинцев, где почему-то стоял памятник революционным солдатам, несмотря на выходной, снимался кинофильм, в главной роли с артисткой Хитяевой, известной всем по роли Дарьи в "Тихом Доне" режиссера Герасимова. Толпа любопытных смотрела на съёмку фильма. Ярко светило солнце, но на площади стоял белый экран, подсвечиваемый мощными прожекторами так, что от света болели глаза. Лица режиссёра ребята не видели, оно было повернуто к ним затылком, но фигура и голос напоминали, что это Сергей Бондарчук..

Действительно, через некоторое время, когда они на той же площади зашли пообедать в ресторан, расположенный на втором этаже громадного полукруглого стеклянного здания, несуразно смотревшегося в общем, архитектурном ансамбле, то увидели сидящего в одиночестве за столом Сергея Бондарчука, перед которым стоял обед и маленький графин с водкой. Бондарчук сидел, подпёрши руками голову, не шевелясь на протяжении всего времени, пока ребята ели. Не шевельнулся он даже тогда, когда Козлов, неаккуратно воспользовался алюминиевым подносом, и он грохнулся вместе с обедом на пол с таким грохотом, что, наверное, было слышно за версту. Ничего в ту минуту не могло отвлечь от мыслей великого режиссёра.

Потом пошли прогуляться мимо стен Тульского Кремля. Его стены точь-в-точь такие же, как и стены Московского Кремля, только чуть пониже.

К вечеру горло у Отяна уже болело значительно сильнее. Наутро оно болело уже так, что стало больно глотать, но в медсанчасть идти не хотелось, зная, что могут отправить в госпиталь, а через пару дней должны быть прыжки. Требовалась горячая вода для полоскания горла, и Ваня Савушкин, простоватый деревенский паренёк, явно по ошибке зачисленный в команду, соорудил из двух лезвий для бритья водонагреватель и с большими предосторожностями (могло ударить током) кипятил для Отяна воду в алюминиевой кружке.

Два дня Отян "лечился" горячей водой, пока совсем не ослаб и не мог глотать вообще. Тогда по настоянию и в сопровождении Изи Оршанского он пошёл в медсанчасть Сапёрного Батальона. Врач, капитан, посмотрев горло, заорал на них:

– Вы что, с ума сошли? Разве можно ангину запускать до такой степени? Ведь так можно и помереть. Немедленно в госпиталь. Я сейчас вызову машину и позвоню начальнику госпиталя, что случай серьёзный.

В госпитале сразу его осмотрели, уложили на кровать и Отян не то мгновенно уснул, не то впал в беспамятство. Его разбудила сестра и сказала, что сделает сейчас укол пенициллина.

Анатолий стал просить, чтобы его оставили в покое, но эта большая славная женщина уговаривала его, что инъекция необходима, и он скоро выздоровеет. Она каждых три часа будила его ночью и делала уколы. К утру ему чуть полегчало, и сестра принесла ему одно яйцо, сваренное всмятку. Он его с трудом съел. У этой женщины была Фамилия Ступальская, и Отяну придется через год общаться с её мужем, майором Ступальским.

На следующий день во время обхода Анатолий стал просить у начальника госпиталя, чтобы его выписали, но тот строго сказал, что до полного выздоровления не может быть и речи о выписке, тем более, что об этом просил и полковник Щербаков.

9 мая – день Победы. Придурок Хрущёв отменил празднование этого дня и сделал его обыкновенным рабочим днём. Надо срочно строить коммунизм, поэтому нечего бить баклуши – невелик праздник.

Рассказывали, что, когда открывали вновь построенную Кременчугскую электростанцию, на одном из днепровских островов устроили пьянку для руководства, где были и кировоградцы. Подгорный, будучи тогда председателем Президиума Верховного Совета СССР, поднявшись с рюмкой водки, произносил тост:

– Я предлагаю выпить за тех, кто погиб за Днепр и своей жизнью заплатил за то… – но уже пьяный Хрущёв потянул его за пиджак со словами:

– Садись, Виктор, они гибли и гибнуть будут.

Все были шокированы, а Хрущёв продолжал нести ахинею, что коммунизм всё равно победит капитализм, даже если для этого придётся воевать.

Утром, 9 мая под окна госпиталя подъехала машина со сборной командой парашютистов дивизии, и ребята сказали выглянувшему из окна. Анатолию, что едут на прыжки, ему было страшно обидно, что не может поехать, и ребята уехали без него.

Во время обхода он стал просить начальника госпиталя и лечащего врача, чтобы его выписали, ведь он уже здоров, а команда сейчас поехала на прыжки без него.

– Ладно, ладно клянчить. Сегодня мы тебя выпишем, но больше к нам не попадай. И пива холодного не пей.

– А я и не пил.

– Хватит врать. В частях после праздников у многих болит горло и никто пива не пил. Мы даже обратились в городскую санстанцию, чтобы проверили пивзавод на предмет обнаружения стафилококка.

Придя в Сапёрный батальон, Отян обнаружил, что смещён с должности командира и оставлен только тренером, а Оршанский стал командиром.

Это принесло свои хорошие плоды. С одной стороны, взаимное подчинение разгружало от дополнительной работы и ответственности, а с другой не давало возможности развиваться диктатуре и вносило некоторую демократичность в отношения ребят.

На следующее утро команда в полном составе выехала на прыжки.

Вылетали с аэродрома Мясново, и Отян увидел, во дворе эскадрильи голубую "Волгу" капитана Арабина, хотя он вчера, со слов ребят повредил во время прыжка колено, и ему предстояла операция по поводу мениска. "Волгу" Арабин заработал в Марокко, где он целый год обучал марокканские ВДВ, состоящие из ста человек.

Через несколько дней команду перевели жить в Хомяково.

Расположились они в воздухоплавательном отряде. 1960 год оказался последним, когда функционировали такие воинские подразделения.

Они были оснащены привязными надувными аэростатами, заполняемыми водородом. Аэростаты стояли в лесу рядом с казармой в просеке, специально для них прорубленной. Рядом в штабелях лежали сотни баллонов, покрашенных в зелёный цвет, и белой краской на каждом баллоне стояла надпись "ВОДОРОД".

С аэростатов проводилась первоначальная подготовка десантников, так как к тому времени ещё не во всех регионах СССР существовали аэроклубы, где проводили подготовку перворазников.

В ста метрах от отряда, находилось село Хомяково. Обыкновенное русское село с деревянными домами, палисадниками с полуразрушенными заборчиками, с покосившимися не крашенными деревянными, почерневшими от времени воротами и пыльной дорогой, во время дождя превращавшейся в бурную речку. Село украшала большая, чудом сохранившаяся кирпичная церковь, превращённая в зерновой склад.

В Хомяково жило много девчат, и соседство с небольшой воинской частью полезно сказывалось на жизни села. Некоторые солдаты оставались жить в селе, обзаведясь детьми и работая в местном колхозе. Девчата, даже работающие в Туле, приезжали на выходные дни провести время с местными солдатами. Выделялась высокая рыжеватая девушка Маша, или Машка, как все её называли, работающая в Туле в центральном гастрономе продавщицей в винно-водочном отделе. Она пользовалась большим успехом у солдат, и меняла кавалеров почти каждую неделю, из-за чего между ними иногда вспыхивали ссоры, правда, быстро затихавшие.

Команда интенсивно прыгала. Определились лидеры и бесперспективные ребята, забирающие лётное время, но не улучшающие результатов. Первым был отчислен из команды Ваня Савушкин.

Вместо выбывшего капитана Арабина прислали старшего лейтенанта Трофимова. Он имел немного прыжков, но, будучи неглупым человеком сумел удержать расстояние между командой и собой, но в спортивном отношении полностью подчинялся Отяну. Это всех устраивало и хотя иногда возникали у некоторых ребят вспышки недовольства требованиями Трофимова, но они улаживались вмешательством других членов команды.

Трофимов не имел семьи и пока находились в Хомяково почти всё время жил с командой, но в комнате, отведённой для офицеров. Позже он, полностью доверяя Оршанскому и Отяну, жил отдельно.

В Хомяково команда приехала со своим поваром. Дело в том, что их перевели питаться по лётной норме, и продуктов повару дали столько, что он даже вынужден часть круп и передать отрядному повару, так как ребята всего съесть не могли.

Вокруг была прекрасная Среднерусская природа. В мае поляны в лесу представляли собой сплошной ковёр из ландышей. Их нежная красота очаровывала, а запах дурманил. Отян любил один уходить в лес, где предавался воспоминаниями. Его Эмма любила запах цветов. Любой цветок она нюхала и ахала. Она выросла на Урале, любила природу и сумела привить эту любовь и Анатолию. Когда он демобилизовался из армии и через некоторое время имел служебную машину, то возвращаясь весной из командировок, рвал в лесу подснежники и привозил их на швейную фабрику, где работала Эмма, вызывал её на проходную, где и вручал этот букетик на зависть многим молодым и не очень женщинам.

Даже через много лет ему Эммины сотрудницы говорили об этих подснежниках.

В одно из воскресений, когда все ребята ушли в Хомяково на танцы под гармошку, Отян сидел в одиночестве, и такая тоска его забрала, что хоть вешайся, как говорят на Руси.

Хотелось домой, ничего не было мило, никто не нужен и ничто не нужно. Не отдавая отчёт, что он делает, достал из коробка три спички, зажёг их и приложил к левой руке. Обожённая кожа зашипела, запахло горелым мясом, и боль от ожога вывела его из состояния депрессии. Он засмеялся, назвал себя дураком и с другим настроением пошёл к казарме, и стал наблюдать, как семья скворцов летает за пищей для скворчат, унося из гнезда их помёт и принося им разных червей и букашек. Те высовывали свои головки с жёлтыми уголками возле клювов, открывали рты и требовали еду. Родители прилетали с интервалом две-три минуты и так целый день. Отян с детства любил наблюдать за птицами и любоваться ими. Он даже научился свистеть так, что скворцы и некоторые другие птицы перекликивались с ним.

Но служил в отряде один сволочной солдат из западной Украины, который, стоя на посту, застрелил одного скворца, и оставшийся родитель метался между скворечником и поиском корма, пока его потомство не покинуло родное гнездо. Командир отряда, майор Бояров, наказал подлеца, но наказание для него ничего не значило и вскорости он наделал столько переполоху, что всем хватило и обсуждать тот общий перепуг и долго его помнить.

Солнце всё больше нагревало почву, земля начала растрескиваться, и аэродром (летом площадка служила и аэродромом) становился таким твёрдым, что казалось, что приземляешься на бетон. Начались травмы.

Стараясь приземлиться к ближе к центру, ребята, не считаясь со скоростью, не тормозили, приближаясь к цели, а даже иногда ускорялись. Обувью тогда служили сапоги или лыжные ботинки, которые команда получила. Несмотря на подкладываемый в ботинок поролон, растягивали голеностопные суставы, ушибали пятки, а при применении скользящего приземлении, когда ноги вытягивались вперёд и удар приходился на "пятую точку", травмировали кобчик. Слава богу, более серьёзных травм, пока не наблюдалось. Но ни один врач не говорил им, что при приземлении на ягодицы, постепенно травмируется простата, что происходило на самом деле, и в последующей жизни она себя проявит.

В те времена ещё не делали мягких оснований для приземления, и Отян додумался вскопать пятнадцатиметровый круг, так как по опыту знал, что на пахоту приземляться гораздо мягче.

Оказалось, вскопать круг тоже непросто, но за пару непрыжковых дней эту работу сделали и договорились, что, если, кто мажет мимо, то тщательно готовится к приземлению. Несколько дней благополучно приземлялись на более мягкую почву, но земля опять утопталась и стала не просто твёрдой, а бугристой, что стало ещё хуже, чем тогда, когда росла хоть и жиденькая, но трава.

Но ещё одна неприятность поджидала в круге. Дело в том, что пастухи использовали аэродром для выпаса скота, и коровы облюбовали вспаханный круг для своего отдыха, наверное потому, что вскопанная земля нагревалась и им круг служил тёплой постелью. Но коровам неведомо, как другим животным, справлять нужду подальше от места отдыха, и круг, иногда, превращался в сплошь заминированное поле.

Можно себе только представить вид парашютиста, всем телом угодившего в большую коровью лепёшку.

Коров во время прыжков угоняли, но странное дело, если дежурный по площадке приземления или тренер, говорили в электромегафон, коровы, видимо принимая их за быка, устремлялись к кругу.

По просьбе Отяна, для команды выделили два постоянно работающих с ними экипажа, что намного улучшило тренировки, но вызвало недовольство других пилотов. Дело в том, что за полётное время пилотам платили дополнительно к зарплате, а заработать больше денег хотели многие.

Программа соревнований на первенство ВДВ включала много наземных упражнений. Одним из них был бег по азимуту ночью, после прыжка.

Каждой команде, приземлившейся после ночного прыжка, давалась карта-схема с указанием направления и метража отрезков пути.

Пользуясь компасом необходимо было как можно быстрее пробежать все указанные отрезки, на углах которых стояли судьи (маяки), которые выдавали талон, в котором был его номер. Вся сложность заключалась в том, чтобы точно выйти на маяк. В этом виде программы лидером был сержант Володя Иванычев. Он был рождён для воинской службы.

Небольшого роста, круглолицый, с рыжеватыми волосами, Володя мечтал стать офицером. Забегая наперёд скажу, что он своего добился, став преподавателем, а затем и заведующим кафедрой разведки в Рязанском высшем училище ВДВ.

Володя, раз или два в неделю бегал при любой погоде тридцатикилометровый кросс. Несколько раз команда тренировалась ночью ходить под его руководством по азимуту и каждый раз всё у них получалось.

Очень сложным упражнением была стрельба. Почти все в команде стреляли плохо или очень плохо. Исключением опять таки был Иванычев.

Он и старлей Трофимов учили команду стрелять. Надо сказать, что, когда впервые Отян пришёл на стрелковый полигон, то он первое время вздрагивал от звука выстрела. Но быстро привык.

Упражнение N1, по армейской терминологии, включало в себя пять мишеней, которые надо поразить из автомата Калашникова при особых условиях.

Первая мишень называлась "пулемёт", представляла собой силуэт из двух голов, вырезанных из фанеры и находящиеся на расстоянии 300-350 метров. Этот щит был выкрашен в зелёный цвет а стрельба велась в противогазе. Необходимо было обнаружить его в лежачем положении и поразить не более, чем тремя очередями. Очередью считается не мене двух выстрелов. Если выстрелил одним патроном, то снимаешься с соревнований, также снимался с соревнований по стрельбе и получал соответственно ноль очков, не попавший в пулемёт.

Уничтожив пулемёт надо подняться и бежать вперед, до тех пор пока из траншеи не покажутся две грудных мишени. Они появляются три раза сроком по восемь секунд, и надо попасть, хотя бы в одну мишень.

Потом надо бежать по полю, пока не увидишь ракету.. Надо стать на колено и увидев две бегущие мишени стрелять по ним длинными очередями. На всё упражнение давалось тридцать пять патронов.

Первые разы со стрельбой было совсем неважно, но Оршанский и Иванычев обязали и научили команду "стрелять" всухую без патронов. В свободное время все брали автоматы и представляя мишени, "стреляли", многократно это повторяя На первых же стрельбах, половина команды выполнила упражнение на зачёт. Стреляла команда вместе с десантниками и убедилась, что они стреляют хуже. Разве можно научиться стрелять за два раза боевых стрельб в году? Полигон не в состоянии пропустить всех чаще. Отян никак не мог понять, зачем нужно служить три года, если стрелять хорошо не научишься даже к концу службы.

Сама организация стрельб очень сложна, и нужно обеспечить её безопасность, а это не так просто ещё и потому, что в траншеях у мишеней находятся люди, с которыми надо обеспечить связь. Кроме того, вместе с автоматчиками огонь на полигоне ведут гранатомётчики по макетам танков, а также пулемётчики. Команде сделали зелёную улицу, и она могла стрелять в любой день. В конце концов результаты стрельб становились всё лучше.

В программу соревнований был введен батут, подкидная сетка, на которой надо было выполнить переднее и заднее сальто и два полных поворота. Все ребята быстро освоили батут, особенно Гена Федосимов, маленький паренёк из Ростова со сморщенным лицом. Он воспитывался в детском доме, так как его мать посадили в тюрьму на десять лет за два унесенных с поля вилка капусты, а их с братом разлучили, отправив в разные детские дома. Гена был славным, хорошим парнем и у него в парашютном спорте всё получалось. А на батуте он взлетал вверх на 4-5 метров и делал акробатические фигуры в воздухе, как заправский циркач. Его называли Федоська, и он охотно отзывался на эту кличку.

Отян выполнял на батуте всё, кроме заднего сальто и хотя иногда сам уходил на батут и до изнеможения прыгал на нём, преодолеть психологический барьер, чтобы перевернуться назад не мог. Он от этого буквально мучился, понимая, что как капитан команды и тренер, должен превосходить всех во в своей команде и во всём.

И два уязвимых места было у него: это кросс на пять километров и заднее сальто на батуте.

Команду так загрузили постоянными тренировками, что почти не оставалось времени на развлечения. И только дождь загонял всех в казарму, но в тот год дожди особенно не беспокоили, а если и прошёл дождь, то после него выглядывало солнце, и круговерть тренировок продолжалась.

Начало того дня не предвещало ничего такого, что могло бы запомниться на всю жизнь, но два совершенно противоположных события – одно природно-романтическое, а другое драматическое, ужасное в своей неправдоподобной сути, произошли тогда.

Утро выдалось солнечным, ветерок был слабым и всё говорило, что прыжки запланированные на тот день, пройдут удачно.

Самолёт прилетел в Хомяково по заявке команды вовремя. У ребят было всё готово, и первая группа одевала парашюты, как только увидела самолёт на горизонте. Когда выгрузил из самолёта свою радиостанцию радист Избушка восемнадцать, парашютисты во главе с Отяном пошли к самолёту. Командир корабля капитан Лавренёв вышел им навстречу и сообщил о том, что, по сведениям метеослужбы, с запада надвигается облачность и необходимо быстрее отработать все упражнения, чтобы закончить до прихода облачности.

– Что ты на сегодня планируешь? – спросил Лавренёв.

– Две тридцатки, – ответил Отян.

– Это четыре влёта минимум по двадцать пять минут каждый. Можем не успеть.

– Хорошо, сделаем так. Первый прыжок сделаем групповой комбинированный с полторы тысячи, а потом посмотрим.

– Хорошо, полетели.

Первые прыжки обе группы отпрыгали быстро, результаты были удовлетворительными, но начал подниматься ветерок, и Отян решил группу с менее опытными ребятами пустить на групповую точность с высоты 600 метров, а с основной командой поступить, как подскажет погода. С этой группой Отян полетел сам, чтобы сделать им расчёт и повести во время прыжка к кресту, выложенному в центре круга, облюбованном коровами.

Когда поднялись на высоту 600 метров, то на горизонте, километрах в двадцати от Хомяково увидели идущую к Хомяково тонкую облачность.

Отделившись от самолёта, Отян удачно привёл группу в круг, за ним подъехал водитель грузовика ЗИЛ-150, закреплённый за командой, и увёз его на старт.

– Что будем прыгать? – спросил его Козлов.

– Я думаю, тридцатку. Облачность километрах в двадцати, и даже, если на высоте ветер 10 метров в секунду, то это минут сорок, а нам нужно полчаса. Так что отрабатываем тридцатку. Ты, Юра прыгнешь первым и станешь на ТЗК, фиксировать задержки всей команды. Я прыгну последним.

– Хорошо.

Сели в самолёт, который стал набирать высоту. Двадцать минут подъёма и первым от самолёта отделился Козлов. Отян стоял с секундомером и смотрел за падением. Козлова в воздухе можно было отличить по особенной позе, которая у него выработалась за сотни прыжков. Одна нога у него была подогнута почти под девяносто градусов, а другая была вытянута так, что казалось, что он сошёл, нет слетел с картины не то Шагала, не то с лубочной картинки. изображающей танцующих казачков. Но выполнял Юра всё грамотно и уложился в нормативы Мастера спорта. Собственно, он давно мог бы получить это звание, но каждый раз какая-то случайность срывала ему результат. А может и не хватало выдержки довести свою гонку за званием до конца.

Самолёт накручивал круги,. выпуская из своего чрева одного парашютиста за другим, а облачность всё приближалась и когда предпоследний парашютист выпрыгнул, она накрыла половину аэродрома.

Отян прекрасно знал все ориентиры площадки приземления и попросил пилотов пройти с курсом двести сорок градусов через определённую точку..

Отян видел, что относ парашютистов становился всё больше, значит, ветер на высоте увеличивался. Когда в последний раз зашли на выброску, аэродром был почти закрыт. Пришлось по секундомеру определять расстояние до точки выброски. Ещё на подлёте к облакам стало понятно, что они двухслойные. Нижние сплошные облака, толщиной метров 200-250 своей нижней кромкой достигали высоты тысячи метров, а верхние, перистые и прозрачные, пролетали на высоте двух тысяч метров. Анатолий стоял у кромки двери и думал, что выполнять акробатические фигуры он не сможет потому, что нет наземных ориентиров. "Тем лучше. Хоть отдохну от этих комплексов: левая, правая, сальто…", подумал он и понял, что нужно отделяться.

Оттолкнувшись от борта, лёг на набегающий поток, вытянув и раздвинув руки и ноги, так что образовалась фигура, похожая на крест, изображённый на Андреевском флаге. При такой позе падение немного замедлялось и было ощущение полёта, свободы и неописуемой радости слияния с воздухом, природой. Внизу стелились облака, закрывающие землю белым экраном, и Отян подумал, что сейчас особенно красиво смотрится его силуэт сверху из самолёта на этом фоне. Но облака, закрывающие землю, превратили весь мир в чёрно белое изображение и было немного страшновато приближаться к ним, как к чему-то твёрдому.

Вдруг на облаках он увидел своё изображение. Это солнце, пробившее верхние облака, изобразило его тень на экране из облаков. Видение длилось мгновение, сердце или душа сжались перед встречей с облаком, но ничего страшного не произошло. Только несколько секунд стало влажно, и сырость хлестнула по глазам. Но вдруг, как в фантастическом фильме, чёрно-белое изображение сменилось на цветное, и такая, красивая картина открылась перед глазами, что Отян замер, поражённый красотой весенней земли, облитой зеленью и освещённой солнцем, светящим с востока и не закрытым облаками. Невозможно представить, сколько восторга и радости влило это изображение в душу, которая сохранила эти мгновения на всю оставшуюся жизнь.

День выдался тёплым и после обеда кто лёг передохнуть, кто сидел на лавочке возле казармы, слушал передачу по радио из чемпионата Европы по футболу (кажется, из Парижа), где наши играли уже в финале, одновременно наблюдая, как расширяли сапёры площадку приземления. Дело в том, что для десантирования стали применять большие самолёты Ан-12, в которые входило 80 парашютистов и существующая площадка приземления не могла обеспечить выброску большого количества людей и техники. Северо-западную часть площадки решили расширить за счёт лиственного редколесья. Деревья уже спилили, а под оставшиеся пеньки закладывали тротиловые шашки, поджигали бикфордовы шнуры и бежали в укрытие. Работало сразу человек пятнадцать, коротенькие шнуры горели несколько секунд, и сапёры за это время успевали добежать до укрытия.

Во Франции наша команда успешно защищалась и нападала, мы радовались их успехам на поле в Париже, и репортаж странным образом совпадал с действиями сапёров.

Озеров, наш ведущий репортёр, по радио кричал:

– Наши футболисты перехватили мяч у своих ворот и повели его к воротам противника.

В этот момент сапёры вышли из укрытия и побежали в район закладки взрывчатки.

Озеров:

– У наших футболистов мяч отобрали… Это уже опасно.

Зажигаются шнуры, видно сизый дымок, и сапёры бегут к укрытию.

– Мяч опять у наших полузащитников, передача на Нетто, удар по воротам!

Видно, как в воздух взлетают пеньки с землёй и через пару секунд слышны глухие взрывы.

Тот матч окончился победой сборной СССР, и они стали Чемпионами Европы.

А у сапёров случился казус. Неизвестно почему, но в тот раз сапёры подожгли шнуры и сразу начали раздаваться взрывы. Издалека на это было смешно смотреть, и Анатолий вместе с другими ребятами хохотал, глядя, как люди метались между взлетающими пеньками и землёй, пытаясь определить, какой пенёк взорвётся следующим, бежали, натыкаясь друг на друга, падали. Вышел из казармы Изя Оршинский и глядя на происходящее и на ребят, истерично смеющихся, всегда деликатный и сдержанный заорал:

– Чего регочите, придурки? Там люди могут погибнуть, а они… – и строгим командирским голосом:

– Санинструктор с сумкой и водитель закреплённого за командой ЗиЛа ко мне!

Как не странно, но не подчинявшийся Оршанскому санинструктор появился с сумкой, и Оршинский, прыгнув вместе с санинструктором в машину, поехали к сапёрам, до которых было метров семьсот.

Всем, только что смеющимся, было стыдно смотреть друг другу в глаза, и Отян понимая, что молчанкой не отделаться, вслух сказал:

– Сейчас Изя нам преподал урок порядочности и человечности. Не в том, хлопцы, состоит героизм, чтобы прыгать с парашютом, а в том, чтобы во время придти на помощь другим. А смеяться над другими, когда им плохо, подло.

Через минут сорок Изя вернулся и сообщил нам, что всё обошлось у сапёров более менее благополучно, против того, что могло бы произойти. Одному солдату поцарапало руку, одному чуть порвало ушную раковину, несколько ушибов. Причину быстрого горения шнура офицер, руководивший сапёрами, не знает.

– Слава Богу, что так закончилось, – подвёл итог Оршинский, которого сразу все зауважали.

Но этот день ещё далеко не закончился. Дальше произошло событие, которое потрясло всех.

Продолжая сидеть на той лавочке, солдаты услышали два автоматных выстрела, донёсшихся из леса. Ребята из воздухоплавательного отряда всполошились и начали переговариваться между собой. Отян спросил ребят:

– В чём дело, хлопцы?

– Да, во что-то неладно. Наверное, это Федька Кныш стреляет, – сказал один.

– Где он автомат взял? – сказал другой.

– Я-то почём знаю.

На тропинке, ведущей из лесу, появился солдат, вытирающий рукавом гимнастёрки сопли и слёзы. Отян давно обратил внимание на этого мальчишку. Смуглый, среднего роста, с красивым нежным лицом и детским взглядом больших глаз, он был ещё совсем ребёнком, несмотря на свои девятнадцать лет и из тех маминых деток, которые никогда не становятся мужчинами в понимании мужества и твёрдости. Женившись, они совершенно добровольно подчинены своим жёнам, любят своих детей, которые тоже слушают только маму и даже в старости у них сохраняется детский взгляд на жизнь, хотя они заканчивают ВУЗы, работают рядовыми научными сотрудниками или инженерами.

– Ванька, в чём дело? – спросил его сержант по фамилии Капаев.

– Дак, Федька выломал дверь в леднике, подошёл ко мне, ударил, забрал автомат и сказал, что пойдёт убивать старшего лейтенанта Бабаяна и всех офицеров.

– Зачем ты отдал ему автомат?

– Дак он забрал Вы знаете, товарищ сержант, какой он сильный. Как и вы.

– Отогнал бы его по Уставу.

Ванька молчал, опустив голову.

– Солдаты, мать вашу, и зачем таких в армию берут.

Капаев был простым парнем, коренастый, среднего роста, не глупый, с жёстким взглядом серых глаз. Солдаты отделения, которым он командовал его уважали.

Оказалось, что Федька, о котором шла речь, был тот самый солдат из западной Украины, что убил скворца. Фамилия его была Кныш. Он сразу после обеда напился водки, и офицер Бабаян посадил его в ледник, служащий холодильником для столовой. В России, на Украине в больших хозяйствах зимой на водоёмах рубили лёд и укладывали его в погреб, который служил холодильником. Лёд держался до следующих холодов. Такой ледник был и на аэродроме Фёдоровка, кировоградского аэроклуба..

Кнышу бросили туда шинель, но он, побыв в леднике полчаса, выбил ногой дверь, забрал у Ваньки автомат и пошёл убивать Бабаяна. Бабаян и командир отряда майор Бояров, мгновенно куда-то смылись.

Из лесу, держа автомат, как пистолет, в распущенной гимнастёрке с закаченными до локтей рукавами, нагнув голову на бычьей шее и глядя по сторонам звериным взглядом, вышел Кныш. На нём не было головного убора, и короткие рыжеватые волосы торчали в разные стороны. Отян вдруг, на мгновение, вспомнил первых немцев, которых он увидел Весёловке в начале сентября 1941. Только те смеялись и ничем ему тогда как будто не угрожали, но за много прошедших с тех пор лет они превратились в его памяти из весёлых солдат в образ врага. Его личного врага, и поэтому память переключила их на Кныша – он тоже превратился из сослуживца во врага.

Все продолжали сидеть и стоять возле выхода из казармы, и только Капаев сделал несколько шагов навстречу Кнышу. Кныш направил на него автомат и приказал:

– Стой!

– Не дури Федька!

– Я сказал стой! – хриплым голосом зарычал тот, но Капаев попытался подойти ближе. Раздалось два выстрела. Пули пролетели рядом с головой Капаева и пробили стену деревянной казармы прямо над головами солдат, сидящих и стоящих возле неё. Их как ветром сдуло внутрь казармы, даже в дверях образовалась пробка из-за паники. Все сбились в коридоре, но кто-то сказал, что пули пробивают стены казармы и опять образовалась небольшая давка, чтобы протиснуться через двери.

Анатолий тоже хотел вскочить вместе со всеми и убежать подальше от возможного кровопролития, но увидел, что Козлов и Оршинский продолжают стоять рядом и остался сидеть на скамейке. Страх сжал что-то в груди и внизу живота, но стыд перед Козловым и Оршанским и, прежде всего, перед собой удержали его на месте. Кровь ударила в голову и мелькнула мысль, что, где делись офицеры, почему никто не даёт приказ на уничтожение бандита в форме советского солдата?

Капаев стоял от Кныша в пяти шагах. Стоило удивляться мужеству этого человека, который спокойно спрашивал пьяного вооружённого мерзавца:

– В кого ты стрелял в лесу?

– В старшину.

– Убил?

– Ни, налякав (испугал). А ну пропусты!

– А что ты хочешь?

– Убыты Бабаяна и Боярова.

– Их обоих нет. Отдай, Федя, автомат, и я никому об этом не расскажу.

– Ни, я их убью.

– Хорошо, если не веришь, идём посмотрим. Если они есть, убьёшь и меня вместе с ними, если их нет, то отдашь автомат.

Кныш постоял, какие-то шарики вращались в его волчьем мозге, и сказал:

– Пиду в село, убью суку Машку.

– Сегодня рабочий день, а она приезжает из Тулы по воскресеньям, – пытался остановить его Капаев.

– Вона в отпуску, – сказал Кныш, и предупредил Капаева:

– Будешь за мной идти, убью, – и опять выстрелил поверх головы Капаева.

– Шесть, -услышал Отян рядом голос Звягинцева.

– Что шесть? – спросил его Отян.

– Он израсходовал шесть патронов. Второго магазина у него нет, значит, в магазине двадцать четыре патрона осталось. Многовато, – заключил Звягинцев.

Кныш пошёл вперёди к нему присоединился Козлов. За ними метрах в пяти пошли Отян, Оршанский и Звягинцев. Откуда-то со стороны казармы раздался голос старлея Трофимова:

– Отян, вернитесь назад, это не ваше дело, – но тот сделал вид, что не слышит.

Тогда Трофимов, приглушая собственный голос, повторил:

– Отян и все члены команды, вернитесь.

– Сам бздун, в штаны наложил и нам приказывает, – резюмировал Звягинцев.

В этот момент необычное шествие зашло в село. Кныш, постоянно оглядывающийся опять остановился и сказал Капаёву:

– Щэ одын шаг и я тэбэ вбью, – и опять дал очередь уже из трёх пуль.

– Двадцать один, – подсчитал Звягинцев.

В селе жильцы, услышав выстрелы, любопытствуя, выходили на крыльцо, но, увидев странное шествие, быстро заходили внутрь и закрывали двери.

Отяну было неимоверно страшно, но спокойная уверенность Капаева, который приблизился к Кнышу на четыре шага (от которых до смерти, как поётся в песне, всего ничего) придавала и ему и его друзьям по команде смелости присутствовать, а не удрать от той продолжающейся драмы, вот-вот готовой обратиться в трагедию. Возле одного из домов в палисаднике играли четверо детей возрастом от четырёх до шести лет, и Кныш остановился и, указывая детям автоматом на стену дома, сказал.

– А ну ставайте сюды.

Дети не понимали чего от них хотят, но, глядя широко открытыми глазами на странного или страшного дядьку, встали под стену, прижавшись друг к другу. Вдруг на противоположной стороне сельской улицы, тремя или четырьмя домами ниже открылась дверь и на крыльцо вышла знакомая всем Машка. Она секунду смотрела на происходящее и закричала так сильно, что голос её скрипел:

– Солдаты, сволочи-и! Что ж вы смотрите, как он хочет детей убить! Остановите…

Её крик остановила автоматная очередь, выпущенная по ней. Пули не задели Машку, и она быстро спряталась за дверь, и только дымок показался из бревенчатой стенки, от вошедшей в неё трассирующей пули.

Кныш опять повернулся к детям, но в ту же секунду раздался истерический крик, и Капаев увидев кричащую женщину, бегущую с распущенными волосами прямо на Кныша, узнал в ней мать детей и понял, что сейчас тот начнёт стрелять, и мать его автомат не остановит. Кныш повернулся к женщине, она была уже совсем рядом, вскинул автомат, но в этот момент на него прыгнул Капаев, схватил за автомат, который уже стрелял и пригнул его к земле. Одна трассирующая пуля ударилась об землю, отрикошетила и, противно визжа, улетела под углом вверх.

Но Кныш был тоже силён и не выпускал из рук автомат, хотя и не мог стрелять. На помощь Капаеву подскочил Козлов и ударил Кныша, пригнутого Капаевым вниз, ногой, одетой в сапог, по его звериной роже. Тот бросил автомат, схватился за голову, а Козлов, взяв автомат за ствол, размахнулся ним, как топором, и хотел проломить тому его поганую башку, но из-за волнения промазал, и только рожком для патронов процарапал ему шею. Подбежали Звягинцев, Оршанский и Отян, повалили и скрутили Кныша.

Хотели связать тому руки его же брючным ремнём, но тот попросил:

– Нэ треба, я сам дийду.

Теперь процессия шла в обратном направлении. Из домов выходили люди, женщины подбегали и хотели с проклятиями разодрать Крыша, но солдаты окружили его и не давали произвести самосуд.

И вспомнил Отян Рождество 1944 года, когда женщины встречали советских солдат и висли на них, целуя и благодаря за освобождение их фашистов, а здесь шёл свой солдат, который хотел и мог убить детей этих женщин. Нет, он не свой. Он враг.

И получи тогда солдаты приказ, то любой из них расстрелял бы его тогда, когда он угрожал оружием А сейчас шёл уже почти отрезвевший, с разбитой сапогом Козлова мордой недочеловек.

Когда Кныша подвели к казарме из неё вышел, ранее куда-то удравший, командир воздухоплавателей майор Бояров и старший лейтенант Бабаян, маленький смуглый мужчина с большой кудрявой головой. Майор одел портупею с пистолетом в кобуре, а в руках он держал целую кучу верёвок из аэростатного хозяйства. Он стал тыкать этими верёвками в морду Кнышу, ругаться, угрожать тому судом и окружившим его людям, было неловко и стыдно на этого "храброго" командира, который в момент опасности сбежал, а сейчас ведёт себя тоже не по мужски, как истеричная баба. Накричавшись, Бояров бросил верёвки на землю, и строгим командирским голосом приказал:

– Связать сукина сына!

Но никто не шелохнулся. Тот, видя свою беспомощность заверещал:

– Капаев, связать преступника!

Но Капаев не то с удивлением, не то с презрением посмотрел на майора, повернулся и пошёл в казарму. И Бояров чуть не плача, просящим голосом:

– Отян, свяжи со своими спортсменами этого негодяя.

Отяну было как-то стыдно проявлять храбрость перед не представляющего опасности Кнышом, но, понимая, что это нужно сделать и жалея в общем, неплохого человека Боярова, сказал рядом стоящему Выходцеву:

– Давай, Толя, его свяжем.

Выходцев, крепкий парень, кроме парашютного спорта, занимающийся борьбой, завернул Кнышу руки за спину и стал вязать их крепко обжимая запястья. Кныш вдруг стал проситься, чтобы полегче вязали, потому что больно. Бояров опять начал орать на того, говоря, что теперь подлец пусть терпит.

Кныша отправили в Тулу на гауптвахту. Вскоре состоялся суд и ему присудили шесть лет строгого режима.

Майор Бояров после расформирования воздухоплавательного отряда перешёл работать начальником штаба в эскадрилью вместо ушедшего на пенсию капитана Максимова.

Капаев в том же году демобилизовался, и Отян не знает дальнейшей его судьбы, но всегда помнит героический поступок того парня, который спас несколько жизней, рискуя своей.

Капаеву сейчас под семьдесят, и хочется верить, что он здоров и счастлив.

В дивизию прибыл с инспекторской проверкой генерал-майор, заместитель командующего ВДВ по парашютно-десантной службе (ПДС) Иван Иванович Лисов. С ним приехали корреспонденты из всесоюзного военного журнала "Советский воин". Команда тренировалась, корреспонденты их фотографировали на земле и в воздухе, а Лисов стоял в сторонке и ни во что не вмешивался. Спортсмены, пилоты и все кто был задействован в тренировке вначале чувствовали себя немного напряжённо, но потом привыкли и спокойно занимались своим делом, как бы не замечая высокого начальства.

Это излюбленная манера Лисова – не вмешиваться явно в ход событий, но его выводы через небольшое время сразу давали о себе знать на практике. То появятся новые парашюты или высотомеры, то изменится порядок тренировок и т.д., но всё направлено в лучшую сторону.

Во второй половине двадцатого столетия никто так не повлиял на развитие парашютизма в нашей стране как генерал Лисов. Он умел действовать как бы не выдвигая себя на передний план. Свои инициативы он отдавал в руки других людей и, в частности, генералу Маргелову, который к его чести их быстро принимал и благодаря своему статусу заместителя командующего, а затем и командующего ВДВ, продвигал их в дело. Правда, не всегда хорошие дела, начинаемые Лисовым, заканчивались благополучно. Так, прыжок на Памир в 1967 году закончился гибелью четырёх парашютистов и в их числе Славы Томаровича, мужа Любы Мазниченко. Но это было позже.

Лисов был красивым мужчиной, не худым и не грузным, чуть выше среднего роста. Запоминался его голос, голос тенора, который не соответствовал его фигуре и статусу генерала, но соответствовал его лицу. Лицо Лисова было таким, каким изображены русские дворяне на портретах Рокотова. Белая кожа, умные глаза и благородство светилось в их лицах, но из глубины просматривалась сильная воля и даже жёсткость, когда это нужно. Демократичность генерала Лисова, никогда не ценящаяся в армии, неоднократно показывала, что это лучшее качество для руководителя любого масштаба.

Лисова любили женщины, думается, что он их тоже. С женщинами он всегда разговаривал и обходился по джентельменски.

В 1963 году у литовской парашютистки на чемпионате СССР в Волчанске украли только что появившийся парашют Т-4. Его цена тогда составляла стоимость легкового автомобиля, девочка сильно плакала.

Лисов распорядился отдать ей парашют из команды ВДВ. Разве мог подобный жест не покорить женское сердце. Наверное, эта девушка по сей день вспоминает с благодарной улыбкой Ивана Ивановича Лисова.

Лисов и корреспонденты журнала уехали, а через некоторое время в журнале "Советский воин" появилась двухстраничная статья "Под куполом парашюта", приуроченная ко дню создания ВДВ и рассказывающая о тренировках спортсменов – парашютистов в N-ской войсковой части.

Прочитав статью, Анатолий страшно удивился, что она полностью выдумана корреспондентами и там приводились слова, которые Отян не мог говорить, и, больше того не знал того, что там было написано.

Например, в статье говорилось, что быстроходные катера используют подводный парашют в качестве тормоза и Отян об этом рассказывает солдатам. Но он об этом узнал только из статьи и больше того, к тому времени никогда на море не был и катера не то, что быстроходного, а и пассажирского не видел.

Вот эта статья:

Под куполом парашюта.

Самолет набирает высоту: 1500… 2000… 3000 метров.

Аэродром выглядит зеленым ковриком с вытканным посредине кружком.

Мастер спорта младший сержант Анатолий Отян отделяется от фюзеляжа и, широко раскинув руки, падает.

Но можно ли назвать это падением? Вот он развернулся, сделал круг вправо. Новый разворот – круг влево. Изумительно четкая "восьмерка". Плавный кульбит: парашютист идет вниз головой, как бы ныряет в облачко, кажущееся с самолета вспенившимся гребнем волны. И вот уже снова правый, левый развороты; парашютист нацеливается на посадочный круг и будто скользит по невидимому скату небосвода. Высота скрадывает скорость снижения, и кажется, что спортсмен "прогуливается" по воздушному океану. Нет, это не падение, это полет. Человек парит в воздухе, как птица.

А ведь совсем недавно считалось, что падение при затяжном прыжке неуправляемо.

Вслед за Отяном прыгают перворазрядники старший сержант И.Оршанский, рядовой А. Карпенко и другие.

Точнейших расчетов, большого мастерства требует от парашютиста управляемое падение. Новички окружили младшего сержанта Отяна.

– Поначалу, – говорит он, – все в воздухе будет обманчивым.

Глянете на секундомер и покажется, что он остановился. Не верьте, это причуды скорости.

В самом деле, даже секунды в стремительном падении кажутся невероятно долгими; стрелка, быстро пробегавшая циферблат на земле, в воздухе словно замедляет свой бег. По неопытности новички начинают тормошить головку секундомера и бывает, что действительно останавливают его.

– В воздухе действия спортсмена регламентируются не секундами, а долями секунд, – предупреждает воинов Мастер спорта. Все движения поэтому нужно доводить до автоматизма еще на земле.

Тому, кто впервые увидит наземные тренировки парашютистов, они покажутся странными – люди лежат на траве и будто плавают: поджимают, выкидывают ноги, разводят руки, сгибают и разгибают их в локтях и кистях. И все это не просто мускульная разминка. В воздухе руки и ноги становятся чувствительными рулями. 'Неправильного разворота кисти достаточно, чтобы, потерять равновесие и устойчивость. Сила воздушного сопротивления огромна. Так и норовит она положить спортсмена на спину, завертеть его "штопором".

Но опытные спортсмены умеют укрощать норов воздушной "пучины".

Началось вращение – парашютист прогибается, раскидывает ножницами ноги, вытягивает одну руку вверх, другую – в сторону. Воздушный поток тут же кладет парашютиста лицом вниз. Вращение прекращается, но скорость начинает резко возрастать – значит, тело приняло вертикальное положение. Спортсмен плавно выводит руки вперед, и воздушный поток снова кладет его на грудь. Неожиданно стало разворачивать в сторону – парашютист противодействует этому поворотом ладони.

Слушают новички и удивляются: можно ли выработать плавность, если действия регламентируются даже не секундами, а долями их?

– Можно, – заверяет их Отян. – Нужна только систематическая,. упорная тренировка.

– А громоздкое обмундирование при падении не мешает? – любопытствует кто-то из солдат.

– Если оно не слишком тяжелое, то даже помогает, – отвечает Мастер спорта.. – Больше объем – сильнее сопротивление. Удобны для плавания ласты – так же удобны для управления падением массивные перчатки и унты. Но беда, если обмундирование плохо подогнано, – предостерегает слушателей младший сержант.-Кто плавал на кораблях в шторм, знает, какие разрушения могут причинить не закрепленные на палубе предметы. Воздушный океан, пока сидишь в самолете, кажется штилевым, а выбросился – и в ту же секунду "штормит".

…В небе вспыхнули шелковые купола. Приземляется вторая партия спортсменов.

– Следите за лидером! – говорит своим слушателям Отян. – Смотрите, как управляет он парашютом.

Пока спортсмены, плавно покачиваясь, приближаются к посадочному кругу, младший сержант рассказывает о том, какие возможности таит в себе шелковый купол. Еще сам Котельников, испытывая свое изобретение на мчавшемся автомобиле, почти остановил машину, раскрыв парашют, как парус.

Парашют, распущенный под водой, останавливает катер. Прыгая на воду, спортсмены нередко пользуются парусными свойствами парашюта – не гасят его, и он подтаскивает их по ветру к берегу. Если же ветер, подхватив, потащит основной парашют в море, спортсмен раскрывает запасной парашют в воде, и тот служит ему надежным "якорем".

…Самолет выруливает на беговую дорожку. Взлет. В воздухе – третья партия парашютистов. За их прыжками будут следить с земли с помощью зенитных труб. У одной трубы – Мастер спорта майор М. Г.Гринберг, у другой – полковник В. Г. Щербаков. Широко известны в армии имена этих энтузиастов парашютного спорта.

За плечами Щербакова-1126 прыжков, около тысячи воспитанников, многие из которых стали уже мастерами и рекордсменами. Гринберг – ветеран парашютизма, один из зачинателей затяжного падения. На его счету – 1119 прыжков и тоже около тысячи воспитанников, среди которых есть рекордсмены страны и мира. Офицеры тренируют команды, которые на первенстве Вооруженных Сил будут выступать как спортивные соперники. Это, однако, не мешает им проводить совместные тренировки. Гринберг следит за воспитанниками Щербакова, Щербаков – за воспитанниками Гринберга. Свежий глаз скорее подметит недочеты, особенно, если это глаз тренера высокой квалификации.

Управление падением, управление парашютом – как нужны эти навыки десантнику. Самые наиточнейшие штурманские вычисления сноса не обеспечат парашютисту такого точного приземления, какое обеспечит ему его умение управлять в воздухе своим падением и парашютированием. Управляющий падением парашютист не сядет на купол товарища, не запутается в стропах его парашюта, не растеряется, если попадет в восходящий воздушный поток, всегда развернет, направит парашют в нужную сторону, ускорит при надобности скольжение вниз.

Его не унесет при посадке на воду в море, подтащит при попутном ветре к берегу. Такой десантник неуловимее, сильнее в бою. Потому и становится парашютный спорт в армии массовым.

В. ЖЕЛТОВ.

Наверное В.Желтов любил ипподром, если он взлётную полосу назвал беговой дорожкой. А какой абсурд об управлении телом и падением в унтах?

Часто корреспонденты, не специализирующиеся в парашютном спорте, пишут смешные и иногда абсурдные репортажи. В газете "Кировоградская правда" опубликовали репортаж о Республиканских соревнованиях, проходящих в конце восьмидесятых годов в Фёдоровке. В репортаже говорилось, что чемпионом по задержке раскрытия парашюта становится тот, кто ближе всех к земле откроет парашют.

Анатолий решил сходить в редакцию, в надежде, что они исправят ошибку, но там его встретил корреспондент, маленький смуглый человечек в засаленном мятом пиджаке на три размера больше его роста и с такой невозмутимой тоской и безразличием слушал Отяна, что тот понял, что никакого исправления или объяснения не будет и желательно ему скорее покинуть редакцию, так как этот писатель, наверное, писал очередную статью о штангистах, объясняя, что победителем становится тот, кто громче крикнет при подъёме штанги.

Но своей фотографией, опубликованной в том журнале, Анатолий очень был доволен. И не качеством фотографии, где он был изображён с маленькой головой в шлеме, смотрящей в небо и с мощной жилистой рукой, какой у него отродясь не было, а тем, что его фотографию увидят в строительных войсках, в ВСО 693, покажут полковнику Примину, и по простодушному мнению Отяна скажут: "Вот ведь, действительно,…". а что скажут Отян дальше не думал, но было приятно.

Но, когда Анатолий демобилизовался, то ему почти все его знакомые в Кировограде говорили, что видели его фото в журнале и гордились тем, что их друг, знакомый или просто земляк такой знаменитый. Он понимал, что эта знаменитость мизерна и мимолётна, но оказалось, что кое кто помнит тот журнал до сих пор.

Ну, а его мама купила несколько журналов, и показывала всем своим знакомым и соседям: "Смотрите, какого сына я вырастила".

В хороший летний день эскадрилья обслуживала десантный стрелковый полк. Солдаты отрабатывали упражнение – прыжки с оружием. Команда тоже тренировалась в прыжках на точность приземления с той же высоты, с которой прыгали десантники. Команда укладывала парашюты, когда руководитель полёта стал спрашивать у одного из экипажей, что происходит на борту. В переговорах по радио появилась какая-то тревога. Засуетились офицеры-десантники и на земле. Руководитель полётов стал их спрашивать, что делать экипажу, но вразумительного ответа получить не мог. Самолёты работали на выброске, и только один из них ушёл по большому кругу. Когда самолёт отлетел на пять-шесть километров от площадки на северо-восток, от него отделилось бесформенное тёмное пятно, постепенно превратившееся в белое полотнище, медленно падающее на землю.

Руководитель полётов кричал, что садить нельзя, надо попытаться затащить внутрь.

Выбросившие десант самолёты, загрузились другими десантниками, но разрешение на вылет не получали, и заглушив моторы, стояли на земле.

А самолёт с каким-то ЧП на борту продолжал кружиться в воздухе. От незнания ситуации все кто наблюдал и слышал переговоры, волновались, ожидая развязки. А произошло следующее.

Выпускающим в том самолёте был техник Веня, который производил операцию Алышеву пистолет-туалет. Когда самолёт набрал высоту и вышел на боевой курс, штурман дал сигнал сиреной – "приготовиться",

Веня подошёл к дверям, открыл их и десантники встали. Впереди стоял самый высокий парень с пулемётом, закреплённым на спине под парашютом. Ствол пулемёта торчал выше головы парня и был сдвинут чуть набок. Прозвучала команда пошёл, пулемётчик оттолкнулся от порога, но не вылетел из самолёта, а, удерживаемый пулемётом, зацепившимся борт, и ставшим поперёк двери, опустился за бортом самолёта так, что над порогом была видна только голова. Солдаты были обучены так, что если дана команда пошёл, то не может быть ничего, что могло бы их задержать. Буквально за две с половиной – три секунды они, прыгая через голову пулемётчика, покинули самолёт. Но, выпрыгивая из самолёта, кто-то задел фал от парашюта пулемётчика, ранец раскрылся, и чехол с куполом улетел за борт. Веня прошёл войну, всего навидался, но в ту секунду понял, что купол сейчас откроется, натянет стропы и вырвет пулемётчика вместе с бортом самолёта. Он уже представил рывок и даже "услышал" звук отрывающейся двери, и спасти парня от страшных перегрузок уже никто не сможет. В ту секунду Веня о себе не думал. Мелькнула мысль, что пилоты сидят на парашютах, а воспользоваться ними не смогут, так как лямки не перекинуты через плечи и через специальные проушины, и не застёгнуты замок со смешным названием Ткачева -Палачёва. Но удара не последовало. Случилось так, как предполагала умная голова конструкторов парашюта. В ВДВ в отличии от ДОСААФа вершину купола привязывали к фалу стропой, удерживающей купол от сползания внутри чехла, тем самым улучшая раскрытие. Но в данном случае обрывная стропа спасла от катастрофы и экипаж, и десантника. Но спасла пока на мгновение. Десантник, болтающийся за бортом, может с перепугу открыть запасный парашют, в котором нет обрывной стропы. Веня боялся говорить ему: "Не открывай запаску", потому что, услышав слово "запаска", тот сделает наоборот и откроет её. У Вени был случай, когда он зашёл в тёмный туалет перемотать фотоплёнку, а в этот момент в квартиру вошёл сын – школьник и Веня крикнул:

– Не зажигай свет в туалете!

Сын не услышал слова "не" и мгновенно зажёг свет, испортив плёнку.

Веня нагнулся к десантнику и прокричал ему:

– Ничего не делай!

К удивлению, тот повернул немного голову и понимающе кивнул.

Веня взял в руки нож, висевший у двери специально для этих целей и обрезал стропы парашюта, а затем руками отсоединил фал и всё это хозяйство полетело вниз.

Садить самолёт было нельзя, так как десантника обязательно ударит о землю в момент касания и как минимум, покалечит. На земле поняли, наконец, ситуацию, но предложить ничего не могли и понимали, что опасность главная исходит от запасного парашюта, раскройся он и страшно подумать что будет. Веня попытался затащить висевшего за бортом парня внутрь, но сил не хватало.

Командиром того экипажа являлся капитан Прохоров, мужественный человек, среднего роста, с иссиня выбритыми щеками и с лицом древнеримского воина. В Галерее УФФИЦИ, что во Флоренции, Отян видел скульптуру Прохорова, на которой было написано Север (полководец).

Он воевал на самолётах ПО-2 и был единственным в эскадрильи лётчиком, награждённым орденом "Красного знамени".

Прохоров оценил ситуацию, и поняв, что штурман Курбацкий со своим животом не сможет помочь Вене, передал Курбацкому управление, накинул лямки парашюта, закрыв их замком, и вышел на помощи Вене.

Они стали вдвоём тянуть солдата внутрь, но набегающий от винта воздух прижимал того левым боком к двери и не давал возможности это сделать. Тогда Прохоров крикнул Курбацкому:

– Сбрось газ!

Курбацкий сбросил газ и перевёл самолёт в планирование. В самолёте стало тихо, Прохоров и Веня затащили солдата в самолёт, закрыли двери и усадили его на скамейку.

Первое время пулемётчик сидел с отрешённым видом, но, когда самолёт совершил посадку, он сам выпрыгнул из двери на землю.

Пулемётчик страшно переживал, что ему сейчас влетит от его начальства, и после всего случившегося, ещё не отдавал себе отчёта, что он второй раз родился, и роды были долгими и мучительными. Он стоял растерянный и когда к нему подошли и начали поздравлять с новым появлением на свет божий, заулыбался и пытался изо всех сил рассказать что он пережил, но его в тот момент никто не слушал, и все галдели, уже расспрашивая Веню и пилотов о случившемся.

Прохоров подошёл к Командиру эскадрильи, руководившему полётами, что-то с ним говорил, и до Отяна долетела фраза сказанная Прохоровым: "Ничего, командир, страшного не произошло, надо продолжать работать". Они с командиром ещё переговорили, Прохоров подошёл к Отяну и сказал:

– В поле лежит отрезанный купол парашюта, десантники его вряд ли найдут. Садись в самолёт, слетаем, посмотришь где он лежит, возьмёшь машину и привезёшь его.

Анатолий сел в самолёт, запустили двигатель, мотор пару раз приветливо чмыхнул, побежал по полю и полетел. Отян слушал ещё возбуждённого случившимся Веню и думал о том, что эти мужественные люди сейчас совершили подвиг, но не осознают этого и спокойно продолжают делать своё дело. Он вспомнил, как во время своего дежурства в эскадрильи Прохоров, окружённый группой солдат, рассказывал им о войне.

– За пятьсот вылетов на бомбардировку немецких объектов, пилотам самолётов ПО-2 присваивали звание Героев Советского Союза. Удавалось это немногим, так как мы были хорошей добычей для немецких и лётчиков и зенитчиков. Всё это пропагандистские штучки, которые рассказывают о неуязвимости "ночных ведьм" или страх немцев перед "русс фанер". Чаще всего наши пилоты пропадали без вести, так как гибли на немецкой территории, притом ночью.

– И служил у нас один лихой парень, получивший Героя. Летал он хорошо, выступал на собраниях, и был примером для молодых пилотов.

Но было что-то подозрительное в его полётах. Когда пилоты не хуже него, не возвращались с задания, он каждый раз возвращался цел и невредим и докладывал о выполнении задания. Однажды один хороший лётчик решил за ним проследить. После взлёта он пристроился Герою в хвост, и, как не трудно ночью удержаться за самолётом, летящим без огней, но тот сумел проследить весь маршрут Героя. Оказывается, что он, пролетев после взлёта пяток километров, и, не долетая до линии фронта, поворачивал на нашу территорию, в пустынном месте освобождался от бомб, покружив там же некоторое время, возвращался на свой аэродром.

– Пилот, проследивший за Героем, доложил командиру, а тот поднял на него крик, что как он может из-за зависти компрометировать Героя, да его сейчас самого, да мать перемать и так далее. Тогда пилот сказал, что доложит в Особый отдел. Командир притих, понимая, что это уже серьёзно, в следующую ночь вылетел на проверку и убедился в том, что тот совершал ложные бомбардировки. Героя в кавычках разжаловали, лишили всех наград и расстреляли перед строем.

– А кто расстреливал, свои пилоты?

– Нет, прислали пятерых из заградотряда и кокнули.

– А что это были за заградотряды?

– Идите спать ребята, завтра полёты и вам надо выспаться.

Это и вспомнил Анатолий под урчанье самолётного двигателя.

Купол лежал на гречишном поле и казался серым на цветущей гречихе. Отяну даже показалось, что в самолёте запахло её цветом..

Через полчаса Анатолий приехал сюда на машине и, как ребёнок, радовался красоте цветущей земли.

Купол лежал в метрах в тридцати от межи. Отян шёл по гречихе и пчёлы с жёлтыми ножками от пыльцы и загруженные нектаром поднимались тяжело, как бомбардировщики в воздух и летели все в одну сторону, туда, где была их пасека. Пчёлы ещё не загрузившие пыльцу и нектар, поднимались на метр от цветков гречихи, садились рядом и продолжали свою работу. Одна пчела села Анатолию на шею, и тот по привычке прихлопнул её как комара и сразу же почувствовал боль от вошедшего под кожу жала. Нащупав его, Отян выдернул жало, но кончик остался под кожей, образовалась маленькая опухоль, которая продолжала жечь.

Когда Анатолий подошёл к куполу, то увидел, что на нём сидят тысячи насекомых. Он стряхивал их, сворачивая купол, и вдруг услышал близкий шум самолётного мотора. Поднял голову и увидел "пятёрку"

Прохорова на небольшой высоте закладывающей вираж. Прохоров. смотрел через открытое боковое окошко и Анатолий помахал ему рукой.

Ранее говорилось, что при прыжках с парашютом применяются приборы, которые без участия человека сами открывают парашют. Это нужно в том случае, когда парашютист по какой-то причине не может сам дёрнуть за кольцо или в других необходимых случаях. Чаще всего эти приборы применяются, как страховочные. Применяются подобные приборы и при десантировании техники, грузов, спуске космических аппаратов. Они имеют различные модификации и основаны на принципе часового механизма и высотомера.

Это прекрасное изобретение спасло много жизней и было передовым и лучшим в мире. Достаточно сказать, что американцы за такой прибор КАП-3 ещё в семидесятых годах на международных соревнованиях отдавали нашим спортсменам новейшие парашюты, каких у нас ещё не было. Такие парашюты стоили в десятки раз дороже наших приборов.

Изобрели прибор Доронины – три брата: Владимир, Николай и Анатолий.

Говорили, что конструировал средний брат Николай, младший Анатолий испытывал, прыгая с этими приборами, старший Владимир пробивал в необходимых инстанциях. Все братья были трёх или четырёхкратными Лауреатами Сталинских премий и были известны в войсках. К сожалению, Анатолий Доронин в начале пятидесятых годов погиб в Кривом Роге, а с двумя братьями Николаем и Владимиром Отяну пришлось сталкиваться довольно близко.

Оба полковники, они работали в ННИПДС и продолжали конструировать свои приборы. Тульская дивизия, как самая близкая от Москвы, зачастую служила испытательным полигоном парашютной техники, и братья частенько приезжали в дивизию. Они внешне не были похожи.

Николай – выше среднего роста, светлый, с большой высоко поднятой головой и чуть выпуклыми глазами, был общителен и производил впечатление рубахи-парня. Он приторговывал парашютными значками, что было странно для столь обеспеченных и знаменитых людей, тем более, что в те времена любая частная торговля преследовалась и не поощрялась.

Владимир, старший из братьев, обладал маленьким ростом, сутулился, имел выпирающий животик при небольшой головке с вытянутым и чуть вздёрнутым носом на круглом лице, был смугл и походил на карикатурного Иудушку Голавлёва на иллюстрациях в учебнике по литературе к роману Салтыкова-Щедрина.

Оба брата иногда тоже прыгали с парашютом, так как имели звания Мастеров спорта и соответственно получали за прыжки хорошее вознаграждение.

Во время тренировок команды к Отяну подошёл полковник Щербаков вместе со старшим Дорониным, который был едва ему до плеча, и сказал, обращаясь к Доронину:

– Это наш капитан команды спортсменов, Мастер спорта Отян. Он подберёт Вам парашют, и Вы вместе с командой прыгнете, – после чего Щербаков отошёл и Отян спросил у Доронина:

– Вам какой парашют? Спортивный Т-2 или десантный ПД-47, или Д-1?

– Д-1,- писклявым голосом проговорил тот. Добавил: – Я сейчас поправился, а Д-1 при большой площади обеспечит большую безопасность.

Отян взял парашют Д-1, приготовленный для кого-то из своих сослуживцев по эскадрилье, и позвал Виктора Шапкина, здоровенного белобрысого москвича и з команды:

– Шапкин, помоги мне подогнать подвесную систему на товарища полковника.

Анатолий поднял парашют, одел его на плечи полковника и увидел, что подвесная система тому слишком велика.

– Я подтяну грудную перемычку, а ты затяни ножные обхваты, – сказал Отян Шапкину, который присел на корточки.

Отян стал затягивать перемычку на груди у Доронина, как вдруг тот дёрнулся и завопил не своим голосом.

– Идиоты! Придурки! Мать вашу!, – и вскочившему на.ноги Шапкину:

– Ты что, конюхом в колхозе работал!? Так ты же не на жеребце подпругу затягиваешь, а на полковнике Доронине, – произнёс последние слова с большим уважением к себе, родному. Шапкину бы промолчать, а он глядя своими маленькими глазками с высоты своего роста, пролепетал:

– Я москвич, а лошадей я боюсь.

– Дурак ты, а не москвич, таких москвичей не бывает. Тебе лошадь нельзя доверить. Как тебя, Петросян, прогони его и сделай это сам.

Услышав крик Доронина, подошёл Щербаков и спросил в чём дело.

Тот, немного успокоившись, плаксивым, но приглушённым голосом объяснил, показывая на Шапкина:

– Вон тот мудак затягивал мне ножные обхваты и чуть яйцо не раздавил.

– Ну что же ты, Шапкин, – явно для проформы только и произнёс Щербаков.

Когда сели в самолёт, Отян спросил Доронина каким по счёту тот будет прыгать и тот ответил, что первым. Отян наблюдал за тем, где приземляются десантники из других самолётов и при выходе на курс пригласил Доронина к двери. Тот явно нервничал и после того как Отян сказал ему что пора прыгать, Доронин заорал:

– Ты что, дурак, хочешь чтобы я на лес приземлился?

Отян пожал плечами и отошёл от двери.

– Куда ты отошёл?

– Вы же не хотите прыгать по моему расчёту.

Пилоты, видя, что Доронин стоит и не прыгает, дали частую сирену – "Отставить прыжок", но в этот момент Доронин выпрыгнул из самолёта.

Анатолий подошёл к пилотам и объяснил ситуацию. Команда выполняла свои прыжки, а Отян из самолёта видел, как Доронин приземлился, вернее приболотился в конце площадки, где протекал ручей. Машину за ним не послали, так как над площадкой висело много десантников, и она могла стать причиной несчастья. Анатолий приземлился в круге, и в этот момент подходил, ругаясь и матерясь, в грязи по колено и мокрый до пояса четырежды Лауреат Сталинской премии, многократный орденоносец, изобретатель многих очень полезных и уникальных приборов и обладатель ещё десятка высоких титулов полковник Владимир Доронин.

И пришла в голову Отяну мысль сказанная, кажется Наполеоном Бонопартом, что от великого до смешного один шаг.

Неожиданно пришло распоряжение на запрет использования парашютов Т-2. Это объяснялось тем, что в Свердловске погиб Мастер спорта Бовшиков. Парашюты срочно отправили на переделку по новому конструкторскому решению. Но команда тренировки не прекратила и прыгала с парашютами ПД-47. Результаты на точность приземления намного ухудшились, но на выполнение фигур в свободном падении замена парашютов почти не повлияла.

В 1960 году должны были проводиться соревнования на первенство ВДВ, после них Первый чемпионат Вооружённых сил СССР по парашютному спорту. В связи с этим прибыли в Тулу и стали тренироваться совместно со сборной дивизии сборная ВДВ, в которую вошли лучшие спортсмены по результатам прошлого года и подающие надежды молодые спортсмены. В этом плане повезло команде Тульской дивизии, так как осталась тренироваться вся её команда, и перевели её жить со всеми в Тесницкие летние лагеря.

Тульская команда сохранила некоторую автономию: за ней осталась закреплённая машина, жили они в отдельной комнате и прыгали в своём составе.

Питались обе команды в офицерской столовой, где обслуживали официантки. Одна из них, приятная женщина лет тридцати по имени Тамара, разносила пищу настолько виртуозно, что казалось у неё в тарелках не суп, а что-то твёрдое, привязанное вместе с тарелками к подносу. Она быстро передвигалась по залу, размахивала подносами, но никогда ничего не проливалось из тарелок и ничего не падало из подносов.

Тамара нравилась мужчинам, имела у них успех и даже происходили некоторые интриги. Один из спортсменов постарше, договорился (как он сам говорил) с Тамарой, что придёт к ней вечером, но когда пришёл, в домике не горел свет, и он постучал в окошко. Когда он уткнулся носом в оконное стекло, то разглядел с той стороны стекла, уткнувшегося также лицо нашего тренера, капитана Евгения Андреева, впоследствии генерала и рекордсмена, чей рекорд прыжка из стратосферы не побит до сих пор. Наш "Ловелас" быстренько смотался, увидев неожиданного конкурента и на следующий день не подавал вида, что он узнал того, кто был у Тамары, рассчитывая на то, что тот его не видел. Но когда Андреев погрозил ему пальцем, он понял, что тёплое место занято и нужно "для своих прогулок подальше выбрать переулок".

Начались сборы, одни из самых интересных в спортивной карьере Отяна.

Тренерами команды ВДВ назначили капитанов Евгения Андреева и Владимира Морозова.

Андреев имел средний рост, голова с высоким лбом, прямым носом и мужественным выражением лица. Он почти никогда не одевал военную форму и держал себя со всеми спортсменами довольно ровно, не показывая обычного армейского солдафонства, но и не опускаясь до панибратства. В нём чувствовалась внутренняя сила и уверенность в себе. Андреев чуть прихрамывал, что стало следствием катапультирования при испытании пилотского кресла. Сразу, при отстреле кресла вместе с Андреевым, оно ему перебило ногу, и ценой невероятных усилий он не только восстановил ногу, которую врачи хотели ампутировать, но по просьбе Андреева оставили в виде эксперимента, и он опять вошёл в строй с одной ногой короче другой на четыре сантиметра. Андреев навсегда вписал своё имя в историю авиации, историю мужества и героизма.

Другим тренером был капитан Морозов, адъютант заместителя командующего ВДВ генерала Маргелова, и обладал всеми присущими качествами служак такого рода: угодничество перед начальством и чванливость с людьми, которыми он руководил, нет распоряжался. У него всегда на лице присутствовала маска превосходства перед другими. Он хотел казаться простым весёлым человеком, но каждый раз всё больше становился непиязненным к другим и по мере успехов команды ВДВ начинал вызывать у ребят чувство брезгливости. Особенно это проявится на сборах в Фергане на следующий год. Он никогда не командовал строевым подразделением и никогда не выступал на соревнованиях, но справедливости ради надо сказать, что прыгал он много, хотя во время подготовки к прыжку очень волновался.

Чувствительность его повышалась многократно. Анатолий проделывал с ним опыт, когда Морозов стоял у двери перед прыжком. Стоило чуть-чуть дотронуться пальцем до парашюта, и он мгновенно реагировал на это, оглядываясь. Но желание заработать больше денег и подняться по службе было у него настолько высоким, что он преодолевал страх.

Впоследствии это сыграло с ним трагическую шутку, повлекшую за собой смерть людей, а ему повышение по службе. Как тренер он ничего спортсменам не давал, так как они умели и знали гораздо больше его.

А он регистрировал результаты. Андреев тоже не вмешивался в тренировочный процесс, наверное считая, некорректным делать то, что он считал для себя любительством.

Нужно сказать, что даже в сборной Союза спортсмены иногда превосходили своих тренеров по умению и знаниям, и тем оставалось фиксировать результаты и поддерживать моральный настрой.

Появилось очень много замечательных ребят по своим общечеловеческим и спортивным качествам. Общение с ними доставляло удовольствие, и несмотря на то, что все они были конкурентами в спорте, в команде ВДВ царила атмосфера дружбы, а может быть и братства.

ВДВ в те времена состоял из семи дивизий: Тульской, Каунасской, Псковской, Костромской, Витебской, Дальневосточной и Островской учебной, в которой первогодки обучались сложным армейским специальностям, а затем распределялись в другие дивизии. Несомненным фаворитом считалась команда Костромской дивизии, с Мастерами спорта Владимиром Бессоновым и Николаем Соболевым. Володя Бессонов, небольшого роста, круглолицый обладал весёлым характером, тонким юмором, прекрасно фотографировал и благодаря ему у Анатолия осталось много фотографий, составляющих особую ценность среди тысяч фотографий которые позже он делал сам.

В прошлом году Бессонов отличился на всесоюзных соревнованиях в составе команды ВДВ (на которые Отян не попал из-за своей службы в штукатурных войсках), где завоевал серебренную медаль по одному из видов программы и стал Мастером спорта. И это будучи солдатом-первогодком.

Коля Соболев, высокий парень, сибиряк, уравновешенный, спокойный, с курчавыми волосами на большой длинной голове служил третий год, и мечтал скорее демобилизоваться и уехать к себе на родину, в Сибирь, где он ещё до армии работал в пожарной авиации.

Во всей команде ВДВ было десять ребят, которые служили последний год и стремились скорее, как и все срочники, демобилизоваться.

Во время обеда в офицерской столовой, которая была заполнена наполовину спортсменами, наполовину офицерами, вошёл полковник Щербаков. Он держал в руках письмо и, подняв его кверху, обратился к Отяну:

– Если бы ты не обедал, я бы тебя заставил танцевать. Вот тебе письмо от очередной поклонницы.

Весь зал обернулся в сторону Отяна, улыбаясь с определённым значением, но тот не смутился, понимая, что письмо пришло от жены и его передали Щербакову из эскадрильи.

Взяв в руки запечатанный конверт, Отян увидел незнакомый, и по всей вероятности, женский почерк. Письмо отправили на адрес штаба дивизии, а именно: г. Тула, вч 55599, Анатолию Отяну. Анатолий почувствовал какую-то интригу и открыл конверт. В нём было коротенькое в несколько строчек письмецо: (орфография сохранена)

"Уважаемый Анатолий здравствуйте. Миня зовут Виалета. Я ваша болельшица. Я увидела вашу фотографию в журнале совецский воин и вы мне сразу понравились. Я щас отдыхаю в соседним доме отдыха и хочу с вами познакомится паближе. Я сегодни буду в беседке возли тенисной площатки в 9 часов вечера. Если хочишь приходи".

С Отяном за столом сидели солдаты первогодки, одесситы, которые служили в комендантской роте при штабе дивизии: Володя Шарапов и Шурик Карпенко. Оба они себя сами назвали "Слоны", и только так и обращались друг к другу. Естественно, все другие тоже их называли слонами. Отян имел неосторожность показать письмо Шарапову. Тот был экспансивный хлопец и стал неприлично хохотать на всю столовую.

Шурик был более сдержан, но тоже громко смеялся (одесситы), и все сидящие в столовой тоже начали смеяться, даже не зная причины смеха.

Когда эта истерика окончилась, письмо пошло по рукам, вызывая уже очередную волну смеха, правда, затихающую.

Я объявил, что никуда не пойду на встречу со жлобыхой, но мне начали давать советы убеждать, что это розыгрыш. Дом отдыха Хомяково принадлежит Министерству Обороны и путёвки сюда могут получить только жёны военнослужащих или служащие Советской армии, работающие по договору. (Женщины тогда ещё не служили).

– Сходил бы ты, Толя, она же пишет "Если хочешь". А мы знаем, что ты хочешь. Га-га-га!

– Вам бы только га-га. Слушай, Вова, – обратился Отян к Шарапову:

– Ты недавно говорил, что соскучился по женщинам, вот бы и сходил.

– Во-первых, эта знает тебя по фотографии, а во-вторых это, наверное, людоедка Эллочка, а с ней даже Остап Бедер не спал.

– Просто Ильф с Петровым об этом не написали.

Шарапов до армии состоял членом клуба "Двенадцати стульев" и шпарил наизусть куски из великого романа.

Но Отяна это письмо заинтриговало.

Нельзя сказать, что Отян был пуританином. Ему всегда нравились красивые женщины, но это не значило, по его мнению, что они должны срочно быть его. Но в данном случае ему было интересно.. Это была его поклонница, которых он никогда до этого (кстати, и после этого) не имел.

Все люди созданы так, что хотят нравиться окружающим. Но одни (как правило, культурные люди) для поднятия своего имиджа следят за собой, модно одеваются, делают красивую причёску, женщины делают макияж, и ещё существует много разных приёмов казаться или быть красивым и интересным для окружающих.

Анатолий же с детства не придавал значения своей внешности (и до сих пор). Ему было смешно, когда кто-то вылизывал свою причёску у зеркала или в армии укорачивали гимнастёрки для большего шика. Что касается комплиментов, он не умел и не хотел их говорить, даже понравившимся ему женщинам. Он знал, что производит первое впечатление на девушек или женщин, как "бука", и только когда пройдёт некоторое время, они видели в нём весёлого, и иногда, слишком, парня.

Отян запомнил такой случай. Он шёл весенним тёплым днём по кромке аэродрома Мясново, что в Туле, вместе с сержантом Корзуном, и подняв головы, они увидели на крыше дома сидящую девушку, греющуюся в первых лучах солнца. Она оказалась знакомой Корзуну, и они остановились.

– Клавка, привет! – крикнул Корзун.

– Привет, – ответила Клавка.

– Хочешь познакомиться с сержантом? – спросил Корзун Клавку, имея в виду Отяна.

– Неа! – сказала Клавка после небольшой паузы.

– Почему??? – искренне удивился Корзун.

– Он свирепый, – заключила Клавка.

Анатолий представил себя свирепым медведем, к которому в русских сказках подходило такое определение, рассмеялся, и они пошли дальше.

Он понял, что всё дело в его выражении лица, всегда производящее впечатление излишней серьёзности. Он этим нравился начальству, но не нравился девушкам.

Дома Отян рассказал эту историю Маме и Эмме, и те в нужный момент ему напоминали: "А ты же свирепый"

Анатолий задавал себе вопросы: откуда она узнала что он из тульской дивизии, откуда знала, что он находится в Хомяково?

Любопытство и жажда приключений взяли верх. Уже в сумерках, добавляющих загадочности, идя к назначенному месту через лес, Анатолий думал о прекрасной незнакомке, которую он сейчас встретит и пообщавшись с нею… Дальше у него никаких планов не было и неизвестность окутывала всё дальнейшее в романтическую дымку.. В голову пришли стихи Блока о прекрасной "Незнакомке": Гляжу под чёрную вуаль И вижу берег очарованный И очарованную даль.

Сладкое чувство неизвестности приятно сжимало грудь, и вот он в слабо освещённый беседке, которой никого не было. "Разыграли", – подумал Анатолий. Наверное, письмо сочинили "Слоны", сволочи, или все спортсмены в купе. Отчего все так смеялись и подбивали его на встречу? Но вдруг из-за поворота аллеи парка появилась ОНА!

Она была в синем с мелкими белыми цветами шёлковом сарафане, из которого выпирали худые плечи, высокого роста с серым удлинённым лошадиным лицом. Романтическая дымка стала рассеиваться.

– Здрасте! – сказала она, тяжело и шумно дыша.

– Здравствуй. Чего ты так тяжело дышишь?

– Бегла, – радостно сообщила она.

В голове у Отяна от этого "бегла", что-то взорвалось и появилось определение всему тому, что сейчас происходило:

– Идиот, придурок, псих ненормальный! Поверил письму какой-то деревенской дурочки, которую кто-то из офицеров этого дома отдыха разыграл, рассказав куда писать письмо. Развесил уши, лопух!

Хотелось мигом уйти, но он не хотел обидеть эту несчастную девушку, которая была сейчас счастлива. Она гладила принца из сказки по плечу и говорила, что она москвичка, дочь генерала, поэтому получила сюда путёвку. Отян слушал эти бредни, и рад бы отодвинуться от неё, но сзади был барьер беседки, и он не мог этого сделать.

"Замуровали", – вспомнил анекдот о пьяном мужике, который не мог обойти столб, и засмеялся.

– Чего ты смеёшься?

– Эллочка, мне пора.

– Я Виолета, не уходи.

– Нет, нет. Мне пора. До свидания.

Он перелез через барьер беседки и скрылся в парке. Вдруг ему на лицо упало что-то жидкое. Он машинально вытер рукой и понял что это.

Подойдя к фонарю он увидел, что его обделал грач, сидевший на ветке, и поставивший точку, вернее кляксу, в этой неромантической истории.

И Отян, идя по тёмному лесу, разговаривал сам с собой.

– Так тебе и надо, дурак. Надо, чтобы тебя не грач обосрал, а корова или даже верблюд, сначала плюнувший в твоё дурное рыло. Тоже мне принц, нашедший свою Золушку А она, наверное, и работает в санатории уборщицей, или действительно у кого-то из генералов домработницей, и дали ей горящую путёвку. Бегла, Виолета, Людоедка Эллочка.

Кроме всего, Отяну было обидно, что он понравился дурочке, а не нормальной девушке.

– Чтоб я ещё раз… – а что он имел в виду сказать дальше, и сам не знал.

Он тихонько запел первую пришедшую на ум песню:

– Как много девушек хороших, – и услышал как филин крикнул:

– Угу!

– Как много ласковых имён.

– Угу!

– Тю ты чёрт! Угу и Угу, – и услышал, как закуковала кукушка.

– Кукушка, кукушка, сколько лет мне ещё жить!?

Стоял Отян и слушал ночные звуки, а кукушка молчала. Он ещё дважды повторил свой вопрос и в ответ – молчание.

– Фу ты дура, рано хоронишь.

Не знал Отян, что кукушка не дура, и что неотвратимо приближалось её предсказание.

Следующий день смех и прибаутки по поводу "бегла" продолжились, но только лишь один день. Через день появился более сёрьёзный повод для обсуждения. И в нём были повинны Отян и Козлов, решившие выполнить необычный прыжок, который поставил одного из них на грань гибели.

Когда Отян зашёл в Расположение команды, то увидел, что спортсмены занимаются кто чем хочет. Строгого распорядка дня не было, и всё подчинялось тренировкам. Он заглянул в одну из комнат и увидел, что там, во главе со старшим лейтенантом Гладковым, ребята играли в "Кинг", или как говорили, в кингаря. Это простенькая карточная игра, в которую играют на деньги, делая копеечные ставки.

В комнате было накурено так, что облака сизого табачного дыма создавали впечатление таинственности. Игроки за столом менялись, только Гладков сидел бессменно.

Гладков был сухой, среднего роста, белобрысый тридцатилетний очень спортивный офицер из Костромской дивизии. Он имел звание Мастера спорта по лёгкой атлетике. Гладков был учеником одного из первых Суворовских Училищ и, когда выпивал, через слёзы жаловался на свою жизнь и на то, что не имел детства. И когда Анатолий, успокаивая его, сказал, что их там хоть кормили, а другие ребята вместе с матерями голодали, то Гладков ответил, что одно другое не компенсирует, а. впрочем, кто его знает.

Гладков выполнил в этом году мастерские нормативы, ему присвоили уже второе звания, но через год он погиб в Фергане, куда перевели его вместе с дивизией. Переходя улицу, он увидел рядом с собой движущийся с большой скоростью автомобиль "Волга". Чтобы избежать прямого столкновения, Гладков выпрыгнул ей на капот, слетел с него, но ударился головой о край арыка, и умер не приходя в сознание.

Возле домика ребята сидели на скамейках, кто травил анекдоты, кто дурачился, кто брынькал на гитаре.

Двое ребят третьего года службы Витя Подгорный и Вова Павловский непонятно для всех зачем-то по приставной лестнице, взяв фонарик, полезли на чердак. Через пару минут на чердаке раздался такой крик, как будто орал взвод солдат. Раздался грохот и оба исследователя кубарем скатились с лестницы и уже. стоя на земле, продолжали орать:

– Шершни!!! Шершни!!!

Шершень, громадная оса, имеющая, благодаря своим громадным, более трёх сантиметров размерам и окрасу, устрашающий вид. Он издаёт своими крыльями гул похожий на гул самолета.

Шершни живут семьями, которые образуют перезимовавшие плодные матки. Каждая матка создает весной гнездо в дуплах деревьев, на деревьях, в заборах, под крышами построек, в земле и пр. Из первых весенних поколений появляются рабочие шершни, а к осени- самцы и самки. Шершни делают соты горизонтальные, односторонние, с ячейками вниз, в несколько ярусов.

Строительным материалом для сотов и стенок гнезда служит бумага, изготовленная ими из пережеванной древесины со слюной.

Матка шершня кладет яйца в ячейки сотов. Через 5 дней из них выходят личинки. Личинки плотоядные. Они вскармливаются пережеванной массой из пойманных пчел, шмелей и других насекомых. Шершень ловит пчел у летка. Особенно опасным для пчел является большой шершень.

Существует четыре приема ловли шершнями пчел.

Первый прием – стремительный налет шершня с воздуха в массу пчел, летающих около летка или поилок, и схватывание одной из них с дальнейшим продолжением лёта. В таких случаях похищение пчелы происходит незаметно для других пчел.

Второй – нападение на пчел с выжиданием, когда шершень, садясь на леток, выжидает приближения к нему одной из сторожевых пчел, схватывает ее и быстро улетает. В таких случаях иногда другие пчелы догоняют его и вступают с ним в борьбу, иногда зажаливают его.

Третий – нападение на пчел из-за угла, когда шершень садится на боковую стенку улья, осторожно подкрадывается к отверстию летка и схватывает пчелу.

Четвертый – высматривание пчелы "из засады" под ульем и выжидание там, пока туда прилетит пчела, которую он схватывает.

Шершни применяют обычно первый прием. Если он не дает результатов, то второй и затем последующие приемы.

Ужаления шершней более чувствительны, чем пчел. Их лечат смазыванием медом, марганцовокислым калием, нашатырным спиртом, прикладыванием к месту ужалений лука, чеснока. От нескольких ужалений наступает иммунитет.

Кто-то из ребят головой задел гнездо шершней, по их словам, величиной с шапку, и растревоженные шершни стали летать по чердаку и вылетать из него. Их гул так напугал их, что они совершили десантироыание, похожее на ускоренную киносъемку К счастью наших исследователей, они не пострадали, но запомнили этих зверей навсегда.

Виктор Подгорный, красивый украинский парень, с чёрным казацким чубом, один из лучших парашютистов ВДВ, после демобилизации вернулся в Запорожье, и Отян с ним встречался в 1962 году там на соревнованиях. Он женился на девушке-парашютистке с тонкими красивыми чертами лица и с романтическим именем Франческа. Па следующий год Виктор вернулся в армию и погиб во время прыжков.

Другой шершневед, Володя Павловский, киевлянин, служивший в Витебской дивизии в Боровухе, симпатичный общительный хлопец с типично украинским лицом, покорял своей непосредственностью и открытостью.

Он сдружился с Анатолием и их дружеские отношения продолжаются до сих пор. Володя или Волька, как его называли друзья, вернулся в Киев, стал лётчиком, был начлётом аэроклуба и только катастрофа, происшедшая с инструктором и курсантом на самолёте ЯК-18, где оба погибли, прекратила его лётную работу. Тогда существовал закон при котором человек доработавший до пенсии, но продолжающий работать и виновный в тяжёлом лётном происшествии, лишался лётной пенсии.

Прямой вины Павловского там не обнаружили, и суд оправдал его. Тогда родители курсанта послали телеграмму на имя Брежнева и съезда партии с жалобой на суд, и суд повторили, по косвенным уликам обвинили руководителя полётов, а он им являлся и лишили его пенсии. Больших трудов стоило Володе восстановить справедливость. Ну в чём вина руководителя полётов, если у инструктора развязался и слетел с ноги ботинок, который попал под педаль, заклинил её и произошла катастрофа?!

Но Павловский не ушёл из аэроклуба. Имея золотые рук, стал обслуживать самолёты в должности техника. Он и сейчас работает в клубе, и девятого мая 2005 год звонил Отяну, поздравляя его с Днём победы.

Отян и Козлов договорились совершить парный прыжок. До этого в вооружённых силах таких прыжков никто не выполнял, во всяком случае из окружающих их спортсменов никто не знал, чтобы подобный прыжок выполнялся. Говорили, что в москвич Раков с кем-то отделялся вместе от самолёта, но достоверно никто не знал, и такой вид прыжка являлся тогда новинкой. Сегодня смешно об этом писать и читать, когда схождение в свободном падении более-менее опытных спортсменов является делом обыденным и в воздухе сходятся, образовывая невероятно красивые цветки-фигуры, более сотни спортсменов, а одиночные спортсмены демонстрируют необыкновенно красивую и сложную акробатику с элементами балета, а тогда только отделиться от самолёта, взявшись друг за друга, представлялось чем-то небывалым.

В те времена буквально каждое движение парашютистов регламентировалось всевозможными приказами, предписаниями и отклонение от них влекло за собой оргвыводы, вплоть до изгнания из команды любого уровня. Отян предложил следующую схему прыжка.

Поднявшись на высоту 2200 метров для выполнения задержек на 30 секунд, они берутся одной рукой за лямки парашютов друг друга и отделяются от самолёта вместе. Когда лягут на воздушный поток (если получится не сорваться в штопор), пропадают 15 секунд, потом отвернут друг от друга и через пять секунд сделают заднее сальто, после которого на тридцатой секунде раскроют парашюты.

Условно проделав пару раз всю эту несложную схему на земле, они пошли в самолёт.

Очень малый круг людей посвятили в эту затею, а кто знал о ней, должен был хранить тайну. Один из посвящённых был Володя Бессонов, который должен зафиксировать на плёнку "исторический" прыжок.

Самолёт набрал высоту и вышел на курс. Отян и Козлов подошли к двери, стали у неё, Отян слева, Козлов справа, взялись за лямки.

Подошёл Бессонов с фотоаппаратом и взвёл спуск. Володя купил себе фотоаппарат с пружинным спуском, способным сделать несколько снимков в секунду, специально для спортивных съёмок.

Внизу раскинулась милая сердцу, очень красивая природа центральной России. Леса, поля, грунтовые дороги, ручьи, деревни, село Хомяково с церковью, воздухоплавательный отряд с белеющим аэростатом. Всё освещено ярким июльским солнцем и с высоты двух километров смотрится как крупномасштабная топографическая карта.

Отян посмотрел в ту сторону, где находилась Тула, но несмотря на относительную близость, она была скрыта дымкой. Он вспомнил, что в Сибири видел из самолёта над Томском за 120 километров терриконы породы, отходов от добычи угля Анжеро – Судженска, при полном отсутствии дымки над тайгой, а здесь леса не успевали поглощать производственные отходы и за 15-20 километров уже почти ничего не видно. Правда, он увидел военный аэродром в деревне Горелки недалеко от Тулы расположенный прямо возле автодороги Симферополь-Москва.

Видны стоящие самолёты Ан-8 и Ан-12, бетонная взлётно-посадочная полоса и двухэтажное здание штаба из красного кирпича, называемое Нормандия.. Оно получило такое названия благодаря французскому полку, воевавшему в СССР и летавшего на этом аэродроме. Как-то старший лейтенант Курбацкий показал подошедшему к кабине пилотов Отяну вниз на это здание и прокричал:

– Горелки! На будущий год французов в армию будут призывать. А интересная французская болезнь здесь гуляет до сих пор.

Отян, вспомнив о французах, хотел запеть песню "Я волнуюсь, услышав французскую речь…", но увидел, что пора прыгать.

– Пошли, Юра! – крикнул он и они оттолкнулись от борта и полетели вниз.

Они легли на воздушный поток и посмотрели краем глаза друг на друга. Странное ощущение близости другого парашютиста развеселило обоих, они засмеялись, но свист ветра, вернее не ветра, а набегающего снизу воздушного потока заглушил звук, и тогда они оба заорали что-то радостное и неопределённое, как боевой победный клич дикарей, бегущих к своей жертве, хотя стать жертвой судьба готовила одного из них.

– Аааааааа!, – кричали оба.

В этом крике отражалась радость торжества человека, слившегося с природой и чувствующего себя её частичкой в воздушном океане.

Они посмотрели друг на друга и увидели лица, кожа которых полоскалась на ветру волнами, как полощется флаг, но гораздо медленнее. Волны кожи медленно расходились от губ к ушам, и оба они походили на внеземные существа, которые показывают в фантастических фильмах.

Скорость увеличилась до максимальной и секундомер подходил к цифре 15. Пора расходиться. Они отпустили друг друга и разошлись в разные стороны. Они так плавно расходились, что создалось впечатление, что отплыли друг от друга.

Теперь, как и раньше, они были поодиночке в воздухе, но ощущение чего-то необыкновенного, сделанного ними, распирало душу радостью.

Пора делать сальто. Отян поджал ноги, вытянул вперёд руги, и воздух перевернул его и поставил вертикально. В этот момент Отян увидел как Козлов тоже выполнял сальто и находился лёжа на спине с поднятыми вверх ногами.

На выходе из сальто Анатолий заметил что-то мелькнувшее у себя над головой. Он повернул голову назад и увидел прибор, болтающийся на полуметровом шланге над своей головой и подумал, что в момент раскрытия парашюта полукилограммовый прибор ударит его по голове и разобьёт ему череп. Тогда еще не прыгали в твёрдых шлемах, и летом Отян часто прыгал с непокрытой головой. В тот раз он надел на голову свой матерчатый шлем. Даже не матерчатый, а шлем-сетку, которые выдавали обслуге безоткатных орудий. В этот шлем вшивали наушники из губчатой резины, предохраняющие барабанные перепонки стрелков от громкого оглушающего звука при выстреле. Отян вырезал резиновые вставки и получился лёгкий сетчатый шлем в котором летом не жарко и не потеет голова. Он попытался достать прибор рукой, но только протянул её назад, уменьшилась опора рук на воздух, тело наклонялось головой вниз, и прибор уходил назад в недосягаемое для рук пространство.

Как мог прибор выпасть из кармана, в котором должен находиться?

Анатолию тогда не было времени для разгадывания этого вопроса, но читателю нужно пояснить. применения спортивных парашютов, связанного с гибелью Бовшикова, пришлось прыгать с десантными парашютами Пд-47. В них не предусматривался специальный карман для прибора КАП-3, и в армейских мастерских пришили карманы к правой стороне ранца. Карманы были свободными и завязывались двумя шнурками. Отян, видимо, перед прыжком не завязал шнурки, или завязал плохо. Во время прыжка, по всей вероятности при выполнении сальто, прибор выпал из кармана и удерживался на шланге в специальном креплении на ранце ниже головы и превратился из страхующего прибора в предмет угрожающий безопасности.

После запрета

Все попытки Отяна дотянуться до прибора не увенчались успехом и он, прикрыв голову правой рукой от возможного удара, левой дёрнул за кольцо, раскрывающее ранец парашюта. Но прошло пару секунд, а падение продолжалось. Тогда он подумал, что произошло затенение вытяжного парашюта и покачался с боку на бок, пытаясь его сбить со спины. Никакого результата. Он повернулся и увидел высоко от себя вытянутый чехол, на котором что-то чернело и понял, что прибор оборвало от ранца и он шлангом захлестнул стропы у выхода их из чехла и не даёт возможности куполу из него выйти.

На земле в этот момент внимание всех было приковано к падающему и стремительно приближающегося к земле парашютиста. Вот он всё ближе и ближе к земле.. Скорость падения пятьдесят метров секунду, высота 100 метров, пятьдесят… Всё!!! Мгновение и…

Отян потерял чувство времени и продолжал пытаться раскрыть купол .Испуга не было, и он был занят работой. Он хотел дотянуться до строп, но его взгляд упал на землю, и он увидел стебельки травы!!!

Да, каждый в отдельности, как при ближайшем рассмотрении.

Сейчас Отян живёт на высоте пятидесяти метров над землёй, и выйдя на балкон, не может рассмотреть стебли листьев. Но он знает, что зрение во время прыжка обостряется, сила увеличивается многократно!, а запасной парашют раскрывается за пятьдесят метров.

Всё, опасность уже миновала и прошла через красную черту и осталось только мгновение до спасения. Правая рука автоматически схватила кольцо запасного парашюта, рванула его изо всей силы, мелькнуло белое облачко шёлка запаски, сильный динамический удар от раскрытия купола, на котором нет чехла, и через полсекунды земля..

Испуга не было. К нему бежали ребята, поздравляли с рождением и все наперебой говорили, что уже всё, но вдруг чудом увидели, что буквально у земли раскрылась запаска. Они больше радовались, чем Отян, потому что он ещё не осознал всего, что с ним сейчас произошло. Посмотрел на лежавший красный чехол с лежащим на нём прибором и сказал:

– А кукушка чуть не оказалась права.

– Какая кукушка? – спросили его.

– Та это я так.

Подбежал Морозов, поздравлял, радостно вытягивая губы и фыркая слюной, как кобыла. Андреев, сам побывавший в десятках ещё больших переделок, испытывая парашюты, улыбнувшись, пожал руку и одобрительно кивнул. На этот раз смерть, сука, прошла мимо. Долго ли мы с ней поиграем в "Кошки-мышки", где она всегда кошка?

Всё, завтра новый день и новые прыжки.

Ночью Бессонов сделал фотографии и раздал их ребятам. На фотографиях, сделанных сразу после отделения, видны оба спортсмена, уже лежащих на потоке, Отян слева, а Козлов справа с характерной для него согнутой в колене правой ногой. Приборы обоих находятся ещё в кармана с правой стороны парашюта.

Когда Володя, довольный удачным необыкновенным снимком, показал его Морозову, тот спросил его, почему Отян. и Козлов так близко.

Бессонов, зная, что того можно запросто обдурить, объяснил, что при фотографировании произошло наложение объектов друг на друга. Тот проглотил, что дали. Андреев, увидев снимок, покачал головой, улыбнулся и ничего не спрашивал. Он всё понял, но настолько был тактичный и порядочный человек, что раз ничего не говорят, то и спрашивать не надо.

Казалось бы, всё закончилось. Но перед самыми соревнованиями, полковник Щербаков, подписывая "Личные книжки учёта парашютных прыжков увидел, что в записной книжке Отяна записано: 385, 19.07.60. Задержка 30 секунд, парный (Ю.М.Козлов) ПЗ, 2200, Ан-2.

Аналогичную запись сделал и Козлов. Щербаков всё понял.

Он немедленно собрал Тульскую команду и перед строем объявил.

– За выполнение несанкционированного прыжка, при котором Мастер спорта Отян (эти слова он произнёс с ехидством, (ему не свойственным), чуть не погиб, объявляю Отяну и Козлову двадцать суток ареста на двоих, с отбыванием на гауптвахте. Можете разделить наказание по мере вины каждого сами. Толи один отсидит двадцать суток, толи разделите пополам или по другому, дело ваше. Отсидите после соревнований. Понятно, Козлов и Отян?

– Так точно.

– Разойдись и можете быть свободны, то есть займитесь своими делами, – и ушёл.

– Теперь, Толя, чтобы нам не сидеть на губе надо хорошо выступить, – сказал смеясь Козлов, и они об этом сразу забыли, так как завтра уже начинались соревнования.

После прыжка Отян обнаружил у себя на правой руке, на тыльной стороне ладони ссадину. Вначале он не мог понять откуда она, но после осмотра ранца запасного парашюта обнаружил, что у него порваны две резинки, которыми прижимается кольцо и одновременно они растягивают ранец для быстрого раскрытия. В обычных условиях я пытался порвать такую резинку руками, но не смог этого сделать, а в условиях опасности порвал две! Точно так порвал две резинки при раскрытии запасного, парашюта Гена Федосимов, хотя он был немного слабее Отяна.

Сегодня 31 июля 2005 года. Ровно 45 лет тому назад открылся третий чемпионат ВДВ по парашютному спорту. Его приурочили ко дню Десантных войск, которым тогда исполнилось 30 лет. Страна в целом не знала ещё этого праздника, он даже не был помечен в календаре и официально все парашютисты отмечали свой день 18 августа, во время празднования Дня Авиации, утверждённого ещё в годы правления Сталина. Но в десантных войсках с подачи И.И.Лисова его уже начали отмечать.

Вначале было официальное открытие на аэродроме Хомяково, затем устроили показательные прыжки силами сборной ВДВ, которая, впервые в истории парашютизма устроила стрельбу из автоматов Калашникова после раскрытия парашютов. Хотя, как понимают настоящие вояки, в этой стрельбе нет никакого смысла. Десант, выброшенный на голову противника, будет уничтожен ещё в воздухе, если, конечно, десант не дивизия, а противник не взвод. Как и всякая показуха, стрельба в воздухе холостыми патронами, рассчитана на некомпетентных зрителей и такое же некомпетентное высокое начальство, которым СССР, Россия всегда были укомплектованы под завязку.

В два самолёта Ан-2 посадили двадцать человек с автоматами и двумя магазинами холостых патронов и дали команду после раскрытия парашютов и сигнальной ракеты, выпущенной с земли, открыть стрельбу очередями. Отян не участвовал в этой показухе (у него и ещё трёх членов дивизионной команды была другая задача – на позже) и побежал встречать ребят, которые приземлятся после стрельбы. Понимая, что отстрелянные гильзы будут падать вниз и могут ранить находящихся внизу, он и ещё несколько человек сложили в несколько раз парашютные сумки, чтобы накрыть ими голову во время стрельбы.

Самолёты вышли на курс, парашютисты выпрыгнули из самолётов, открыли парашюты, и в воздух взвилась ракета. Сразу началась стрельба, но она на земле слышалась негромким треском и не произвела ожидаемого впечатления. Патроны сыпались вокруг Отяна и один упал на голову, прикрытую сумкой. Не будь её черепушка могла быть повреждена. Но у одного из ребят выпал из рук пустой магазин (рожок) от патронов, и вращаясь, издавал прерывистый вой, схожий с воем сирены. Зрители не поняли, откуда исходит этот сильный, неприятный звук и подумали, что устроен он специально для устрашения противника. Позже пытались повторить звуковой эффект при помощи патронного магазина, но почему-то не получалось.

Возле Отяна приземлился Коля Соболев. Отян начал дурачиться, изображая из себя противника, стреляющего по нему, но увидел, что у Соболева разбито в кровь лицо и принялся помогать ему освободится от парашюта. Оказалось, что в момент приземления, никак не закреплённый автомат, лежащий на запасном парашюте и на ремне, державшийся за шею, ударил Колю по физии, разбил нос и губы. Подбежала ещё девушка Марина из Витебской дивизии, прозванная Отяном Лисичкой за остренький нос и славное личико, и она вместе с Отяном оказала Соболеву первую помощь. К счастью, зубы у него оказались целы, а опухшие губы на следующий день пришли в норму.

Наверное, показуха со стрельбой понравилась начальству и проводится она по сей день. Больше того, на десантном сайте в интернете расхваливается такой метод ведения воздушного боя и рассказывается, как крепить автомат, чтобы сохранить своё лицо.

Следующая часть праздника проходила в Тесницких лагерях и состояла из групповых упражнений, некоторых приёмов рукопашного боя, гимнастических упражнений и т.д.

Но гвоздём программы должен был стать по замыслу устроителей групповой парашютный прыжок на воду с малой высоты.

Выполнять его поручили группе из команды Тульской дивизии.

Полковник Щербаков посоветовался с Отяном, как эффектней и красивее сделать довольно сложный по тем временам прыжок, и кто войдёт в группу.

Сложность прыжка состояла в том, что озеро было малых размеров: примерно 40-45 метров в ширину и метров 80 в длину, а прыгать предстояло с высоты 300 метров, что по всем инструкциям не разрешалось. Но что значили инструкции для тех, кто их и утверждал.

Разрешение на их нарушение дал, наверное, тот кто их утверждал генерал Лисов.

Малая высота нужна была для большего эффекта, чтобы зрителям было видно всё: от отделения парашютистов от самолёта до приводнения, а это тоже накладывало некоторые сложности и создавало определённый риск.

Надо сказать, что при открытии Тесницких лагерей этого сезона, была попытка прыжка на озеро. Его поручили выполнить Козлову с обычной высоты – 600 метров и на хорошо управляемом спортивном парашюте Т-2, но Юра в озеро не попал, и очень переживал от этого.

Отян немного обиделся, что ему тогда не поручили прыгать вместе с Козловым, но логика начальства бала ему понятна. Козлова уже знали как спортсмена – парашютиста, тем более что он был настоящим десантником: служил рядовым в стрелковом полку – миномётчиком.

Но что-то не получилось с расчётом и, к неудовольствию зрителей и начальства, прыжок не удался.

Сейчас Отяну было приятно, что оценили его мастерство и именно его поставили старшим группы, фактически ответственным за проведение мероприятия.

Отян взял в группу Козлова, Шапкина, Федосимова.

Взлетали с площадки Хомяково, от которой лёту было минут семь.

Прыгать предстояло с парашютами Пд-6р. Это были круглые купола из перкаля, но с шёлковой кромкой. Парашюты были безотказные, без чехлов, открывались быстро, и для гарантии лучшего открытия Отян решил привязать купола обрывной стропой к вытяжному фалу. Это тоже противоречило инструкции, но Отян решил никого не спрашивать. У него было опасение, что обрывная стропа может немного дальше протянуть совсем лёгкого Гену Федосимова (Федоську), но те преимущества, которые она давала, перетянули в сторону её применения.

Открыли дверь, положили у ног запасной парашют, заменявшего пристрелочный, к которому привязали парашютную сумку с песком, служившему балластом. Пролетая над озером, точно на его средине выбросили запасной – пристрелочный и увидели, что он только перелетел озеро, упал позади зрителей. Ветер дул слабый, поперёк озера, что вносило ещё одну сложность в прыжок, потому что если бы он дул вдоль озера, то вероятность успешного попадания была бы намного выше.

Самолёт лёг на боевой курс. Нервы у Отяна напряглись до предела.

Он чувствовал в этот момент каждую частичку своего тела. Движения были скупы, и абсолютно выверены. И не от страха, а от ответственности. Такое волнение с ним каждый раз происходило во время особо ответственных прыжков. Оно заставляло собраться и делать только необходимое, не отвлекаясь на сторону. Так ведёт себя охотничья собака, почуяв зверя и став в стойку. Она вся замерла от напряжения, и только кончик хвоста выдаёт его. Самый тяжёлый в группе Виктор Шапкин и должен был прыгать первым. Подлетели к расчётной точке:

– Витя, пошёл, – крикнул Отян и сразу выпрыгнул за ним. Посмотрел на свой раскрывающийся купол и увидел уже отделившегося от самолёта Юру и отделяющегося Федоську. Он только оттолкнулся от борта, и Анатолий хотел посмотреть на его раскрытие, но услышал резкий динамический удар от своего раскрытого парашюта. Дальше смотреть было некогда, он перебросил, как положено при прыжках на воду, запасный парашют за спину, осмотрелся и увидел, что его несёт прямо на центр озеро. Глянув на Шапкина, крикнул:

– Витя, притормози.

Но тот и без команды видел ситуацию и так хватанул за стопы своими ручищами, что купол сразу просел и подался назад, а Козлов тоже чуть корректировал и нормально готовился к приводнению. Отян глянул вниз и увидел, что солдат, управляющий лодкой, подплывает прямо под него, к точке его приводнения. Не хватало ещё покалечиться об лодку, и он гаркнул:

– Не подплывай под меня! – и потянул за лямки, уводящие его в сторону от лодки.

Плюхнувшись в воду рядом с лодкой, в которой сидел и Звягинцев, Отян посмотрел в сторону беспокоившего его Федоську и увидел, что тот изо всех сил пытается дотянуть до озера, и не будь на его пути высоченной берёзы, достиг бы воды. Но Гена ногами зацепил верхушку берёзы, просел вниз и купол накрыл всю берёзу, как бы демонстрируя свою белоснежную красоту на фоне зелёного леса. Вышедши из воды, Отян огорчался, что Федосимову не удалось приводниться, но подошёл Щербаков, поблагодарил за хороший прыжок, а на сетования по поводу Федосимова сказал со свойственным ему юмором:

– То, что он приберёзился, даже лучше. Зрителям это понравилось и подчеркнуло вашу ювелирную работу.

Подошли ребята из сборной:

– Ну, вы молодцы. Мы здесь волновались, наверное, больше вас, потому, что среди зрителей смеялись и говорили, что они уже видели подобные фокусы, которые не удавались. А потом встретили вас восторженным гулом и аплодисментами.

– Я не слышал аплодисментов.

– Зато я слышал на берёзе, – сказал подошедший и смеющийся Федоська.

Гена был детдомовец, и его отличительной чертой была постоянная весёлость. Он никогда не унывал, а свои неудачи всегда подавал, как шутку.

Соревнования начались с прыжков на батуде, и туляки сразу стали лидерами.

Ребята из других команд только посмеивались:

– Подумаешь, батуд. Посмотрим, что они на прыжках покажут.

Они явно бравировали, так как уже знали, что команда отлично подготовлена.

Следующим упражнением был комбинированный прыжок с высоты 1000 метров, и Тульской команде пришлось открывать соревнования, прыгая первыми. Отян и в команде решил прыгать первым, как говорили, "на мясо". Это было довольно рискованный, но самый на его взгляд, правильный шаг, так как пускать менее опытного спортсмена, значит рисковать пристрелкой. Он мог действовать неправильно, приземлиться неудачно, а в самолёте могли подумать, что изменились погодные условия. А опытных не хотелось посылать на мясо, потому что у них был шанс выполнить нормативы Мастера спорта. Прыгали с парашютами ПД-47, так как на Т-2 был временный запрет, что ещё больше усложняло задачу, потому что относ был очень большой, отделяться пришлось почти над домом отдыха.

Отян показал неплохой результат, а за ним зачётные очки принесли и семь других членов команды.

Но во время прыжков получил серьёзную травму Изя Оршанский. Тогда ещё только у сборной СССР была мягкая специальная обувь, а все остальные спортсмены прыгали, кто в чём мог. Тульская команда прыгала в выданных им лыжных ботинках.

Изя и кое-кто ещё подрезали внутреннюю часть каблука наискось, чтобы создавалось торможение на скользкой траве. Но при приземлении каблук, прибитый гвоздями, оторвался и пропахал Изе ногу от средины бедра до ягодицы и в ней остановился, сделав страшную рану. К врачу он не обратился, и сам каждый день делал себе перевязку, а рана к тому времени начала сильно гноиться. Обратиться к врачу – значило выбыть из соревнований, поставив под угрозу результат всей команды.

Можно только удивляться мужеству и воле Оршанского, что, терпя неимоверную боль, он продолжал участвовать в соревнованиях и прыгал ничуть не хуже других. Тульская команда по всем без исключения упражнениям заняла первое место, далеко опередив все команды. Такого ещё не было. И вот наступил последний день соревнований: групповой прыжок с задержкой раскрытия парашюта на 20 секунд и с последующей точностью приземления, которая не замерялась в метрах, а была важна, так как команда должна была собрать парашюты, сложить их на центр круга и потом бежать пятикилометровый кросс, неся вещмешок с положенным в него песком и автомат Калашникова.

Для Отяна такое упражнение было не под силу. Пять километров и без груза он пробегал с трудом, а тут груз и автомат. Конец света.

Члены команды решили, что песок они разберут по своим вещмешкам, а автомат вызвался нести Изя. Отян хотел сказать, что ему с его раной будет тяжело, но Оршанский не дал ему даже закончить.

– Толя, я сказал, что возьму автомат, и точка.

Кроме того, решили, что Шапкин и Иванычев соберут парашют Отяна, он побежит вперёд и его догонит команда.

Прыжок прошёл удачно. Отян убежал вперёд, но через несколько минут его догнала команда, и они бежали плотной группой, помогая друг другу. Время, прибежавшего последним к финишу считалось результатом всей команды. Бежать всем было тяжело, но Отян видел как Оршанский, бежал с двумя автоматами с отрешённым от реальности лицом, методически перебирая ногами. Руки его оттягивали ремни, затрудняя дыхание.

Отян понимал всю двусмысленность своего положения, будучи лидером в команде, и ради её победы шёл на собственное унижение, принимая помощь других и рискуя даже их здоровьем. Он два раза обратился к Изе с просьбой вернуть автомат, но тот только отрешённо мотал головой и как робот продолжал бежать.

Когда добежали до финиша, Изя с белым лицом стал падать в обмороке. Ребята подхватили его и показали врачу рану на ноге Оршанского.

Врач, увидев рваную, гниющую рану, от которой уже клочьями отвисала кожа, разразился такими ругательствами в сторону всей команды, Отяна и Изи, что передать их на бумаге просто невозможно.

Он здесь же сделал ему инъекцию и срочно отправил в медсанбат. (Через несколько дней Изя вернулся в команду).

Щербаков построил всех членов команды и ещё до объявления судейской коллегией официальных результатов, поздравил всех с победой, сказав при этом, что для Козлова и Отяна объявляется амнистия за тот прыжок, и после соревнований все поедут домой на 10 суток. Члены команды: Выходцев, Звягинцев, Козлов, Иванычев, Отян.

Федосимов, Шапкин и выступающие личниками Горбенко, Карпенко, старлей Трофимов, Чернец и Шарапов гаркнули:

– Служим Советскому Союзу!

Все перечисленные спортсмены, кроме Горбенко и Чернеца, показавшие неважные результаты, остались тренироваться в сборной команде ВДВ к предстоящему первому первенству вооружённых сил СССР по парашютному спорту.

Абсолютным чемпионом ВДВ 1960 года стал Олег Рудольф, которого Отян знал ещё по Украине. Он вместе с Валерой Шелухой были спортсменами Одесского Аэроклуба.

Рудольф был высоким, светлым, красивым парнем с лицом похожим на одного из знаменитых литовских актёров, а Шелуха невысоким, смуглым с острым носом парнем, и очень хорошим характером. Он служил в ВВС и на следующих соревнованием будет соперником и Отяна и Рудольфа.

На предстоящие соревнования ВДВ выставляли восемь команд по четыре человека каждая, и команду женщин. В женской команде лидером была Светлана Власова, девушка из Витебска, Инна Иванова, жена Олега Рудольфа и ещё несколько девушек из разных городов и дивизий.

Команды были укомплектованы таким образом, что в первых трёх были самые сильные спортсмены. Тульские спортсмены вначале сборов прыгали с одного самолёта и только к концу сборов разбили их по командам.

Прыгали на площадке Хомяково, но к концу сборов стали тренироваться на аэродроме Мясново, чтобы к нему привыкнуть, потому что соревнования планировали провести именно на нём. Каждый аэродром имеет свои особенности по ориентирам, воздушным потокам, что в то время из-за несовершенной парашютной техники имело большое значение.

Пока прыгали на Хомяково, жили в Тесницких лагерях. Прыгали по два прыжка в день, тренировались в стрельбе из пистолета Макарова, что тоже входило в программу соревнований. Но всё это составляло для молодых людей довольно незначительную нагрузку, и они в свободное время развлекались, как могли.

После теплых летних дождей в лесу появилось много грибов. Кто-то предложил взять по пути в столовую парашютные сумки и набрать в них грибы. До столовой было метров четыреста, и на этом расстоянии набрали несколько сумок и отдали поварам в столовую. Таким образом, все несколько дней отъедались грибами.

Однажды, возвращаясь со столовой, увидели белку, и кто-то предложил поймать зверька. За ней начали гоняться, но она, перепрыгивая с дерева на дерево, уходила от преследователей. Им бы оставить её в покое, но коллективный азарт и нездоровое возбуждение овладело всеми, и они с криком и гиканьем носились по лесу, распугивая всех его обитателей. Даже сороки разлетелись и не трещали, предупреждая остальных птиц и зверей о надвигающейся опасности. Никто не представлял, как можно поймать белку, можно ли её брать в руки, а если поймают, что с ней делать и где её держать.

Когда она спрыгивала на землю, ей пытались отрезать путь к густому лесу и таким образом загнали её на высокую берёзу посреди большой поляны. Дерево окружили кольцом, а белка высоко сидела на ветке и смотрела сверху на толпу идиотов с беличьим презрением. Но своим презрительным отношением ещё больше разожгла преследовательский азарт и Толя Казаков, парень из Краснодара полез на дерево. Он поднимался всё выше, рискуя сорваться с дерева, а белка поднялась на самую вершину и следила за ним. Казаков уже так высоко поднялся, что тонкие ветки могли обломиться и ему стали снизу кричать, чтобы он не лез выше, но когда он протянул руку к вершине, белка оттолкнулась и с двадцатипятиметровой высоты с расставленными в сторону лапками и с распушенным хвостом полетела вниз, на землю.

Она летела на Бессонова, и он поднял уже руки, чтобы схватить её, но в последний миг, примерно на высоте семи метров, белка, управляя хвостом полетела горизонтально, перелетела через Володины руки, громко шлёпнулась о землю и убежала в лес на другие деревья.

Всем бы успокоится и уйти восвояси, но, не сговариваясь опять побежали за белкой. Когда загнали белочку на очередное дерево, появился незнакомый майор с ружьем и выстрелил в неё. Она, простреленная дробью, оттолкнулась от ветки и уже бездыханная, боком упала на землю. Все оцепенели. Никто не хотел её убивать, а майор, явившийся неожиданно, как дьявол, совершил убийство. Он поднял коричнево – жёлтый комочек с земли. Несчастное животное лежало у убийцы на ладони с выпученными глазами и ртом оскалившимся двумя жёлтыми зубами.

Всё было так непристойно и нелепо, что толпа не разговаривая и не задавая друг другу никаких вопросов, молча, с опущенными головами, понесла свой грех в расположение своего жилья.

Никто и никогда не вспоминал этого случая. Всем стыд обжигал душу. Наверное, многие из них несут этот стыд и грех до сих пор.

То, что никому из них не удалось схватить белку руками, это их счастье.

Через пятнадцать лет в санатории Немиров, Львовской области, один из отдыхающих привлёк белку себе на руку, чтобы сфотографироваться.

Когда она села к нему на ладони, он схватил её и тут же поплатился.

Белка когтями порвала ему кожу рук и разорвала вены так, что его пришлось везти в районную больницу в Рава Русскую, чтобы делать операцию. Незадачливый белколов на следующий день прибыл в санаторий с руками, перевязанными до локтей.

В каждой дивизионной команде были яркие личности и хорошие парашютисты, многие из которых чуть позже вписали свои имена в историю мирового парашютизма, записанную в Скрижалях ФАИ

(Международной воздушной Федерации). В команде Псковской дивизии ВДВ бесспорным лидером являлся Слава Крылов. В 1959 году на всесоюзных соревнованиях в Краснодаре, куда Отяну не суждено было попасть, Крылов установил мировой рекорд и стал призером чемпионата Союза.

Команда ВДВ в тот год произвела фурор на чемпионате. Володя Бессонов и Роберт Силин тоже стали призерами в разных упражнениях.

Крылов родился в Ярославской области, закончил в Ярославле техникум и прыгал там в аэроклубе. Трудно ручаться за достоверность, но Вадим Тихоненко рассказывал, что после полёта Терешковой в космос, мать Крылова говорила Славе:

– Славка, а ты знаешь, что Валька Терешкова, На…на дочка, в космосе побывала? – на что Слава ей ответил:

– Так весь Мир, маманя знает.

Мать на это только ахнула и всплеснула руками.

Отян потом ещё встречался с Крыловым и не раз говорил с ним по телефону, но не спрашивал его о том, действительно ли тот с одного села с Терешковой. Ведь при отрицательном ответе легенда растаяла бы, а Отяну она нравилась, и он её ярко представлял. Слава был здоровенный парнем, очень сильным и успешно занимался вольной борьбой. Как и все сильные люди, он отличался добродушием, непосредственностью, казался простаком и увальнем, что было далеко не так. Слава в нужный момент проявлял молниеносную реакцию, проявлял ум и честность. Он нашёл себе напарника в лице Шапкина, и они в свободную минуту боролись для удовольствия.

Как-то несколько человек, в том числе Крылов собирались из расположения батальона связи ехать на аэродром Мясново. Когда все уже залезли в кузов грузового автомобиля, Слава, нашедший под домом кустик полевых беленьких цветочков, рвал их, а над ним решили пошутить, и дали водителю команду ехать. Когда машина отъехала на некоторое расстояние, Крылов догнал её, стал залезать через задний борт, Козлов, стоящий прямо у кабины водителя сказал тому быстро:

– Тормози!

Тот резко затормозил, и Слава, не имея никакой опоры, полетел в кузов. Он ударился лицом о его дощатое днище и содрал кожу на лбу, скуле, носу и подбородке. Он потрогал себя за лицо рукой, увидел что кровь поступает по капиллярам не очень сильно, махнул рукой чтобы ехали, достал носовой платок и приложил к щеке. Всем было страшно неловко, что шутка получилась жестокой, они переглядывались и молчали. Слава сидел на корточках в углу у заднего борта и одной рукой держал у лица платок, а второй держал букетик из сорванных цветов и нюхал его. Нахохленный, он походил на обиженного мальчишку, и всем было жалко Славку.

Минут через пять он сказал:

– Меня маманя учила делать людям хорошее и от этого получать радость, а вы, сволочи, радуетесь оттого, что сделали кому-то пакость. Я знаю, вы не скажете мне, кто дал команду тормозить, а то я бы ему ноги повыдёргивал и спички вставил.

– Славик, ну извини нас, ведь пошутить хотели, а шутка получилась дурацкой.

– Ну, чёрт с вами, шутники с завалинки, на морде у вас валенки, – вспомнил он деревенскую поговорку и засмеялся.

Конфликт был исчерпан.

Слава уже тогда был женат, жену звали Тамара, и он остался в армии на сверхсрочную службу в звании сержанта.

Команду Псковской дивизии называли "скобарями". Псковичи во времена строительства Российского флота и Петербурга поставляли стальные скобы, отсюда и прозвище. Среди "скобарей" выделялись ещё два парня: Сергей Гетманов и Слава Балашов. Оба из Саратова, оба небольшого роста, но Сергей блондин, а Слава чёрный как уголёк настолько, насколько мог быть чёрным белый человек. Сергей играл на гитаре и пел, у него был чуть крючковатый нос, он нравился девчатам, а Слава с курносым лицом страшно боялся щекотки, тем самым провоцируя ребят, чтобы его нею пугали.

Сергей на проезжающие большие машины говорил презрительно, растягивая слово по буквам:

– Ссарраай.

Такое сравнение было новым, смешным и ярким, и есть подозрение, что именно от него пошло нынешнее слово "сарай", относящееся к большим автомобилям и проникшее даже в печать.

Незадолго до начала соревнований все команды перевели жить в Тулу, в батальон связи, в котором служил Шапкин.

Разместили всех мужчин в одной громадной комнате на втором этаже.

Прыгали на Мясново возле 110-й Эскадрильи, где служил Отян.

На прыжки ездили на нескольких грузовых машинах. Проезжая под небольшим железнодорожным мостом, на котором всегда ходил пожилой охранник, в фуражке с зелёным околышком и вооружённый винтовкой Мосина образца 189130 года, придумали кричать ему:

– Салага!

Охранники не обращали на них внимания, а они, машина за машиной орали:

– Салага!

Эту манеру кричать под мостом у спортсменов переняли десантники, и рассказывают, что и сегодня десантные батальоны, проезжая под мостом, оглашают окрестности криком:

– Салага!

В воскресенье предоставили всем увольнение в город. Днём сходили в кино, посмотрели кинофильм "Чистое небо" с Евгением Урбанским в главной роли. Фильм завоевал самую высокую награду на Канском кинофестивале – " Золотею Пальмовую ветвь", и потрясал своей правдой при несложном сюжете, в котором советский лётчик попал в немецкий плен, бежал, был пойман, прошёл ужасы концлагерей и после освобождения из плена его в СССР признали предателем и после суда отправили в лагерь. Затем умер Сталин, его реабилитировали, вручили Звезду Героя Советского Союза, и он снова начал летать уже лётчиком–испытателем.

У зрителей сжималась кожа от ужаса, когда лётчик, пьяный, стоя под мостом, говорил своей жене:

– … а они поймали меня и собаками рвали на мне мясо!

Актёр Урбанский так сильно сыграл эту роль, что запомнился навсегда.

К сожалению, через несколько лет он погиб на съёмках фильма "Директор".

Ребята вышли из кинозала ошеломлёнными и долго не могли ничего говорить. Потом почти все отправились гулять в парк.

В парке были гуляния, ребята посмотрели выступление самодеятельности и, проголодавшись, пошли обедать в ресторан. Плотно пообедав, и, изрядно выпив, они уже под хорошим газом отправились на танцы, проходившие почему-то в закрытом помещении. Там было много народа, дым стоял столбом. Через некоторое время к Отяну подошёл Сергей Гетманов и сунул ему в руки фотоаппарат со словами:

– Подержи, а мы со Славкой пойдем поговорим с одним штатским.

– А в чём дело?

– Ты понимаешь, наступил на ногу и не извинился. Мы его сейчас научим, как себя надо вести в приличном обществе.

– Это мы-то приличное общество?

Отян рассмеялся, взял аппарат и увидел, что вслед за Гетмановым и Балашовым вышел Козлов, и тоже пошёл за ними.

Знать бы Отяну, чем закончится "разговор" между Балашовым и пареньком, идущим рядом с ним, воспротивиться бы их выяснению отношений, но жлобская солидарность и антагонизм между гражданскими и военными, существовавший всегда, и выпитая водка задурманили мозги. Отян шел сзади ожидая, что славный десантник Славка Балашов сейчас врежет этому сопляку, который явно не служил в армии и тем самым уже дискредитировал себя как мужчина. Балашов с парнем зашли на неосвещённую аллею, в метрах пяти стояли Козлов и Гетманов и ещё метров семь было до Отяна. До Отяна донёсся звук щелчка, не громче чем клацает замок, открываемой двери. И оппонент Балашова побежал в темноту. Балашов схватился руками за живот и сказал спокойно:

– Серёга, он меня стрельнул.

– Да ты чё?

– А вот.

Слава залез рукой под гимнастёрку, провёл там рукой и показал ладонь. На ней было тёмное пятно.

Ребята повели его ближе к площадке и увидели милиционеров, стоящих рядом с мотоциклом. Объяснили им ситуацию, те посадили Славу в коляску и повезли его в больницу им. Семашко, которая находилась совсем рядом.

Никому не докладывая, все поехали в часть и легли спать.

Разбудили всех ночью. Когда поднялись, увидели стоящих в казарме генерала Лисова, полковника Щербакова, капитана Морозова, ещё каких-то офицеров и двоих полковников в милицейской форме.

– Балашов час назад умер в больнице от потери крови, – объявил страшную новость Лисов и добавил: – Гетманов, ты нужен милиции.

Завтра прыжков не будет.

Забрав Сергея с собой они удалились.

Когда милиционеры привезли Балашова в больницу и там сразу положили на операционный стол, врач спросил у него:

– Кто это тебя?

– Гетманов…, – сказал Слава, потерял сознание, в которое больше не приходил, и умер.

По всей вероятности он хотел сказать, что Гетманов знает, кто стрелял, но уже не успел.

Как разъяснили после вскрытия, у него пулей перебило аорту и желудок. Кровь перекачалась в желудок и наступила смерть.

Похоронили Славу на центральном Тульском кладбище. На похороны приехала из Саратова его мать, толстая простая женщина и, говорили, что на поминках, нею же организованных, напившись, она отплясывала "Барыню". Грустно.

Парня, застрелившего Балашова, поймали в ту же ночь. Милиция сделала засаду в том месте, где произошёл роковой выстрел и через полчаса он явился сам со следами колючек прицепившимся к его брюкам.

А через несколько часов Гетманов и Козлов его опознали, и он во всём признался.

Милиция не могла найти орудие убийства, которое убийца, по его словам, выбросил. Когда его привезли в парк, то он вспомнил, что убегая, повесил на ветку дерева пистолет, который был сделан в виде авторучки им самим на Тульском оружейном заводе.

На суде он рассказал, как выносил детали с завода, как дома доводил пистолет и опробовал его в сарае.

Присудили парню пятнадцать лет строгого режима.

В те времена памятников погибшим в армии солдатам не ставили и на родину не увозили. Перед правительством стояли более "важные задачи".

После всех соревнований, памятник на могиле и оградку взялся изготовить и установить Отян. Ему помогал Шапкин, который у себя в части взял для стоек оградки трубы от лонжеронов списанных планеров.

В эскадрильи Отян попросил сварщика и кислород для сварки. Не с большой охотой инженер эскадрильи пошёл навстречу. Карбид кальция он не дал, и пришлось ребятам ехать на стройку, где им рабочие, услышав для чего нужен карбид, дали им целый мешок и сказали, если что нужно, приходить. Таким же образом, в каких-то мастерских им нарубили стальных полос, а когда Шапкин сбегал для них за бутылкой, то радости и соучастия работяг не было конца, и они ещё нарубили миллиметровой стали на памятник. Электросварки в эскадрилье не было и пришлось всё варить газосваркой, а это гораздо дольше. Через пару недель всё было готово и Отян с Шапкиным и отпросившимся из полка Иванычевым погрузили всё на ЗИЛ и он, с трудом виляя между могил, доехал до места захоронения. Ограду и памятник установили быстро, а назад шофёр выехать не может – тесно. До вечера промучились с автомобилем пока он выехал.

Позже Отян сделал из пластика коробочку, в которую поместил фотографию Балашова и прикрепил к памятнику. Периодически он приходил на его могилу и облагораживал её.

1982 году, через двадцать два года после описываемых событий, Отян ехавший с женой легковым автомобилем в Москву, заехал с в Тулу и подъехав к кладбищу, пошёл посмотреть на могилу своего товарища.

Ещё когда хоронили Балашова, все обратили внимание на могилу возле церкви, стоящей на кладбище.

На большой гранитной плите ещё в девятнадцатом веке написали имя и ранг священника здесь похороненного и слова, завещанные ним для этой надписи:

"Прохожий, остановись и обо мне грешном помолись. Я был таким как ты, ты будешь таким как я".

Эта могила и назидательная надпись были на месте, а на месте захоронения Балашова похоронили других людей и всё там переделали иначе.

Отян постоял и с грустью думал о нас всех:

– Ну почему мы так не уважаем сами себя? Неужели мы хуже других народов, чтящих память о предках, о погибших товарищах и соотечественниках?

Задаёт он себе этот вопрос по сей день. Но ответа на него не находит, или боится признаться себе ответом, в котором будет звучать правда. И опять становится печально.

Открытие соревнований проходило в Туле на аэродроме Мясново.

Недалеко от 110 эскадрильи соорудили трибуну, на которой стояли люди, нет, в представлении молодых ребят, участвующих в соревнованиях, на трибуне стояли Боги. Боги советского и мирового парашютизма. Главной, и во многом загадочной фигурой представлялся всем легендарный Минов. Он считался первым (неофициальным) чемпионом мира, и человеком, много сделавшим для развития парашютного спорта и авиации. Но он попал в тиски сталинских репрессий. После двадцати лет Гулага, ему вернули звание полковника, он стоял на трибуне в военной форме.

Другой исторической и героической фигурой был полковник Романюк.

Парашютист -испытатель, он первый в мире преодолел тысячу прыжков.

По теперешним временам, когда Баранов сделал семнадцать тысяч!!! прыжков, то одна тысяча кажется совсем мало. Отян, будучи в пионерском лагере читал его книгу, помнит некоторые детали до сих пор, смотрел на Романюка так, как сейчас бы смотрел на Льва Толстого.

Романюк был совсем маленького роста и Банников шутя говорил, что он стоптался на прыжках, а раньше был высоким человеком.

В средине, блестя генерал-лейтенантскими погонами, возвышался заместитель командующего ВДВ, а ранее командующий – Маргелов. Об этом генерале ходило и ходит так много легенд, что сейчас трудно отличить правду от вымысла, но именно Герой Советского Союза Василий Маргелов сделал так много для ВДВ, как никто другой.

В строю участников тоже находились исторические, с точки зрения парашютизма, люди. На лентах у многих сияло на солнце так много завоёванных в спорте медалей, и орденов, которыми их наградило государство за ратные и спортивные подвиги, что можно было подумать, что галактика переместилась из космоса на их груди.

Спортсмены жили в Тесницких лагерях в палатках и на прыжки ездили в Тулу на Аэродром Мясново. Гости и судьи жили в Туле, в гостинице.

На следующий день после открытия стали говорить, что Минов уехал чуть ли не со скандалом из-за того, что ему не понравился номер в гостинице.

Соревнования начали с прыжков на батуде и Отян, никогда не делавший заднего сальто, понимая всю ответственность каждого набранного очка, сделал его.

Вот тогда Евгений Андреев и высказал мнение по поводу сильной воли у Отяна. Отян этим очень гордился, хотя сам о себе знал, что с этим качеством у него далеко не всё хорошо.

В первую команду ВДВ вошли Крылов, Силин, Рудольф и Подгорный. У

Отяна результаты прыжков были не хуже чем у них, но его слабой стороной был бег, а командование ВДВ рассчитывало в этом упражнении только на первое место. Вторая команда состояла из Владимира Бессонова, Юрия Кузова, Валентина Кудреватых и Анатолия Отяна. Отян считал, что лучше команда бы состояла из членов его тульской команды, но решал не он.

Перед соревнованиями в парашютных прыжках сделали ознакомительную опрыжку незнакомого для многих аэродрома.

И здесь случилось непредвиденное несчастье. Член второй команды ВДВ, один из лучших спортсменов страны Владимир Бессонов во время приземления попал одной ногой на плечо врача, который подлез под парашютиста. От обиды, что для него соревнования закончились, Володя заплакал. Виноваты, конечно, были организаторы соревнований, что не освободили круг и не обеспечили безопасность приземлений спортсменов. Вынужденный уход или правильнее унос Бессонова из команды ослабил её, и она уже по силе не могла считаться второй.

В команду включили Вячеслава Жарикова, менее опытного спортсмена, который в будущем стал членом сборной команды СССР а затем и её главным тренером.

После первых прыжков на точность приземления в которых Валя Кудреватых неожиданно для всех и самого себя стал чемпионом, сборная ВВС (военно-воздушных сил) стала лидировать в командном зачёте.

В сборной ВВС были очень сильные спортсмены. Достаточно назвать их лидера, абсолютного чемпиона мира 1958 года Петра Островскою, заслуженного мастера спорта подполковника Щербинина, капитана Сахарова и других., чтобы представить потенциал этой команды.

Небольшое отставание по очкам первой команды ВДВ обеспокоило командование и спортсменов предупредили, что после окончания прыжков с ними будет говорить генерал Маргелов. Это для них предстояло быть событием.

В командах ВДВ было десяток спортсменов третьего года службы, которые ждали демобилизации. Им предстояло после соревнований разъезжаться по частям и продолжать пару месяцев служить. Эти два последних месяца службы, как и два первых месяца считались самыми тяжёлыми и кто-то из ребят обратился к Отяну:

– Толя, мы здесь обговорили вопрос о нашей досрочной демобилизации и решили тебя просить…

– Короче можно?

– Попроси Маргелова, чтобы нас демобилизовали досрочно, сразу после соревнований.

– А чего вы сами не обратитесь?

– За себя неудобно просить.

– Но он сегодня, наверное, нас попросит или потребует занять первое место, а если мы выступим плохо?

– Проси тогда при условии хорошего выступления.

– Срослось, как говорит Гетманов.

Перед отъездом с аэродрома команды построили в две шеренги и в сопровождение Лисова и других старших офицеров и тренеров подошёл Маргелов. Он был высокого роста, чуть сутулился. На груди блестела Звезда Героя. Со всеми поздоровался за руку. Во время рукопожатия чувствовались покалеченные пальцы на правой руке. Обветренное мужественное лицо говорило, что Маргелов не кабинетный работник.

Ещё в позапрошлом году он командовал ВДВ, но по какой-то причине его сняли с должности, но оставили заместителем командующего.

Недавно в интернете писали, что сняли его за то, что велел медведя сбросить с парашютом. Тогда в шестидесятых офицеры рассказывали что в тех же Тесницких лагерях была организована пьянка возглавляемая Маргеловым, солдаты привели медведя, устроили с ним борьбу и медведь поранил одну из женщин, жену старшего офицера.

Может это и выдумка, но медведь фигурировал и в других, более невероятных рассказах.

Это и не удивительно. Маргелов и сам напоминал медведя. Большой, смуглый, сильный, свирепый и в то же время добрый, как и говорится о медведе в русских сказках.

Речь его была отрывиста, эмоциональна и те, кто слушал его, понимали её больше интуитивно. Вряд ли иностранец, изучавший русский язык за границей, мог бы понять, что говорил Маргелов:

– Бойцы, десантники, слуште, бля… Эти бля.. лёчки, мать их впере…, суки вырвались вперёд. И вы им, бля… это позволите? А х.. им в горло. Мы должны победить. Поняли, братцы?

– Так точно, – ответили невпопад несколько человек.

– Я спрашиваю, поняли?

– Так точно! -гаркнули все дружно.

– То-то же, сказал Маргелов и продолжал бурчать.

– Птичкам каким-то уступить. Ну и ну, и собрался уходить.

– Товарищ генерал, разрешите обратится.

– Разрешаю, – уже более мягким голосом сказал Маргелов.

– Младший сержант Отян. Если мы хорошо выступим, демобилизуйте наших спортсменов третьего года службы досрочно.

Маргелов чуть склонил голову набок, на лице появилось ехидное выражение как у сельской бабы:

– За себя просишь?

– Никак нет, товарищ генерал, я второй год служу.

– То, что за других просишь, хорошо. Вы только не подведите. Вот этот мудак уходит в отпуск, и я всё сделаю.

О ком он говорил, стоило только догадываться, но все догадались.

Маргелов повернулся к Лисову и спросил:

– Это тот Отян из стройбата, что мы еле вырвали его? – и когда услышал утвердительный ответ опять спросил:

– А как он у нас служит?

– Команда тульской дивизии где он тренер и капитан стала чемпионом ВДВ.

– Молодец, как-то в сторону сказал Маргелов, и глядя уже на Отяна:

– Ты чего патлы отрастил, засранец. Тебе это не в стройбате. Вот прикажу тебя обголомозить е… твою за ногу, тогда будешь знать где служишь.

– Сегодня постригусь, товарищ генерал.

– Ну-ну. Стригись.

И ушёл. За ним и ушла вся свита. Отяна окружили третьегодичники:

Соболев, Лупанов, Подгорный, Оршанский, Бровко, Павловский и кто-то ещё и благодарили его, а он не понимал за что:

– А что я особенного сделал? Сказал несколько слов.

– А не каждый мог Маргелову сказать несколько слов, – заметил Андрюха Бровко, ударяя на слове Маргелов.

Надо сказать, что Маргелов слово выполнил. Сразу по приезду в свои части, все старослужащие демобилизовались Не повезло… только Изе Оршанскому.

Лет через шесть Отян его встретил гуляющим с маленьким сыном на Крещатике в Киеве и спросил, что тогда произошло. Изя ответил, что не знает и добавил, грустно улыбаясь.

– Такое, наверное, моё еврейское счастье.

Говорили, что через несколько лет Оршинский уехал в США.

В абсолютном зачёте вперёд вышла команда ВДВ, но в личном, с явным преимуществом побеждал Пётр Островский. Тренер, а вернее его назвать начальник команды капитан Морозов поручил Отяну поговорить с лётчиками его эскадрильи, которые будут вывозить команду ВВС на ночной прыжок, максимально усложнить им условия прыжка.

Отян взял на себя эту подлую миссию, а потом всю жизнь укорял себя в этом. Но Островский в абсолютно, казалось, безнадёжном положении сумел не только придти к цели, а даже стать в этом упражнении чемпионом. Это был настоящий Бог или чёрт в парашютном спорте с 1958 по 1961 год. У него получалось всё так легко и непринуждённо, как будто он, играя, достигал высоких результатов. В дальнейшем всё изменится и примет очень печальный вид.

Валерий Катков из команды ВДВ сумел занять в ночных прыжках на точность второе место.

Вообще ночные прыжки всегда были интересны спортсменам. В ту прекрасную ночь, команды ВДВ сидели на старте, ожидая своей очереди в самолёт, и пели песни под гитару, на которой играл "скобарь"

Серёга Гетманов. Вокруг них собралось много ребят из других команд и слушали.

Песни были разными. Здесь была песня Вертинского "В парижских ресторанах, кафе и балаганах", которую пел Козлов и шутливая песня со словами:

"На дальнем юге, в городе Стамбуле,

В далёкой Турции Али-Баба живёт,

Он каждый вечер танцует румбу в баре,

И по-турецки пьяным голосом поёт.

Али-Баба, ты посмотри какая женщина,

Она танцует, чарует, смеётся и поёт".

Особенным успехом пользовалась песня "Армения". Никто не знал, кто придумал простую красивую мелодию и незамысловатые слова:

" И звуками играя,

Опять поёт зурна,

Ах, вот она какая

Армения страна"

Темнота ночи с мерцающими огоньками звёзд, гул самолётных двигателей, выхваченные лучами прожекторов силуэты стоявших вокруг поющих ребят, и людей слушающих их, накладывали такой слой романтики на всё происходящее вокруг, что всё это запоминалось на долгие годы и вписывалось в книгу памяти, как лучшие, и одни из самых красивых строк, прожитой жизни.

В конце соревнований разыгрывалось военно-прикладное упражнение с групповым парашютным прыжком на точность приземления, бегом, метанием гранаты и стрельбой по грудным мишеням из пистолета.

В средине соревнований оказалось, что это престижное для ВДВ упражнение первая команда проигрывает. Тогда Морозов подошёл ко второй команде и сказал, что теперь на неё вся надежда. Но Отян понимал, что выиграть это соревнование они не смогут по нескольким причинам. Первая, что он сам был тормозом в беге, а, вторая, что команда была ослаблена отсутствием Бессонова. Но они пообещали постараться.

Результат по точности оказался средним. Отян убежал вперёд, а ребята складывали его парашют, теряя на этом время. И если на первенстве ВДВ такой маневр удался, то сейчас, прибежав на огневой рубеж для стрельбы из пистолета, он был задержан судьями до прихода всей команды. Такое решение судей не согласовывалось с правилами проведения соревнований, но судьи "всегда правы". Подбежавшие ребята и Отян приступили к стрельбе. Отян заметил, что в мишень Жарикова летит земля. Это Слава не то от волнения, не то от усталости часть своих пуль пустил в землю. Конечно вторая команда не заняла первого места, но никто никого и не упрекал.

Соревнования закончились. В тульском гарнизонном Доме офицеров вручались награды.

Зал был полон. На стенах развесили результаты соревнований. Возле сцены висел, написанный громадными буквами, список десяти лучших спортсменов-парашютистов Вооружённых сил. От ВДВ там стояли только две фамилии: Крылов и Отян.

Это отметили, и с гордостью за своего сослуживца говорили офицеры 110 тульской эскадрильи.

Отян понимал всю условность такого ранжирования. Многие спортсмены, стоящие в списке позже него, были ничуть не хуже, просто результат соревнований сегодня расставил их на такие места. Чемпион – вот кто, по его мнению, всегда лучший, если только не было грубого судейства или подтасовывания результатов. Правда, в парашютном спорте это делать сложно.

Вначале генерал Маргелов вручил медали за первое место команде ВДВ. Когда дошла очередь Каткова получать награду за второе место за ночной прыжок, Маргелов пожимая ему руку вместо слов поздравления сказал:

– Ты чего, мать твою перемать, надел такую выцветшую гимнастёрку?

Валера что-то пробормотал в ответ, а в зале раздались аплодисменты. Никто, безусловно, не слышал крепких выражений Маргелова, и Каткову стало смешно, но он только улыбнулся. Маргелов своей покалеченной рукой так сжал руку Валерию, что тот скривился.

– Ты чего смеёшься мать твою перемать.

– Виноват, товарищ генерал.

– То-то же, иди.

В зале опять аплодировали. Значит, особо ценную награду получал десантник Катков раз его так долго поздравляет сам Маргелов.

После соревнований всем дали отпуск, и Анатолий, приехавший в отпуск домой удивился, что когда он ночью приехал, Эмма не спала и ждала его с горячей водой для мытья (жили на квартире без удобств) и ужином.

– Как ты знала, что я приеду? Я ведь не сообщал.

– А я в газете читала о соревнованиях и подсчитала время приезда.

И видишь правильно Серёже было уже полтора года, поначалу он отстранился от отца, но через несколько минут уже щебетал у него на руках.

Десять отпускных дней пролетели мгновенно и Анатолий первого октября прибыл в свою часть.

Когда он уходил на сборы, то отдал ключи от склада старлею Алышеву, который был недоволен его уходом и бурчал, принимая ключи, что зачем ему эта нагрузка, ему мол, не платят за неё. Отян промолчал, уже привыкший к его бурчанию, не говорить же тому, что он получил деньги, хотя и небольшие, за прыжки, приписанные ему, и что он не бурчал когда получал у начфина деньги.

Наверное, он надоел командиру и ему прислали человека заменяющего Отяна в должности укладчика парашютов.

Почти полгода Анатолий не был в части, хотя всё это время имел с ней плотную связь и знал всё, что в ней происходит.

На его место прислали из строевой части человека, который был мастером на все руки и кроме этого обладал качествами Швейка, Тёркина и многих других литературных героев, включая и Чёнкина.

Его фамилия имя и отчество составляло, странно звучащее сочетание татаро – немецкой смеси, но произносилось Отяном как заглавие к поэме называемой "Шагиахметов Эрнст Шагисултанович".

К сожалению, автор не обладает поэтическим даром и не может написать о нём поэму, и хотя он не менее других заслуживает, чтобы о нём написали роман, уделяет ему пару страниц в этом повествовании.

Шагиахметов родился от смешанного брака татарина с русской. Отец его был убеждённым коммунистом и дал имя своему сыну в честь лидера немецких коммунистов довоенных лет – Эрнста Тельмана.

Ниже среднего роста, с немного раскосыми, всегда смеющимися глазами и чуть выступающими скулами, он был из того типа людей, которые быстро сходятся с людьми благодаря тому, что всегда приходят на помощь в мелких и крупных делах. У кого-то что-то упало – он поднимет так быстро, что тот не успеет нагнуться, кто-то поднимает что-то тяжёлое – подставит плечо, или проголодался – поделится своей пищей. Хохотун, плясун, гармонист – он был душой в любой компании.

Брался за любую работу и для старшины был незаменимым работником.

Что-то покрасить, – пожалуйста, сдать в прачечную белье, – пожалуйста, и т.д. Благодаря этим качествам, он всем оказывался нужен. Называли его Эдик или Джага, по имени бандита из первого, увиденного нами индийского фильма "Бродяга", так как он неплохо пел песни из этого фильма, подражая индийцам.

Только и слышали:

– Эдик, помоги!

– Джага, подай!

– Шагиахметов, пора ехать в прачечную.

Но Шагиахметов Эрнст Шагисултанович шкодничал как никто другой.

В часть прибыло пополнение первогодками и среди них был маленького роста, с препротивной физиономией, с фиксой (фальшивый вставной зуб, придающий его обладателю блатной вид), ну, в общем, ничтожный солдат по фамилии Замятин, который просил других ребят писать от его имени знакомым "по переписке" девушкам. Он диктовал:

"Любимая моя, служу я хорошо, до обеда оружие чищу, а после обеда аппарат завожу". Аппарат – прожектор на автомобиле ЗИС-5, времён войны, необходимый для освещения взлётной полосы при ночных полётах.

Он кривил при разговоре морду и говорил сквозь зубы. Был трус, но мог угрожать, хотя его серьёзно никто не принимал.

В один из вечеров Шагиахметов подошёл к Замятину и предложил тому выпить. Замятин обрадовался, выпил сто грамм водки и ходил хвастался по казарме:

– Я с Джагой оприходовал бутылку и балдею как бегемот в болоте.

Все посмеивались над ним, догадываясь о происхождении ста грамм.

Утром, перед завтраком, Замятин поднял крик:

– Где мой бушлат, где мой бушлат?

К нему подошёл Шагиахметов и тихо на ухо:

– Ты не ори. Вчера пил? Пил. А за какие деньги? Ты пропил свой бушлат. Вот висит старый, замасленный – одевай. Замятин одел чуть не плача бушлат и поплёлся в строй. На вопрос старшины, где чистый бушлат, Замятин отвечал, что запачкался.

Старшина обязал Шагиахметова сдавать в дивизионную прачечную грязное бельё, что тот проделывал не без выгоды для себя и старшины.

Эдик брал списанные на ветошь простыни, ремонтируя их таким образом, что из десяти получалось, пять лишних, и сдавал всё это в прачечную.

Женщинам, работающим в прачечной, он отдавал одну простынь и просил их возвращать ему только новое бельё, что они и делали, и старшине отдавал на одну простынь больше, чем тот был очень доволен. Таким образом, Шагиахметов имел три новых простыни, которые он продавал местным жителям, знающих этого вороватого коммерсанта.

Наверное, на гражданке он стал или богатым человеком или сел в тюрьму. Сейчас молодые люди с коммерческой жилкой стали богачами, а при советской власти их даже расстреливали.

Зимой Отян принял караул, на одном из постов находился наш герой.

Он охранял самолёты. Отстояв первых два часа на боевом посту, он отпросился под каким-то предлогом на несколько минут сбегать по делам. Отян разрешил. Погода была с обильным снегопадом, патруль в район Мясново не заходил, а если бы и зашёл, то всегда можно объяснить, что бегу по делам службы в соседнюю часть.

Но в назначенное время он не пришёл, Отян стал волноваться. Но никаких действий предпринимать не мог, и оставалось только ждать.

Прошло уже почти четыре часа, Шагиахметову пора заступать на пост, и он заявился, смеясь и напевая песню и такой пьяный, что ему нельзя не только идти на пост с оружием, а даже появляться в казарме.

Оказалось, что он зашёл на свадьбу к знакомым людям (было воскресенье), сыграл на гармошке, спел, сплясал, его накормили и напоили. Отян сказал парню, недавно отстоявшему свой пост, чтобы тот пошёл отстоять за Шагиахметова, но тот резко воспротивился. Отян не знал, что делать и ребята уболтали его отвести Шагиахметова на пост, а там он протрезвится. Отян сдуру согласился. Они взяли его автомат, сумку с противогазом и двумя рожками с патронами к автомату, и пока он ещё мог переставлять ноги, отвели его на пост "охранять" самолёты. До их стоянки было метров 400-500, так что пришли назад они со сменившимся часовым через полчаса. Через некоторое время заваливается весь заснеженный, в тулупе и без шапки "часовой", при котором отсутствовал главный атрибут часового – автомат Калашникова с двумя магазинами. На вопросы где он дел автомат, Шагиахметов мычал и показывал рукой куда-то в сторону. Это уже могло плохо закончиться для всех. Ребята уложили его на нары, предназначенные для отдыха, а Отян вместе с разводящим побежал по снегу, боясь, что автомат припорошит падающим снегом, и они его не смогут найти. К счастью, автомат и рожки с патронами лежали недалеко и подобрав его, они быстро вернулись.

Но волнения на этом не закончились. Раздался свисток часового, охраняющего караульное помещение, Отян вышел и о Боже, караул приехал проверять дежурный по дивизии подполковник. Он Отяна узнал в лицо, тот его поприветствовал и доложил:

– Товарищ подполковник, за время моего дежурства никаких происшествий не произошло, – (в голове металось: пьяный Шагиахметов, пост без часового, вдруг даст команду поднять караул в ружьё). -

Начальник караула, младший сержант Отян.

Подполковник зашёл в караулку, заглянул в помещение, где спала отдыхающая смена (вдруг услышит запах алкоголя) и предложил пойти проверить посты. Когда вышли с ним, Отян попросил разрешения на секунду вернуться, и сказал одному из ребят, чтобы быстро бежал на пустующий пост по прямой, а он с проверяющим пойдёт по кружной дороге.

Подполковник оказался приятным собеседником и расспрашивал о прыжках, а сам по ходу рассказал, как во время войны уснул на посту, а ему подошедшая смена надела мешок на голову и заорала: "Хенде хох!". И хотя дело происходило в тылу, на офицерских курсах, он страшно испугался, но урок запомнил так, что не допускал даже мысли для себя и ни для кого другого нарушить Устав караульной службы.

Отян шёл рядом, слушал и думал о том, что бы тот сказал, узнай о том, что происходит сейчас, когда он проверяет караулы в своей дивизии. Видно в академии, которую он закончил после войны, не могли предусмотреть ничего подобного. Но говорить было сложно, когда Отян только открывал рот, его нижняя челюсть начинала двигаться вверх-вниз, а зубы отбивали дробь.

На постах оказалось всё нормально, подполковник остался доволен (Отян ним тоже) и уехал.

Нет слов, какими эпитетами награждали проснувшегося Шагиахметова Эрнста Шагисултановича, и как он уговаривал простить его, но Анатолий сказал ему, когда они возвращались в часть, что поставит вопрос постричь его налысо, несмотря на то, что он "старик".

Шагиахметов забегал перед Отяном и ребятами, падал в снег на колени и артистично, подняв к небу руки, просил у них прощения. И было непонятно, дурачится он или серьёзно. Так ему и сошло с рук (и Отяну тоже) его пьянство во время несения службы. Но Отян даже сейчас не может представить, чем бы закончилось всё, узнай обо всём начальство, а ещё больше, если бы пьяного Шагиахметова обнаружил дежурный, а пост без часового. Без суда военного трибунала не обошлось бы.

В одно из следующих воскресений Шагиахметов собрал по разным углам в части запрятанные бутылки из под водки и вина, сложил их в матрац, который обычно набивался соломой и пошёл сдавать их магазин. Ближайший магазин в Мясново не работал, Эдик сел на трамвай и поехал в город. Можно представить, что подумал патруль, когда увидел возле центрального гастронома нашего придурка, с матрацем, полным пустых бутылок.

На глупый вопрос начальника патруля, майора из авиационной дивизии, что это за бутылки, Эдик "умно" ответил, что ему поручил сдать бутылки не меньше и не больше, как командир эскадрильи майор Синьков.

Вряд ли начальник патруля поверил Шагиахметову, но из офицерской солидарности на всякий случай решил не подводить знакомого командира части, отпустил Эдика, и тот сдал бутылки и на вырученные от сдачи деньги купил водки.

А майор наутро позвонил Синькову и рассказал ему о вчерашнем инциденте. Синьков пообещал тому, что открутит голову виновнику, но поступил иначе. Он решил посрамить Шагиахметова, надеясь, что у него ещё осталась совесть.

Командир перед строем долго срамил опустившего голову и всем видом показывающего своё смиренье нерадивого подчиненного, а в конце своей речи сказал:

– Послушай, Шагиахметов, в следующий раз, если захочешь выпить, не позорь нашу часть, не позорь меня, а зайди ко мне и попроси выпить, я тебя угощу. Понял?

– Так точно, понял.

– Шагом марш в строй.

Виновник торжества стал в строй, уже вынашивая новые авантюрные планы.

Через пару недель он зашёл к Отяну в парашютку и спросил, помнит ли тот, что командир обещал его угостить, если он захочет выпить.

– Помню, ну что из этого?

– А я сейчас зайду к нему и напомню об обещании.

Он смеялся, и Отян не мог понять шутит он или говорит серьёзно, но посоветовал ему не валять дурака, а то он получит на орехи.

– Синьков взывал к твоей совести, понимая, что ты не осмелишься зайти к нему с подобной просьбой.

– А я всё-таки зайду.

И вышел.

Парашютка находилась рядом с командирской комнатой и Отяну всегда были слышны разговоры, происходившие в ней, и он часто уходил, чтобы его не обвинили, что он подслушивает. На этот раз было интересно узнать о происходящем там, и Отян ожидал корриду. Он прислушался.

– Товарищ майор, разрешите обратиться.

– Разрешаю, чего тебе?

– Товарищ майор, вы говорили, что если я захочу выпить, то чтобы я зашёл к вам.

Последовало короткое молчание, потом звук отодвигаемого стула, бычий рёв и возглас:

– Стой!!! Ты куда? Я тебе, мать твою, дам сейчас, и выпить и закусить!

Не известно, бил его Синьков или нет, только Эдик охал и ахал, вроде его трусили. Потом раздался грохот открывающейся двери и удар о противоположную стенку коридора телом, так, что задрожало всё здание. Потом раздались торопливые, бегущие по коридору шаги и крик вдогонку:

– Выпить он захотел!!! Я тебе ё% твою, дам выпить!

Дверь у командира закрылась и наступила тишина. К Отяну заглянул любопытный офицер и спросил в чём дело. Отян вышел из парашютки, нашёл растерзанного Эдика в казарме. Он сидел на своей кровати, трогая себя за разные части тела, видно болели.

– Ну что, Эдик выпил и закусил?

Несмотря на драматичность ситуации, глаза его смеялись.

– Слово надо держать… А то: "заходи Шагиахметов, угощу". Угостил.

Такой был у Отяна сослуживец: Шагиахметов Эрнст Шагисултанович.

И пошли солдатские будни. В эскадрильи построили новую просторную казарму, кровати стояли в один этаж. Большую комнату сделали "красным уголком, поставили большой телевизор. В старой казарме устроили котельную, которую солдат, искавший на карте столицу Тихого океана чуть не взорвал. Прорабом работал гражданский мужчина лет сорока пяти, начинающий лысеть. Его это сильно угнетало, и он плешку замазывал тушью. Звали его Евлампий.

Тушь высыхала, блестела больше самой лысины и трескалась. Она вызывала у Евлампия. зуд, он чесал ногтями, сдирая тушь пластами, и глядя себе на пальцы, огорчался и тяжело вздыхал. Ребята, стоящие рядом всё видели и перемаргивались. Отяну, как бывшему строителю, поручили помогать прорабу, и тот появлялся только два раза в месяц.

Немного позже занятость стройкой приведёт Анатолия к большим неприятностям.

Отяна секретарь партийной организации записал в университет Марксизма-Ленинизма при гарнизонном доме офицеров.

Университеты такого типа придумали в ЦК КПСС для повышения идеологического уровня населения. Это была очередная дурынка, на которую никто не хотел ходить, так обязали членов партии, которые назывались коммунистами. Тему коммунизма можно развивать бесконечно, но в конкретном случае её пытались внедрить в их сознание, потому что вера в коммунизм стала уходить. Рассказывали анекдоты о партии, о коммунизме, а кремлёвские идиоты бросали деньги на ветер, желая идеологизировать народ.

Но Анатолию, сдавленному армейским распорядком, посещать университет было интересно по нескольким причинам.

Главное, что у него было время, которым он мог распорядится по своему усмотрению под предлогом учёбы, посещения библиотек и т.д.

В университете историю партии читал полковник Царёв, отсидевший 20 лет в Гулаге. Он, в отличие от многих своих коллег, был раскрепощён внутренне и часто говорил правду, добиваясь тем обратного эффекта, чем тот, который от него ожидало партийное руководство. Он не обожествлял Ленина, а говорил о его недостатках, а также преподносил свое видение Брестского мира, которое расходилось с официальным мнением.

Преподавали также психологию, которая для Отяна была новинкой и он с интересом слушал лекции.

Политэкономию читала симпатичная женщина лет сорока. Она нравилась Отяну, напоминая чем-то любимую Анну Алексеевну Сужаеву из Кировоградского строительного техникума.

Занятия в этой "бурсе" заканчивались вечером и Анатолий посещал разные мероприятия, проводимые в Доме офицеров: концерты, в том числе и симфонической музыки, на одном из которых он открыл для себя замечательного норвежского композитора Грига. Во время "Дня энергетика" встречались чехословацкие и тульские энергетики. Чехи привезли с собой две бочки своего пива, а энергетики Сибири прислали две бочки копчёного омуля. Когда Отян проходил через вестибюль, его буквально затащили подвыпившие энергетики и стали угощать омулем и пивом.

– Не могу я, не положено солдату.

– Да брось сержант! Мы все служили и воевали. Не может солдат обойтись без этого. Нам даже на фронте водку давали.

– Так то ж на фронте, – уже почти соглашаясь, отказывался Отян.

– Да не темни, сержант.

– Ну ладно, спасибо. Попробую.

Подошли два чеха и на ломаном русском стали говорить, как они любят и уважают советских солдат. Напробовался тогда Отян изрядно и пива и омуля, так что с полным животом еле дотянул до части.

На одном из концертов он познакомился с девушкой, студенткой вечернего института. Нина была небольшого роста, упитанная, круглолицая. Она что-то щебетала и Отяну нравилось это щебетанье.

Нина жила почти по пути, по которому ходил в часть Анатолий, и он её несколько раз проводил домой. Была поздняя осень, шёл дождь и Нина, надеясь на что-то большее, пригласила его в дом и сказала, что познакомит с родителями, и Анатолий, поняв, что дело заходит в нежелательное для обоих русло, сказал ей, что женат и у него есть сын. Она как-то сразу стала не похожей на себя, немного скисла и, попрощавшись, ушла в дом. Отян под дождём пошёл в часть. Чтобы сократить путь, надо было переходить через высокую железнодорожную насыпь, по которой ходили поезда по маршруту из Москвы в сторону Крыма и обратно. Движение было настолько интенсивным, что пришлось постоять, пропуская несколько пассажирских и товарных составов. Отян стоял на насыпи и смотрел, как из-за пелены дождя появляются три расплывчатых огонька, два меньших снизу и один больший сверху. Они быстро увеличивались в размерах. Машинист поезда, заметив на путях человека, давал длинный гудок, оглушающий Отяна, и состав, громыхая, пролетал рядом с ним, обдавая налетевшим ветром и запахом машинного масла, углем, дымом и паром, если это был паровоз и запахом сгоревшей солярки при тепловозе.

Наконец Анатолий перешёл пути и начал спускаться по невидимой тропинке, как вдруг поскользнулся на размытом дождём грунте и стал на спине скользить вниз. Шапка слетела с головы и покатилась вниз, а он, как на санках, ехал по грязи и почувствовал, что грязь лезет ему под задравшуюся шинель и проникает под рубашку и ползёт по голой спине к затылку. Виной этому был широкий ремень, который срезал слой грязи, отправляя её вверх. Вот грязь вылезла из подворотника на шею и Отян "приехал" к подножию насыпи. Внизу было темно, и несколько минут он искал шапку. Она была мокрой и грязной. Грязь на спине была холодной и Анатолий, подойдя к первой водопроводной колонке, разделся до пояса, вытряхнул пару килограмм грязи из нижней рубахи, и, сполоснув рубаху под краном, протёр нею как мог спину. Одел гимнастёрку, шинель и под песню:

"Пусть дождь идёт окопы заливая,

На всей земле сухого места нет,

Когда приходит почта полевая,

Солдат теплом домашним обогрет"

Бежал и думал о том, что было бы хорошо получить письмо от Эммы или мамы. Письма ему приходили чаще, чем всем остальным его сослуживцам, и на этот раз его ждали сразу два письма.

Увидев вошедшего Отяна в казарму, дневальный даже не сразу понял, что это был он.. Поняв, стал смеяться, и позвал других ребят посмотреть на грязное чучело. Смеху было, когда он показал им свою спину, правда, немного вытертую рубахой. Помывшись холодной водой, Анатолий пошёл в парашютку и для профилактики выпил сто грамм, имеющегося всегда у него, спирта.

Никаких последствий от грязевой ванны у него не последовало.

Но стало наукой, что проявлять интерес к незамужним девушкам, значит получить порцию грязевой ванны.

1 мая 1960 гола над Уралом был сбит американский самолёт-разведчик. Советское правительство объявило, что самолёт сбит, но не сообщило, что лётчик остался жив, а Америка сказала, что мы сбили заблудившийся метеоразведовательный самолёт. Казалось, что инцидент исчерпан. Позже кажется в Париже бала организованна встреча глав правительств ведущих стран мира, которые, якобы стремились к миру и прекращению холодной войны.

Хрущёв в первый же день встречи "вынул из-за пазухи камень и швырнул его в президента США Эйзенхауэра". Это был сильный удар. На экранах телевизоров весь мир увидел, что тот получил нокаут. Но когда Хрущёв потребовал извинений и гарантий, что впредь Америка не будет посылать самолёты в нашу сторону и будет хорошо себя вести, Эйзенхауэр отказался это делать, и Хрущёв демонстративно покинул встречу.

Он прилетел в Москву и прямо с самолёта поехал в Кремль, где его уже ожидал полный народа зал Дворца съездов. Он там выступал полтора часа, махал кулаками, грозил Америке и вёл себя безобразно даже с человеческой точки зрения.

Анатолий, как многие другие. видел, что демарш Хрущёва – проявление не силы, а бессилия, но все так привыкли колебаться с линией партии, что каждый давил, если они появлялись – мысли о каких бы-то ни было возражениях. Даже появилась поговорка о том, что плевать против ветра себе хуже.

Всеобщее повиновение масс одному диктатору стало нормой жизни для СССР и тем более удивляло, когда появлялся человек, становившийся в позицию неповиновения. За гражданское мужество не дают орденов, хотя оно встречается гораздо реже, чем физическое жертвоприношение, и не менее ценно.

Во всём СССР на следующий день организовали открытые партийные собрания, чтобы на них коммунисты высказали поддержку действиям Хрущёва. Состоялось такое собрание и в эскадрилье.

Первым выступил председатель собрания – секретарь партийной организации, он же новый штурман эскадрильи Хрупов, за ним замполит пилот Бояршинов, ещё кто-то. Все в зале безучастно слушали и ждали конца собрания. Был поставлен вопрос на голосование:

– Кто поддерживает действия Никиты Сергеевича Хрущёва, прошу поднять руки. Голосуют только коммунисты.

И председатель собрания поднял руку. За ним подняли все коммунисты, кроме одного. Хрупов не заметил этого и объявил:

– Единогласно.

– Нет не единогласно, я против, – раздался голос командира корабля, боевого лётчика Прохорова, рассказывавшего когда-то солдатам о липовом Герое Советского Союза.

Если бы сейчас зашёл носорог в форме немецкого солдата и крикнул: "Хэндэ хох!", удивление, вызвавшее шок у всех присутствующих было бы меньшим. У Хрупова, ведущего собрание, веки открылись так широко, что глазные яблоки выпали бы не держи их внутренние связки. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но только беззвучно задвигал челюстью и молчал. Если бы такую сцену разыграли в театре, зал бы хохотал, но здесь была такая тишина, что слышно было шаги часового, прошедшего за окном. Пауза затянулась и с первого ряда встал замполит, повернулся к Прохорову и спросил:

– Вы отдаёте себе отчёт в том что сейчас сказали и сделали?

– Конечно, отдаю, – вставая со стула, твёрдо, спокойным без пафоса голосом сказал Прохоров.

– Объявляется перерыв на десять минут. После перерыва беспартийные свободны, партсобрание будет закрытым.

Многие солдаты радостно загудели, что будут свободны. Загремели отодвигаемые стулья и табуреты. Все вышли из казармы на улицу покурить. Прохоров стоял в сторонке и со спокойным лицом курил. К нему подошёл Курбацкий. и они о чём-то заговорили. Было видно, что Курбацкий убеждает приятеля в чём-то, а тот спокойно возражает.

Когда все коммунисты вошли в зал, Хрупов уже пришёл в себя и, обращаясь к Прохорову, сказал:

– Коммунист Прохоров, Вы можете объяснить свои слова и действие?

– А что объяснять? Вы меня спросили, поддерживаю ли я действия Хрущёва, а я сказал – нет. Вас интересовало моё мнение, я его высказал.

Хрупову прекратить бы партсобрание, но он, явно вызывая гнев большого начальства, который упадёт позже на его и замполитовскую голову, продолжал:

– Тогда объясните свою позицию.

Прохоров вышел вперёд, повернулся к собранию и заговори.

– Владимир Ильич Ленин говорил, что надо использовать любую, я подчёркиваю, любую трибуну для проведения в жизнь своих идей. А Хрущёв, как обиженная барышня, уехал с совещания, которое обещало много для всего мира.

Прохоров, крепкий, красивый мужчина говорил так грамотно и складно, как от него никто не ожидал. Схожесть его лица с римским военноначальником Севером подчёркивала правильность выбранной им позиции. Он говорил минут десять и все присутствующие понимали справедливость его речи, но все думали о нём.

Одни думали: "Ну и дурак же ты, Прохоров. Твоё мнение ничего не изменит, а ты пострадаешь. Да ещё и как!"

Другие: "Вот, наконец, и нарвался этот умник, правдолюб на свою жопу. И поделом"

Третьи: "Боже! До чего же этот человек смел и честен. Жаль только, что ему отомстят"

Так или примерно так думали присутствующие в зале, и по окончанию выступления, Хрупов объявил об окончании собрания.

Через несколько дней, когда протокол собрания попал в политотдел дивизии, туда вызвали парторга и замполита, и обоим влепили по выговору. Формулировка была абстрактная, а наказали их за то, что дали Прохорову возможность высказывать мнение, расходящееся с общепринятым.

А что с Прохоровым?

Его затаскали по партийным комиссиям, вплоть до парткомиссии ВДВ в Москве. И дальше дело не пошло. Видимо, не хотели придавать ему широкую огласку. Прохоров не получил даже выговора и вернулся в часть. Всем это было удивительно, хотя ходили слухи, что уже тогда начались репрессии против диссидентов. По его возвращению в эскадрилью Прохорова спросили, что там было, и он говорил:

– Собрались там генералы, убелённые сединами, и спрашивали меня о том, почему я иду против линии партии, я отвечал, что я всегда иду с партией, и сейчас иду с ней и выполню любой её приказ. Но когда меня спрашивают моё мнение, я говорю, что думаю. Я знал, что на той комиссии сидели отсидевшие в лагерях по двадцать лет. Это, наверное, они посодействовали моей невиновности.

– Невинности, – сказал, стоявший рядом Курбацкий и все засмеялись.

Так закончилась эта невероятная история.

Начальником штаба эскадрильи служил капитан Калинин. Он уже дослуживал до пенсии и ожидал получения квартиры. Калинин своим видом и поведением больше походил на школьного учителя, чем на офицера, прошедшего войну. Добрейший человек, он иногда, чтобы показать строгость, срывался на крик, но его никто не боялся. Чаще он обращался с просьбой о выполнении чего-то. Вначале прихода Анатолия в часть у него возник конфликт с Калининым. Тот, чтобы показать строгость, стал кричать, а Отян повернулся и вышел. Калинин опешил от такого неожиданного оборота и вышел вслед из штабной комнаты и вернул нахального, на его взгляд, подчинённого, спросил:

– Ты чего без разрешения старшего по званию вышел из штаба?

Он говорил своим писклявым голосом уже негромко, но с явным возмущением и смотрел из-под очков, чуть наклонив голову, как петух смотрит на курицу не понимая, почему она убегает от столь хорошего мероприятия, какое он надумал. Анатолий от его вида чуть не рассмеялся, но сдержавшись ответил:

– Я, товарищ капитан, с детства не переношу крик. Он на меня действует отрицательно. На меня в школе учителя не кричали. Вы скажите спокойно, и я вас пойму.

– Вот ты какой. Ладно, не буду кричать на тебя. Но ты же тоже выполняй Устав.

– Есть.

С тех пор они относились друг к другу спокойно, а после прихода Отяна с соревнований, Калинин знал, что Отян сделает всё, что он попросит.

Калинин дождался, наконец, получения квартиры, позвал к себе в кабинет Жегулина и Отяна и попросил их подобрать самим ещё человека четыре для перевозки вещей с одной квартиры на другую.

– Только разгильдяев не возьмите. А то они потом на голову вылезут.

– А можно взять Шагиахметова. Он с удовольствием Вам поможет.

– Шагиахметова можно, он хоть и разгильдяй, но добросовестный и никогда не делает назло. Он просто большой шалун.

Ребят удивило такое заключение, но позже, когда Калинин прощался с эскадрильей, он сказал, что до войны окончил педагогический техникум и работал в родном селе Калиново, что под Воронежем, учителем географии, но война сделала его военным.

– У нас в селе все были Калинины.

Ребята сели в грузовик и поехали перевозить его вещи. Капитан за всю свою офицерскую жизнь так мало скопил вещей и они были такими простыми и дешёвыми, что думалось о том, что все, или почти все у нас стране живут убого.

Единственной дорогой вещью была белоснежная шуба на его дочери, красивой, стройной девушке студентке, лет двадцати, ровеснице солдат, помогающих переносить вещи. Когда в новую квартиру солдаты вынесли из машины и перенесли тяжёлые вещи, она села на стул посреди комнаты и ничего не делала. Капитан, видя, что солдаты переносят посуду и другие мелкие вещи для домашнего обихода, сказал дочери.

– Люсенька, а ты чего сидишь. Помогай.

"Люсенька", указывая на солдат, как на неодушевлённые предметы, ответила:

– А эти зачем?

Калинин, увидев, что солдаты всё слышали и их лица изменились, подошёл к дочери, залепил ей пощёчину и пискляво начал на неё кричать.

Наблюдать эту сцену не хотелось, и Жегулин сказал ребятам:

– Пошли на улицу.

Когда они вышли, к ним подошёл капитан и чуть не плача стал извиняться. Жегулин его успокаивал:

– Ну что Вы, товарищ капитан, мы понимаем.

– Останьтесь, хозяйка обед готовит.

– Спасибо, ещё только двенадцать. Мы успеем в столовую.

– Ну, спасибо ребята. Ещё раз извините меня за мою дуру. Не рассказывайте только никому про это.

– Хорошо, не беспокойтесь и не переживайте. Мы поехали.

В этот момент вышла за вещами "Люсенька" и с перекошенным от злости лицом посмотрела в сторону отца и ребят.

Уже в машине Вася сказал Анатолию:

– И где только красота её делась? Она стала в своей шубе от злости похожа на волчицу.

– Не прав ты Вася, волчица красивей и добрей, – сказал Эдик и добавил:

– Мне капитана жалко. Он у них обеих под сапогом. У самого даже костюма гражданского нет, а ей шубу норковую купил. Знаешь сколько она стоит?

– Сколько?

– Не меньше двух тысяч. Капитану больше года работать надо на такую шубу.

– Всё ребята, забыли и никому ни гу-гу.

В октябре выпал снег. Зима 1960-61 годов выдалась очень снежная, но не очень морозная.

Анатолий в один из дней по какой-то причине задержался и пошёл обедать после всех, один. Он шёл в столовую, находящуюся в соседней Военно-транспортной дивизии по заснеженной, но уже укатанной машинами мясновской улице. Ночью шёл снег, а сейчас светило солнце, снег сверкал и слепил глаза. Деревянные дома с резными карнизами и наличниками покрылись снегом, свисающим с крыш. Дорога от пригревшего солнца стала скользкой, и Анатолий разгонялся и скользил на подошвах сапог, как на коньках. Настроение под стать погоде было хорошим, хотелось петь и обнимать весь мир.

Пройдя проходную, увидел напротив двухэтажного штаба дивизии бюст Ленина, ограждённый низким заборчиком – штакетником. Голова Владимира Ильича была покрыта шапкой слипшегося и свежего пушистого снега, толщиной сантиметров двадцать. Снег покрыл плечи и всю территорию вокруг бюста. Видя такое неуважение к вождю мирового пролетариата, напевая себе по нос: "Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой, Ленин в тебе и во мне", Анатолий перелез через ограждение, вытоптал снег вокруг постамента, смахнул с плеч и головы вождя снег. Когда бюст очистился от снега, на нём явно просматривались следы от действий наших врагов – капиталистов и в частности американского ЦРУ. Они засылали на территорию воинской части ворон, которые гадили на голову и лицо гения, тем самым, подрывая устои. Какие устои Анатолий не понимал и не понимает до сих пор, но делая из снега шарики, оттёр любимый образ вождя от вражеских следов, посмотрел на часы и понял, что опаздывает на обед.

Когда Анатолий уже подходил к столовой, его догнал запыхавшийся солдат и сказал, чтобы он срочно прибыл в штаб к командиру дивизии.

– Ты чего? Чокнулся?. Я не из вашей дивизии.

– Всё равно. Приказано доставить тебя в штаб.

– А чего случилось?

– Почём я знаю. Иди и всё.

– Так я останусь без обеда.

– Я сейчас скажу повару, чтобы тебе оставили. Иди. А то у нас командир сейчас такой, что не дай Бог задержаться.

Солдат побежал в столовую, а Отян пошёл в штаб. Настроение испортилось и он бормотал:

"Какого чёрта я полез чистить эту мумию. Говорю себе уже тысячу раз, что не надо лезть не в своё дело. Так нет, больше всех нужно.

От кретин! Расхлёбывайся теперь".

Поднялся на второй этаж. Дежурный офицер или адъютант заставил снять шинель и шапку, повесить их на вешалку и дал команду заходить.

– А чего случилось, товарищ капитан?

– Заходи тебе генерал сам скажет.

Отян, переступив порог, доложил:

– Товарищ генерал, по вашему приказанию младший сержант Отян прибыл.

Генерал внимательно рассматривал него. На генерале была суконная гимнастёрка, брюки с голубыми лампасами. Он был высок, строен, красив и больше походил на царского, чем на советского генерала.

Было в нём что-то породистое, дворянское.

– Тебя кто-то обязал почистить бюст Ленина?

– Никак нет. Я сам.

– Ну что ж. Молодец. Это у меня здесь никто не может догадаться, даже те, кому это положено. Две недели не летаем из-за погоды, а порядок навести не могут. Да что я тебе это говорю? Объявляю тебе благодарность и предоставляю отпуск домой на десять суток.

– Служу Советскому Союзу! – И помолчав пару секунд:

– Товарищ генерал, только я не из Вашей дивизии.

– А из какой ты части? – и после того, как узнал, взял телефонную трубку.

– Синьков, привет? Да, это тоя. Здесь у меня твой сержант, так я ему за хорошее несение службы объявил десять суток. Да нет, не гауптвахты. Отпуск домой. Нет, я свои слова никогда не забираю, ты же знаешь. Да вижу, что у него значок Мастера спорта. Ну и что, что был дома? Пусть ещё съездит. Ну, будь. А чёрт их эту метеослужбу знает. Говорят, что опять будет снег. Мы уже всю технику…

Генерал, не прекращая разговор, показал Отяну рукой, что можно идти.

Повар в столовой дал обед способный накормить пятерых и спросил:

– Чего тебя генерал вызывал?

– Да отпуск домой дал.

– Ну, да! Везёт же людям. А тут я только из губы пришёл за самоволку. Везёт же людям!

Первым вопросом у Синькова был:

– За что это тебе отпуск?

Отян объяснил.

– Иди к начальнику штаба он тебе всё оформит. Только не задерживайся дома.

Начальником штаба уже был майор Бояров, бывший командир расформированного воздухоплавательного отряда.

– Ну что, Отян? Опять домой. Я с тех пор как призвался на фронт, семь лет дома не был. Будапешт, Вена, а потом ещё и Манчжурия. С сорок третьего по пятьдесят первый мать не видел. Иди собирайся, а я тебе сейчас документы выпишу.

– Товарищ майор, только станция у нас не Кировоград а Кирово – Украинская.

– Знаю. Я в сотой дивизии полтора года служил, правда, в Кривом Роге.

И опять покатил Отян в отпуск. Ехал через Харьков и решил там заночевать у Эмминой сестры. Жила она семьёй в посёлке Артёма рядом с танкостроительным заводом имени Малышева. Для соблюдения тайны, завод назывался тепловозостроительным, но не было в Харькове человека, не знающего, что на том заводе делают.

Сестру звали Мирлена, что значило – Мир Ленинизму, а мужа её Саня. Он окончил сразу после войны престижный ВУЗ – высшее Техническое Училище им. Баумана.

Получив специальность конструктора танков, Саня был распределён в Харьков. У них было двое детей, старшая девочка, очень красивая, восьмилетняя Таня, и пятилетний Виталий, шустрый мальчишка, пяти лет.

Анатолий до поздней ночи проговорил с Саней о танках. Тот так любил свою специальность, что мог говорить о танках, их конструировании, конструкторах – бесконечно. Рассказывал он и о дизельэлектроходе "Харьковчанка", который сейчас, уже больше сорока лет работает в Антарктиде. Саня принимал участие в его проектировании и испытаниях на севере, за полярным кругом.

Наутро позавтракав, Анатолий собрался на вокзал. Всю ночь в Харькове шёл снег, и транспорт кроме трамвая не ходил, так как дороги не расчищались ещё от снега. Сел в трамвай, который ехал до вокзала. Трамвай проехал всего три остановки и остановился надолго.

Из-за обилия снега пути забились, и первый вагон сошёл с пути. Все вышли из трамвайных вагонов. До вокзала оставалось километров пять, а транспорт не ходил. До отхода поезда оставалось минут сорок. Что делать?

Вдруг на улице Плехановской появился воинский легковой вездеход ГАЗ-69. Его бросало из стороны в сторону между сугробами, но он уверенно двигался. Анатолий замахал рукой. "Козёл", так называли эти автомобили, остановился, открылась дверца, из неё выглянул полковник в папахе, и сердито спросил:

– Чего тебе.

– Извините, товарищ полковник. Я не думал, что машина занята.

Полковник увидел, что Отян с чемоданом, а трамвай сошёл с рельс, смягчился:

– Тебе на вокзал?

– Да, поезд через пол часа.

– Садись, подвезём.

В машине полковник стал расспрашивать, где служит, что делает.

Анатолий, садясь в машину, разглядел у полковника в петлицах щит и меч и догадался, что надо быть осторожным в разговоре. Ещё в стройбате их инструктировали, что враг может таиться под любой личиной. Он понимал, что полковник не враг, но может им стать для него лично, если будет болтать языком. Отвечал односложно, больше словами: "Не знаю. Не в курсе".

Когда выходил из машины, поблагодарил, на что полковник ему ответил.

– Не стоит. А ты, сержант, стреляный воробей. Семья есть?

– Есть.

– Привет семье, – захлопнул дверку, и уехал.

Отпуск пролетел так быстро, что Анатолий не успел ним насладиться. Эмма училась заочно в Одесском Кредино – экономическом институте. Тёща тоже работала на скорой помощи, а его мать, бросив квартиру, уехала жить под Мелитополь к сестре Валентине, мужа которой перевели туда вместе с его частью. Анатолию мамы недоставало, и было немного грустно от этого. Когда отпуск закончился, он сел на поезд и опять уехал на место службы.

Через один день, к утру поезд подъезжал к Туле. Анатолий с удивлением обнаружил, что едет "_домой_". Он всегда и всем подчёркивал, что служить надоело, и казарма надоела, и полудисциплина надоела. И вообще хочется домой. А сейчас ждал возвращения в часть и понял, что привык к службе. Она для него не обременительна и абсолютно беззаботна. Не надо думать ни о чём, что составляет быт человека. Вовремя накормят, оденут, уложат спать. Ты чист, в тепле. Правда, немного угнетает зависимость старших по званию и командиров. А кто в армии независим? Он не раз наблюдал, за тем, что полковников отчитывали, как мальчишек, а они, боясь потерять свою должность, унижались так, как солдат не умеет унижаться. Но, наверное, научится. Ведь, те полковники когда-то тоже были солдатам. Ну, ничего, осталось служить меньше года. Приедет после службы домой, закончит институт, будет работать на стройке, и заживут они с Эммой, как в сказке.

От этих мыслей отвлёк его проводник, предупредивший, что следующая остановка -Тула.

Тула я, Тула я,

Тула – родина моя.

Всегда, когда бы и где не произносят слово Тула, у Анатолия возникает в голове эта немудрёная песенка.

В части его тоже встретили, вроде он и не уезжал.

– Отян, сегодня твоя очередь идти в караул.

– Запишите на два, три дня подряд.

– Годится. Так, пишу, Отян…

Анатолию нравилось быть начальником караула. Хотя по Уставу и запрещалось, он часто в нелётную погоду дежурил по два, а то и три дня. Начальник караула располагал отдельной комнатой под печкой, мог лежать на кровати целые сутки и спать. Запрещалось раздеваться, но кто может его проверить? На случай прихода проверяющих он мог одеться за полминуты. Свои командиры в караулку не наведывались.

Первый день дежурства прошёл безо всяких приключений. Отян взял в библиотеке толстенную книгу Флобера "Мадам Бовари", читал её и спал.

Еду приносили вовремя. Кроме того, ребята ведром наловили мальков рыбы, застрявшей на зиму в дренажных рвах, окружающих аэродром, отдали её на кухню и принесли целый противень вкуснятины. На следующий день в караул прибыл Шагиахметов. Он, по просьбе его самого, назначен караулить караульное помещение и склад ГСМ (горюче смазочных материалов) Это был бензин, дизельное топливо, масла для машин и самолётов. Здесь же, в подвале хранился спирт. Он являлся антиобледенителем для самолётов.

В караулке натопили, стало не просто тепло, а жарко. Отян поужинал, почитал и лёг спать. Ночью проснулся от холода. Потрогал печку – холодная. Встал пошёл в комнату для бодрствующей смены.

Перед печкой сидел, укрывшись шинелью, недавно прибывший в часть первогодок, москвич Дударев..

– Чего печка не горит?.

– Не знаю. Целый час колдую возле неё, сжёг уже все Уставы и газеты на растопку, а она, зараза, не горит.

Отян знал, что москвичи не приспособлены к простому быту, но не до такой же степени, что не могут растопить печь. В топке лежали толстые поленья, присыпанные углем и шевелился пепел от сожжённой бумаги. Он стал показывать Дудареву, как надо разжигать печь. Минут через двадцать стало тепло, и Анатолий лёг спать.

Перед рассветом, часов в полвосьмого его разбудила какая-то возня, шум и наверное, послышавшийся приглушённый женский голос.

– Шамсуддинов! – окликнул Отян дежурившего из бодрствующей смены солдата, работавшего до армии учителем младших классов в родном Узбекистане. Это он утверждал, что умнее Отяна и других ребят, потому что знает русский язык. А они узбекский не знают.

– Слюшаю, товарищ млядший серьжант. Чиво Ви хотели?

Он всех сержантов называл на "Вы".

– Что там за шум и какой-то женский голос. Или я ослышался?

– Я не слишаль никакого шума.

– Не валяй дурака, – строго сказал Отян и стал одеваться.

– Пойду посьмотрю, чиго там..

Шамсуддинов вышел и было слышно, что он с кем-то переговаривается.

– Шамсуддинов! Чего ты там резину тянешь?

Тот зашёл и с притворной хитростью человека с востока стал говорить:

– Ой, товарищ млядший серьжант, там какае-то девушка!

У Отяна расширились глаза.

– Какая ещё девушка, – и он стал подниматься, чтобы выйти посмотреть.

– Не ходите туда, товарищ млядший серьжант, она голая кувиркается с ребятами.

Отян всё понял. Его душил гнев и одновременно разбирало любопытство.

– Кто её впустил или привел?

– Дударев, товарищ млядший серьжант, Дударев, – с какой-то радостью сообщил он и добавил от себя:

– Он тоже с ней кувиркалься.

– От говно! Печку растопить не может, а кувыркаться…

Отян хотел поднять всех, построить и начать воспитывать, но подумал: "А что это даст? Молодые парни без женщин, увольнения только днём. Природа своё требует. Ты-то за два года уже несколько раз был дома. А построить их, значит докладывать обо всём начальству. Сам же за это безобразие получишь. Эх ма!", и сказал Шамсуддинову:

– Пусть она оденется и заведи её сюда.

Через несколько минут в комнату вошла девочка, и у Анатолия от жалости к ней до боли сжалось сердце и так сжало горло, что он чуть не заплакал.

Перед ним стояла девочка лет 15-16, с миловидным, но грязным русским лицом. На ней висела облезлая и порванная, вроде её драли собаки, заячья шубка, из-под шубки торчали две ровные, как палки ноги в порванных, с дырками, чулках. На ногах были мужские ботинки на несколько размеров больше ноги. Давно не чёсанные русые волосы сбились в брошенное сорочье гнездо. В опущенных руках она держала потёртый пуховый платок, на котором пух сохранился только по краям.

– Ты чего дрожишь?

– Не знаю. Наверное, Вас боюсь.

– А чего меня боятся?

– Ребята сказали, чтобы я тихо себя вела, а то сегодня сержант строгий.

– Свирепый? – спросил Анатолий, вспомнив характеристику, данную ему девушкой с крыши.

– Я так не сказала.

– Хорошо, садись на табурет и не бойся. Я тебя не…

Он хотел сказать "съем", но её вид остановил его, а она поняв по своему сказала:

– А чего? Можно. Вы симпатичный.

Страх у неё прошел, и она улыбалась и даже кокетничала. Отян залился краской до ушей.

– Да я не о том. Не обижу тебя.

– А-а, – протянула она разочарованно.

– Тебя как зовут?

– Клавка.

– Клава, а что другие сержанты не строгиё? Пользовались тобой?

– Ну конечно. Все пользовались.

– Кто, например?

Клава опустила голову замкнулась.

– Ну кто?.

– Не скажу.

– И не нужно. Но тебе Клава надо уходить. Здесь нельзя находиться посторонним.

– Не прогоняйте меня. Ребята обещали меня покормить. Я вчера почти целый день ничего не ела. В столовую зашла, взяла с тарелки кусочек хлеба, а тётка меня выгнала. Сукой обозвала.

– Хорошо, принесут завтрак, поешь и уйдёшь.

Она обрадовано закивала головой.

Анатолий стал расспрашивать её о ней, и она охотно рассказала.

Жила она с матерью в Заречье. Отца у неё никогда не было. "Маманя меня нагуляла", – объяснила она. Мать пьёт, в доме всегда полно пьяных баб и мужиков. Они к ней тоже приставали, но она всегда убегала. Потом её изнасиловал мамин брат, родной дядя, и она убежала из дому. Ночует по котельным, подвалам. Летом хорошо. Можно хоть на траве спать, а зимой надо прятаться. Кормится она тем, что дают.

Лучше всего у солдат. Они хоть и мучают, но не обижают. Недавно её побили две девки за то, что пришла к их солдатам. Когда она купалась? С месяц назад один добрый дедушка в котельной дал ей помыться под душем. Такой хороший был дедушка. Всегда её подкармливал. И взамен ему ничего не нужно. Он ей даже книжки интересные читал. Сейчас его нет. Она пришла к нему на смену, а другой дядька сказал, что дедушка внезапно умер от сердца. Жалко его.

Закончила всего четыре класса. В школе скучно сидеть на уроках.

Забирали в милицию, хотели отдать в интернат, но там не приняли почему-то. Как думает жить дальше? Весной получит паспорт и пойдёт работать. Её знакомая работает на трикотажной фабрике, обещала за неё похлопотать. Там есть общежитие..

Принесли завтрак. Клава с жадностью поела и попросила с собой взять хлеба. Когда она выходила, Анатолий вышел за ней. Шёл густой снег. Клава пошла в сторону аэродрома и через десяток метров только силуэт в серой шубке еле просматривался через снежную пелену. Потом и он пропал в метельной мгле.

Вернувшись в караулку, долго сидел и думал. О чём? Обо всём.

Читать Флобера о надуманных страстях богатых бездельников не хотелось. Здесь, рядом шла неизвестная ему жизнь тысяч людей, о которой он не имел ни малейшего представления. И хотя он вырос не в оранжерее, тем не менее, такой жизни он не знал. И дай Бог не знать, решил он и вместо разводящего пошёл развести караулы. Метель, которую он любил, и молодость развеяли его плохое настроение, и, вернувшись в караулку через час, принялся за чтение газет, принесённых только что военным почтальоном.

На этом дежурстве Шагиахметов вёл себя странно и подозрительно тем, что был собран, не очень разговорчив, думал всё время о чём-то и дважды переспрашивал того, кто к нему обращался. Но чёрные хитрые глазки блестели и говорили о том, что что-то "неладно в Датском королевстве", и какая-то неосознанная тревога отложилась у Анатолия в память. Но дальнейшее дежурство проходило благополучно, и, отдежурив ещё сутки, Отян вернулся в эскадрилью. Только через месяц станет ясно, что же не ладно в "нашем королевстве".

Снег прекратился, и вся техника вышла на чистку взлётной полосы.

Эскадрилья располагала только бульдозером и грейдером, а от дивизии ВТА работали роторные машины, смонтированные на базе большегрузных автомобилей МАЗ. Роторы стояли впереди машины, вращаясь, захватывали снег, и отбрасывали его метров на пятьдесят в сторону от себя. Снег летел толстой полуметровой дугой как радуга и просвечивался на солнце. Относимые ветром снежинки блестели на солнце и переливались разноцветными лучами. Они сверкали, как алмазная пыль и было очень красиво, когда работали двое, а то и больше роторов.

Ремонт казармы шёл своим чередом, но потребовался песок, который Евлампий не заготовил на зиму. Видно очень беспокоила лысина, которая отбивала у него молоденьких женщин.

Отян взял грузовой автомобиль-вездеход, троих солдат с лопатами и поехали в лес, где находился дикий песчаный карьер. Машина шла по глубокому снегу, и водитель Алексеев то и дело переключал передачу.

В кузове хоть и были боковые скамьи, но сидеть было невозможно, потому что машину бросало из стороны в сторону. Ребята в кузове стояли, а когда заехали в лес, Женя Яценко попросился в кабину третьим, что было не положено. Это он был похож на артиста Крючкова, и когда Отяна хотели "списать" говорил ночью: "Одеялко ему на голову". Сейчас та история ушла в прошлое, и Женька, сидя рядом в тесной кабине, говорил.

– Эх, ребята, в этом году уже дембель.

– Не в этом а в следующем, поправил его Алексеев.

– Сколько тут осталось. Пол-декабря. А ты салобон, молчи, когда старослужащий молвит. Это тебе трубить как медному котелку, а нам с Толей в сентябре туту. Понял? – и продолжал дурачиться:

– Слушай, Толя, поехали после дембеля жить в Самару.

Женька стал говорить сквозь зубы, копируя блатной жаргон.

– Зачем? Мне и в Кировограде хорошо.

– Ничего ты не шурупаешь. Чито в твоём Кировограде? Одни хохлы.

– Хохлы нормальные люди. Мне вообще безразлично, кто какой национальности.

– Не скажи. Хохол без лычки, что справка без печати.

– Так у тебя тоже лычка на погонах, товарищ ефрейтор, Вы мелете ерунду.

Но Женька продолжал.

– И на стройке ты будешь зарабатывать копейки. А в Самаре мы будем с тобой днём спать, вечером ножи точить, ночью работать, а утром деньги считать.

Все трое рассмеялись.

– Ну и трепло же ты, Женька.

Они уже подъезжали к карьеру и увидели на обочине стоявшего с поднятой рукой мужчину в добротной шапке, в кротком полупальто – московке. У него вместо одной ноги был самодельный протез из дерева и в одной руке палка.

Алексеев затормозил и Отян спросил:

– Чего Вам, батя?

– Ребятки, сделайте мне одолжение. Уважьте инвалида войны. Я в лесничестве дрова выписал, а подвезти нечем. Я в селе рядышком, всего пару километров отсюда живу. Почтой заведую. И дрова рядом.

Он так искренне просил, что захотелось ему помочь. Тем более, что тогда было уважительное отношение, даже трепетное, к инвалидам со стороны простых людей.

(Это сейчас в Кировограде, зная, что Банников, заслуженный перед страной человек, лишился ноги и стал беспомощным, его четыре раза грабят, вынося из погреба и сарая всё: картошку, лопаты, мешки, домашний инвентарь)

– Ну что хлопцы? Поможем бывшему солдату?

– Чё за вопрос? – прошипел Женька. – В момент.

– Женька, полезли в кузов. Садитесь, батя, в кабину.

– Ой, спасибо, ребята. Нам только надо подъехать к леснику и показать машину. Он в зависимости от марки записывает количество дров.

Показавши машину леснику, поехали к дровам, сложенным на поляне.

В этой машине ещё на заводе сделали высокие борта и количество дров, погруженных на машину оказалось в два с лишним раза больше выписанных инвалидом.

Село находилось рядом, а почтовое отделение, служившее одновременно домом для почтовика, на самом его краю. Выгрузили дрова и хотели уезжать, а мужчина стал благодарить и совать ребятам деньги.

– Вы, что, батя?

– Ну вы ж уважили, работали.

– Не за деньги мы работали.

– Возьмите, я прошу.

– Мы обидимся, батя.

– Ну, не хотите, так я вам самогон дам.

– Самогон возьмём, – обрадовался Яценко.

Трёхлитровый бутыль самогон вынесла жена, она же и почтальон, и уборщица почты.

Женька принимал самогон, как принимают мужчины первенца вынесенного из роддома. Он даже погладил банку и проговорил:

– Ты ж мой хороший.

Кто-то из ребят сказал:

– Смотри, Женька, не урони.

– Вы что? – ответил Женька и они поехали в карьер.

Не знал тогда ещё Отян, сколько неприятностей принесёт ему эта трижды ним позже проклятая банка самогона. Лучше бы она тогда разбилась и не принесла ему столько унижений, а многим злорадства на его унижения. Но это будет завтра, а сегодня, наскоблив несколько ящиков мёрзлого песка, они вернулись в часть.

К обеду они не успели и пошли в офицерскую столовую для лётчиков, и показали поварам, солдатам из своей части, банку c самогоном и предложили составить им компанию, если те их покормят. Один из поваров, первогодок, по кличке Длинный, работал до армии поваром в ресторане "Метрополь" и специализировался там на приготовлении отбивных. Оказывается, в больших ресторанах существовало разделение труда, чего многие не знали. Длинный любил выпить, обрадовался и сказал, что нет мяса, вот если нальют в бутылку самогон, он поменяет его на мясо и сделает классный обед и ужин одновременно. Тем более что офицеры сегодня ужинать не будут. Они забрали еду продуктами.

Длинный выскочил с бутылкой на улицу и через минут десять вернулся с большим куском свинины.

– Ладанов за водку что хочешь, отдаст. А так, такой жадюга, что умирать от голода будешь, а он тебе куска хлеба не даст.

Ладанов был ефрейтор сверхсрочник, маленький, толстенький, препротивный тип. Он был настолько жадным, что, боясь прыгать с парашютом, делал это ради денег. Однажды во время прыжка он в воздухе подошёл близко к другому парашютисту, молоденькому солдату по фамилии Смирнов. Не разобравшись в том, зачем парашютистам дают нож, он достал его и приготовился резать стропы на парашюте Смирнова. Смирнов, увидев вытянутую руку Ладанова стал ему кричать.:

– Товарищ ефрейтор, не режьте мне стропы! Не надо!

Но Ладанов, подойдя ближе, перерезал ему две стропы. Смирнов (на земле это слышали) стал истерически кричать, плакать и просить Ладанова больше не резать. К счастью, они разошлись и благополучно приземлились. Смирнов, беленький и нежный, как мальчонка, солдатик, и на земле продолжал заливаться слезами.

Когда Ладанова спросили, зачем он резал стропы, он ответил:

– Нам Отян так велел.

– Так я же говорил, если запутаетесь в стропах.

– Так мы ж могли запутаться.

Поняв, что с дураком нельзя иметь дело, Анатолий больше не давал Ладанову возможности прыгать, что тот умудрялся делать в его отсутствие. Шагиахметов за кусок мяса укладывал ему парашют.

Длинный и второй повар быстро сделали замечательный обед, не хуже "метропольского". Все семеро выпили по двести грамм самогона и поели по-царски. Оставшийся литр самогона перелили в бутылки, и Отян сказал поварам, чтоб запрятали их на другой раз.

Сытые и довольные они возвращались в эскадрилью. Начало темнеть, и подмораживать. Ребята шутили, дурачились, и пока дошли до эскадрильи хмель из них почти улетучился.

Анатолий снял шинель, шапку, повесил их на вешалку и как был в валенках сел на свою кровать и принялся читать Флобера. Читать было интересно, он сейчас жил чужой, неизвестной ему французской жизнью, не видел, и не слышал того, что происходит вокруг него в казарме.

Когда дочитал до одного из кульминационных мест книги, где обманутый муж сбрасывает с высокого берега в реку крытый тарантас с женой, сделавшей его рогатым, и её любовником, Анатолий услышал, как кто-то сзади ударил его не очень сильно кулаком по уху. Отян обернулся и увидел стоящим на его кровати пьяного в дым Яценко. Он криво бессмысленно улыбался. Как иногда бывает с Отяном, у него кровь ударила в голову, в груди закипела ярость, он вскочил на кровать, ударил Женьку ногой в валенке, тот перелетел через две кровати и плюхнулся на третью.

С трудом поднявшись, Женька бессвязно бормотал угрозы и ругательства:

– Я тебе бля, сука сделаю. Ты думаешь, что Женьку… Я тебе твою за ногу, да об стенку. В Самаре не прощают…, – и он опять подошёл вплотную к Анатолию и замахнулся. Тот перехватил Женькину руку, но бить не стал, а взял его ладонью за лицо и брезгливо оттолкнул от себя. Рука стала влажной от Женькиных соплей и слюны.

– Женька, тебе мало? Получишь ещё. И где ты нажрался?

– Не твоей хохлацкой морды дело. Я тебя всё равно уделаю.

С этими словами Женька ушёл, но его боевой, вернее пьяный задор не прошел, и он пошёл куражиться дальше. Подошёл к дневальному, молодому солдату, и стал приставать к нему.

– Ты салага чего на меня уставился? Знаешь, что я тебе могу сделать?

– Женька, не трогай парня. Он службу несёт! – крикнул кто-то из старослужащих. Но тот как не слышал. Дыша в лицо дневальному, прижал его к стенке. Солдат оттолкнул Яценко, а тот ударил его по щеке. Эту безобразную сцену увидел старшина Шейко и закричал:

– Яценко! Ты чего безобразничаешь.

Женька обернулся и попёр на старшину. Шейко дал команду дневальному и другому солдату, находящемуся в наряде, связать хулигана и бросить в умывальник, что те и сделали.

Настроение у Анатолия, и всех видевших это безобразие, испортилось, он помыл руки, запачканные о Женькину пьяную рожу, пошёл во двор, на морозец. Походил и успокоился. Но читать не хотелось. Посмотрев телевизор и дождавшись отбоя, лёг спать. Спал до утра, а когда наступило утро 21 декабря 1961 года, то вокруг него закрутилась карусель неприятностей.

Старшина Шейко, всегда сам находивший способ воспитания своих подчинённых, сейчас решил доложить начальству. Уж слишком наглой была выходка Яценко, чтобы её оставить безнаказанной.

После утреннего построения он доложил о произошедшем замполиту Бояршинову. Тот вызвал Яценко и спросил его с кем он пил водку. То ответил, что с Отяном.

Анатолий не мог подумать, что Женька назовёт его: ещё со школы все знали, что нельзя впутывать других участников нарушения дисциплины, если попался сам. Женька же считал, что всё пройдёт с рук, потому что Отян среди офицеров пользовался авторитетом и по слухам выпивал со многими и даже с командиром, что было явным преувеличением.

Действительно, после соревнований, в один из вечеров, Отян возвращался в часть из пресловутого университета и на дороге повстречался с машиной командира. Она вдруг затормозила, открылась задняя дверца, из неё высунулся капитан Кацман и пригласил сесть рядом с ним. Отян залез в машину с принятым в армии приветствием:

– Здравия желаю!

Впереди сидел командир. В кабине пахло спиртным, луком, и ещё чем-то. Синьков молчал, и когда машина поехала дальше, заговорил Кацман:

– Анатолий, командир специально остановил машину ради тебя. Он хочет тебя поздравить с хорошим выступлением на соревнованиях и поблагодарить тебя за то, что ты приумножил славу нашей прославленной эскадрильи.

Чем была прославлена эскадрилья, Отян не знал, и если хотел командир отблагодарить, то мог бы сделать это сразу после соревнований. Своей славы Отян не видел, и понимал, что всё возникло вдруг, по пьянке. Командир молчал. Он был уже хорошо загружен.

Подъехали к какому-то дому и Отяну показалось, что он уже видел это место, но не мог вспомнить когда. Они вышли из машины, в которой остался водитель Юра, и Кацман постучал в закрытые двери подвального помещения дома. Дверь открылась, их встретил пыхтящий и сопящий толстый человек, и они сошли по вытертым за много лет ступеням из кирпича, уложенного на ребро, в громадный подвал с кирпичными сводами. В подвале стояли ящики с бутылками, коробками и ещё чем-то.

Сопящий и пыхтящий человек ушёл в бездонный подвал за ящики, а Кацман принёс стул, поставил его командиру, а для Отяна и себя перевернул пустую тару. Потом он сходил во чрево подвала, принёс бутылку коньяка, кусок колбасы, шоколад и ещё бутылку с каким-то напитком.

– Смотри, Анатолий, это французский коньяк, а это "Кока-кола", знаменитый американский напиток. Шоколад из Бельгии и только колбаса наша, но тоже со специального мясокомбината. Всё это, – и Кацман показал рукой на содержимое подвала: – склад "Интуриста" Пьют и едят это только иностранцы и члены Политбюро, – он засмеялся и добавил: – и мы с командиром.

– Кончай трепаться, наливай, – сказал Синьков, понимая, что Кацман говорит то, что уже говорил не раз, больше для него, чем для Отяна.

Анатолий выпил налитые ему сто грамм коньяка, закусил колбасой, откусил кусочек от шоколада. Кока-кола ему не понравилась, пахла лекарством и ещё чем-то. Он вспомнил тройной одеколон, выпитый им в поезде, по дороге в армию и вспомнил, когда он видел этот дом и этот подвал – в день приезда в Тулу, когда Синьков и Кацман тоже пошли сюда, а Юра отвёз его в эскадрилью. Командир и Кацман выпили остальное содержимое бутылки, и Синьков потребовал ещё.

– Может, хватит, командир.

– Я сказал, что ещё!

– Мы же много выпили.

– Это Вы же много выпили, а для меня это комариный укус. Давай, тебе сказал!.

Кацман принёс ещё бутылку, но уже советского коньяка. Синьков налил себе полстакана, выпил, закусил шоколадом и голова его опустилась на грудь.

– Упал, сердце больше не билось, – сказал Кацман слова из песни, и добавил:

– Тащи теперь эту пьяную свинью. Сходи за Юрой, – обратился он к Отяну.

Они с трудом подняли по лестнице мычащего командира, усадили его в машину и поехали к его дому. Кацман предупредил их, что когда поднимут Синькова на третий этаж, пусть уходят, чтобы, его жена их не видела.

Затем Юра завёз Кацмана домой, и они уехали в часть. Отян никогда никому об этом не говорил, но, наверное, что-то болтнул Юра, потому что кто-то из ребят намекал Анатолию на это.

Женьку оставили в покое, дескать, что с оболтуса возьмешь, и взялись за Отяна, причём не с дисциплинарной позиции нарушения армейского Устава, а там где больнее, по линии приёма в члены КПСС.

Дело в том что на сегодня было назначено партийное собрание с такой повесткой дня.

Отян в молодости обладал хорошей памятью, и без труда, совершенно нехотя запоминал цифры, даты, привязывая их в определённую цепочку.

Так 12 – января день рождения сестры Вали и начало Берлинской наступательной операции, 13 марта, в его день рождения состоялся в Минске первый съезд РСДРП, родился педагог и писатель Макаренко,12 мая 1959 года родился сын Серёжа, и в 1964 Отян получи водительские права, а в 1967 назначен управляющим трестом и т.д.

Сегодня же было 21 декабря 1960 года, восемьдесят первая годовщина со дня рождения уже разоблачённого, но остающегося в памяти Сталина и десятая годовщина со дня вступления в комсомол.

Через шесть лет в этот день он будет защищать диплом инженера-строителя в Одесском Строительном Институте и вечером того же дня "познакомится" с артисткой Лужиной, которую утром разыграют его друзья.

А пока секретарь парторганизации Хрупов вызвал его к себе и сказал написать объяснение, где и с кем пил.

Отян пошёл к Яценко, "поблагодарил" его и сказал:

– Ну, вот и поточили ножи, поработали, а сейчас будем деньги считать. Врезать бы тебе по сопатке, чтобы знал.

– Да я, Толя, хотел, как лучше…

– Дурак ты, Женька. Скажи, ты назвал поваров и ребят, что с нами были?

– Ну, я ж не совсем дурак. Нет, не говорил.

– Тогда предупреди их, а то мне влетит ещё больше. Скажут, спаиваю эскадрилью.

– Я уже сказал, только Длинного нигде нет. Он и не ночевал в казарме, но старшина об этом не знает.

– Кстати, а где ты вчера добавил?

– Пошёл в столовку и с Длинным оприходовали.

– Что, вдвоём почти литр?

– Не помню, кажется, ещё кто-то был.

– Спроси второго повара, где Длинный.

– Я спрашивал. Он не знает, но сказал, что тот говорил, что поедет в Москву, домой.

– Ни фига себе! Час от часу не легче.

Мимо них проходил Алышев и с ехидством, злорадуясь, подначил:

– Друзья встречаются вновь! Давно не виделись, разбойнички?

– Да пошёл бы ты, – прошипел сквозь зубы Женька, чтобы Алышев не услышал.

– Пойдёт ли он, а я пойду, – заключил Анатолий и пошёл писать объяснительную.

Его всё время мучил вопрос насчёт Длинного. Он рисовал в своём воображении, что если тот тоже даст показания насчёт выпивки с Отяном и тогда дело могут довести до трибунала за подталкивание к дезертирству. Он подошёл к приятелю Длинного, тоже москвичу Косте. У кости была одна особенность. У него нижние зубы выступали над передними и из-за неправильного прикуса, и он при разговоре свистел.

Он исполнял в эскадрилье роль почтальона.

– Костя, сбегай сейчас на почту…

– Сейчас не время ещё. Рано.

– Неважно сбегай. Твой дружок, кажется, рванул домой. Позвони ему, и если он есть, предупреди, чтобы он никого не впутывал А то ему пришьют групповуху, и другим будет худо.

– Я побежал.

Когда Костя пришёл из почты, он сообщил, что мать Длинного сказала, что его нет, но Костя чувствует, что она сказала неправду.

Тем не менее, он ей передал просьбу Анатолия.

В течении дня стали выявляться друзья, недруги, сочувствующие, нейтральные и явные недоброжелатели.. Друзья и сочувствующие, а их было меньше, подходили к Анатолию, успокаивали, остальные отмалчивались или ехидно улыбались.

В своей жизни Отян ещё не раз столкнётся с тем, что люди, ещё вчера перед ним заискивающие, когда он был их начальником и они зависели от него, сегодня, когда его понизили в должности или отворачивались и проходили мимо, не здороваясь, или откровенно злорадствуя, говорили гадости, переходя на "ты". Отян же, всегда был ровен даже к вчерашним его врагам, далёк был и от того, чтобы добивать поверженных. И были случаи, когда вчерашний обидчик, видя, что Анатолий не помнит зла, сам вспоминал о нём и просил прощения, что делал его по глупости. Не прощал Отян только подлости, но месть в его арсенале не присутствовала.

После обеда началось закрытое партийное собрание, на котором могли присутствовать только члены партии.

Когда председатель собрания объявил повестку дня о приёме в члены КПСС кандидата Отяна, встал Алышев и сказал, что забирает раннее данную им рекомендацию и первый вопрос отпал сам собой. Тогда перешли к другому вопросу: рассмотрение нарушения армейской дисциплины Кандидатом в члены КПСС Отяном.

Здесь началось самое несуразное.

Оказывается, ему не могли ввести в вину, то, что он выпивал с Яценко, тем более в объяснительной он не упоминал об инвалиде-почтовике, а сказал, что купил водку в сельском магазине.

Больше того, выпивка сама по себе не является нарушением армейской дисциплины. Ни в одном Уставе об этом не было сказано. И так как наказывать его было не за что, придумали формулировку – самовольная отлучка из части в столовую. Это была уже такая глупость, что Отян, ранее решивший, что не будет возражать против наказания, возмутился и стал обороняться. Этим, как считали обвинители, он ещё больше усугубил свою вину, и если вначале предлагали простой выговор, то сейчас захотели объявлять строгий так как "товарищ не понимает".

Смотрел и слушал Отян и удивлялся. Те, кто ещё несколько дней назад заходили к нему в парашютку, просили лука и сала, и здесь же выпивали списанный, а вернее украденный спирт, сейчас клеймили его позором и старались показать свою лояльность по отношению к партийному руководству, затеявшему это судилище. Хорошо, хоть завсегдатай парашютки и выпивоха Мальков был беспартийным.

Нашёлся и защитник, капитан Прохоров. Старлей Курбацкий и старшина по имени Веня просили смягчить наказание и оставить простой выговор.

На том и порешили.

Сейчас смешно и странно читать переживания человека, которому на собрании таких же людей как и он, делающих такие же нарушения, выносят как-то выговор, пусть даже и где-то записанный.

В этом (Отян тогда впервые понял) проявляется всё лицемерие Коммунистической партии. Лицемерие партии проявлялось во всём. За то, что наказывали рядовых коммунистов, не наказывали лидеров, которые, пользуясь своим положением, делали преступления не только перед человечеством, но и Богом. В партии, как и в преступном мире, существовал лозунг: "Не пойман – не вор".

А что выговор? Партия переняла у церкви, причём худших её времён, времён средневековой инквизиции, систему наказаний.

Выговор, это аутодафе, когда с позорным колпаком на голове человека возили в позорной коляске сквозь толпу. С партийным выговором человек был прокаженным. Он не мог быть повышен в должности или звании, не мог защищать диссертацию, не мог быть допущен к секретной работе, ехать за границу и т.д. Исключение из партии, то же, что и отлучение от церкви. В своё время оно приводило к сожжению на костре, а в СССР к расстрелу. Исключённый из партии носил всегда на себе это клеймо, как человек за воровство или убийство, а в недалёком российском прошлом ходил с отрезанными ушами или вырванными ноздрями.

Потом Отян стоял перед партийной комиссией в дивизии, где ему повысили наказание.

Но через полгода всё это было в прошлом. Выговор сняли и приняли в члены КПСС, в чём Отян был доволен, но не гордился, как этого требовал Устав. Он уже хорошо понимал, во что он вступил.

Новый год Анатолий встречал с тремя сослуживцами, пригласивших его в компанию девушек, к ним домой. Они его пригласили по двум причинам. С ним их отпускали до восьми утра, а без него только до часу ночи. И ещё потому, что пригласить Анатолия попросила одна из них, пионервожатая подшефной школы, которая и организовала эту вечеринку. Отян не знал этого, вёл себя непринуждённо, не давая повода думать, что он заинтересовался кем-то из девушек.

Пили разведенный спирт и ели нехитрую закуску, приготовленную девчатами.

Когда крутили бутылку (игра, в которой, крутящий бутылку должен поцеловать того или ту на кого укажет горлышко бутылки), Анатолию, как назло, чаще других выпадало целоваться с пионервожатой.

А у неё на верхней губе была родинка с колючими волосами, и Анатолию страшно неприятно было, когда он крутил, а она указывала на пионервожатую. Но не показал, что ему эта девушка была неприятна. У неё, как и многих женщин, общественниц, появляются мужские черты характера, что большинству мужчин не нравится. Анатолий так же не проявил особого внимания к другим девушкам, более женственным и миловидным, и пионервожатая решила, что он может быть её, хотя и знала, что он женат и имеет ребёнка.

Она раза три пригласила его в школу, чтобы он рассказал школьникам о парашютном спорте и показал парашют. Дальше – больше.

Она стала под разными предлогами появляться в части и вызывать Отяна. А ему было неудобно прямо отшить её, игра в кошки мышки, где Анатолий был мышкой, дошла до того, что она приходила к караулке, когда он дежурил. Он приказал часовому не пускать её даже на территорию караулки, за что потом она выговаривала Анатолию своё возмущение. Всё это не могло быть незамеченным и парторг Хрупов, борец за чистоту нравов, после её очередного прихода сказал Отяну:

– Ты имеешь одно взыскание, хочешь получить ещё одно?

– За что? – искренне удивился Анатолий.

– Ты что не понимаешь? Ты женатый человек, завёл себе любовницу.

– Вы что, меня за ноги держали.

– А ты не груби.

– Вы меня извините, товарищ капитан, но если вы так бдите нравы, то сделайте так, что бы она больше ко мне не приходила.

– Я не могу. Она из подшефной школы.

Отян засмеялся и с ехидной двусмысленностью сказал:

– Вот поэтому и я не могу.

– Ну, ну! – сказал Хрупов и пошёл.

А Анатолий сказал изнывающей кошке, что ей пора найти другого, потому что и её могут ожидать неприятности. К удивлению, пионервожатая без труда переключилась на Костю свистуна, чем он был рад, она его частенько отмазывала от службы и забирала домой для любовных утех. Он, придя в казарму, в курилке в подробностях рассказывал умирающим от похоти и смеха солдатам как она повизгивала, изнывая от любви. Костя рассказывал со свистом, и это смешило больше, чем сам рассказ.

1-го января 1961 года, правительство провело вторую после войны денежную реформу. Как любая денежная реформа, она не улучшила, как обещал Хрущёв жизнь простых людей, а ухудшила, так как на рынке всё подорожало.

Анатолий после вечеринки спросил Шагиахметова, который был в новогодней компании:

– Откуда у девушек был спирт?

– Я дал, – с гордостью ответил тот.

– А ты где взял?

– Помнишь дежурство, когда я охранял ГСМ. Ну это тогда, когда девочка с солдатами кувыркалась, – подражая узбеку Шамсуддинову, сказал Эдик.

– Помню, и что?

– Я срезал пластилиновую печать, открыл замок, к которому с лета подбирал ключ. Налил из бочки канистру спирта, вынес его, и наклеил печать обратно.

– А где дел канистру.?

– Тогда зарыл в снег, ночью пришёл и забрал.

– А где канистра сейчас?

– Так я и сказал. Нашёл дурочка. У знакомых.

– Ты, Эдька, с ума сошёл. Тебя же посадят.

– Во-первых, никто не узнает. А во-вторых, офицерам можно воровать и пить спирт? А нам нельзя? Я только восстановил справедливость.

– А если я тебя заложу?

– Ты? Не заложишь. Остальным я в жизни не скажу. А заложишь, сядешь вместе со мной. На твоём дежурстве я его брал, и пил его ты со мной.

И Шагиахметов рассмеялся своим смехом, похожим на звук издаваемый бильярдным шаром, катящимся по мраморному полу.

Хотелось бы перейти к весенним воспоминаниям, когда начались сборы и прыжки в Фергане, но память вырывает из воспоминаний прошлого интересные куски, не написав о которых книга была бы беднее.

В начале января, в субботу, в солнечный морозный день на площадке Хомяково производились парашютные прыжки. Отян успел два раза прыгнуть, а в конце, когда собирались улетать в Тулу, его позвал заместитель командира эскадрильи, капитан Зезекало и приказал сесть к нему в самолёт. Когда самолёт взлетел, Зезекало подозвал Анатолия к кабине пилотов и сказал внимательно следить за местностью.

– Смотри, мы сейчас поищем лосей, нужно хорошо запомнить их местонахождение, – прокричал Зезекало.

Самолёт летал над лесом большими кругами, пока Зезекало что-то не увидел.

– Смотри, – и показал вниз, где широким шагом двигались по лесу пятеро лосей. Когда пролетали над ними, лоси остановились и легли на землю. Как только самолёт отлетел, они поднялись и пошли назад. Лес был лиственный и сдалека их прикрывали своей чёрной массой деревья без листьев, но когда подлетали ближе, лоси смотрелись, как на ладони. Среди них был один громадный бык с такими большими рогами, что был похож на грузина в большой, как аэродром фуражке.

– У них "кацо" за старшего.

Зезекало шутку понял, улыбнулся, положил планшет на колени, поставил на карте точку и передал планшет Отяну.

– Запоминай! – крикнул Зезекало, сделав ещё пару кругов над животными.

Анатолий недоумевал зачем он вдруг понадобился, но не привык задавать вопросов, и по прилёту пошёл в казарму, где старшина записал его на вечер начальником караула.

Последнее время Отяну разрешали офицеры брать в караул их табельный пистолет, но сейчас ему Шейко сказал взять автомат.

Отян пошёл в караул и после ужина завалился спать. Часов в пять утра раздался треск полевого телефона, стоящего в караульном помещении, и дежурный по эскадрилье распорядился:

– Сдай дежурство разводящему, и с автоматом и в тулупе, срочно иди к командиру.

Теперь Отян понял, что не его хорошее ориентирование было нужно, а автомат Калашникова, который он возьмёт на охоту.

– Здравия желаю товарищ…

– Возьми автомат под тулуп и никому его не показывай, пока я не скажу. Особенно егерю. Иди садись в машину. Сухой паёк для тебя у водителя.

Командир сел в свою легковую машину, с ним сел Зезекало и какой-то гражданский, а все остальные с ружьями, сумками и рюкзаками, в грузовой, крытый тентом вездеход.

В СССР существовало два общества охотников. Одно из них находилось в ведении министерства обороны. Многие офицеры эскадрильи были его членами и иногда приносили ружья на дежурство.

Лучший из охотников, капитан Максимов занимался стендовой стрельбой, имел по ней первый разряд и занимал в гарнизоне второе место. Он внутри одного из стволов ружья вмонтировал нарезной ствол от автомата ППШ, стреляющего боевыми патронами. Максимов сетовал на то, что слишком мала убойная сила. Вот бы ствол от Калашникова…

Радиоинженер старлей Зайцев принёс на дежурство в выходной день ружьё, надеясь пострелять соседских ворон, которые своим криком всем надоели. Вороны же увидев, ружьё, улетели и не появлялись. Зайцев, раздосадованный, повесил на забор газету, очертил круг и выстрелил в него дробью. Потом долго рассматривал газету, показывал её любопытным и говорил:

– Кучность хорошая. А у левого ствола, просто замечательная.

Лёва Суслов заметил, что по газете легко попасть, а как по летящей мишени?

– Давай твою шапку, попробуем.

– Согласен. Но если не попадёте, я буду стрелять по вашей.

– Идёт.

Закончился спор тем, что Лёва разнёс шапку Зайцева в клочья, и тот, растеряно вертя её в руках, чуть не плакал. Отян, наблюдавший за всем этим ехидно спросил:

– Ну, и как кучность.

– Пошёл бы, Толя на хуй, – заработал Анатолий и пошёл, куда его послали.

Такая была в основном охота.

Сейчас у всех было настроение немного напряжённое перед ожидаемой охотой. Каждый рисовал в своём воображении, как на него выйдет подгоняемый загонщиками лось, как он вскинет ружьё, и первым же выстрелом перебьёт тому позвоночник, а потом подбежит и охотничьим ножом перережет ему горло. На зависть своим товарищам ему достанутся громадные рога. Куда их только девать?

У всех жильё было тесное, а некоторые жили на квартире. А

Максимов принёс в прошлом году рога, а сосед, работяга с оружейного, смеялся:

– Ну, Максимов и трудится твоя Валька. Это у тебя уже третьи.

Можно позавидовать.

– Чему? – глупо спросил Максимов.

– Ни чему, а Вальке твоей. Хороши рога она тебе сделала.

– Иди проспись.

Когда машина заехала в лес и начало светать, кто-то спросил:

– А кто этот гражданский. Раньше его не видели.

– Кажется, председатель райисполкома. И не задавай больше вопросов тебя не касающихся.

– Да я так просто.

Подъехали к дому егеря. Вышел высокий человек в полушубке, валенках и шапке-ушанке с опущенными клапанами. Сел к командиру в машину и поехали дальше.

Минут через пятнадцать остановились, отобрали несколько человек загонщиков, которые вместе с егерем пошли в лес. Через минут десять опять остановились, и все вышли из машины. Командир и Максимов распределили охотников по номерам, ещё раз напомнив о правилах стрельбы. Все стали на указанные места полукольцом, обхватив большую площадь. Стояли на редколесье. Перед охотниками была по сути громадная поляна на которой росли тоненькие разрозненные деревца и мелкий кустарник. Сзади был густой лес. Командир поставил Отяна рядом с собой у толстого дерева. Старшина Шейко стоял в метрах семидесяти справа, а слева на таком же примерно расстоянии стоял гражданский. Снег в лесу был глубокий, и пришлось вытаптывать себе площадку. Командир приказал Отяну подготовить автомат к стрельбе на одиночные выстрелы и доставить патрон в патронник, но самому не стрелять, а передать по команде автомат ему. Стояли долго. Отяну было тепло, только автомат перекладывал из одной руки в другую.

Первоначальные мысли о том, что он будет героем охоты отпала, и он себя чувствовал не то вторым номером у пулемёта, приготовленного к бою, не то оруженосцем Санчо Пансо у рыцаря печального образа Дон Кихота.

Но, постояв немного, подумал, что больше похож на помощника грабителя банка, подающему тому инструмент для взлома. Когда часам к десяти, а может и позже, уже надоело стоять, фантазировать, захотелось есть, стал слышаться какой-то далёкий выстрел и шум, с правой стороны показался метрах в трёхстах лось. Он шёл, а может и бежал, быстрым размашистым шагом или, как говорят, рысью и издалека казалось, что он плывёт по снегу, вернее летит над ним. У Анатолия в теле появилось напряжение и.ожидание какого-то действия. Так, наверное, себя чувствует хищник перед решающим прыжком. Командир протянул руку, взял автомат, приложил к плечу и повёл стволом в сторону лося, но не стрелял. Раздался выстрел со стороны старшины, и лось, сменив немного направление, нагнув голову и не разбирая дороги, пошёл на него. Старшина ещё раз стрельнул. Лось шёл сейчас боком к командиру и казался таким большим, что закрывал за собой всё пространство. Командир стрельнул, лось споткнулся, но продолжал бежать на старшину, еще ниже опустив рога. Тот, видя, что не успеет перезарядить ружьё, рванулся к лесу. Командир ещё раз стрельнул, потом ещё. Лось споткнулся и упал на передние ноги. Он пытался встать, но только толкал перед собой снег и сунулся вперёд. Потом вдруг замер и медленно повалился наземь. Командир дал команду разрядить автомат и спрятать его в машине. Юра, водитель спрашивал:

– Ну что, завалили?

– Завалили, запрячь, – и пошёл посмотреть на лося.

Толпа охотников обсуждала чьи пули попали в лося, так как ран было несколько, а Анатолий стоял у павшего в неравном и несправедливом бою красавца сохатого, лесного исполина и думал о том, что сейчас был соучастником какой-то гадости, а может быть и преступления.

Потом была разделка туши, приготовление свежей лосятины, её еда, пьянка, в которой Анатолий не участвовал, стрельба по пустым бутылкам, езда в сельский магазин за водкой, которой всегда мало.

Когда ехали назад, охотники сначала орали песни, а когда выехали на шоссе и стало меньше трясти, уснули.

В части кто-то пытался спросить за охоту, но Анатолий прерывал спрашивающих резким ответом:

– Не был я ни на какой охоте!

Это была первая и последняя охота с соучастием в убийстве в его жизни.

В средине января эскадрилья должна была вылететь в Рязань для выброски тамошнего полка. Командировка предстояла на несколько дней, может на неделю или больше. Всё зависело от погоды, которая может преподносить различные сюрпризы. Утром Анатолий выдал экипажам парашюты и пошёл со всеми на аэродром помогать сорвать самолёты со стоянки. Самолёты Ан-2 зимой ставят на лыжи, и они от длительной стоянки плотно прилипают к снегу, и что хуже, во время оттепели с последующим морозом примерзают так плотно, что их приходится вырубывать изо льда. Сейчас самолёты просто прилипли, но требовалось много народу, чтобы их оторвать. Бывает, что десантники уже сели в самолёт, а он не может тронуться с места. Тогда они выходят из самолёта и раскачивают в стороны фюзеляж. Самолёт начинает двигаться, а они на ходу неуклюже залезают в него. Когда все самолёты оторвали от снега, что было в этот раз несложно, произошёл забавный случай, о котором потом долго вспоминали.

Служил в эскадрилье лётчик по фамилии Лавренёв (фамилия изменена). Лётчик он был замечательный. Самолёт у него был под номером 06. Его закрепили за командой, так как лучше его никто не производил расчёт и выброску парашютистов. Было ему за сорок, высокого роста, чуть сутулившийся, он больше походил на бухгалтера, чем на классного лётчика, особенно когда с чёрным служебным портфелем шёл, чуть раскачиваясь в стороны, к самолёту.

Его уважали за хорошую работу и мягкий характер, но некоторые завидовали, что, летая с командой, он имел больше всех часов налёта, за которые платили деньги.

Он снимал квартиру у частника во флигеле, вход в который был с улицы.

Лавренёв женился на красивой, полногрудой девушке с пышными формами, но к этому времени красота её несколько поблекла, и она пыталась компенсировать их косметикой.

Она не обладала вкусом и чувством меры и была похожа на матрёшку со своими ярко накрашенными губами, чёлкой и томными глазами. Над её видом посмеивались, и это даже слышал Лавренёв, но в силу своего незлобивого характера не обращал на подначки внимания. Но до Лавренёва стали доходить слухи, что она ему не верна. Даже не слухи, а один из офицеров сказал ему, что его жена изменяет ему с солдатом из соседней дивизии. Но тот только отмахнулся. Наверное, он умел просто сдерживать себя от эмоциональных поступков. Сам же, по всей вероятности, переживал, но вида не показывал. Детей у них не было, она не работала, а от безделья и постоянного ожидания мужа томилась от страсти её обуревавшей.

В один прекрасный день или вечер Лавренёв застал её в доме вместе с солдатом. Солдата он спокойно выпроводил, а ей сказал, что подаст на развод.

Потерять мужа с его приличной зарплатой ей не хотелось, она падала на колени, просила прощения, говорила, что его любит, а это её бес попутал. Лавренёв же её действительно любил и простил ей вселенский грех.

Но отведав запретный плод один раз, невозможно от него вообще отказаться и… солдат по-прежнему приходил в отсутствие мужа к жаждущей любви индюшке.

Может быть и терпел бы любящий муж такую ситуацию, но к его несчастью солдат оказался болтлив, хвастлив и, мягко говоря, не совсем порядочен.

Лавренёву стали в глаза говорить, чтобы он не позорился, как будто бы защитники нравственности беспокоились о нём. Им было важно посмотреть на его реакцию. И он решился. Решился, наверное, не до конца, а только припугнуть свою любимую курочку.

Он сказал своей супруге, что перелетает навсегда жить в Рязань, уложил два чемодана со своими вещами и принёс их утром в свой самолёт.

Любительница поспать прозевала уход мужа из дома, проснулась, понежилась в постели, думая о наступающем вечере без мужа и своём солдате воробышке. Её тело уже сейчас страдало от неукротимого желания любви. Но вдруг она заметила отсутствие мужниных вещей, схватилась с кровати и побежала в воинскую часть, даже не умывшись и не причесавшись. На ходу застёгивая дорогую шубу надетую, прямо на ночную сорочку, и нисколько не заботясь о свой внешности, бежала она, иногда переходя на шаг, оттого, что заходилось сердце. Давно ей не приходилось так бежать. Обычно она носила себя. как пава, упиваясь сама собой, любимой.

Но сейчас её грудь и бёдра, которыми она гордилась, подпрыгивали с каждым её шагом, мешали бежать, пот заливал глаза. Она услышала звук работающих самолётных двигателей, сняла платок, взявши его в руку, расстегнула шубу, забыв о том, что она без платья и в валенках на босую ногу. Главное, не дать мужу улететь с вещами.

В таком виде она прибежала на аэродром. Часовой попытался её остановить, но она, видя, что сейчас самолёт N 06 начнёт выруливать на старт, подбежала к нему, открыла дверь и стала залазить в него.

Но так как подножка была снята, а порог двери находится на высоте сантиметров семьдесят, она поставила на него сначала одну ногу, затем вторую и в этот момент её шуба задралась вместе с ночной сорочкой и все стоящие на земле увидели…

Что они увидели писать неудобно, но те, кто стоял, или согнулись от хохота или упали на снег и колотили ногами. Сержант Корзун произнёс, смакуя каждую букву:

– Ну и гинекология, на всю эскадрилью хватит.

Потом полное экзотическое видение нырнуло во чрево самолёта и оттуда один за другим вылетели два чемодана. От удара о землю они раскрылись и капитанские вещи, подхваченные вихрем от пропеллера, полетели за границу аэродрома в дренажный ров. Потом в дверях показалась растерзанная мадам, села на порог и вывалилась на снег.

Она стала бежать за вещами, наклонятся и опять показывать любопытным солдатикам свои достоинства.

Вылет в Рязань был сорван. Когда с помощью ребят были собраны все вещи, к ней подошёл замполит Бояршинов и стал ей что-то выговаривать.

Наверное, он говорил о том, что она своими действиями подрывает боеспособность десантных войск, показывая свои интересные места разлагает советских солдат, заставляя их думать о вожделённом женском теле, отвлекая от боевой и политической подготовки, и в конце концов, своим нехорошим поведением она бросает тень на всех офицерских жён.

Лавренёв всё это время сидел в своём самолёте и заливался краской от стыда. Но сейчас о нём все позабыли и не думали о том, как в таком состоянии он будет лететь.

Даме подали машину и увезли домой вместе с чемоданами. Самолёты, поднимая снежную пыль, взлетели с аэродрома Мясново и взяли курс на Рязань. Никто из улетавших не знал тогда, что через несколько дней их ждёт испытание, поставившее всю эскадрилью на грань между жизнью и смертью.

Анатолий за эти дни два раза побывал в университете, ходил в караул и много читал.

В штабе говорили, что в Рязани работа идёт нормально и на следующей неделе эскадрилья вернётся в Тулу.

Длинный, сбежавший домой в Москву, ещё до Нового года приехал с матерью в часть. Она просила командира простить его, что не надо рассматривать его как дезертира. Она за него ручается: сделал по глупости и это больше не повторится.

Ей объяснили, что от командования эскадрильи ничего уже не зависит, все дела находятся в особом отделе и прокуратуре. И он не только сбежал домой, что является дезертирством, а обокрал киоск в соседней дивизии, и они тоже против него возбудили дело. Мать ходила из одной дивизии в другую, часами ожидая приёма на проходной, добилась приёма к военному прокурору.

Ей никто ничего не обещал, говоря о том, что ребята, призванные из Москвы, в основном, маменькины сыночки. На последних учениях трое из них после выброски десанта не стали выполнять боевую задачу, а прямо на лыжах, с оружием, (правда, с холостыми патронами) отправились домой в Москву. И таких случаев много.

– У меня полный шкаф таких дел, – сказал прокурор, показав для убедительности рукой на шкаф с папками, которые лежали и сверху на шкафу. Мать Длинного вздыхала, сочувствовала прокурору на его тяжёлую работу, но продолжала просить за сына и говорить, что он же без оружия уехал. Она каждый вечер приходила в эскадрилью и под Новый год уехала. Единственное, что она сумела сделать – оплатить стоимость шоколадок, украденных сыном.

Правда, буфетчица приплюсовала к шоколадкам килограмм апельсин и несколько пачек дорогих сигарет. Мать уверяла, что он сигарет и апельсины не брал, но уплатила за всё, что та требовала. И командир дивизии, предоставивший Анатолию отпуск за чистку Ленина, отозвал дело о краже.

Длинный пока остался при части и куховарил по-прежнему, ожидая решения свыше.

А сейчас, начальник штаба майор Бояров, вызвав Отяна к себе, сказал.

– Командование ВДВ решило не судить трибуналом всех москвичей – дезертиров. Все, кто добровольно вернулся в свою часть, переводят по дальним дивизиям. Завтра, в десять ноль-ноль ты должен его препроводить в штаб дивизии, оттуда их отправят в Псков.

Отян вспомнил, что это он, привезенным из лесу самогоном, способствовал тому, что Длинный дезертировал и улыбнулся.

– Ты чего улыбаешься? А, ну, конечно оттуда не сбегут, – понял его улыбку по-своему и добавил:

– Правда, я получил приказ из штаба ВДВ, что два бойца сообразили сбежать из Дальневосточной дивизии. Так их патруль ждал возле их дома. Даже маму не удалось увидеть, отправили назад.

– Ну и что, их судили?

– Да нет. Маргелов пожалел дураков.

Вечером Отян сказал Длинному о предстоящей его поездке, он несказанно обрадовался и предложил это дело обмыть.

– Ты чего? Сдурел. Я и так из-за одного дурака погорел.

– Ну я же тебя не впутал.

– И на том спасибо.

Отян смотрел на этого большого, неуклюжего парня с большим ртом и с грубыми чертами лица, как бы рублеными топором. Длинные худые руки с громадными ладонями упирались в торчащие колени Он походил на скульптуру мученика, которую Анатолий где-то видел. Через много лет в разных городах и странах он видел фигуру и лицо Длинного на картинах и скульптурах, отражающих и святых великомучеников древности и простых солдат в концлагерях.

На следующий день они приехали трамваем в штаб дивизии увидели там человек тридцать таких же как и Длинный "переселенцев".

– Ну, Длинный, будь здоров! Смотри опять не начуди.

– Длинный, Длинный. Ты хоть знаешь, как меня зовут? На вот тебе мой домашний телефон, будешь в Москве – звони.

– Извини, Серёжа, но если бы ты те откликался на кличку, тебя все называли бы по имени.

– А я и не обижаюсь. Меня и в школе и на работе Длинным называли.

Сергеев много, а Длинный я один.

Попрощались.

Через восемь лет, в1969 году, Анатолий был в командировке в Москве и зашёл в ресторан Метрополь пообедать. Вспомнил о Длинном и спросил официанта, работает ли у них Сергей Длинный.

– Конечно. Он сегодня подменяет шеф-повара. Позвать?

Через пару минут в дверях появился Длинный. Он стал ещё выше, но уже не походил на человека из концлагеря. Кости его обросли мускулами, лицо выражало твёрдость и уверенность. Узнал Отяна сразу.

Пригласил в отдельную комнатку, велел принести Анатолию обед и двести грамм.коньяка.

– Я угощаю. Но ни пить, ни сидеть с тобой долго не могу. Сейчас должна прийти группа иностранцев и у нас запарка. Приятного аппетита. Кушай, я к тебе ещё зайду.

Отян сытно пообедал, от выпитого коньяка немного захмелел и сидел курил. Зашёл Длинный.

– Как обед? Вкусно?

– Очень. Спасибо. Как твои дела? Женился?

– Собираюсь. Пока будущий тесть не согласен. Большая шишка.

Кем-то в Совмине работает.

– А она?

– В Интуристе. Она закончила университет, знает языки и обслуживает иностранцев: испанцев, португальцев, бразильцев и ещё многих из латинской Америки.

– Я тоже в этом году торговый институт заканчиваю.

– А если её отец так и не согласится?

– Согласится, – и засмеялся, – она на четвёртом месяце беременности.

– Тогда, да, согласится.

– Толя, я побегу, заходи. Ах да – вспомнил. Ко мне дня три назад Кацман заходил. Помнишь его?

– Конечно.

– Он ко мне уже несколько раз заходил. Я его подкармливаю.

Девочки спрашивали, кто он мне приходится? Я сказал дядя родной по двоюродной бабушке. Будь. Я побежал.

– Будь. Я тоже пошёл.

Отян шёл по Москве и думал о Длинном. Как он стал непохож на того неуклюжего мальчишку, укравшего шоколадку и сбежавшего домой.

Интересно, а он сам похож на того младшего сержанта? Самому себя не видно.

Но это в молодости не видно. Сейчас, через 45!!! лет после тех событий, очень хорошо видит на себе, как он изменился. Его приятель, Гриша Бадов, который живёт в Австралии, по телефону сказал ему, что мы все, имея в виду стариков, надели на себя противогазы, такие мы красивые. Каждый раз, бреясь, (иначе на себя в зеркало смотреть не хочется), он думает что неплохо бы снять противогаз с лица, да убрать некоторые болячки, да… Не дано. Никому не дано. Это единственная справедливость, созданная Творцом. Мы продолжаем жить в наших детях, внуках и правнуках. В наших делах, в конце концов.

В тот день Анатолий зашёл в штаб к полковнику Щербакову. Но его не было. Он тоже был в Рязани на выброске парашютистов. И должен скоро прилететь. Его подчинённый, инженер по приборам, старлей Гладун (земляк Отяна из Малой Виски, приезжал к нему домой через несколько лет) сообщил Отяну приятную новость, что Козлову, Шапкину и Федосимову присвоили звание Мастера спорта. Об этом он узнал из штаба ВДВ.

Анатолий обрадовался этому сообщению. Ведь и его доля есть в том , что ребята выполнили нормативы. Теперь в Тульской команде четыре Мастера спорта. Как ни в одной дивизии ВДВ.

Через пару дней сообщили, что утром все десять самолётов эскадрильи вылетают из Рязани. Наземные службы готовились к их встрече.

Рано утром выгнали грейдер и бульдозер подчистить взлётно-посадочную полосу, радисты привезли радиостанцию на машине, занесли её на стационарный командный пункт. Приготовили машину скорой помощи, пожарную и многое другое необходимое для обеспечения приёма самолётов. В десять пятнадцать утра сообщили по телефону в штаб, что самолёт командира взлетел, взлетают остальные самолёты. От тульского до рязанского аэродромов чистого лёту час десять, но с учётом выхода на курс при взлёте и посадке, и учитывая разнос по времени между самолётами, то всего максимум полтора часа до посадки последнего самолёта.

Небо закрывала облачность, но видимость позволяла самолётам нормально приземляться. Радиосвязь с самолётами ещё не установилась, как погода начала быстро портиться. С юга зашла чёрная туча с туманом, а потом пошёл мелкий дождь. Мороз был небольшим, всего градуса 3-4, но дождь мгновенно, упав на стекло, снег, солдатскую шинель замерзал и превращался в корку. Начался ГОЛОЛЁД.

Начальник метеослужбы эскадрильи засуетился первым.

Обращаясь к радистам, он сказал, что нужно немедленно сообщить командиру на борт о начавшемся гололёде. Попытались установить связь, но не смогли. Тогда позвонили по полевому телефону майору Боярову, чтобы он связался с Рязанью, но тот ответил, что у него городской телефон отключился. Попытались позвонить по полевому авиадиспетчеру, но связи ни с кем не было. Радиоинженер Зайцев предположил, что где-то от налипшего льда порвались провода связи или упал столб.

– Садись в командирскую машину и срочно в штаб, в дивизию ВТА, может оттуда дозвонишься, – сказал Зайцев Метеобогу, и тот кубарем слетел с КП, сел в машину.

Водитель хотел быстро рвануть с места, но колёса прокрутились на льду и сбросив газ, Юра медленно, виляя на скользкой дороге, поехал.

На границе аэродрома стояли несколько женщин, жён пилотов. Они всегда после длительных командировок мужей приходили к аэродрому их встретить. Вначале командир ругался, что мы не в дальнем плавании, чтоб нас встречать, но они приходил, раз за разом и ему пришлось уступить. Они всегда обсуждали последние новости, знали всё, что происходит в эскадрилье иногда раньше своих мужей. Кому и когда должны или присвоили звание, с кем и о чём говорили в штабе дивизии, кого пришлют на освободившуюся должность и многое другое.

Сейчас их собралось человек десять. Они оделись понарядней и болтали между собой. Только одна из них не принимала участие в разговоре, а когда пыталась, то ей или не отвечали или совсем замолкали. Она стояла в шубе и белом пуховом платке, ярко накрашенная, и кусала от волнения и обиды губы, слизывая с них краску. Когда пошёл дождь, шуба и платок слиплись и взялись коркой.

На лице появились потёки краски, которые она пыталась вытирать, но только размазывала ещё больше и имела жалкий вид. Остальные женщины тоже стали покрываться льдом, но не это их беспокоило. Они, жёны лётчиков, знали, что такое гололёд. Кое, кто стал вытирать слёзы, другие стояли молча с каменными лицами. Женщины подошли к КП и стали спрашивать Зайцева, есть ли связь, но тот ничего не отвечал и только пожимал плечами и качал головой. Напряжение у всех выросло до предела. Мучила неизвестность. Прошло уже 45 минут лёту, самолёты явно летят в тяжёлых метеоусловиях. А летят ли? Каждый гнал от себя навязчивые мысли о худшем.

Руководить посадкой самолётов должен был заместитель командира полка базировавшихся на аэродроме АН-8, но он почему- то не прибыл.

Стоявшие на КП крутили постоянно ручку телефона, а Зайцев постоянно говорил в микрофон.

– Избушка один! Ответьте Избушке! Я Избушка, я Избушка. Избушка один или любая Избушка ответьте, кто меня слышит.

Рация молчала. Вдруг радиостанция затрещала. Стал прорываться чей-то голос, но непонятно чей и непонятно кто говорил.

– Избушка слушает сказал Зайцев, но опять всё затихло.

– Это кто-то из них.

Опять захрипело радио, чёткий голос произнёс.

– Избушка, ответьте Избушке пять.

– Я Избушка, слушаю Вас.

– Идём в тяжёлых метеоусловиях. Высота двести метров, видимость от ста до нуля метров. Приготовьте скорую, пожарную, средства спасения в начало полосы. Как поняли? Приём.

– Вас понял хорошо.

Зайцев повторил распоряжение, закончив связь, позвонил майору Боярову, чтобы тот со своей стороны дал необходимые указания.

– Это Прохоров говорил, остальные пока не достают. У него новая, модернизированная радиостанция.

Подъехала машина с подполковником, из полка ВТА. Он поднялся на КП.

– Еле добрался. В Туле весь транспорт стоит. Трамвай вроде ходил, но поперёк путей стоят машины. Мы не могли объехать автобус, и пришлось ехать кружным путём. Что у вас?

Ему доложили.

– Свяжите меня с нашим штабом дивизии.

– Нет связи, товарищ подполковник.

– А с кем есть?

– Только с нашим начальником штаба.

– Свяжите меня с ним. Бояров, пошлите связного к дежурному по моей части и передайте, что пусть нашу скорую с врачом, пожарную и автобус срочно пришлют сюда.

Он посмотрел на часы и сказал: Первый самолёт ждём через пятнадцать минут, в одиннадцать тридцать.

Все молчали. Женщины под дождём намокли и дрожали от холода, напряжения. Подполковник распорядился пустить их на КП. Когда они зашли, стало тесно. Кое-кто из них плакал.

– А вот это лишнее. Вы же жёны лётчиков, офицеров. Они прилетят все до одного. Успокойтесь.

Все эти дни в Рязани Лавренёв ходил сам не свой, как в тумане. Он всё делал автоматически: ел, ходил, умывался, раздевался и ложился спать. Только на полётах и выброске парашютистов брал себя в руки и переставал думать о Наташке, о позоре, что он пережил. Ну что позор.

Подумаешь, все увидели её задницу. Большое дело. Большинство мужиков, он видел, сочувствовали ему, и только эта зараза Алышев ехидно улыбался и даже подначил один раз. Ну, увидели все, никто не умер. Вот они еще, будучи мальчишками, купались в речке, что течёт через их село, а на том берегу купались в сорочках бабы и девки. С их стороны подъехали два парня и стали кричать девкам на ту столону обидные слова. Так тётка Клавка, жена кузнеца, здоровенная баба, задрала сорочку и показала им зад. И никто не умер. Лавренёв даже улыбнулся, вспомнив тот случай из детства. Ему было тошно от другого. Он любил эту Наташку и боялся её потерять. Но и жить так нельзя дальше.

И сейчас, взлетев с аэродрома в Рязани и набрав высоту 300 метров, он передал управление самолётом второму пилоту – штурману и опять стал думать о Наташке. Ну что ей не хватает. Всю зарплату отдаёт ей. Ночью он тоже вроде нормальный мужчина. Бывает, устаёт на работе, когда много летает. Так то ж работа. Ей всё денег мало. А будет меньше летать, откажется возить команду с этим настырным Отяном, так и денег будет меньше.

– Командир, – услышал он в наушниках своего второго пилота – погода ухудшается, посмотри.

– Беру управление на себя, следи за маршрутом.

Лавренёв посмотрел вперёд. Самолёт идущего впереди Прохорова то нырял в облака, то появлялся.

– Я избушка один. Всем бортам снизиться до 250 метров. Идти в кильватер, увеличить разрыв между бортами до четырёхсот. Как поняли?

Приём.

– Второй понял, двести пятьдесят и до четырехсот.

– Третий понял,…

– Четвёртый…

Видимость совсем стала пропадать. Начался дождь. Лавренёв посмотрел на стекло впереди себя и увидел, что на стекле ледяная плёнка и ничего не видно вперёди. Гололёд!!!

И опять голос командира:

– Всем бортам антиобледенение.

Лавренёв посмотрел на штурмана.

– Сколько нам лететь?

– Тридцать семь, командир.

Несмотря на то, что спирт тонкой струйкой пошёл на винт, тяга его стала уменьшаться. Лавренёв резко изменил шаг винта (угол лопасти винта по отношению к плоскости вращения) и почувствовал, что тяга улучшилась. Он открыл боковую форточку и увидел на крыле толстую корку льда. И рули стали хуже слушаться. "Так и грохнуться можно. А может, так и лучше было бы" – мелькнула мысль. Он посмотрел на штурмана, у которого только недавно родилась дочь, на механика, молодого хорошего парня с золотыми руками, подумал о двух пареньках, радистах, сидящих в салоне.

"Не будь дураком. Работай и думай, как избавиться ото льда на крыльях. Наверняка он есть и на фюзеляже" Самолёт всё больше становился тяжёлым и неуправляемым. Лавренёв попробовал резко дёрнуть рулями в разные стороны. И увидел, как с крыла, начиная от предкрылка отлетел большой пласт льда. Самолёт даже поднялся непроизвольно выше от этого и стал более управляем. Выровняв самолёт, увидел, что летит в сплошном дожде и тумане. Передний самолёт потеряли. Хотя бы не столкнуться с кем.

– Командир, курс 270, нужно зону облететь.

Далась ещё эта зона. На севере, где они летали, нет никаких зон на тысячи километров. А здесь, как в лабиринте летишь. Какие коридоры в такой мгле? Но курс изменил. Лёд опять нарастал на крыльях и приходилось повторять упражнение с винтом и рулями.

Вдруг открылось окно в облачности и Лавренёв увидел площадку Хомяково. Увидел это и штурман.

– Командир, мы отклонились на семнадцать километров. Возьми курс180.

На КП царило напряжение. Женщин отправили в автобус, стоящий рядом, но они через минуту по очереди забегали и спрашивали как дела.

Где-то далеко послышался самолётный гул и голос командира.

– Избушка один просит посадку.

– Посадку разрешаю.

Женщины выскочили из автобуса, в глазах была радость и тревога. А вдруг мой… Но самолёты один за другим тяжело плюхались на взлётную, и заруливали на стоянку. Не прилетел только 06.

– Избушка шесть, ответьте избушке.

Женщины прыгали от радости и только Наташка Лавренёва стояла вытянувшись, как струна, и смотрела в сторону, откуда летят самолёты.

Прошло минут пять в тревожном ожидании, а каждая минута казалась часом.

– Я Избушка шесть, прошу посадку.

Все вздохнули, а Наташка заплакала.

– Теперь она плачет. А десять дней назад…

– Да заткнись ты. Посмотрим, что у тебя будет.

Зайцев оглянулся, увидел стоящих солдат и сверхсрочников, и не понял, кто кого оборвал.

Синьков прямо на стоянке собрал экипажи, сказал что все молодцы, разбор будет завтра, кто хочет пусть идёт на обед, все на сегодня свободны.

Первой от стоящей толпы отделилась худощавая фигура с портфелем, она немного раскачивалась на ходу. Наперерез ей побежала стоящая Наташка, подбежав, обхватила за шею и на КП видели, как из рук Лавренёва выпал портфель и он обнял женщину. Потом он поднял портфель, пошёл дальше, а она, как собачка, семенила рядом и заглядывала ему в глаза.

– Любит он её, – сказал сердобольный Зайцев.

– Да-а-а. Любит, повторил кто-то.

– Так, сворачиваемся. Концерт окончен, – скомандовал подполковник.

Этот гололёд запомнился многим надолго, а пилотам на всю жизнь.

Как объяснили командиру в центральной метеослужбе, он появился неожиданно, и по каким-то там причинам синоптики не могли его предсказать заранее. Этот случай знали даже в Генштабе и оценили его приказом с благодарностью всему личному составу эскадрильи.

Но были в ней не только герои. Возвращаясь из караула, солдаты увидели возле ворот части своего коллегу по караулу Замятина (о нём и ранее рассказывалось), стоящего на посту в длинном, волочащимся по снегу тулупом и автоматом Калашникова на ремне через плечо, окружённым группой мальчишек лет пятнадцати, в форменных фуражках (в некоторых профессиональных училищах носили форму). Один из них держал его за полы тулупа, другой одной рукой придерживал автомат, а второй рукой хлестал его по щекам. Третий же мальчишка, присев, отрезал нижний кусок тулупа, как бы укорачивая его. Увидев вышедших из-за угла солдат, они хотели бежать, но с другой стороны тоже появились солдаты и задержали хулиганов.

Нападение на часового во всех странах мира очень строго карается, но подобное было из ряда вон выходящее. Мало того, что они били часового, но и ещё портили воинское имущество. Стоявший на посту часовой Замятин плакал и жаловался на мальчишек. Солдаты решили, что надо на месте разобраться и поколотить нахалов, но как могло получиться, что вооружённый часовой допустил их к себе? Невероятно.

Оправдываясь, мальчишки, рассказали, что каждый раз этот маленький и противный солдат с фиксой во рту дразнил их всяко.

Например, сегодня он кричал: "Ремеслуха, ремеслуха, может, хочешь ты по уху?". Вот и решили они его проучить.

– А если бы он стрелять начал?

– Кто, он стрелять? – презрительно спросил один из них. – Да он не знает, как устроен автомат.

– Знаю, не беспокойся.

– А мы его спрашивали, как называется эта деталь, так он не мог ответить.

– А вы откуда знаете?

– Мы учимся в оружейном училище при заводе, – не без гордости заявил один из них.

– А зачем тулуп резали?

– На лямдочки.

Солдаты засмеялись, вспомнив, что сами недавно играли в лямду, подбрасывая кусочек меха – лямду, с привязанным к нему свинцом. А из тулупа классные лямды получились бы.

– Надавать бы вам по шеям. Да ладно, идите.

Мальчишки ушли, а солдаты стали выговаривать Замятину. Но всё, видимо, бесполезно.

В эскадрилье никогда не было воровства, и вдруг начали пропадать солдатские деньги и личные вещи из прикроватных тумбочек: сапожные и зубные щётки, сапожный крем и зубная паста, а также другая мелочёвка. Когда возмущение достигло предела, солдат постановили произвести тотальный обыск. И обнаружили в машине с прожектором, обслуживаемой этим ничтожеством, все эти вещи. Когда его начали спрашивать, зачем ему столько, он объяснил, что это месть за пропавшую у него сапожную щётку.

Решили его наказать, не докладывая начальству. Но как?

Сначала решили его постричь, но этого было мало, и постановили побрить голову.

Произвести бритьё поручили Стулову, замечательному, бесконфликтному, парню.

Когда вечером Отян пришёл из университета, увидел толпу солдат, окруживших Замятина, сидящего на табурете, которому Стулов бреет голову.

Отян ужаснулся, тому, что происходило. Стулов не брил Замятина, а скальпировал. Половина головы была не просто в порезах, а в ранах.

Когда Стулов проводил "безопасной" бритвой по голове, то на всю ширину лезвия появлялась сначала белая полоска с чёрными точками корней волос, которая медленно заполнялась капельками крови, соединяющихся и сливающихся вместе и превращалась в рану, которую ассистент Стулова закрывал ватными тампонами. У же половина головы Замятина превратилась в хлопковое поле.

– Ребята, что вы делаете. Вы с ума сошли. Отпустите его. Хватит.

Вы его и так наказали.

Экзекуцию прекратили, надели на него шапку и отпустили, предупредив, что следующий раз заявят начальству и его будут судить.

С тех пор Замятина называли Рецидивистом и он откликался на эту кличку.

Но под шапкой у него раны начали гноиться и он почти её не снимал, – было больно.

В столовой, где питалась эскадрилья, дежурный офицер, увидев солдата, обедающего в шапке, сорвал её с него, и сам испугался. У закричавшего от боли Замятина с головы текла кровь пополам с гноем, а из глаз слёзы.

Офицер отправил его в медчасть, а оттуда в медсанбат. Замятин пришёл через неделю, рассказывая, гордо блестя фиксой, как он, презирая боль, переносил уколы пенициллина и перевязки. А его обидчик Стулов ещё увидит и узнает Замятина, кто он такой.

Ну, точно Паниковский, угрожающий Остапу Бендеру и Шуре Балаганову: "Вы ещё узнаете кто такой Паниковский!"

В начале февраля Отяна вызвали к воротам части и сказали, что его вызывает какая-то женщина, наверное, сестра, потому что очень похожа на него. Он в недоумении выскочил раздетым из казармы и на улице увидел свою маму. Мать была в белой пуховой паутинке (небольшом платке), в пальто с каракулевым воротником. Губы она накрасила, припудрилась и выглядела моложе своих лет. Анатолий завёл её к начальству. Ей стали хвалить его, не вспоминая партийного взыскания.

Она была на седьмом небе от радости за сына, а ему дали трое суток увольнения.

Он поехал с матерью в город, показал ей Тулу, зашли в магазин и купили продуктов.

Мать несла их в сетке-авоське, а Анатолий не мог нести, так как военнослужащим запрещалось их носить. Мешок можно, а авоську нельзя.

Они шли на автобус, который должен был везти их в посёлок Скуратовуголь, где жила двоюродная сестра матери Мария Плинер, о которой говорилось в самом начале книги "Письмо матери"

Анатолий держал мать левой рукой под руку, а правой отдавал честь офицерам. Хотя по уставу положено чтобы, увидев впереди старшего по званию, перейти на строевой шаг и отдавать честь, повернув голову направо. В жизни так не делают, а просто поднявши правую ладонь к виску, отдают честь. Не доходя автобусной остановки, Анатолий увидел впереди себя патруль в составе двух курсантов Артиллерийского училища и совсем молоденького лейтенанта. Отдав честь, он пошёл дальше, как услышал окрик:

– Младший сержант, подойдите ко мне.

– Слушаю Вас, товарищ лейтенант.

– Почему не приветствуете по Уставу?

– Ко мне приехал мать, и я веду её под руку, чтобы не поскользнулась и не упала.

– Это не имеет никакого значения, вернитесь и поприветствуйте, как положено.

Кровь ударила в голову Анатолию. Он повернулся к матери, которая на своём веку повидала дураков, и просящим голосом сказала:

– Толя, сделай, как он просит.

– Я его не прошу, а требую. Вернитесь и приветствуйте по уставу.

– Не буду, – твёрдо сказал Отян.

– Пройдёмте в комендатуру.

Анатолий понимал, что эта сволочь добьётся своего, но заупрямился, и стал говорить что у него на трое суток увольнительная, и что лейтенант не прав и т.д.

На счастье, мимо проходил полковник Щербаков. Увидев Отяна, и поняв, что к нему у патруля есть претензии, он спросил:

– Анатолий, в чём дело?

Тот ему объяснил. Лейтенант и курсанты вытянулись в струнку.

Щербаков миролюбивым тоном сказал лейтенанту.

– Не задерживай человека, лейтенант, видишь, мать волнуется, – и, посмотрев сверху вниз на мать, улыбнулся ей и даже подморгнул.

– Товарищ полковник, вы не имеете права вмешиваться в действия патруля.

– Что-о-о!? Смирно! Кругом! Шагом марш. И чтоб духу твоего здесь не было.

Лейтенант с курсантами удалились. А Щербаков, перекинувшись с матерью несколькими фразами, пошёл по своим делам.

Настроение было подпорчено и они пошли к остановке. Навстречу им шли две девушки и что-то весело между собой щебетали. Поравнявшись с ними, одна, глядя в глаза Анатолию, как приказ зачитала:

– Возьми сетку у женщины, жлоб!

Отян аж задохнулся от обиды и сдержал себя, чтобы не разреветься.

Как он сейчас ненавидел эту армию, эти проклятые погоны, эти уставы, этих дураков лейтенантов и всё на свете Как ему всё надоело.

Мать, видя его состояние, успокаивала его, но он только больше раздражался.

На автобусной остановке в расписании мать увидела название пункта – "Бородино".

– Это то знаменитое Бородино?

– Да.

– Давай съездим.

– Мама, там ничего нет. Сейчас всё засыпано снегом, так что из села Бородино на поле не выйдешь. Я там был с ребятами летом. Поле, как поле.

– Что, там даже памятника нет?

Подошёл автобус, они сели в него, и уже на ходу автобуса продолжили разговор:

– Старики говорили, что были какие-то, а потом их взорвали. Один дед мне сказал, что там был памятник Багратиону на месте его гибели.

– Что, немцы взорвали?

– Да нет, наши.

– Не понимаю.

– Никто не понимает. Давай мы лучше поедем завтра в "Ясную поляну, к Толстому", здесь рядом.

– Хорошо ты сказал о Толстом. Как о живом.

– А он, мама не умер. Он жив, пока есть его книги, пока его помнят, пока живы его потомки. Знаешь, мам, что я думаю, что живы те люди, пока их дела живы. И сегодня живы строители Египетских пирамид. И я буду жить пока стоят те объекты, которые я строил.

– Выдумщик ты, сын.

Мать часто говорила ему это слово по разным поводам. Она была единственным человеком, при котором он мог свободно фантазировать, дурачиться, делиться самым сокровенным.

– И не выдумщик.

Посидели несколько минут молча.

– Наверное, ты прав.

– Не знаю, но хотелось бы.

Приехали к тёте. Они жили в двухкомнатной квартире. Жили в достатке. Муж её работал главным инженером на угольной шахте. У них даже был рояль, на котором обучали дочь Инну. Мать с сестрой проговорили до поздней ночи.

Наутро Анатолий с матерью поехал в имение Л.Н.Толстого "Ясную поляну".

Он много раз бывал в этом заповедном российском уголке и каждый раз, уезжая из него, хотел вернуться ещё и ещё. Оно притягивало его своей магической силой, которую, наверное, вложил в неё Лев Николаевич. А может быть наоборот. Магическая сила этих мест передалась, влилась в Толстого, сделала его великим и вместе с тем доступным всем.

Анатолий всегда видел в своей памяти эти места вместе с живым Толстым. Вот он въезжает в имение на бричке между двух круглых тумб, вот он прохаживается по липовой алее, вот сидит в комнате со сводами и пишет, пишет.

Анатолий в прошлом 1969 году поехал со всей командой в "Ясную поляну". Уже осмотрев всё, побывав в музее, они шли по липовой алее, шутили, смеялись. Навстречу им шла группа из нескольких человек, по всей видимости, японцев. Ребята посторонились, чтобы пропустить их, как вдруг один из них, увидев Юру Козлова, что-то залопотал, обращаясь к своим спутникам, и они остановились. К Юре обратился переводчик:

– Они хотят с тобой сфотографироваться.

– А почему со мной?

– Они нашли, что ты похож на Есенина.

Юра подошёл к ним, они обрадовано стали в позу, поставив Козлова посредине, и несколько раз щёлкнули затворами фотоаппаратов, меняясь местами. Ребята пошли к машине, оставленной внизу у въезда и уехали.

Но история фотографирования Козлова с японцами имела через год продолжение, причём не совсем приятное и не совсем в приятном месте.

Сейчас "Ясная поляна" представляла собой совершенно другой вид.

Всегда летом многолюдная, полная туристов, она была пустынна. Музей был открыт, Анатолий выполнял для матери роль экскурсовода. Она всегда была любознательна, смотрела на всё детскими заинтересованными глазами и внимательно слушала.

Вышли из музея, пошли к могилке. Она была расчищена от снега и Анатолий рассказал, как во время похорон Льва Николаевича кто-то из организаторов их, заставил всех стать на колени, даже полицейских.

В парке и возле могилы была тишина. Только сорока молча скакала по дорожке, что-то ища на ней. На могиле не было ничего, ни креста, ни цветов. Как и завещал Толстой.

Летом многие туристы, не зная завещания Л.Н., "…цветов не класть…", заваливают могилу цветами так, что её становится не видно, и милиционер, следящий за порядком, регулярно их сбрасывает в овраг, на краю которого находится могила. На это очень неприятно смотреть, но если не убирать цветы, то только за один день их будет так много, что к могиле нельзя будет подойти.

Потом они пошли по глубокому снегу вниз к озеру. Обоим в обувь набился снег (даже в сапоги) и они, выйдя на дорогу, разулись, вытряхивая снег. Вернулись к маминой сестре уставшие и счастливые.

На следующий день Анатолий посадил в Туле мать на поезд, и она уехала назад в Мелитополь, где жила у дочери.

В начале марта пришёл приказ из штаба ВДВ прибыть 10 марта в Москву, в штаб, для дальнейшего участия в спортивных сборах на базе вновь организованной Ферганской дивизии.

Анатолий прибыл в штаб ВДВ, расположенный на улице со странным названием Матросская тишина. В девяностых годах название этой улицы ежедневно звучало по радио и телевиденью, печаталось в газетах. Там находилась одна из московских тюрем. Тогда же Анатолий удивился названию. Если бы в Одессе или в другом портовом городе назвали так улицу, это другое дело. Но в Москве…

Подойдя к десятому номеру, указанному в адресе, он увидел проходную, где на красной стеклянной табличке написали: Вч N такой-то.

К воротам подъехал "Москвич", из которого вышел солдат в форме явно пошитой индивидуально из дорогой ткани. Отяна удивила форма, но он не стал о ней никого спрашивать, предъявил документы и вошёл внутрь.

Ему показали комнату, где размещали командировочных, сообщили, что он прибыл одним из первых, а кто уже приехал, уехали в город.

Анатолий тоже решил не тратить впустую время и поехал на Красную площадь. Ему нравилось это место, и он всегда с трепетом входил на площадь и любовался нею. Нет смысла её описывать, её все знают, но душевное состояние, которое он испытывал, передать невозможно. Он закрывал на секунду глаза и представлял разные исторические видения.

И казнь Степана Разина и Емельяна Пугачёва, (бандитов выведенных советской пропагандой в национальные герои), и казнь стрельцов, которую кровавый император проводил собственноручно, и базар, гудевший здесь до 1917 года и парады, проходившие под музыку оркестров.

Но была в истории Красной площади минута, не просто торжественная, а триумфальная для всего человечества, когда на площадь, под ноги себе и всей планете Земля, солдаты бросали знамёна и штандарты поверженного Третьего рейха. Эта минута всегда войдёт в мировую историю. Сравнить её можно только с рождением и воскрешением Христа.

На следующий день были музеи и картинные галереи, а вечером с приехавшими ребятами собрались на квартире москвича Валерия Каткова из Витебской дивизии, предварительно купив выпивки и закуски. С закуской было всё нормально, Москва всегда хорошо снабжалась, а из горячительных напитков в тот день подавался только ликёр "Шартрез".

Квартиру Каткова завалил моделями самолётов, которые сам искусно делал, его брат, лётчик-истребитель, только что вышедший на пенсию в возрасте чуть больше тридцати лет. Он позже закончил школу лётчиков испытателей, много лет работал и перед уходом на окончательную пенсию, вводя в строй замену, погиб.

Валера обладал хорошим юмором, был умён и принципиален. В тот вечер ребята повеселились, делясь впечатлениями, но выпили ликёра столько, что если бы встреча проходила летом, никто бы не вышел на улицу.

Ликёр имел зелёный цвет, а листья на деревьях, напоминали бы не самое лучшее состояние, которое они перенесли после пьянки. Всё зелёное у них вызывало состояние тошноты.

Интересно, что "Москвич", приезжавший утром с солдатом в непонятной форме, принадлежал ему же. Солдат был внуком какого-то маршала, ночевал дома, а на "службе" бывал, когда хотел. Форма на нём была такая, как и у солдат кремлёвского полка, которые стоят часовыми у мавзолея Ленина и участвуют в почётных караулах. Но там служба была очень тяжёлой. Солдаты знают, что строевая подготовка очень изнурительное занятие, а в том полку, кроме стояния на очень изнурительных постах, строевая муштра являлась основным занятием.

Казалось бы, такой "служака" должен был вызвать у солдат, несущих настоящую службу, по меньшей мере, неприязнь. Но нет. Ребята, прожившие три дня при штабе, видели, что отношения между маршальским внучком и другими солдатами – срочниками, нормальное.

Двенадцатого марта в Москве проходили соревнования по тяжёлой атлетике на приз Москвы, называемые ещё советской прессой малым чемпионатом мира. Слава Крылов предложил пойти посмотреть соревнования, и вдвоём с Отяном они отправились в Лужники, во Дворец спорта. Громадный зал почти не имел свободных мест. Ведь выступали, действительно, мировые знаменитости. Самой яркой звездой сиял американский спортсмен, японец, родившийся на Гавайях, Томми Конно.

Советский спортсмен Рудольф Плюкфельдер сиял бы не мене ярко, чем Конно, но его беда состояла в том, что он был немец и его не выпускали ни на какие соревнования за пределы Союза, боясь, что он убежит за границу. Невероятность состояла и в том, что, будучи многократным рекордсменом мира, он не получал, как все члены сборной СССР, государственную стипендию, а зарабатывал себе на хлеб, работая в шахте простым рабочим. Сходство этих великих спортсменов было в том, что оба в детстве были болезненными детьми, и железная воля обоих заставила их заниматься "железной игрой", как ещё называют тяжёлую атлетику, и излечиться от недуга.

Участвовали в соревнованиях другие спортсмены, ставшие впоследствии чемпионами мира и Олимпийских игр.

Крылов и Отян сидели близко от сцены, на которой мускулистые парни поднимали тяжелейшую штангу, иногда превышавшую их собственный вес более двух с половиной раз тогда, как большинство мужчин и половину своего веса поднять не могут.

Смотреть многочасовые соревнования не менее интересно, чем театральное действо. На тяжёлоатлетическом помосте происходят все жанры драматического искусства от комедии до драмы. Бывают и трагедии.

В тот день Томми Конно выступал в среднем весе. Этот удивительный спортсмен "гулял", как тогда шутили, в трёх весовых категориях, постоянно меняя вес своего тела. Когда он вышел на помост, то зал замер от мужской красоты, какую он собой представлял. На его теле мышцы не выступали буграми, а плавно переливались под тонкой кожей необыкновенно красивого бледно-жёлтого цвета. Недаром он трижды завоёвывал титул самого красивого мужчины мира. Томми и штангу поднимал так изящно, что казалось, ему это не составляло никакого труда. Но спортсмены знают, каким невероятным трудом и муками достигаются результаты мирового уровня. Но они выбрали такой труд добровольно, и он им приносит радость.

Некоторым людям, не связанные со спортом, кажутся парашютные прыжки только шоу, которое щекочет нервы. На самом деле это тяжёлый и иногда изнурительный труд, приносящий моральное и физическое удовлетворение.

Иногда задают вопрос: "Зачем человек занимается тем или иным видом спорта?". На этот вопрос нет однозначного ответа, как и на вопрос: "зачем человек живёт?" Эти вопросы, по меньшей мере не корректны и ответ на них вполне, на наш взгляд глубоко, "философский" – затем.

К великому сожалению всех зрителей тех соревнований, борьбы между двумя великими спортсменами не получилось. Во втором подходе к штанге Плюкфельдер получил травму спины и выбыл из соревнований, Томми закончил их мировым рекордом.

В тяжёлом весе победу одержал американский чёрнокожий спортсмен, состоящий из груды жира и мышц, гигант Бредфорд с невысоким результатом. Победа ему досталась легко, потому что с советской стороны не выступали ни Власов, ни Жаботинский.

Соревнования закончились поздно ночью. На выходе из Дворца спорта Крылова и Отяна задержал патруль. Их завели в комендатуру, размещавшуюся здесь же, проверили документы и составили протокол, что оба они в повседневной форме, чего в столице непозволительно.

Протокол отправили по месту службы. Никаких последствий для Анатолия это не имело, потому что парадно – выходной формы у него никогда не было.

Наступило утро 13 марта 1961 года, утро дня, который Анатолий запомнил навсегда. Это был день двадцать четвёртой годовщины со дня его рождения.

Он помнил несколько эпизодов из своих дней рождения. Первый, когда ему исполнился один год и мать отлучила его от груди. Второй, когда ему исполнилось семь лет, и выйдя на улицу, он увидел снежные сугробы в два раза превышающие его рост. 13 марта – последний день зимы по старому стилю, и в этот день всегда непогода. Крутит Явдоха (Евдокия) говорят на Украине, так как 14 марта по церковному календарю день её тезоименитства. Запомнилось десятилетие в Анжерской больнице и радость от поученной поздравительной телеграммы от мамы. Ещё есть дни рождения, запомнившиеся Анатолию на протяжении жизни. Но этот, двадцать четвёртый, был особенным. Он целый день проходил в полёте на борту салона-самолёта ИЛ-14, принадлежащего командующему ВДВ.

Самолёт этот двухмоторный с двигателями, работающими на бензине.

Скорость в полёте его составляла 350 кмчас так, что лететь предстояло целый день.

Вылетали они из центрального аэропорта, тогда ещё открытого для специальных самолётов в и рейсов. Самолёт представлял собой салон с диваном для отдыха, столом и несколькими креслами. Рассчитывался он человек на восемь, но при необходимости мог брать на борт кроме экипажа человек 14-16.

Летели в том рейсе капитан Морозов, Крылов и Гетманов из Псковской дивизии, Катков и Беленко из Витебской, Козлов, Отян, Федосимов, Шапкин из Тульской, и ещё один старший лейтенант, на первых прыжках в Фергане сломавший ногу и отправленный в госпиталь.

День рождения Отяна совпал с днём рождения капитана Владимира Морозова, родившегося в 1931 году. Отян и Морозов подготовились неплохо. Коньяк и хорошая закуска на высоте 2000 метров усваивались не хуже, чем на земле.

В Актюбинске приземлились на дозаправку. Когда вышли из самолёта оказались между громадными сугробами. Здесь, в Казахстане зима и не думала уходить.

Взлетали уже в темноте и набрав высоту, взяли курс на Ташкент.

До Ташкента летели всю ночь. Разворачивались и заходили на посадку над центром города. Все прилипли к окнам и с удивлением увидели, что зимы как не бывало. Минуя начало весны, а по российским представлениям и вообще весны, прибыли в лето. Центр города украшали клумбы с цветами. Особенно хорошо смотрелись с высоты полёта клумбы с каннами, широколистыми цветами и большими соцветиями.

Приземлились в ташкентском аэропорту на заправку и всем разрешили на полчаса пойти в здание аэропорта. В те времена пассажиры свободно выходили и заходили на лётное поле и ребята вошли в аэропорт, а затем на площадь перед ним. После зимы со снежными сугробами очутиться вдруг, как в сказке "Двенадцать месяцев", в средине лета было настолько приятно, что они почувствовали себя на другой планете. Минут через сорок самолёт опять был воздухе, летя на Фергану. Минут через пятнадцать летели над горами, на вершинах самых высоких ещё лежали снежные купола, блестя на солнце. Анатолий всматривался вниз, пытаясь угадать в городках, прилепившимся к горам и лежащих под крылом, Алмалык, в котором он жил и работал пять лет назад. На склонах гор возле кишлаков белели, как морская пена, цветущие урюковые сады. Кто-то из ребят в восторге от увиденной внизу красоты задумчиво произнес:

– Аж сюда пахнут.

– Ну, ты, даёшь! Урюк не пахнет.

Завязался короткий спор.

Но вот самолёт перелетел через горы и взорам открылась знаменитая Ферганская долина. Знаменита она была своим каналом, прорытым и построенным в довоенное время советских пятилеток. Об этом канале, его строительстве, быте и жизни узбеков прекрасно описал украинский писатель Иван Лэ в книге "Роман мiжгiр'я".

Главного канала видно не было, но многочисленные отводы от него переходящие в арыки и орошающие землю, блестели ртутным блеском под солнцем, которое отражалось в них и, перепрыгивая через небольшие участочки уже зелёных полей и садов, бежало за самолётом, пытаясь его догнать. Всё это пышное цветение обязано Ферганскому каналу и воде, которую он приносит.

Приземлились на военном аэродроме на бетонную полосу. На стоянке самолётов находились несколько десятков первых советских бомбардировщиков Ил-28, знакомых Анатолию по Кировограду и Несколько других, более мелких самолётов, включая и эскадрилью АН-2.

Всех ребят сразу же отвезли в город, в штаб десантной дивизии.

Штаб дивизии представлял собой большое белое оштукатуренное двухэтажное здание, окрашенное известковой краской в белый цвет и жёлтыми наличниками окон. Территория представляла собой квадрат в несколько гектар, на котором размещалась ещё какая-то воинская часть, кажется, батальон связи.

Разместили сборную ВДВ на втором этаже в большой комнате.

Оказалось, что они будут тренироваться вместе со сборной командой Советского Союза. Сборной ВДВ это давало большой выигрыш, так как сборная СССР укомплектовывалась прекрасными спортсменами, у которых можно было чему-то поучиться.

О сборной СССР следует рассказать побольше. Старшим тренером её работал Павел Андреевич Сторчиенко, в прошлом замечательный парашютист – рекордсмен мира. В войну он воевал штурманом в морской авиации. В описываемое время и позже П.А. не прыгал с парашютом по причине болезни вестибулярного аппарата.

Роль второго тренера исполнял Александр Дунаев, Мастер спорта, штатный сотрудник ЦАК (Центральный Аэроклуб СССР) имени Чкалова.

Членов команды можно разделить на три группы. К первой и наименее малочисленной относились наиболее опытные спортсмены, прозванные молодыми своими товарищами корифеями, что соответствовало истине. В них входили Валентина Селивестрова, Галина Мухина, Алла Скопинова, Феликс Неймарк и имеющих мировую и всесоюзную славу, Люба Мазниченко, Петр Островский, Алюня Казаков, Сергей Киселёв, его будущая жена и дублёр космонавта Терешковой Ирина Соловьёва, Вера Зубова, и другие. Среди третьей группы находились молодые и перспективные спортсмены, в основном москвичи и военные: Шнитова, Маслова, Солдадзе, Кузнецов, Лучшев, Шелуха, Курбатов, Сахаров, Вартозаров и др. Это не значило, что они все без исключения превосходили по мастерству всех спортсменов Союза. Просто существующий тогда запрет на московскую прописку связывал руки тренерам включать в состав сборной не москвичей.

Спортивным тренером по общефизической подготовке, назначили Владимира Гурного, студента последнего курса Минского института физкультуры, впоследствии чемпиона мира и старшего тренера сборной команды СССР.

О Валентине Селивестровой рассказывалось в этой книге раннее, а о некоторых стоит рассказать.

Галина Мухина, крупная женщина, с обветренным большим лицом, обладала спокойным тихим характером, никогда не вступала в полемику, и не запоминалась кроме как своей внешностью и спортивными титулами и рекордами.

Алла Скопинова, многократная мировая рекордсменка, в таблицах мировых рекордов писалась в зависимости от времени установления рекорда и за кем была замужем – Мельникова – Макарихина – Скопинова.

Люба Мазниченко в этой связи шутила:

– Тире ещё есть.

Алла отличалась от других высоким ростом, стройной фигурой, но лицо её слишком рано испортили морщины. Но она не комплексовала по этому поводу. Её любили за острый ум, весёлый, незлобивый характер и почти детскую доверчивость.

Несколько позже после прилёта Анатолий её разыграл. За полгода до сборов в Тихом океане четыре советских солдата продрейфовали 49 суток почти без продовольствия и воды и никто бы о них не знал, если бы их не подобрал американский военный корабль. Печать всего мира печатала их фотографии, их знали все люди в советском союзе. В очерках о них рассказывалось, что они съели кожаные меха гармошки и кожаные пояса.

В штабе Ферганской дивизии служил сержант со смуглым лицом, наверное, одной национальности с сержантом Зиганшиным, старшим по званию в той четвёрке. Он вёл себя немного странно по сравнению с другими солдатами, шумными и непоседливыми, как и вся молодёжь. Этот сержант садился на краешек скамейки, молча сидел и слушал, о чём балагурят сборники. За несколько прошедших дней он не проронил ни слова, не засмеялся и никак не выразил свои чувства.

Скопинова, когда сержант ушёл, спросила:

– Толя, что это за странный мальчик?

– Почему ты взяла, что он сраный?

– Странный!

– А-а! А ты что, не узнала кто это?

– Hет. А кто он?

– Зиганшин из четвёрки тихоокеанских героев. Он немножко тронулся умом и ему кажется, что съеденная гармошка всё время звучит у него в животе, и он её слушает.

– Правда?

– Ну, зачем мне тебе врать.

Сидящие рядом другие десантники из сборной ВДВ, хоть и давились от смеха, но подтвердили сказанное Отяном.

– Как жалко мальчика.

С этими словами она задумчиво удалилась в женскую комнату сборной Союза. Там она рассказала всем необыкновенную историю, а Любка Мазниченко её спросила:

– Кто тебе это рассказал?

– Толик Отян.

– Мотоциклизма? Ты его слушай, он тебе наплетёт "сорок бочек арестантов".

– Неужели он соврал??? И ведь так искренне говорил.

– А Толька так соврёт, что другой правду не скажет.

– От зараза, он у меня получит.

На следующий день, Алла, увидев обманщика, сказала.

– Толя, я к тебе так хорошо отношусь, а ты меня так обманул.

– Аллочка, прости, я пошутил. Не думал изначально, что ты мне поверишь.

– Тебе, Толька, надо было бы быть артистом.

– А я и был на гражданке артистом.

– Правда?

– Ну, конечно. Я не похож на хулигана и бандита?

– Нет.

– Тогда смотри.

Отян снял пилотку, растрепал волосы, перекосил лицо и сквозь зубы процедил:

– Слышь Аллка, надо этому Отяну козу заделать. Прижать его в тёмном углу и финкой под его паршивое горло.

Она перепугано, расширенными глазами смотрела на него и тихо сказала:

– Ты чё, с ума сошёл? Разве можно?

– – Так я же о себе.

– Ты, Толь, и впрямь артист.

В душевном порыве, Алла притянула Анатолия к себе и поцеловала безадресно куда-то в висок.

Муж Аллы, почти двухметровый гигант, такой же смешливый и весёлый парень как и она, в этом году по какой-то неизвестной причине в сборную не был включён.

Тренировки начались на следующий день после прилёта. Взлетали с того же аэродрома, куда прилетели накануне, а приземлялись на площадке приземления за несколько километров от него. В этом было некоторое неудобство, так как команда ВДВ стала прыгать больше, чем два прыжка в день, а переезды занимали много времени. Сразу во время первого прыжка увидели с высоты площадку приземления. Она имела необъятные размеры и занимала площадь в несколько квадратных километров. Сверху смотрелась как безжизненная жёлто-коричневая пустыня, по которой редкими линиями расходились автомобильные следы.

Когда парашютист шёл на снижение, то ожидал жёсткого, как на бетон, приземления, но оно оказалось таким мягким, что тело как будто выдохнуло то напряжение, которое автоматически приготовило для встречи с землёй.

В период зимних дождей земля набухла и при ходьбе по ней ноги ступали в пятисантиметровый пуховый слой, который сразу становился твёрдым. Поэтому ежедневно меняли точку приземления, чем обезопасили от жёстких ударов свои ноги.

Земля под ногами оказалась не пустынной от жизни, а густо заселённым местом, где проживали неведомые ранее животные и насекомые, доселе многим неизвестные. Самыми большими из них являлись вараны сантиметров по двадцать длиной и цветом своим почти сливающиеся с землёй. Когда к ним приближались, они, завидя ногу человека, поднимались на своих лапках как можно выше и широко открывали свои громадные, не по размеру тела, пасти. Эти маленькие дракончики предупреждали: "Не трогай меня, а не то я съем обидчика".

Когда пытались взять его в руки, то он срывался с места, и, виляя своим телом, бежал так быстро, что поднимал за собой небольшой шлейф пыли. Гораздо реже попадались какие-то змейки, которых ребята боялись тысячелетней боязнью, выработанной у человека ко всем гадам.

Насекомых разных было великое множество, но все они прятались под камнями, в норах, расщелинах и просто зарываясь в землю. Только жуки скарабеи толкали свои навозные шарики с усердием, достойным Магеллану, обогнувшему земной шар. Под камнями обитали скорпионы.

Они весной особенно агрессивны и укусы их очень болезненны.

В Союзной сборной прыгал студент второго курса московского медицинского института Вадим Лучшев. Он уехал на сборы во время учебного процесса и любую свободную минуту использовал для учёбы.

Учебник он брал с собой даже на прыжки и, уложив парашют после прыжка, брался за книгу. Так он стоял с учебником, а кто-то из ребят говорил о скорпионах. И как будто подтверждая разговор об этих тварях, Лучшев громко вскрикнул от боли. Все обернулись к нему и увидели, сбегающего вниз по его штанине, скорпиона. Он укусил этого парня за ногу выше колена. Агрессора немедленно растоптали, а Лучшев задрал штанину и, попросив у кого-то спички, прижёг сразу несколькими горящими головками, укушенное место.

Надо сказать, что Лучшев много лет прыгал за сборную Москвы. Он стал профессором, доктором наук, занимался бактериологией.

Участвовал в первой группе прыгнувшей на Северный полюс. На всех, до самого последнего времени воздушных парадах, голос из телевизора говорил: "В числе парашютистов мы видим доктора медицинских наук профессора Лучшева…" (Для контраста, всегда называли рядом с ним таксиста Ивана Зорина, который придёт в этом году в команду Тульской дивизии).

Чтобы закончить животно-насекомую тему, расскажем, что однажды, отвернувши небольшой камень, увидели под ним пять скорпионов.

Существует легенда, что скорпион убивает себя, если его обложить огнём.

Собрав немного сухой травы, ребята нею обложили скорпионов и подожгли. Те метались между пламенем, не помышляя о самоубийстве, пока не изжарились на костре. Тогда один из инквизиторов – Генка Федоська отправил их себе в рот и съел, говоря, что вкусно, но мало.

Начались интенсивные тренировки. Прыгали по несколько раз в день.

Ещё в темноте грузили парашюты, уезжали на аэродром, прыгали по одному два прыжка, ехали в Дом офицеров на завтрак и опять на прыжки и укладку парашютов. В девять утра начиналась жара, которая изнуряла больше чем прыжки. Все раздевались до трусов и в таком виде укладывали парашюты.

После побед сборной ВДВ капитану Морозову показалось, что он великий тренер и стоит над подчинённой ему командой так высоко, что может относиться к ней даже с некоторой презрительностью. Морозов не обладал качествами, нужными тренеру, не педагогическими, не чисто профессиональными, как парашютист. Все это знали, и только начальство или не имело, кого ещё назначить, или считали, что спортсмены сами поставят процесс тренировок, так, как должно быть, что в принципе, и происходило. Но Морозов стал проявлять чванство и высокомерие, считая многих, если не всех ребят, быдлом. В его лексиконе стали появляться угрозы, насмешки, иностранные слова.

Особенно он любил слово аншлаг, применяемое им чаще всего не к месту. Он, например, угрожая, говорил: "Ещё одно поползновение и я тебя…". Слово "поползновение" делало того, кому Морозов угрожал, чем-то вроде пресмыкающегося, а никто таким себя не чувствовал.

Ребята за спиной у него посмеивались над его шутками, передразнивали его. В воздухе повис конфликт Морозова с командой.

И он произошёл дней через пятнадцать после начала тренировок.

Прыжки в тот день закончились перед обедом, и все изрядно устали от жары, клонило ко сну. По приезду из ресторана, где обедали, все должны были по существующему распорядку спать. Но Морозов всех построил и произнёс речь:

– Сегодня спать никто не будет. Приехала делегация ЦК ВЛКСМ, и мы будем наводить порядок в казарме. А то загадились по уши, а это вам не дома у мамы.

Здесь приводятся слова значительно мягче, чем он в действительности говорил. Но особенно покоробило всех реплика про дом и маму.

Все угрюмо молчали, и только Анатолий сказал:

– А мы у мамы не гадили, у нас дома было чисто.

– Вы всё поняли?

Уже с раздражением и перекривленной физиономией Морозов продолжал:

– Мы не должны ударить в грязь лицом перед…

– "К нам едет ревизор", буркнул себе под нос Отян, цитируя Городничего из Гоголевского "Ревизора".

Это взорвало Морозова, он стал кричать, брызгая слюной, угрожать удалением Отяна со сборов и всем, если вдруг будут поползновения, подобные этим, то… Закончил тираду тем, что приказал всем идти спать.

В казарме, вернее в штабном помещении, отданным под казарму, готовясь ко сну, ребята высказывали своё неудовольствие. Особенно усердствовал Отян:

– Тоже мне, Александр Македонский. Я вас проучу, я вам покажу.

"Аншлаг", мать твою в поползновение.

Ребята, посмеиваясь, ложились отдыхать.

Через два часа поднялись и быстро в течении получаса навели порядок, прибрали аккуратно постели и сделали влажную уборку. Зашёл Морозов, посмотрел и велел всем выйти и построиться.

Когда команда стала в строй, Морозов, улыбаясь, поприветствовал:

– Здравствуйте, товарищи!

Никто ему не ответил, и только кто-то втянул в себя воздух и с шумом выпустил, и это в полной тишине ещё больше подчеркнуло протест команды против морозовского диктата. Он растерялся и глупо констатировал:

– Бунт на корабле.

Подумал немного, и уже с перекошенным лицом и обычным для него сарказмом:

– Разойдись. Все свободны, Отяну остаться.

Когда остались вдвоём, он стал говорить, что ты, мол, Отян, член партии и должен подавать пример, ты получаешь большие деньги, у тебя семья, а если я тебя отчислю, то ты и т.д. Анатолий отвечал совершенно спокойно:

– Мне эти деньги действительно нужны, и платите мне их не Вы, а Министерство обороны, а прыгаю я не только ради денег, я на гражданке прыгал без них. Что касается моей партийности, не я её компрометирую, а Вы, постоянно оскорбляя всех своими ехидными шуточками и угрозами.

И здесь, почувствовав свою слабость и отсутствие аргументов, Морозов заплакал. Анатолию было противно смотреть, как только недавно, угрожающий и злившийся на всех человек, вытирал кулаком сопли и слюни.

– Ладно, Отян, иди.

Анатолию уже даже жалко стало его, и он никому не рассказал о слезах и унижении Морозова. "Не по мужски это", думал он. Но он понимал, что тот не успокоится, если его не остановить.

Легко сказать – остановить. Как? В армии всегда прав начальник.

Позвонит сейчас в Москву, получит согласие Лисова и езжай Толя в Тулу. Но и там могут не допустить на сборы. Вряд ли. Щербаков недолюбливает, наверное, Морозова. Но ему даст команду не Морозов.

На кой дьявол он был нужен этот Морозов – "Аншлаг"? Да ладно, будь что будет.

А какие у него основания? Что плохого или неуставного сделал Отян? И откуда Морозов взял, что он организовал "бунт на корабле"?

Так думал Анатолий, но мысль о том, что его могут отстранить от спорта не давала покоя. Он шёл ещё дальше, думая о том, что и в эскадрилье сразу переменят к нему отношение, а то и вообще отправят в строевую часть. Потягаешь миномётный лафет, или побегаешь с катушкой телефонного кабеля по полю или лесу. Хотя, сержанты уже не носят миномёты и катушки. Поживём – увидим.

Через некоторое время все узнали, что приехал генерал Лисов и его заместитель полковник Шекер.

Шекер был известен в войсках как грамотный специалист по парашютно-десантной технике и в этой связи о нём ходили легенды.

Одна из них говорила о том, что он сквозь ранец парашюта видит уложенные там грузики, используемые при укладке купола, которые придавливают его, чтобы не раздувался ветром. Перед натягиванием чехла они убираются, но иногда один грузик остаётся в куполе и при раскрытия парашюта летит вниз с громадной скоростью И хотя он сделан и брезентового длинного мешочка засыпанного песком и весит килограмма полтора – два, может нанести травму парашютисту, находящемуся ниже в воздухе или уже приземлившемуся. При массовом десантировании грузики довольно часто летят, кувыркаясь вниз.

Правда, Анатолий не видел и не знал случая, чтобы они кого – либо травмировали.

Так вот, рассказывали, что Шекер перед посадкой десантников в самолёт, подходил к одному из них, приказывал снять с плеч парашют, раскрыть его и там обнаруживался грузик.

Наверное, всё было просто. Он видел во время укладки, что кто-то не вынул грузик, а потом проявлял свои способности "мага". Правда, говорили, что он на укладке не был. Кто его знает, может Шекер и был как тот поп, что говорил попадье: "Я тебя, стерву, насквозь вижу".

Во всяком случае, то, что он был умён, знали все и уважали за это. Шекер имел невысокий рост, морщинистое лицо пожилого человека, говорил ровным спокойным голосом, никогда его не повышая. Вообще – крик – проявление слабости и в обыденной жизни его проявляют люди невыдержанные, нервные и малокультурные.

Ребята были почему-то у проходной, за пределами части, когда к ним подошёл Шекер и, глядя на Отяна, спросил:

– Что у вас в команде произошло?

Анатолий в резкой форме стал отзываться о Морозове, понимая, что он уже донёс начальству в удобной для себя форме сегодняшний инцидент. Но, по всей вероятности, Шекер и Лисов хорошо знали нрав адъютанта командующего и решили перепроверить его информацию, и когда Анатолий перешёл такт, позволяющий в армии говорить о начальнике, Шекер остановил его:

– Есть китайская мудрость: не всегда говори то, что думаешь, но всегда думай то, что говоришь.

Анатолий хотел ответить в том же ключе, но пришла на ум первая попавшаяся китайская поговорка:

– Загони змею в бамбуковую палку, она и там будет изгибаться.

И тут же подумал, что она может относиться и к нему, и что Шекер так и решил, и Анатолий пожалел о своём "остроумии". Но тот только улыбнулся и доброжелательно сказал:

– Ладно, Анатолий. Расскажешь всё вечером генералу.

Обращение "Анатолий" немного успокоило. Потому что в случае предвзятости его бы так не назвали. В армии обращение по имени старшего по званию или командира говорит о доброжелательности, и если командира уважают, то это очень приятно..

После ужина команде велели собраться в классной комнате.

Интересно, что вместе с командой сидел за столом и Пётр Островский, который тренировался в сборной СССР и всегда носил спортивную форму.

Сейчас он был одет в форму курсанта десантного училища в звании старшего сержанта. Это Лисов устроил его в училище, надеясь, что Петя станет офицером, вырастет в звании и должности и преумножит славу войскам ВДВ. Как оказалось позже, мечтам этим не суждено было сбыться.

За преподавательским столом сидел Лисов и рядом с ним Шекер.

Лисов обратился к сидящим спортсменам своим высоким спокойным голосом:

– Нам стало известно, что в команде возник конфликт. Мне бы не хотелось, чтобы он разрастался. Это не принесёт пользы делу. Мнение капитана Морозова я знаю. Хотелось бы услышать мнение членов команды.

В воздухе повисло молчание. Никто не хотел вызвать неудовольствие Морозова, тем более не зная, как к этому отнесётся генерал Лисов.

"Известно всем, что гибель ждёт, того, кто первым восстаёт…"

Молчание нарушил Шекер:

– Ну чего там? Давай, Отян, начинай ты первым.

Отян первую секунду волновался, как перед ответственным прыжком, но как только сказал первое слово, стал говорить ровно, без волнения. Ещё учась в техникуме, он поставил перед собой задачу научиться выступать перед большой аудиторией. По природе своей застенчивый, он первое время краснел так, что на его лице можно было жарить котлеты. Но уже работая в кировоградском ремстройтресте, он выступал на всех рабочих собраниях и часто говорил под аплодисменты собравшихся, вызывая неудовольствие, а иногда и ревность начальства, не умеющих правильно сложить фразу. И сегодня ему умение аргументировано говорить пригодилось по настоящему первый раз в жизни.

Начал он с того, что считает, что тренировочный процесс пущен на самотёк, что никто не делает разборов, не фиксирует результатов.

Хорошо, что иногда команду ВДВ приглашает Сторчиенко на свои разборы, но там только говорят о том, как нужно делать, а потом десантников просят уйти, разбирая свои ошибки.

Морозов, хотя Отян и не называл его фамилии, сидел опустивши голову и водил пальцем по столу. Анатолий старался не смотреть на него и продолжал, уже говоря и подчёркивая его отношение к команде:

– Все без исключения здесь сидящие, начинали заниматься парашютным спортом и занимались им по несколько лет не ради денег, а капитан Морозов каждый раз подчёркивает нам нашу корысть, как будто бы он нам платит эти деньги. Его постоянные оскорбительные шуточки в наш адрес, сначала смешили, потом раздражали, а сейчас вызывают злость. Не ужи мы и не змеи, что нам наши действия часто называют поползновениями. Ведь в свой адрес капитан никогда не позволит шутить.

Никто Анатолия не перебивал и когда он закончил, Лисов спросил:

– Кто ещё хочет что-либо сказать?

В комнате стояла гнетущая тишина.

– Ставлю вопрос иначе: все ли согласны с тем, что сказал Отян?

Все молчали, а Анатолий подумал, что сейчас его никто не поддержит, и его дальнейшая судьба повиснет на волоске, и в даже если он останется в команде, то Морозов станет ним понукать, а он не сможет ему противостоять. Сзади кто-то отодвинул скамейку и встал. У

Анатолия замерло сердце. . – Ну чего ещё что-то говорить. Отян всё правильно сказал.

Это был Слава Крылов. Прошло много лет с тех пор, а Отян вспоминает с благодарностью эти несколько слов Крылова, которые сняли с него напряжение сравнимое, наверное… Неудобно сравнивать с чем-то известным, но Крылов тогда совершил ПОСТУПОК, для Анатолия неоценимый.

Недавно Анатолий говорил со Славой по телефону. Он работал с космонавтами, сейчас на пенсии, живёт в Звёздном городке. У него сын лётчик, летает на "Боинге", дочь окончила университет, работает в Шведском посольстве. У Славы трое внуков. Весит сегодня сто двадцать килограмм.

– Все так думают? – спросил Лисов.

Кое-кто кивнул утвердительно головой, многие зашушукались и напряжение, царившее доселе, исчезло.

– Ничего серьёзного не случилось, а остальное мы поправим. Все могут быть свободны.

– Извините, товарищ генерал. Задержитесь все на минутку, сказал Шекер.

– Нам всем предстоит серьёзная работа. Командование поручает вам ответственное дело. Необходимо испытать новые парашюты. НИИ ПДС разработало его, но мы не приняли. На войсковых испытаниях погибло несколько десантников с этим парашютом. В институте его доработали и опять предлагают нам. Теперь всё зависит от вас. Сделаете с ним по пять прыжков и каждый напишет заключение. По ним мы сделаем окончательные выводы. Но спортивные прыжки прерывать не будем. .Теперь всё.

Загремели скамьи все стали выходить.

– Толя, ты знаешь сколько ты времени говорил? – спросил Крылов.

– Сколько?

– Сорок минут ровно. Я засёк по секундомеру.

До сегодня Анатолий не может представить себе, что то, о чём он тогда говорил, можно растянуть на такое время..

Есть тип людей которые могут выступать на собраниях с длинными речами, но за время своего выступления ничего не сказать. Это тоже искусство, которым владел главный инженер ремстройтресте Иван Ильич Дряпико. Хороший добрый человек, он за свои сорок лет работы не принял ни одного ответственного решения. Наверное, поэтому так долго работал.

На следующий день тренировки возобновились. Справедливости ради надо сказать, что Морозов изменил отношение к процессу подготовки и никогда не вспоминал об инциденте. Его как бы не было.

Парашюты, привезенные для испытаний, имели несколько модификаций, но отличались друг от друга материалом, из которого изготовлен купол. Анатолию достался капроновый. Парашюты были с так называемой стабилизацией.

Для чего она была нужна и что собой представляла?

На самолётах с поршневыми двигателями, скорость, при которой отделялись от них десантники, была невысокой, и парашюты со стягиваемым чехлом удовлетворяли всем необходимым требованиям. Но появление турбореактивных транспортных самолётов не позволяло их дальше применять, так как при возросшей скорости, увеличились до недопустимых, перегрузки на парашюты и людей. И братья Доронины преложили стабилизацию, при которой часть чехла с маленьким парашютиком выходила из ранца, парашютист некоторое время падал, сидя в подвесной системе, а когда его скорость уменьшалась, открывался, при помощи прибора, главный парашют.

Но такая система имела тот недостаток, что десантник мог не дожидаясь открытия главного купола, дёрнуть за кольцо запасного и тогда в момент раскрытия, купола могли друг с другом перепутаться, что иногда и происходило и приводило к тяжёлым последствиям.

Чтобы этого избежать и была предложена система, при которой запасной парашют нельзя было открыть, пока не откроется главный. Не будем утомлять читателя подробностями конструкции, но после стабилизации, чтобы открылся главный купол была придумана специальная ловушка из планки с прорезью, которая ловила шарик и т.д. Вот и стоял главный вопрос: поймает или не поймает ловушка шарик? Кроме того, при укладке несколько раз применялась страховка нитками, которые в условиях зимы на морозе невозможно завязывать замёрзшими пальцами. Шекер лично объяснил команде устройство парашюта и показал как его укладывать.

Первые прыжки с этими парашютами команда делала вместе с десантниками из самолётов АН-12. Интересно было наблюдать за процессом десантирования.

Десантники сидели в громадном чреве самолёта в четыре ряда с отрешёнными лицами, и когда открывался люк, они бежали плотно прижавшись к друг к другу, бросались в пучину и их разделяло друг от друга воздушным потоком. Они несколько секунд раскачивались, повисши на стабилизационных парашютах, а затем, когда раскрывались паршюты, образовывалась дорога из куполов, и казалось, что по ним можно, как по кочкам на болоте прыгать с одного на другой, но вдруг дорога прерывалась – выпрыгнул последний десантник и образовывался в островок белых цветков, быстро превращающихся в точки.

Самолёт делал круг, поднимая команду не немного большую высоту для выброски команды. Анатолий, в отличие от других ребят, служивших в строевых войсках, прыгал с таких самолётов впервые и было интересно, как ударит воздушный поток при входе в него. И только у всех была одна мысль: поймает ловушка шарик или не поймает? Когда прыгают десантники, они держат руки на запасном парашюте и их кувыркает в воздухе пока начнётся стабилизация. Но спортсмены отделяясь от самолёта, поджимали ноги, а руки вытягивали перед собой, превращая их в стабилизатор, и в таком положении двигались за самолётом. Затем открывался ранец и каждый сидел в подвесной системе. Но вот зажужжал прибор, и чехол пошёл вверх. Вернее он оставался как бы на месте, но летящему вниз человеку кажется, что чехол идёт вверх. Такое же ощущение, когда парашютист в свободном падении пролетает мимо уже раскрытого парашюта. И тоже кажется, что он с громадной скоростью поднимается вверх.

Глядя сейчас на идущие вверх стропы и слетающий с купола чехол констатируешь: "Поймал шарик!". Над головой у Анатолия раскрылся капроновый полупрозрачный купол. Это было так красиво и так необычно, что он залюбовался куполом. Стропы были тоже капроновыми и необычно тонкими, чуть толще спички. В дальнейшем прыжок был обычным, так как купол не управлялся.

После приземления все возбуждённо делились впечатлениями и рассказывали, что думали одинаково: "поймает или не поймает планка шарик?" У всех поймала.

Последних два прыжка из этой серии ребята делали с максимальной высоты, с которой разрешается прыгать без кислородных приборов - 4500 метров. Высоту открытия парашютов установили на 600 метров.

Значит, стабилизация должна продолжаться более двух минут.

Заданную высоту самолёт АН-12 набирал всего за пять минут, то есть скорость подъёма его была 50! километров в час. Фантастика.

Внизу в долине было жарко, тридцать с лишним градусов по Цельсию.

А на высоте около нуля и было ощущение, что заходишь в холодильную камеру.

Спускаться вниз со скоростью 25 метров в секунду, сидя как в кресле было забавно. Оказалось, что можно было разворачиваться в воздухе и даже передвигаться по горизонтали приближаясь или и удаляясь по отношению друг к другу. Островский и Гетманов даже пожали в воздухе друг другу руки, а потом разошлись. Температура воздуха нарастала и уже чувствовалось, что заходишь с мороза в парную баню.

В отчётах все написали, что не рекомендуют принимать в войска эти системы.

Их и не приняли. А вот так понравившийся Анатолию капроновый купол стал выпускаться незначительными партиями. Приятно был получать деньги за эти прыжки, совсем не сложные и даже чем-то интересные. Оплатили за них ребятам по 50 рублей за прыжок, что в сумме составляло зарплату выше чем у командира десантного полка за месяц.

Довелось команде прыгать в качестве балласта при выброске из самолёта АН-8 пятидесятисемимиллиметрового орудия. Это делалось, чтобы не нарушилась центровка самолета, так как орудие стояло у самого края, а до кабины пилотов оставалось ещё метров восемь.

Когда все сели в самолёт, вернее не сели, потому что скамейки были убраны, а все стали возле кабины пилотов. Анатолий, глядя на пушку подумал, что когда она начнёт катиться к краю, то лафет её может опуститься вниз, а ствол упрётся вверх фюзеляжа и пушку заклинит и кто его знает, что будет дальше. Но возможно, в таком случае придётся покидать самолёт. А если пушка закроет весь проём? Он нарисовал в уме картину возможной аварии и нашёл отверстие, которое останется между орудийным щитом и краем фюзеляжа, в которое можно будет пролезть. Но подумал о том, что их-то 20 человек, и сейчас все думают об одном и том же. Делиться с другими не стал, подумают сдрейфил Отян, но как оказалось потом, все без исключения думали одинаково. До самой выброски пушки всеми мыслями управлял вопрос:

Заклинит или нет? От этого набегало некоторое напряжение. Не страх, а состояние, в котором человек чувствует каждую мышцу, каждую частицу своего тела, готовую при необходимости, немедленно выполнять автоматически команду, поданную по натянутым, как струны, нервам. В такие минуты человек сосредоточен на цели, как сокол, устремившийся к своей жертве, и только высокий профессионализм подсказывает ему правильное решение. Но вот самолёт набрал необходимую высоту, вышел на боевой курс, и стал открываться задний люк. Сначала поднимается верхняя и сразу открываются боковые створки – ворота. Образовывается проём во всю ширину фюзеляжа. Вдруг раздался громкий, как пистолетный выстрел, щелчок и с левой стороны полетел назад на длинном вытяжном фале небольшой парашют. Он выдернул пушку с такой скоростью, что ствол даже не успел опуститься вниз. В самолёте поднялась пыль, и он, облегчённый, взмыл вверх, а все кто находился в фюзеляже побежали к краю, чтобы увидеть как происходит раскрытие парашюта.

Сначала открылся вытяжной парашют, а потом начали открываться громадные парашюты. Четыре капроновых парашюта, общей площадью чуть ли не гектар, блестели на солнце и на фоне жёлто-коричневой пустыни казались прекрасным белым свадебным букетом. Так подумал Анатолий и вспомнил какой музыкальный инструмент опускает этот букет и к какой кровавой свадьбе его готовят. Эта страшная мысль скоро прошла, потому что предстояло делать задержку и падать не раскрывая парашют почти минуту.

Анатолий решил не делать комплекс фигур, а просто пролететь вниз пошире расставив ноги и руки. При отделении холодная струя воздуха ударила по лицу, а телу стало приятно ощущать прохладу. Анатолий лёг на поток и смотрел по сторонам на своих товарищей, летящих невдалеке. Он решил приблизится к одному из них, наклонил корпус чуть вперёд и увидел, что горизонтальная скорость нарастает так, вроде едешь на мотоцикле и резко даёшь газ Анатолий даже чуть испугался, что может столкнуться с падающим невдалеке товарищем и остановился. Нет, он продолжал падать, но уже не приближался к другим парашютистам. Тогда ещё не было методики схождения в воздухе, а повторить случай произошедший с ним во время парного прыжка с Козловым, он не хотел. Только через два года введут на всесоюзных соревнованиях передачу эстафеты в воздухе. Тогда в Волчанске первыми чемпионами в этом упражнении стали Ира Соловьёва и её будущий муж Сергей Киселёв.

Это сейчас в России установили рекорд в котором сошлись в воздухе 101 человек, образуя пяти-лепестковый цветок, а тогда всем ещё предстояло учиться.

П.А.Сторчиенко с целью сравнения подготовки сборной СССР с командой ВДВ решил устроить между ними соревнование., представив команду ВДВ, что-то вроде спарринг партнеров, как делается это в боксе. Соревнование планировалось провести по классической схеме: точность, тридцатка и комбинированный прыжок. Но сборная ВДВ настолько выросла в мастерстве, что сразу её члены оказались в лидерах и после выполнения точности приземления и тридцатки, хоть и немного, но опережали "корифеев". Тогда Сторчиенко без всяких объяснений прервал соревнования. Он, наверное, не хотел нанести сборной психологическую травму, которую она получит проиграв заведомо, как ему казалось, более слабой команде. Павел Андреевич прекрасно понимал психологию спорта и знал, что делает.

Тогда он стал присматриваться к членам команды ВДВ и остановил свой взгляд на Славе Жарикове. Слава не блистал своими результатами, например, Сергей Гетманов прыгал не хуже него, но был в обыденной жизни очень активен, был дерзок, а этого П.А, как и многие жёсткие люди, не любил. Однажды вечером Сергей сидел, как всегда с гитарой, на ступеньках лестничной клетки с москвичкой, симпатичной девушкой Флорой (она не любила этого имени и просила называть её Таней) Солдадзе. Сторчиенко проходил мимо, и обращаясь к нему вроде в шутку сказал:

– Смотри не испорть девушку.

– Да они от этого лучше делаются, вам же лучше знать.

Сторчиенко аж поперхнулся. Он остановился и зло спросил у Сергея:

– Что ты имеешь в ввиду?.

– А чего Вы так разволновались? Ничего. Вы старше меня и опыта у Вас, значит, больше.

Никто из подопечных П.А. не посмел бы ему этого сказать, Сергей ему не был подчинён и на его хамский вопрос ответил, как считал нужным. Так вот, Гетманова, даже за самые лучшие результаты, Сторчиенко не взял бы в сборную. Взял он в сборную страны молодого парня Юру Кузнецова, который подавал надежду стать достойным её членом. Но Павел Андреевич только за одно возражение отправил его из Ферганы домой. Правда, Юра или как его называли, Кузнечик, занялся планерным спортом, стал чемпионом СССР, но к сожалению позже погиб на соревнованиях в Югославии. (До издания книги автор так и считал, но оказалось, что в своё время разнёсся слух о Гибели Кузнецова, а Юрий здравствует и поныне).

Но всё это не умаляло значения П.А.Сторчиенко, как выдающегося тренера сборной СССР. Слава Жариков, наверно ему понравился тем, что был скромен, умён, и П.А видел в нем перспективного члена сборной. И не ошибся. Слава много лет прыгал в качестве спортсмена в сборной, а затем и стал у её руля.

На аэродром ездили в кузовах грузовых машин через окраину города.

С утра ещё не уставшие и не прожарившиеся на солнце, с хорошим настроением шутили, дурачились. Утренняя прохлада и молодость давали подпитку веселью. Ехали мимо крестьянских дворов, в которых буйно цвели сады, и на полях ещё не выгорела земля. Ребята обратили внимание, что иногда на поле сидят узбеки в ватных халатах и крутят головой по сторонам, провожая взглядом машины. Местные ребята из ферганской дивизии объяснили, что дехканин (крестьянин) удобряет так свою землю. Смешно было смотреть на них, они сидели как пешки на шахматной доске, в то время как другие фигуры в полный рост передвигались по клеткам этой доски, обрабатывая землю. Удивителен и тяжёл труд дехканина. Кроме обычной обработки земли здесь надо подвести воду, ежедневно заботясь о том, чтобы не переувлажнить почву и многое сделать другое, чего ни на Украине, ни в России не знают. В некоторых дворах важно стояли индюки, охраняя своих индюшек, ревниво посматривая на проезжающих парашютистов, а те, зная их характер кричали:

– Что, Индюк, боишься, что я твою индюшку в супе сварю? Буль – буль – буль!!!

– Буль – буль – буль!!! – отвечал им индюк и они повторяли свои вопросы.

Особенно весело было разговаривать с ослами, когда они кричали.

– Чё, упрямый дурак, самку увели?

– И-а! И-а! – отвечал тот, а в машине хохотали.

– Не надо хлопать ушами!

– И-а! И-а!

Смеялись, конечно, не над ишаком, а над "умными" вопросами ему задаваемыми. Узбеки привыкли к этому и не обращали внимания, и только узбечки в платьях из яркой атласной ткани любопытно поглядывали на солдат, когда рядом не было мужей или отцов.

Совершенно голая перепачканная детвора поменьше, кривила рожицы, а старшая, кое как одетая, жестами показывала своё отношение к людям, задающим ишакам и индюкам вопросы.

Всё шло гладко, но однажды случилось то, что могло окончиться катастрофой.

Генерал Лисов был в Фергане и предложил прыгнуть всем с самолётов ЛИ-2 на задержку в 50 секунд с двух самолётов. Сначала прыгала сборная ВДВ, а потом сборная СССР.

Анатолий впервые прыгал с этого самолёта. У него были меньше дверь чем в АН-2, и большая скорость на выброске. Отделился нормально, но почувствовал как боком тернулся о борт самолёта.

Падение было приятным, но когда открывал парашют, рядом с ним в опасной близости пролетел Козлов, и Отян услышал свист разрезаемого воздуха его телом. Потом Юра объяснял, что за выполнением фигур не заметил, что внизу под ним кто-то есть и только в последнее мгновение успел отвернуть. Но это было только прелюдией к будущим событиям.

Следующей неожиданностью стало беспорядочное падение кого-то из сборников при большой задержке. На земле обратили внимание, что кто-то кувыркается, не управляя своим телом. Среди мастеров такого без причин не бывает. Все с тревогой наблюдали, ожидая раскрытия парашюта прибором, но недалеко от земли раскрылся запасной парашют.

Ещё в воздухе узнали по характерной фигуре и одежде, что это Скопинова, и побежали к возможной точке её приземления. Смотрел на неё и Сторчиенко. Когда она приземлилась и не могла встать, но было видно, что она жива, П.А. отвернулся и спокойно отдавал распоряжения по дальнейшей работе. Анатолия удивила мужественная реакция этого человека на неординарное событие. Ведь он нёс ответственность за всех своих подчинённых и другой на его месте мог бы засуетится, запаниковать, но это мог кто-то, но не Павел Андреевич Сторчиенко.

Отян знал, что П.А. к нему относится несколько предвзято за его неуёмный язык, но восхищался мужеством и сдержанной мудростью этого незаурядного человека и по прошествии многих лет в сложные для себя минуты вспоминал Сторчиенко, пытаясь держать себя так, как держал себя тот.

Когда сборная ВДВ поехала на аэродром, оказалось, что до обеда прыжков не будет и нужно вернуться на площадку приземления забрать парашюты. В тот день дежурила тульская четвёрка, и она поехала нагрузовике ГАЗ-51.

Водителем был парень армянин. Отян сел в кабину, а Козлов, Федосимов и Шапкин стояли в кузове, раздетые по пояс и упирались в крышу кабины. Проезжая мимо небольших аэродромных построек увидели стоящего генерала Лисова в брюках с красными лампасами и рядом стоящего генерала с голубыми лампасами. С ним стояли ещё три офицера. Когда их проехали, водитель выехал на бетонную взлётно-посадочную полосу и погнал машину с максимальной скоростью.

У себя в дивизии Отян часто брал у закреплённых за командой водителей баранку, чтобы поездить по просёлочным дорогам. Он с водителем менялся местами на ходу, перелезая один через другого внутри кабины. Анатолий попросил водителя поменяться местами.

– Садысь, ара, (что значит по-армянски – друг) минэ нэ жалко.

Дальше произошло то, чего Анатолий не мог ожидать Как только он взялся за баранку, водитель открыл левую дверь машины и выскочил на подножку.

– Что ты делаешь!? – только успел крикнуть Анатолий, как тот очутился на капоте перед лобовым стеклом.

Через несколько секунд он залез через правую дверь в кабину и посмотрел на Анатолия с видом победителя.

– Ты с ума сошёл. Нас могли увидеть генералы, и ты мог свалиться под колёса.

– Я же дэсантнык.

Послышался какой-то свист, а затем грохот реактивных двигателей, и над их головами в нескольких метрах пролетел бомбардировщик ИЛ-28.

Почти касаясь земли он набрал необходимые обороты и ушёл на второй круг. У Отяна замерло всё внутри. Сейчас они все в машине и экипаж самолёта были на волосок от гибели. На Ил-28 в Кировограде работал его зять, и Анатолий хорошо знал, что двигатели этого самолёта долго раскручиваются для набора необходимой мощности.

Вдруг их догнал армейский "Козлик", ГАЗ-69, из которого выскочил двухметровый гигант, начальник ПДС Ферганской дивизии подполковник Симанков, и сунув свой кулак величиной с тыкву Отяну под нос, выговаривал ему, задыхаясь от злости, что они чуть не погибли и не угробили самолёт, и чтоб убирались с бетонки к чёрту, потому что самолёт опять будет садиться, а разберутся с ними позже, мать их перемать.

Когда ребята с машиной приехали, то к великому удивлению им никто ничего не говорил. Лисов ходил молча сердитый, и Отян ожидал расправы над собой позже. Ребята ему рассказали, что слышали мат, направленный в наш адрес от Лисова впервые. Что он возмущался и говорил, что каждый наш прыжок приходится выпрашивать у командира лётной дивизии. У них своя программа полётов, и наши АН-2 им мешают, а мы ещё не умеем себя вести. Голые до пояса, как бандиты, мчатся по взлётной полосе, и т.д. и т.п.

Наверное Лисов не видел, какАнатолий с "арой" менялись местами, а Симанков от злости не понял, кто был за рулём.

И выпустив пар, Лисов об этом не вспоминал, а Анатолий подумал, что хватит дразнить гусей и нужно чуть утихомириться.

В выходной для себя день ребятам разрешили съездить в горы.

Уселись в грузовик, управляемый тем же "Арой".

В тот день была небольшая редкая облачность, но по мере приближения к она подгоняемая ветром, напоминала стадо барашек, и чем ближе к горам тем стадо облаков становилось многочисленней, и упиралось в гору сплошным ковром, покрывая тенью предгорье.

Накапливаясь, облака ползли к вершине а затем перевалив через неё, струями быстро текли вниз на ту сторону гор. Когда заехали в горы, лихой водитель так лихо гнал по горным дорогам, где с одной стороны была пропасть, с другой отвесная скала, что все крепче хватались на поворотах за скамейки, как будто если машина сорвётся в пропасть, это их спасёт. Приехав в глубину гор, пошли к горной реке, потрогали ледяную воду и затем полезли на ближайшую гору. Гора была не очень крутая, но иногда нужно было карабкаться несколько метров по почти отвесной стене, но это было нетрудно и вскоре все были на её вершине. Отсюда открывался чудесный вид на долину, речку, горы.

Володя Бессонов несколько раз щёлкнул фотоаппаратом и получились потом замечательные снимки, рассматривать которые, Анатолий любит до сих пор.

В небольшой пещере нашли иглу дикобраза. Искали и её хозяина, но он предпочёл не знакомиться с шумной компанией. Знал, что ничего хорошего от них кроме насмешек и издевательств иметь не будет.

Оказалось. Что слезать с горы гораздо сложнее, чем на неё взбираться. Вспомнили кошку, стрелой взлетающей на дерево и медленно и осторожно спускающейся вниз.

Когда проголодались, решили пообедать в чайхане. В Узбекистане шашлыки, плов, баранина были дешёвыми и вкусными, узбеки, как и все южане, хорошие кулинары, особенно мясных и овощных блюд. В кишлаке, в который заехали ребята, заправлял кореец. Он удивился такому количеству солдат и предупредил, что у него цены ресторанные. Никого цены не смутили и попросили приготовить что либо корейское, только не из собачины. Он подал меню, но предупредил, что корейская кухня острая.

– Нальёшь нам по сто грамм водочки, мы всё слопаем, чтобы ты ни дал.

– Ребята, а где наш водитель?

– В машине остался.

– Надо его позвать, он же стесняется, у него денег нет.

– Ара, садись с нами, для тебя шашлык заказали. Водки тебе не дадим, а то ты потом захочешь перелететь ущелье на своём "газоне".

Кто-то обратил внимание на чистоту и отсутствие мух в чайхане.

– Мухи нашей пищи не едят, она для них слишком острая, – объяснил хозяин и серьёзно добавил: – мы имеем прекрасное корейское средство выводить мух. Это средство называется чистота. Моя в кишлаке работает фельдшером, так у нас кишлак самый чистый в Ферганской долине. Она даже вымпел получила. Он здесь висит, а не в медпункте.

Здесь его больше людей видит.

Подавая корейское мясное блюдо он сказал, что меньше для нас положил перца, чем обычно, и для корейца это невкусно.

Покушав, ребята поблагодарили корейца за вкусную пищу и предложили ему десять рублей чаевых. Тот замахал руками:

– Что вы, что вы! Я с солдат не возьму больше, чем положено.

– Бери, бери, мы с деньгами.

– Вы что, эмира бухарского ограбили?

– Нет, шаха иранского.

– Ну раз шаха, возьму. Спасибо, ребята. Заезжайте после следующего ограбления.

– Будь здоров, заедем.

Иван Иванович Лисов где только мог пропагандировал десантные войска и парашютный спорт. И здесь в Фергане он устроил парашютный праздник прямо на аэродроме, с которого взлетали парашютисты на прыжки.

Для Ферганы такое мероприятие стало новинкой, и на аэродроме собралась, без преувеличения, почти вся Фергана. Крест, выложенный на аэродроме для приземления парашютистов, окружила толпа так, что становилось опасно прыгать, и никакие уговоры по мегафону, что нужно отойти дальше, не помогали. Сзади подпирали передних и круг сжимался, потом опять расширялся.

Попасть в крест стало проблематично, потому что многотысячная толпа своим дыханием создавала мощный вертикальный воздушный поток, который буквально выбрасывал парашютиста за пределы толпы, но что ещё хуже – в толпу, на головы зрителей.

Программа показательных выступлений составилась таким образом, что от более простых прыжков шли к более сложным. Члены сборной СССР прыгали вместе с со сборной десантников. Отян прыгал с Козловым свой парный "коронный" номер. Перед ними прыгала Шнитова. Анатолий зажёг ей дымовую шашку, привязанную к ноге, и она выпрыгнула, оставив в самолёте и за собой дымный след. За ней выпрыгнули с зажжёнными цветными дымовыми шашками Отян и Козлов. Прыжок на зрителей произвёл хорошее впечатление. Особенно понравился момент, когда парашютисты в свободном падении расходились в разные стороны Кто-то в толпе выкрикнул:

– Так они летят, а не падают!

Но во время падения Анатолий смотрел вниз, на громадную, и чем ближе к земле всё увеличивающуюся толпу, и появилось неприятное ощущение от приближения тысяч голов, на которые ты падаешь. Когда открылся парашют, то дым от шашки, поднимаясь вверх забивал дыхание и застилал глаза. Шашка должна гореть две минуты, а падали они всего тридцать секунд. Её можно было сбросить вниз, но подумалось, что она может упасть на головы людей. Тогда Анатолий вытянул ногу с шашкой вперёд, и дым пошёл мимо лица под купол, оттуда он красиво выходил вверх через его кромку и особенно много его выходило через щель, оставляя дымный след как тропинку, по которой спускается парашют.

Анатолию удалось приземлиться в крест, а Юра приземлялся в разбегающуюся в стороны от него толпу и смеялся, вспоминая, как бежал в сторону инвалид, прыгая на костылях. Отяна этот смех резанул по сердцу, и вспомнил он его через много лет, когда его товарищ, Лёва Казимиров, летавший во время войны лётчиком на знаменитых штурмовиках ИЛ-2, рассказывал, как они вместо немецкого штаба накрыли ракетами наш госпиталь, и как раненные прыгали на костылях, удирая в лес. Лев тоже смеялся и жестами показывал, как прыгали красноармейцы. Горький смех, но солдаты, прошедшие войну, и не такое могли рассказать. А смех является своеобразной психологической защитой от того, чтобы не сойти с ума от таких воспоминаний. Ведь и через сорок и пятьдесят лет после войны, лежали в госпиталях солдаты, продолжавшие воевать. И видимо поток постоянно воюющих людей в России долго не иссякнет, если потом был Афганистан, сейчас Чечня. И никто не знает, что будет завтра. Горько и страшно всё это.

На несколько дней в Фергану съехались на сборы начальники ПДС дивизий. Они должны были осваивать различную парашютно-десантную технику, которой становилось всё больше. Прилетел и полковник Щербаков. Он обрадовался встретив своих ребят и пообещал, что ещё с ними пообщается ближе.

Сборная СССР заканчивала на несколько дней раньше сборы, и Лисов решил провести встречу обеих сборных и начальников ПДС в горах.

Кто-то из ребят предложил заехать в город Маргелан, который находится рядом с Ферганой, и купить там баранов и нанять человека для приготовления шашлыков. Ребята-десантники посоветовались, что нужно всего набрать в расчёте и на сборную Союза, так как денег те не получали, а получат только по прибытию в Москву.

Заехали в Маргелан, базар в котором самый большой в Ферганской долине, купили вина, водки, двух баранов, всего по 50 рублей каждый, и их хозяина с посудой и шашлычницами за ту же сумму. Машины поехали в горы. Остановились у дивного места возле горной речки. Там же росло несколько деревьев, дающих тень. Река неслась вниз, обтекая большие камни, пенилась, делая в грунте промоины и образуя озерца в несколько квадратных метров. Было жарко, но не душно. Горный воздух, немного подвижный вдоль реки, и сама холодная река освежали всё вокруг. Кто-то из ребят окунулся в реке, но выскочил из неё, как ошпаренный кипятком, такая вода была холодная.

Узбек зарезал обоих баранов и сварил суп из мяса, непригодного для шашлыков Суп назывался "шурпа" и был необыкновенно вкусен.

Приняли немного спиртного, развеселились. У Сергея Гетманова в руках оказалась гитара, но пения не получилось Не то мало выпили, не то горы днём и разреженный воздух к пению не располагали, а возможно и то и другое и что-то третье.

Анатолий увидел, что девушки стесняются, взял несколько шашлыков и бутылку вина, позвал Иру Соловьёву, её подружку, тоже свердловчанку, симпатичную женщину, привлекающую мужские взгляды фигурой, похожей на виолончель, и ещё кого-то и стал их угощать.

Девчата повеселели. На сборах многие из ребят не то, чтобы подружились, а стали ближе, роднее. Вообще у парашютистов в те времена были довольно крепкие дружеские связи. Наверное, сам спорт накладывает характер на взаимоотношения. Судя по фильмам, альпинизм ещё больше сближает людей.

Когда Анатолий подошёл к шашлычнице, то там стола очередь из четырёх-пяти человек. Ближе всех стоял Валя Кудреватых, ожидающий для себя и ребят шесть почти готовых шашлыков. В этот момент подошёл один из полковников, сгрёб шашлыки и понёс своим коллегам, сидящим поодаль в сторонке. Полковник Щербаков, как будто негромко, но в наступившей неловкой тишине все его слышали, сказал:

– Ты чего делаешь? Неудобно.

– А! Солдаты подождут.

– Здесь, на отдыхе, нет солдат и полковников. Отнеси назад, я их есть не буду.

– Если такой добренький, Виктор, сам отнеси.

Щербаков взял шашлыки, отнёс их назад, отдал Кудреватых со словами:

– Извините ребята, и пошёл к другой кучке офицеров, налил себе полный стакан водки и выпил залпом.

Генерал Лисов, наверное, видел и слышал безобразную сцену, подозвал к себе того полковника, велел ему взять машину и удалиться.

До ребят только донеслись его последние слова:

– В любой обстановке нужно оставаться человеком.

Сборная страны по требованию Сторчиенко начала со всеми прощаться. У них был вызван самолёт для отлёта в Москву. Через несколько минут они уехали.

В горах пьянка только начала разгораться и Анатолий, боясь перебрать, взял с собой бутылку водки, желая её подарить на дорогу, отъехавшей сборной, сел на машину с Арой и помчался в Фергану.

Подъезжая к аэродрому, он увидел, что они заканчивают посадку в ИЛ-14 и сказал водителю, чтобы он ехал напрямую через кювет. Машина подпрыгнула, Анатолий ударился головой обо что-то железное, пробил кровеносный сосуд, и по лицу пошла кровь. Приложив к кровотоку носовой платок он поднялся по трапу и своим видом напугал стоявших у двери. Затем вручил бутылку Сергею Киселёву и поехал в штаб дивизии, где они жили.

На этом день не закончился. Анатолий решил быстрее вывести хмель, скупавшись в бассейне, который был в дивизии. Он залез на двенадцатиметровую вышку, с которой никогда не прыгал, и прыгнул в бассейн. Прохлада воды и прыжок отрезвили его. Анатолий сел на край бассейна и думал о том, что его окровавленный вид запомнится многим и было немного стыдно перед самим собой и одновременно смешно.

На следующее утро прыжки отменили, так как многие были не в форме. Анатолий, поднявшись с постели, пошёл в туалет, находящийся за углом штаба. Подходя к туалету он услышал характерный звук пролетающей пули. Но он чем-то отличался от слышанного им свиста пуль, когда они попали во время немецкой оккупации под пулемётный обстрел на огороде за городом в районе Злодейской балки. То был звук "фюйть", а сейчас только "фю…" Звука выстрела он не слышал.

Анатолий остановился из любопытства, ещё не сознавая опасность ему грозящую. Вдруг он опять услышал такой же звук и звук негромкий удара о стену туалета, выложенного из шлакоблоков. От стены отошло маленькое облачко пыли, а на земле лежала сплющенная свинцовая малокалиберная пуля. Анатолий поднял её. Она была ещё горячей.

Анатолий побежал, взял бинокль и из-за угла стал рассматривать ту сторону, откуда могли стрелять. Метрах в пятистах, на втором этаже дома он увидел открытое окно, в котором виднелись две детских головы.

Анатолий побежал к дежурному офицеру, и рассказ ситуацию.

Подполковник сначала не поверил, но когда увидел пулю, то быстро куда-то позвонил, сказал Анатолию, чтобы он одел гимнастёрку, а затем они на ГАЗ-69 подъехали к отделению милиции, находившемуся недалеко, взяли двух милиционеров и направились к тому дому, откуда стреляли. Когда подъехали к дому, окно уже было закрыто. Поднялись на второй этаж и постучали в квартиру. Никто не открывал. Дверь открыла соседка и сказала, что дома, наверное, только дети, а мать, она видела, с утра пошла на рынок. Отец? Отец – капитан куда-то уехал, она его несколько дней не видела. Попросили её окликнуть ребят.

Дверь открыл мальчик лет десяти, а за его спиной стоял другой, лет шести. Подполковник хотел войти, но милиционеры сказали, что надо звонить в прокуратуру, но там ещё никого нет. Тогда подполковник сказал строгим голосом вынести винтовку и старший мальчишка вынес обыкновенную малокалиберку. В этот момент подошла мать, и узнав в чём дело, стала, как обычно, ругать детей.

Анатолий попросил разрешения уйти, потому, что все уедут на завтрак. Ему разрешили. Днём он написал подробное объяснение и отнёс его в отделение милиции. Что по этому вопросу происходило дальше, он так и не знает. Наверное, были неприятности отцу маленьких "киллеров".

Когда выплатили деньги за все прыжки, составляющие довольно солидную сумму, в первый свободный день многие ребята отправились в город покупать подарки и необходимые вещи для дома.

Удивительно было то, что в магазинах предлагались товары, каких ни в России, ни на Украине в свободной продаже и не видели. В одном из магазинов Анатолий увидел красивый китайский ковёр, но он был очень толстый и громоздкий. Анатолий решил взять его, когда всё купит. Он увидел импортный, сделанный в Германии перочинный нож со многими предметами и купил его зятю Анатолию, который пользовался им более сорока лет. Эмме купил маникюрный набор, доживший до настоящего времени, и что-то маме, сестре Вале, сыну Серёже и племянникам. Когда зашёл на центральный рынок, то в павильоне универмага увидел гору складированных коробок с телевизорами различных марок. Зная, что Ленинградская продукция была хорошего качества, выбрал телевизор "Зенит".

– Я Хочу купить этот телевизор, – обратился Анатолий к молодому, но уже с большим пузом продавцу.

– Нэ продаётся, – ответил тот и отвернулся показывая этим, что разговор закончен.

– Червонец сверху, – и толстая фигура повернулась так быстро, и так быстро сменила высокомерную маску хозяина перед нищим, на улыбающуюся рожу приказчика перед богатым клиентом, как это делал Аркадий Райкин в своих миниатюрах.

– Беры любой, – и засеменил за Анатолием.

Продавец что-то говорил услужливо, путая русские слова с узбекскими, Анатолий думал: "Боже, как человек может так унижаться за десять рублей. А ведь он не голоден". Наверное, эти деньги являлись хорошим уловом для продавца, что тот позвал мальчику лет четырнадцати и велел тому вынести телевизор с базара. Телевизор весил более пятидесяти килограммов, и мальчишка его вряд ли поднял бы, и Анатолий вместе с ним вынес его на улицу.

– Дай десять копеек на мороженое, – и Анатолий дал ему мелочь, вспоминая, как Остап Бендер ответил мальчишке, обратившегося к нему с такой же просьбой.

Анатолий стоял в ожидании такси, уже наступила жара, из динамиков доносилась музыка. Вдруг голос Левитана объявил:

– Говорят все радиостанции Советского Союза. Сейчас будет передано важное правительственное сообщение!

Первая мысль была: ВОЙНА! Эта мысль была абсолютно естественной для человека, ежедневно слышащего о боевой готовности, о вражеском окружении, о империалистах – поджигателях войны. Несколько тревожных минут ожидания и о радость! Первый человек в космосе! Юрий Гагарин в космосе! Это был день всеобщего триумфа, день 12 апреля 1961 года.

Время близилось к окончанию сборов, когда полковник Щербаков предложил Козлову и Анатолию вместе поужинать в ресторане.

Перед выходным днём они взяли такси и уехали подальше от лишних армейских глаз в город-базар Маргелан. Там, прямо на базаре, где покупали недавно баранов для пикника в горах, располагался большой лёгкий павильон, используемый под ресторан. Потолок в ресторане был низким и под ним стоял сизый табачный дым, облако из которого касалось головы высокого Щербакова, и хотя ещё был день, электрические лампочки под потолком горели, но через табачный дым они светились тусклым жёлтым светом. Ресторан был полон народу. В зале сидели в основном узбеки, но просматривались славянские лица, корейцы и другие представители разных национальностей в то время обильно заселявших тёплый Узбекистан. Казалось, что мест для странной компании, состоящей из полковника и двух солдат, вернее один из них на погонах имел две лычки (полоски) младшего сержанта, не достанется, но оказалось, что Щербаков заранее договорился с шефом и заказал один столик в дальнем углу от входа. Вообще, солдатам запрещалось посещать рестораны, но сейчас волноваться было нечего, три больших звезды на погонах у Щербакова гарантировали ребятам полную неприкосновенность от воинского патруля, старший из которого мог иметь погоны с максимум тремя маленькими звёздами.

Как оказалось, и ужин он заказал заранее. На стол подали много зелени, шашлыки и… полуторалитровый графин с водкой.

Анатолий знал по рассказам офицеров, что Щербаков может много выпить. Старлей Трофимов рассказывал, что когда-то офицеры устроили пикник возле реки, и они пили в два раза меньше Щербакова, но именно он носил их потом в реку протрезвлять в холодной воде.

Щербаков налил водку в двухсотграммовые фужеры и произнёс, что-то в виде тоста:

– Я давно хотел отметить с вами те успехи, которые вы принесли дивизии и оправдали моё доверие, особенно я благодарен тебе Анатолий, что ты столько приложил труда для команды, и тебе Юра за твой вклад в команду. Я вас, хлопцы искренне полюбил и на прощанье желаю вам успехов. Виват!

Анатолий и Юра отпили понемногу, закусили чуть-чуть хрустящей и ароматной бараниной, и Козлов спросил:

– Виктор Георгиевич, а почему "на прощанье"?

– Я сразу после приезда отправляюсь служить на Дальний восток.

Командующий уже подписал приказ о моём переводе.

– Как уезжаете? А как же мы без Вас будем?

– Что поделаешь, служили бы вы первый год, я бы может и забрал вас собой. Если бы вы захотели, конечно. Но что сейчас говорить, мне жалко с вами и со многими моими друзьями и сослуживцами расставаться. Лучше давайте выпьем, – и стал разливать водку по фужерам.

– Мне не лейте, у меня есть, – попытался Козлов придвинуть себе фужер.

– Рядовой Козлов! В десантных войсках такой порядок: наливаются полные фужеры, стаканы или рюмки. Кто хочет пьёт, кто не хочет не пьёт. Никто никого не заставляет, но и не отговаривает. Выпьем.

Ребята только чуть-чуть отпивали из фужеров, понимая, что последний придётся выпить, а Щербаков уже допивал графин. Официант несколько раз приносил и уносил шашлыки.

– Виктор Георгиевич, а почему вас переводят?

– Я сам подал рапорт о переводе в другую часть. Я в прошлом году женился во второй раз. И у моей жены я второй. Так её бывший муж приходит и устраивает нам скандалы. Я долго терпел, а затем малость его помял и спустил со второго этажа.

– Как спустили?.

– Толкнул его, так он зубами считал ступени. Пошёл на меня жаловаться и грозится посадить. У меня остался один выход – уехать из Тулы, хотя я и привык и полюбил её. Выпьем!

Щербаков вытер салфеткой губы и рассказал военную историю. Ребята его слушали с открытым ртом, ожидая услышать героическую историю.

– В сорок третьем году, в конце декабря послали меня, младшего лейтенанта, недавно окончившего ускоренное офицерское училище, в разведку за языком. Кстати, Анатолий, дело происходило недалеко от твоего родного Кировограда. Пошёл со мной и старшина, опытный разведчик, с лихо закрученными усами, с двумя орденами славы, что тогда считалось очень высокой наградой, Иван Харченко, хохол.

Добрались мы до немецких окопов, а там тишина. Мороз небольшой, а солдаты спят. Хотел я взять первого попавшегося, а старшина мне жестами показывает, вон блиндаж, пошли мол туда. Мы осторожно, переступая через спящих немцев, дошли до блиндажа, а там тоже сонное царство. На столе керосиновая лампа горит, а несколько офицеров, в окружении пустых бутылок, консервов и другой разной снеди лежат вповалку. Елочка в углу стоит. Оказалось, что это их Рождество, самый большой праздник. Они ещё праздновали и день рождения фюрера, правда недолго. Мой старшина выпил стакан коньяка, собрал у немцев все документы, одному из них сунули кляп в рот и собрались его выносить, как старшина берёт картонный ящик с французским коньяком, я взял немца, мы перелезли через бруствер и поползли к нашим.

Отползли мы под колючей проволокой на нейтралку, а старшина мне говорит, чтобы я тащил немца к нашим, а он вернётся в блиндаж за ещё одним ящиком. Я был молодой, дурной и согласился. Оставили мы коньяк, я потащил немца, а старшина вернулся. Только я опустился с немцем в наш окоп, как на той стороне поднялся переполох. Стрельба, ракеты. И мой Иван не вернулся. Быть бы мне в штрафбате, но фриц очень разговорчивый попался и документы хорошие у них были. Выпьем!

Щербаков опрокинул в рот очередной фужер и глядя на притихших ребят продолжил.

– Ивана вам стало жалко? Я тоже долго жалел его и себя проклинал, что не задержал его. Я ведь был против него молокосос. А он с первых дней войны вояка. И не просто вояка. Разведчик! В сорок пятом, в Австрии, в Особом отделе при штабе армии проводили дознание освобождённым из лагеря военнопленным. Я уже был капитаном, иду в штаб, а ко мне подходит сухонький, заросший старичок и называет по имени. Я удивился, откуда он меня знает? Оказалось, что это мой Иван Харченко. Семь кругов ада прошёл, а выжил. Я тогда впервые за войну заплакал. И от жалости к нему и от радости. На этом его мучения не закончились Посадили его уже наши. Пять лет назад освободился.

Разыскал меня. Просил написать на него характеристику. Просит прокуратуру его реабилитировать. Не хочет ходить в предателях. За Харченко!

В зал вошёл водитель такси, предупреждённый заранее Щербаковым и с далека жестом показал на часы. Щербаков поднял палец и пальцем другой руки сделал перекладину, что означало полчаса. Таксист, еле просматриваемый через дымовую завесу, кивнул головой и вышел. К удивлению ребят, Щербаков, уже начавший хмелеть, заказал ещё бутылку водки и почти один её выпил. К такси он вышел уже пошатываясь. И неудивительно. После тяжёлого рабочего дня, двух парашютных прыжков, в жару выпить больше литра водки мог только богатырь, причём только русский богатырь. В такси он уснул, но через полчаса, возле проходной в дивизию встал из такси совершенно трезвый и пошёл в казарму спать. На следующий день он вместе с другими начальниками.

ПДС улетел, и ребята его больше не видели.

С Дальнего востока Щербакова вскоре перевели в Рязань заведовать кафедрой разведки в Высшем десантном училище. Там он доработал до пенсии, но в восьмидесятых годах говорили, что он почти потерял зрение.

В тот вечер кинопередвижка на свежем воздухе крутила цветной кинофильм "Добровольцы". Отян тоже смотрел этот фильм с участием прекрасных актёров. Запомнилась и очень часто пелась песня из фильма:

" Лучше нету дороги такой,

Всё что есть, испытаем на свете,

Чтобы дома за синей рекой,

Услыхать соловья на рассвете".

Слова о том, что всё что есть испытаем на свете, Анатолий взял своим девизом и старается до сих пор воплотить его в жизнь, хотя это и невозможно.

Перед самым сном в комнату, где они жили, вошёл Слава Крылов и, отозвав Анатолия в сторонку, поведал ему, что он пошёл в гости к живущей в Фергане подруге его жены Тамары и сидел с ней разговаривал. Как вдруг в комнату вваливается её хахаль с топором и бросается на него. Слава его ударяет в челюсть и уходит.

– Как это уходишь? Он с топором и отпустил тебя?

– А как он мог задержать меня, когда он не встал с полу?

– Понятно.

– Что ты, Толя, мне посоветуешь?

– Сиди, никуда не ходи. Может он был так пьян, что тебя и не запомнил.

– Да нет. Он не очень был пьян..

– Ложись, Слава, спать. Утро вечера мудренее.

– Годится.

Утром после подъёма в казарму вошли два милиционера и офицер-десантник. Они спрашивали, есть ли среди них Святослав, мастер спорта. Анатолий всё понял, посмотрел, что Крылова нет в казарме и сказал, что такого у них нет. После завтрака, часов в десять они опять пришли и уже назвали фамилию Крылов, и сказали, что он им нужен для опознания. Крылов спросил:

– А можно со мной мой товарищ пойдёт?

Милиционеры посоветовались и сказали, что можно двоим ещё пойти.

Они пригодятся для опознания. И если можно, то со значками Мастеров спорта.

– У нас все со значками.

Третьим пошёл Сергей Гетманов.

Пришли в знакомое Анатолию отделение милиции. Им велели подождать. Ждали с полчаса. Сначала пришёл капитан, наверное из военной прокуратуры, затем увидели в окно, что подъехала скорая помощь. Ребят зазвали в кабинет, туда же зашли ещё два солдата и двое гражданских – понятых.

Их посадили на стулья, и завели перебинтованного и с гипсом на нижней челюсти мужчину. Следователь спросил его, знает ли он кого-нибудь из сидящих на скамейке. По глазам перебинтованного сразу видно было, что он узнал Крылова, но тот решил рассмотреть всех внимательно. Потом, повернувшись всем корпусом к милиционерам, ответил, что никого из сидящих никогда не видел.

Всех отпустили. Гетманов не был в курсе вчерашних Славиных дел и сказал ему.:

– Ну, ты "скобарь", и приложился.

– А причём тут я?

– Не темни. Во первых я видел, как у него захлопали глаза, когда он на тебя посмотрел. А во вторых, найти такого молотобойца и мордоворота, как ты, трудно.

– Ладно, Серёга, ты только не трепись. А как ты думаешь, Толя, почему он не указал на меня.

– Да глядя на твою рожу он мог подумать, что в следующий раз ты его уконтропупишь, не дал Анатолию ответить Серёга.

– Да помолчи, Серёга. Я у Отяна спросил.

– Слав, наверное он вчера перебрал, а сегодня, протрезвев, подумал, что он сам виноват. Тем более, по его морде видно, что он сам срок тянул. А там, за то, что выдал милиции своего оппонента по драке, по головке не гладят.

– Ну ты, Толюха, даёшь. Это скобарь "оппонент"? Профессор Крылов, с какой руки Вы уконтропупипили своего "оппонента"? И какие аргументы он Вам противопоставил?

– Кончай трепаться, Серёга. Я ещё не отошёл.

– Будет тебе, Славик. Всё обойдётся.

Через несколько дней прилетел за ними турбовинтовой самолёт АН-10 или другое его название -"Украина". Анатолий перевязал парашютными фалами коробку с телевизором так, чтобы её нести за плечами, как рюкзак, погрузился в самолёт, и вся команда полетела в Европу.

Вылетели под вечер и приземлились в Ташкенте. На Москву и остальную европейскую часть вылет не давали из-за погоды. Все ребята пошли в недавно построенный аэропорт и развлекались как могли.

Анатолий заигрывал с девочками, сидящими за барьерами в кассах и справочных, и предложил одной из них поменяться пилотками. Она согласилась, наверное, думая, что он шутит.. Но он отдал свою суконную, цвета хаки, а взял у неё голубую с кокардой из крылышек.

Лисов и лётчики ходили по диспетчерам, прося вылет, а ребята и все другие пассажиры надоедали в справочном. Время от времени те сообщали по радио новости о погоде. Один или два раза прозвучало такое сообщение:

"Граждане пассажиры! Все рейсы задерживаются из-за отсутствия видимости. Видимость появится с наступлением темноты". Ребята стали обыгрывать это объявление, придумывая один вариант невероятнее другого. Гетманов дурачился, говоря: "Товарищ больной, получающий очки, вы прозреете с наступлением слепоты". Отян легкомысленно ходил по аэропорту в аэрофлотовской пилотке. Он до сих пор удивляется либерализму генерала Лисова, который увидев его в неформенной пилотке, только улыбнулся.

Наконец во второй половине ночи разрешили вылет и самолёт взял курс на Москву. Летели на высоте 10000 метров. Когда рассвело, увидели, что вся земля закрыта сплошной облачностью. Часам к одиннадцати начали снижаться. Облачность пробили в метрах четырёхстах от земли и Анатолий увидел, что садятся возле Тулы на аэродроме Нормандия. После приземления Лисов, который раньше разрешил всем кто хочет поехать на десяток дней домой, и кому удобно выйти в Туле, взял дежурную машину, которая довезла нескольких человек до вокзала. Анатолий сел на первый же поезд, идущий до Харькова и ночью следующего дня был в Кировограде. Эмма с тёщей и Серёжей уже жили в полученной ими новой квартире, в доме по улице Карла Маркса 8, в цокольном этаже, где позже, власти устроили пивной бар. Встретив первомайский праздник, Анатолий занялся установкой телевизора, что было непросто. Банников подарил ему комнатную антенну, но сигнал с трудом пробивался и было плохо видно. Тогда Анатолий обратился в недавно открывшееся телеателье. И пошло поехало. То у них нет кабеля, то нет готовой антенны, то мастер занят, то… Наконец они на крыше установили антенну. Уже перед его отъездом появилась картинка и двухлетний карапуз Серёжа, сидя на полу, смотрел телевизор. Тёща его постоянно забирала, а он в любую секунду, когда она отвернётся, удирал к телевизору. Берта Марковна, наверное мечтала когда зять уедет, чтобы выключить телевизор.

Отгуляв положенное время, Анатолий опять прибыл на службу.

В эскадрильи всё шло своим ходом: полёты, выброска десантников для учебных прыжков, дежурства, партийные и комсомольские собрания и т.д.

1961 год был насыщен сборами для тренировок к чемпионату Союза, и скоро Отян получил приказ отбыть на сборы в Витебск. Ехал один. В Москве сделал пересадку и сел в прямой поезд до Витебска. Взяв билет в купейный вагон, уселся у окна и смотрел на пейзаж, проплывающий под стук колёс мимо окна.

Яркая зелень лесов начала лета сменялась полями с уже начавшими колоситься зерновыми, повсюду поднималась любимая сердцу Хрущёва, насаждаемая им насильно, кукуруза, реки, которые поезд пересекал с неимоверным шумом, деревянные домики и мальвы вдоль железнодорожного полотна. Почему-то железнодорожники во всей Европе любят эти цветы.

Может быть потому, что они быстро растут и цветут всё лето, может Богиню железнодорожников зовут Мальва? Глядя на этот цветок Отян всегда вспоминал Мальву в одноимённом фильме, снятом по рассказам Горького. Играла Мальву красавица-актриса Дзидра Ритенбег, жена актёра Урбанского.

Один знакомый говорил Анатолию, что не завидует Урбанскому ни на его талант и славу, а завидует на то, что он ежедневно может любоваться такой красивой женщиной. Наверное, зависть многих людей и сгубила Урбанского. Он погиб на вершине своей славы во время съёмок фильма "Директор".

Поезд долго стоял в Орше и опять воспоминания о войне затмили всё остальное. Здесь, под Оршей впервые в деле были испытаны ракетные установки "Катюши", здесь взрывали вражеские поезда подпольщики под руководством Константина Заслонова.

В Витебск поезд прибыл ночью. В военной комендатуре на вокзале куда-то звонили, велели подождать и часа через полтора прибыла грузовая машина, старшим в которой находился Пётр Островский. Он оставил сборную Союза и перешёл окончательно в сборную ВДВ, потому, что здесь намного больше платили за прыжки. Петя был человеком женатым. Его красавица жена работала стюардессой. Детей у них не было, хотя оба их очень хотели. У неё были постоянные выкидыши из-за несовместимости их резус – фактора.

Ехали минут сорок. Приехали в лес, в котором стоял небольшой барак. В нём была длинная комната, где стояли несколько кроватей.

Все уже спали, и Островский показал Анатолию его место в самом конце помещения.

Утром после подъёма Анатолий рассмотрелся и оказалось, что его кровать стоит рядом с кроватью Крылова, что он приехал последним, что его тульские ребята уже здесь. Здесь же находились Катков, Кудреватых, Гетманов, Бессонов – всего человек двенадцать. Так как на всесоюзных соревнованиях ВДВ заявили команду женщин, то в соседней комнате разместились несколько девушек, главе со Светланой Власовой.

Ближайшая деревня называлась Куковячино, от неё и брал название аэродром, расположенный рядом. Прыгать приходилось на площадку приземления, расположенную в нескольких километрах от аэродрома. На вопрос: "Почему нельзя прыгать на аэродром?", – в Витебской дивизии отвечали, что рядом протекает река Западная Двина, и есть опасность, что кто-то в неё может попасть Это было странно, поскольку аэродромы и Тушино и Мясново были окружены реками, тем не менее на них производились спортивные прыжки. Но в армии существует один непоколебимый аргумент, называемый "Не положено", и всё тут. В том месте река была неглубокой, в некоторых местах достигала пару метров, а в некоторых по пояс. Но ходили по ней маломерные плоскодонные пассажирские и грузовые суда, правда, не часто.

Лиственный лес с его запахами, пение птиц, роса по утрам накладывали на жизнь ребят такую блаженственную умиротворённость, что прыжки, гул самолётов казались ненужной суетой, мешающей настоящей жизни.

Но не за блаженным созерцанием природы они сюда приехали.

Тренировки были очень интенсивными. Площадка приземления отличалась от всех, на которые когда-либо прыгал Анатолий.

Обыкновенное белорусское редколесье, быстрее даже высокий кустарник, клочки поля с посеянной на нём пшеницей, просёлочная дорога, рядом с которой уложен крест из полотнищ, высокая трава. С воздуха видно, что всё это окружено болотами, иногда такими чёрными, большими и страшными, что при одной мысли, что в них можно приземлиться, кожа на спине начинала подрагивать. Для безопасности выброски парашютистов с командой всегда приезжал метеонаблюдатель, чтобы запускать шар-зонд для определения направления и силы ветра по высотам. Бросать здесь сразу пристрелочный парашют без зондирования, значит потерять его. Однажды Анатолий должен был прыгать с командой в первом взлёте. Самолёт уже достиг расчётной высоты, и Анатолий увидел пролетающий под ними шар-зонд на высоте метров пятьсот.

Сделав быстро в уме поправки, дал пилотам команду убрать газ, но лётчик, мальчик лет сорока, килограмм на сто двадцать весом, только недоумённо повернул свою удивлённую, закрывшую весь дверной проём физиономию в шлемофоне и сделал вопросительный жест: "Чего вам, мол, нужно" Объяснять было некогда, и вся тульская команда покинула самолёт и приземлилась у цели.

Лётчик, производящий выброску, говорил потом своим коллегам:

– Это какие-то черти. Или у них флюгер в голове, или они как птицы знают куда им лететь, но работать с ними одно удовольствие.

Другой раз, метеонаблюдатель сообщил данные по ветру и оказалось, что на высоте дул очень сильный ветер, около пятидесяти километров в час, по расчетам штурмана нужно было прыгать от цели далее, чем на три километра. Пилот (стодвадцатикилограммовый) оглянулся и спросил:

– Будете прыгать?

– Запросите землю, не увеличился ли ветер у них.

– Не увеличился, – после паузы ответил пилот.

– Тогда будем, заходите на курс. Прыгаем по штурманскому расчёту.

– Ну, ну! Поосторожней ребята, – уже с некоторой тревогой сказал пилот.

Самолёт долго выходил на цель. Наконец раздалась сирена. Анатолий посмотрел на цель и засомневался в правильности принятого решения, но отступать уже было стыдно. Если бы сразу сказал что нет, тогда другое дело.

Прыгать с таким громадным относом в его спортивной жизни приходилось всего три раза. Когда отделились от самолёта и раскрылись парашюты, Анатолий не сразу нашёл место, где нужно приземляться. Оно находилось так далеко, что казалось в первые секунды, что допущена грубая ошибка и придется далеко топать с парашютом, потому что никакие дороги сюда не вели. Но посмотревши вниз, увидел, что земля под ним так быстро движется, как будто летишь в самолёте. Пришлось тормозить. Скорость воздушного потока на высоте даже пугала и вкрадывалась мысль, а вдруг у земли такая же.

Размажет тебя, Отян так, что будут собирать тебя по частям в парашютную сумку. Парашют снижался и чем был ниже, тем быстрее, казалось, движется земля. И вдруг на высоте метров двадцать пять резко качнуло – парашют вошёл почти в стоячий ветер у земли. Шапкин и Козлов тоже приземлились рядом у цели. И только Генка Федоська, как самый лёгкий, не смог удержаться и приземлился в метрах ста. Все находились под хорошим стрессом и начали обсуждать прыжок, как их внимание обратили на снижающегося Островского, прыгнувшего за ними.

Петя перелетел за крест больше чем на километр.

Хочется остановиться на Петре Островском как спортсмене, но говорить о нём довольно сложно. Автор никогда не претендует на истину в последней инстанции. Всё сугубо субъективно, а здесь тот случай, когда он имеет собственное мнение, но он с ним не согласен.

Каламбур? Может быть.

На тренировках Петя прыгал ничуть не лучше других. Но на соревнованиях четыре года подряд ему не было равных. Островский никогда внешне не проявлял никаких эмоций. Он мог улыбнуться, мог … И всё, наверное. На его лице никогда не прочесть, что он думает.

Казалось, что он ко всему безраличен. Возможно, так оно и было. Но он обладал теми качествами, которые нужны были парашютисту. Петя не обладал высоким интеллектом, но в уме, интуитивно делал сложные расчёты. Глазомер, чувство высоты, необходимая общефизическая подготовка делали его мастером. Но этими качествами обладали многие ребята, но у них эмоции переливались иногда через край, и в самую ответственную минуту они допускали ошибку..

Если многие, а может и все, кто занимался спортом, прыгали в первую очередь от любви к прыжкам и никогда не отказывались от них, то Островский (наверное), прыгал только за деньги, иногда отказываясь от прыжков, если за них не светила оплата. Как-то на вопрос, почему он сегодня больше не прыгает, он шутя ответил:

– У меня месячные начались.

Но, когда нужно было выдать результат, Петя мог об это объявить заранее, и настолько хорошо это сделать, что другим и не снилось, чтобы сделать такой прыжок. Дальше будет рассказано о феноменальном Петином предсказании своих результатов на всесоюзных соревнованиях во Владимире.

Кажется, нетактичным называть такого выдающегося парашютиста именем Петя, а не Пётр, да ещё и без отчества. Называть Петей Петра Косинова, большого, солидного мужчину, призера второго чемпионата мира, просто некорректно. А Островский был Петей, скромный и даже неприметный парень, достигший всего, чего можно достигнуть в спорте.

Он мог бы много лет быть лидером, но продержался всего (разве это мало?) четыре года и то, видимо, по своей вине, о чем ещё расскажем.

Из-за большого удаления места приземления до точки выброски, чехлы с шаровыми вытяжными парашютами упали где-то далеко (тогда они ещё не привязывались к куполу), и все, погрузившись на машину, поехали их искать. Быстро нашли два чехла, а один шаровый вытяжной лежал отрезанный от чехла, которого не было. Недалеко увидели двух мальчишек и девочку лет по 10-12. Подъехали к ним и увидели у одного из них в руках перочинный нож. Морозов схватил мальчишку за плечи, начал трясти и спрашивать, где чехол, или мы их сейчас же арестуем.

Дети не на шутку испугались и сказали, что чехол отрезал и унёс в деревню к себе домой Коляба. Он живёт в третьем доме от края деревни. На их доме гнездо аиста. Деревня рядом, за опушкой леса.

Небольшая деревушка, всего из десяти – двенадцати далеко друг от друга стоящих домов вдоль извилистой дороги, казалась вымершей. На окнах всех домов висели занавески из парашютных чехлов и другой парашютной ткани. Когда подъехали к дому, аист, стоявший в гнезде, оттолкнулся и взлетел в воздух. Сделавши два круга над двором, он явно рассматривал приехавших гостей, и, не видя для себя угрозы, опять стал в гнездо. С машины было видно, как из гнезда высунулись четыре раскрытых клюва. Морозов и двое ребят сошли с машины и зашли во двор. К ним подошла собачка и стала вилять хвостом. Входная дверь была открыта, Морозов зашёл в сени, а затем без стука в горницу.

Посреди неё стоял перепуганный мальчишка, а в руках он держал оранжевый шёлковый чехол.

Занавески, скатерть на столе, покрывало на кушетке, всё было пошито из парашютной ткани. Морозов схватил чехол, бросил его в руки Козлову и начал обрывать занавески на окнах, содрал скатерть и покрывало и что-то всё время приговаривал. Мальчишка заплакал Морозов хотел открыть двери и зайти в другую комнату, но кто-то из ребят ему сказал:

– Не надо, товарищ капитан. Это уже разбой.

Тот послушался, но схватил мальчишку за руку, вытащил его на улицу, заставил сесть в кузов машины и поехали опять искать остальные два чехла. Один нашли в высокой ржи, а второй никак не могли найти. Вдруг увидели, что со стороны села к ним бежит женщина.

Она не просто бежала. Она мчалась полная отчаяния и решимости спасти своего ребёнка, которого увезли солдаты. Здесь, в этих местах, не так давно прокатилась война, и люди, пережившие её боялись всякой неожиданности и готовы были от неё спасаться. Увидев своё дитя целым и невредимым, она схватила его за руку и стала говорить, обращаясь к Морозову:

– Почто мальчонку забрали?

– Он воинское имущество привёл в негодность. А вы все бандиты и воры. Вас всех пересажать надо.

– Да ты знаешь кому ты энто говоришь?

– Кому?

– Да я трижды битая. Первым мужем битая, немцем битая, нашими битая. И ты меня не стращай.

С той стороны, откуда бежала женщина, появился всадник, быстро скакавший на лошади. Сидел он на лошади охлюпкой, без седла и не слезая с лошади, ещё не успев подъехать, спросил:

– Чё, Варька, тут происходит?

– Да вот энтот, – она показала на Морозова, – Колябу забрал.

– За что?

– А ты у яго спроси.

– Как это за что? Вы воры, вредители, вредите Советской армии.

Вот чехол, обрезанный вашим мальчишкой.

– Я не резал. Это Сенька резал.

– Вот что, капитан, я сейчас поеду в милицию, что ты безобразничаешь, в дом без спросу врываешься, пусть они разберутся.

– Да пусть разберутся, откуда у вас в доме всё из парашютов.

– А ты знаешь, что мы находим их гниющими в поле и лесах. Как бросают десант, так тут всего находят.

В такой перепалке шла беседа, когда Шапкин вышел из кустарника с чехлом, и Морозов, уже смягчившись, сказал:

– Ладно, партизаны, забирайте своего Колябу, но смотрите. Нельзя больше этого делать.

На том и разъехались.

В свободное время от прыжков развлекались как могли: иногда купались в реке Западная Двина, (Интересно, что она имеет ещё одно название ниже по течению. В Латвии она называется Даугава), гуляли по лесу. Как-то Сергей Гетманов взял малокалиберную винтовку и отправился вместе с Отяном в лес. Все птицы, даже сороки, мигом исчезли из их поля зрения. Лес замер в тишине. Здесь, в Белоруссии, птицы и звери знали цену человека с ружьем. Четыре года войны оставили у них генетическую память, которая знает, что если человек взял в руки оружие, то он будет стрелять, а по кому…? Может быть, даже и по себе.

Вот и сейчас кто-то из двоих, увидев брошенный в лесу сарай и валяющуюся консервную банку, решили пострелять по ней. Но не просто по банке, а поставив её одному из них на голову, а потом поменяться местами. Решили.

Первым уселся спиной к сараю Отян. За его спиной стоял ржавый стальной лист. Гетманов отошёл на двадцать шагов и сначала принялся целиться из положения стоя. Но, видимо, был неуверен в меткой стрельбе и стал на колено, одним локтём упёрши локоть в ногу.

Выстрелил, но лист железа громко хлопнул, а банка осталась на голове у Анатолия.

– Серёга, возьми чуть ниже.

Отян сидел на земле и с безразличием смотрел, как Гетманов перезаряжает ружьё, целится, стреляет, и банка слетает с головы.

– Теперь твоя очередь.

Они поменялись местами, Анатолий взял в руки винтовку, зарядил, поднял её, прицелился и почувствовал, что у него противно заурчало в животе. Он умел неплохо стрелять, но сейчас, глядя на спокойно сидящего Сергея, ему стало не по себе.

– Сергей, я не буду стрелять, вставай.

– Нет, ты посмотри какой умный. Что, очко заиграло? Так нечестно.

Думаешь, мне просто было? Давай, стреляй, может одним скобарем меньше будет? – засмеялся Сергей.

Отян лёг на траву, но она была высокой и мешала прицеливаться, тогда он стал на колено, прицелился, но мушка не хотела наводиться на банку, а поднималась выше. Сжав зубы, Анатолий навёл её в центр банки и нажал на спусковой крючок. Банка со звоном отлетела в сторону, Сергей встал, они посмотрели друг на друга и засмеялись оба неестественным смехом.

– Слушай, Серёга, зачем мы это делали?

– Дураки, потому что. Это точно. Давай никому об этом не рассказывать. Стыдно.

– Сошлось.

Они ушли в свой барак и у обоих было ощущение, что они сделали что-то гадкое, неприличное.

В другой раз вечером Анатолий вместе со Светой Власовой и Валерой Катковым пошли в соседнюю деревню в клуб на танцы. Света жила в Витебске, а Валерий там служил и они знали здешние места.

Вышли из расположения, когда начало темнеть, но скоро стало совсем темно и перед их глазами, в темноте зажглись тысячи блуждающих огоньков. Это сказочное зрелище навсегда осталось у Анатолия в памяти. Тихая белорусская ночь и движущиеся по воздуху, мерцающие огоньки. Если есть на земле рай, то это был он.

Они пришли в клуб, зашли в душный, прокуренный полутёмный зал (если комнату в сельской хате можно назвать залом), где звучала громкая скрипучая музыка, стоял гул и двигались человеческие тела.

Постояв две минуты, ребята двинулись обратно. Светлячки также летали, и Анатолий хотел, чтобы фантастически красивая ночь не кончалась. И вдруг, минут через двадцать на их обратном пути, огоньки мгновенно погасли. Все одновременно. Кто-то невидимый выключил маленькие фонарики, и наступила тёмная ночь. Но ощущение сказки, в которой они находились, не проходило. Помнят ли волшебную ночь его партёры по живой сказке? Молчат они. Света живёт в Чернигове, А Валерий в Москве. Анатолий с ним недавно говорил по телефону.

Однажды вечером, перед сном, Анатолий пришел в барак и увидел на своей кровати ежа, которого кто-то из ребят принёс из лесу. В бараке не было только Крылова и, Отян положил ему ежа под простынь.

Выключили свет, и горел только слабенький ночник у входа. Крылов прибежал после вечерней зарядки и с размаха улёгся на кровать.

Раздался сначала истошный крик, потом хохот. Слава зажёг свет, выбросил полуживого ежа на улицу и стал вычислять, кто же это сделал. Начал отсчёт от дверей:

– Пети нету, Шапкин ежа боится, Бессонов где-то проявляет плёнку, этот нет, скобарь мне пакость не сделает, Толя на такие штуки не способен, значит Федоська.

Он хватает Федосимова, самого малого среди всех, но самого шаловливого, а Гена поднимает крик:

– Славочка, родненький, это не я. Честное пионерское, век свободы не видать, чтоб я издох, сука буду.

Крылов отпускает Генку и ложится спать, угрожая кому-то.

Прошло с тех пор сорок четыре года, и Анатолий, боясь, что его не возьмут в рай за грехи, просит прощения у Крылова и у того ежа за пакость, которую он им сделал.

В программу Всесоюзных соревнований входили ночные прыжки. На площадке Куковячино запрещалось не только прыгать ночью, но и взлетать самолётам. Днём ребята делали два-три прыжка и вечером выезжали в Полоцк, где делали по два ночных прыжка. Под утро ехали в Куковячино за сто километров по бездорожью, а вечером опять в Полоцк. Ребята спали только во время переездов, Анатолий на ходу спать не умел и не умеет до сих пор. Он страшно измотался и почти трое суток не спал. Описываемые события происходили в разгар лета, на день Ивана Купалы, и возле одной деревни все увидели странную, а может правильней будет сказать – страшную картину. Посреди большой поляны горела громадная берёза. Листья на ней обгорали и, искрясь, летели вверх, образуя фейерверк. Внизу тоже горел костёр. Пламя костра и горящей берёзы освещало беснующихся в своей дикой первобытной радости молодых парней и девчат. Берёза трещала и издавала звуки, моля о помощи. Но беснующаяся толпа радовалась и неистовала, оставаясь глухой к её громкому плачу.

– Люди, зачем вы подожгли живую березу? Ей же больно!

– Ха, ей больно! Зато нам весело. Режут ведь люди скот, ему же больно.

– Да, но это необходимость. И только дикарю или идиоту придёт в голову поджечь животное и любоваться таким кошмаром.

– Но у берёзы нет души.

– А кто это знает? Она тоже думает, что у вас нет души.

Так или не так думал тогда Анатолий, но ту горящую березу, окружённую дикарями, он видел много раз во сне, и она грезилась ему и наяву.

После последнего прыжка вся команда спала в кузове на распущенных парашютах, а Анатолий с опухшими веками приехал и уже не было сил раздеться. Он упал на кровать и проспал до вечера, а вся команда ездила на рыбалку, где чуть ли не руками ловили пятикилограммовых щук. Они привезли их, сварили и пожарили, а Анатолий спал. Когда уже все поели, разбитый бессонницей он всё-таки встал поесть рыбы. Одна из девушек говорила ему:

– По щучьему велению, по-моему хотению, пробуди ото сна и влейся богатырская сила в Анатолия.

К своему удивлению, от каждой ложки щучьей ухи Отян наполнялся силой и к концу ужина был готов к любым действиям. Вот, что такое щука! А может молодость?

Через день, кто попал в команду, улетели во Владимир, а остальные, как всегда, на несколько дней – домой.

Прощай, Куковячино! До свидания, Белоруссия.

Во Владимир летели самолётом Ли-2. Когда самолёт зарулил, и команда вышла из самолёта, то к Анатолию подошли члены украинских команд и так тепло его приветствовали, что ему стало неудобно.

Аэродром находился в границах города. Троллейбус подходил прямо к аэродрому, и во время ночных прыжков команда девушек из Туркмении ("турки" – так их в шутку называли), одна из наиболее слабых, перепутали круг, освещённый фонарями, с кругом, на котором разворачивается троллейбус, и без команды лётчика выпрыгнули над городом. К счастью, они и здесь плохо рассчитали и приземлились на границе аэродрома.

Соревнования во Владимире проходили ровно. Команда ВДВ стала чемпионкой, а Пётр Островский стал их триумфатором.

В предпоследний день соревнований Петя, сидя на траве, как всегда безучастно смотрел за приземлением участников соревнований, а потом стал зашнуровывать парашютные ботинки. Ни к кому не обращаясь, а как бы для себя он сказал:

– Завтра у меня день рождения, завтра у меня юбилейный прыжок, завтра я стану чемпионом в комбинированном прыжке и стану абсолютным чемпионом Союза. Ночью я также стану чемпионом и установлю мировой рекорд.

Сидящие рядом члены команды ВДВ, зная, что у Пети на тренировках были средние результаты, удивились самоуверенному и даже, по их мнению, наглому заявлению. Островского, но спорить не стали, а только посмотрели друг на друга, мол: "поживем, увидим". А Петя, закончив процедуру с обувью, продолжал смотреть почти в одну точку и никаких эмоций не проявлял. Вроде и не говорил ничего.

Ребята, слышавшие обязательства Островского, поделились со своими друзьями из других команд и через час все уже обсуждали это невероятное заявление. Кое-кто посмеивался, но были и такие, которые говорили, что надо знать Островского, чтобы отнестись к этому серьёзно.

Утром все поздравили его с днём рождения, к обеду он выполнил свой юбилейный прыжок, а к вечеру стал чемпионом в комбинированном упражнении. Фантастика, да и только. Оставалась только ночь. Ночь удалась тихая и звёздная. В первом прыжке Петя приземлился в девятнадцати сантиметрах от центра круга, что было намного выше мирового рекорда. Он просит ребят уложить ему тот же парашют, с которым он прыгал, Бессонов и Отян при свете керосинового фонаря "летучая мышь" укладывают ему парашют. Ветер совсем утих и уже, идя к самолёту, Островский попросил Отяна сказать ему с земли, откуда потягивает ветерок.

Сотни глаз устремились в небо смотреть за его прыжком. Светила луна, и цветной купол чёрным пятнышком смотрелся на небе. По мере снижения оно увеличивается и когда уже находится на небольшой, метров семьдесят высоте, Анатолий, глядя на дымки от горящих сигарет, говорит в электромегафон:

– Тяга со стороны луны!

На земле стоит такая тишина, что слышно как полощется кромка купола на снижающемся парашюте. Обычно при любом развороте купола Т-2 парашютист начинает раскачиваться, но у Островского купол разворачивается строго в горизонтальной плоскости, что кажется невероятным.

– Даю нулу! – Кричит Островский и, приземляясь на одну ногу, другой сбивает фонарь, стоявший в центре круга. Судьи объявляют результат:

– Ноль метров, ноль сантиметров. Есть мировой рекорд, девять с половиной сантиметров.

– Качать его!

Все бросаются к Петру, хватают его на руки и подбрасывают вверх.

А он, как всегда безучастно взлетает в воздух и не выражает никаких эмоций.

Днём пошли смотреть город Владимир. Обедали в небольшом одноэтажном здании, на котором висела маленькая мемориальная дощечка, гласящая, что в этом доме похоронен Александр Невский.

Ребята возмутились, что там, где похоронен легендарный князь, спаситель Руси, сделали заурядную столовку. Малокультурный правитель тогдашней России и всего Союза ССР Хрущёв говорил по радио на весь мир:

– Ну и что из того, что здесь сидел Пушкин, а здесь он плюнул?

Нужно музеи и памятники открывать?

Такое было время.

Ребята постояли под "Золотыми воротами", затем Островский зашёл в магазин и купил небольшой чемодан водки, дабы отпраздновать его день рождения.

Все знаменитые спортсмены когда-то оставляют спорт. Но делают это по-разному. Некоторые уходят на вершине славы, а некоторые не выдерживают её испытания и сходят с дистанции, постепенно теряя сначала результаты, а потом и себя. Петя тоже не выдержал. Став офицером, он начал прикладываться к рюмке, причём вместе с женой. В восьмидесятых годах его видели в Витебске, где он остался жить.

Опустившийся Петя просил на улице у знакомых офицеров деньги на выпивку. Сначала ему давали, а потом, видя, что он катится вниз, перестали. Что с ним было дальше – неизвестно. Неизвестно, жив ли он сейчас. Однажды Анатолий видел у одного коллекционера награды с Петиной чемпионской ленты. Очень жаль Петра Островского, великого спортсмена-парашютиста.

(Уже когда эта книга разошлась по читателям, автору сообщили, что Петра убили где-то на Украине, в городе, где он закончил службу)

Вечером состоялось награждение участников соревнований.

При вручении наград за упражнение в точности приземления произошёл скандал. Виктор Подгорный из команды Украины и Фасхутдинов из Узбекистана из трёх прыжков получили одинаковый результат.

Судейская коллегия, непонятно чем, ориентируясь, одному из них присудила второе место, что было явно несправедливо. В момент награждения, Юра Кощеев поднял свист, за что был дисквалифицирован и лишён права участия в дальнейших соревнованиях. А Фасхутдинов и Подгорный по-своему разделили награды. Одному достался свитер чемпиона, а другой взял себе медаль.

После награждения участников состоялась грандиозная пьянка на открытом воздухе.

На утро все разъехались, и Отян опять на несколько дней очутился дома, уже в последний раз перед демобилизациёй.

Только Анатолий прибыл из дому, как попал на другие сборы.

Предстояли соревнования на первенство ВДВ. Они должны были проводиться в Витебске.

Команду разместили в двух десятиместных палатках. Третьей палаткой была палатка комендатуры, а четвёртая палатка предназначалась для задержанных. Команду так разместили, помня, что в прошлом году застрелили Балашова, а теперь они будут под надзором.

Но надзора никакого не было, а то, что территорию охранял часовой было, даже лучше.

Щербакова уже не было и начальником ПДС назначили маленького невзрачного подполковника. Анатолий его видел всего пару раз, а командовать командой назначили майора Ступальского. Он был славнейший, добрый человек и полностью делал то, что у него просила команда. Нужно ехать в Тулу – пожалуйста, нужно прыгать ночью – пожалуйста. В дивизии, а потом и сборной ВДВ говорили, что у Отяна в распоряжении автомобиль, два самолёта и майор Ступальский.

Но была у Ступальского одна извечная российская слабость. Стоит ему поехать с командой на отдых в Ясную поляну, как он заходит в ресторан и его приходится оттуда выносить. Подвозили его в лагере прямо к домику, времянке. Иногда встречала его жена, сокрушённо покачивая головой и пряча от стыда за мужа свои большие серые глаза.

Анатолий её знал по прошлому году, она в госпитале вводила ему пенициллин.

Однажды команда должна была получать деньги за прыжки, и Ступальский сказал, чтобы его ждали к часу дня, он привезёт деньги.

Появился он в три часа в таком виде, что не мог разговаривать. В руках у него был свёрток из порванной газеты, из которого торчали пачки денег. Считать при нём их было бесполезно, потому что он фактически не присутствовал. Ступальский что-то промычал, сунул Отяну порванный свёрток и шатаясь пошёл к себе в домик, а может ещё куда.

Отян только начал раздавать ребятам деньги, как прибежал посыльный с телефонограммой из эскадрильи, что нужно срочно ехать в Хомяково, за ним прислали самолёт из Тулы.

Анатолий догадался, что вызывают его на партийное собрание, на котором будет рассматриваться вопрос о приёме его в члены партии.

Выговор ему недавно сняли.

Отсчитав причитающуюся ему суму, Анатолий передал деньги и ведомость Володе Иванычеву и уехал в Хомяково.

Собрание прошло нормально, проголосовали все "за" и только один Алышев воздержался.

Наутро Анатолий был уже на месте и первый, кто его встретил, был Иванычев.

– Толя, ты свои деньги все забрал?

– А что случилось? Много не хватает?

– Да нет, лишних много.

– Как лишних? Давай ведомость, надо сверить.

Сверили ведомость и оказалось, что лишних более тысячи рублей.

– Пошли к Ступальскому.

Постучали в дверь, открыла жена и попросила ребят подождать.

Выйдя на порог, Ступальский даже не ответил на приветствие и спросил:

– Что, много не хватает?

– Не волнуйтесь, товарищ майор. Даже лишние.

– Как лишние?

И всё начали проверять сначала. Как рассказал майор, он пригласил старшину, казначея дивизии, ещё до получения денег в ресторан. После ресторана тот выдал с пьяных глаз майору две лишних пачки денег, по три рубля и десять рублей. Это была его восьмимесячная зарплата.

– Подождите, хлопцы, я хоть умоюсь, и пойдём в финчасть.

Когда зашли в финчасть, старшина, рыжий здоровенный мужик, с уже лысеющей головой, сидел, опустив голову. Когда к нему зашли, он поднял голову, глаза его расширились в испуге и он спросил:

– Что, и у вас не хватает?

– У нас лишние.

Радости старшины не было конца. Оказывается, он вчера бросил открытым сейф, а сегодня обнаружил нехватку денег.

– Думал застрелиться. Где я такие деньги возьму? Спасибо, ребята, Есть ещё на свете честные, порядочные люди.

А ребятам было неудобно, что их хвалят. Ведь в такой похвале содержится намёк на то, что они могли оказаться нечестными. И звучит такая благодарность как: "Спасибо, что вы меня не обокрали".

В общем, всё закончилось благополучно.

Пока четверо из команды участвовали в сборах, а потом и Отян и в соревнованиях, Тульская дивизия участвовала в воздушном параде на Тушинском аэродроме в Москве. Отличились там двое из команды. Володе Шарапову (Слону), как наиболее опытному парашютисту в комендантской роте, доверили прыгать с рюкзаком, наполненным хлебом. Но он, как потом, смеясь, сам рассказывал: "не оправдал высокого доверия партии и правительства" и попал с этим хлебом прямо в Москву-реку. Хлеб был испорчен и выброшен, а Слон посрамлён.

С другим же участником парада, Володей Иванычевым ничего не произошло, но по итогам воздушного праздника его наградили орденом Красной звезды. Володя, стесняясь этого награждения, говорил, что получил его, потому что не попал на сборы. В этом была доля правды, но и характеризовало самого Иванычева. Он был скромен.

Анатолий говорил ему, что если кто-то из них и заслуживает награду, так это именно Иванычев. Как солдат, он был выше всех остальных спортсменов на две головы.

Володя, оставшись в армии, окончил рязанское училище, где и остался работать преподавателем. Он с взводом курсантов сделал беспрецедентный переход на лыжах из центра России на Дальний восток, за что опять был награждён в мирное время боевым орденом Красного знамени. Дослужившись до подполковника, он стал заведующим кафедрой разведки.

На этих сборах произошёл ещё один забавный случай.

После прыжков и обеда команда отдыхала на воздухе возле своих палаток, и ребята просто беседовали. Неожиданно к ним подошёл солдат большого роста со спортивным чемоданчиком в руках. У него было курносое круглое лицо с пухлыми губами, голубые глаза и светлые редкие волосы. Пилотку он сдвинул лихо набок, гимнастёрку свернул под ремень, бриджи натянул, в общем, парень на всю деревню. Он небрежно швырнул чемоданчик на батуд и спросил, здесь ли команда парашютистов дивизии, куда его направили. Получив утвердительный ответ, он заявил:

– Так, зовут меня Ванька, фамилия Зорин. Мне сказали, что где-то здесь есть озеро, пойду-ка я скупнусь.

Говорил он с московским акцентом, чуть улыбаясь, самоуверенно, с превосходством перед окружающими. Увидев удивление на лицах ребят, он спросил?

– А чего вы такие грустныё? – и, не дожидаясь ответа, произнёс: – потом разберёмся.

С этими словами он ушёл, а ребята остались сидеть некоторое время с открытыми ртами. Они сразу поняли простоватого, залихватски настроенного парня и решили разыграть его. Все спрятали свои значки разрядников и Мастеров спорта и приготовились к спектаклю.

Вернувшись с озера, Зорин небрежно сел на скамейку, перекинув ногу на ногу и покровительственно спросил:

– Ну что, орлы, притихли?

– Да вот, собрали нас в команду и хотят заставить прыгать на какие-то задержки.

– Да что вы, ребята. Ведь это так интересно.

– А ты сам попробуй, тогда и будешь говорить.

– Ну да! Я не просто пробовал. Я сделал одну задержку на пятнадцать секунд.

Все громко захохотали, а Ванька, подумал, что смеются потому, что не верят и продолжал:

– Вы мне не верите?

– Нет, почему же? Ну и как ты наложил в штаны? Расскажи.

– Да нет, ребята. Ну совсем не страшно.

– Расскажи.

– Выпрыгнул я из самолёта, раскинул руки, а меня начало вращать.

Я убрал руки, меня перевернуло, и я пошёл вниз головой. Скорость, я вам скажу, преогромная. Одежду с меня ветром срывает.

– И что? Остался ты без штанов?

Все уже не просто хохотали, со многими началась истерика.

Федоська дрыгал ногами, А Шапкин уже не в силах смеяться, упёрся взглядом в Ивана и только мычал. Диалог продолжал один Звягинцев.

– Напрасно вы смеётесь. Меня похвалила сама Алла Скопинова.

Слышали про неё?

– А кто она?

– Да вы я вижу совсем тёмные. Она заслуженный Мастер спорта СССР.

– Стала бы она с тобой разговаривать.

– Ну что вы? Она простая баба. А вы не волнуйтесь, я вас научу прыгать.

– Если мы не разбежимся.

Разговор в таком ключе продолжался с полчаса. Все уже устали от смеха. Потом Звягинцев, показывая на батуд, сказал:

– И на этой заразе заставляют прыгать. Сальто какое-то делать.

– Ничего нет страшного, – сказал Зорин, полез на батуд и как потом выяснилось, первый раз в своей жизни.

Он несколько раз подпрыгнул и сделал заднее сальто. После того как он слез, Федосимов достал свой мастерский знак, и, показав его Зорину, сказал, что нашёл. Тот посмотрел на обратную сторону значка и увидев номер, посоветовал по нём найти владельца и отдать ему.

Тогда и Шапкин, Козлов и Отян показали свои значки, и Ивана из самоуверенного бывалого парашютиста превратился в удивлённого растерянного паренька. Он тихо, с вымученной улыбкой, растягивая слова произнёс:

– Так вы меня разыграли? Вы здесь все Мастера спорта?

Шапкин, уже успокоившись, скомандовал:

– Вот что, Зорин. Бери пока веник и подмети территорию, только сначала обрызгай водичкой, чтобы пыли не было.

Тот с готовностью взялся за метлу.

Иван оказался хорошим парнем, трудягой и неплохим спортсменом.

Раз в году его имя звучало по всесоюзному радио, когда он прыгал на воздушных парадах в Москве во время празднования Дня авиации. Его имя даже украшает таблицу мировых рекордов.

А на батуде он потом учился делать сальто.

Команду предупредили, чтобы на завтра тренировок в обычном смысле не планировать, потому что состоится "показуха". Приезжает командование ВДВ, представители Совнархозов (существовали такие межобластные хозяйственно-промышленные структуры), отраслей, министерств и предприятий, изготавливающих для ВДВ технику и вооружения. Команда будет прыгать первой и, значит, открывать мероприятие. Желательно приземлиться метров в ста от делегации, собрать парашюты и строем, бегом побежать докладывать командующему.

Он будет среди генералов один с тремя звёздами на погонах. Парашюты открыть на одной высоте. Задержка пять секунд (по прибору).

Наутро выдалась чудесная погода. Дул лёгкий ветерок. Для выброски команды прилетел только один самолёт АН-2, который после выброски улетит в Тулу, а площадка будет задействована другим десантированием.

Подлетая к намеченной точке, Анатолий увидел, что на краю площадки приземления стоит полукольцом толпа, наверное, не меньше двухсот человек, а автобусы и легковые машины стоят отдельно вдоль дороги, не доезжая площадки метров на сто.

Анатолий с пилотом договорились, что выброску будут производить по ветру и первым будет прыгать самый лёгкий – Федосимов, а Анатолий прыгнет последним. Ребята выпрыгнули и парашюты у них открыли приборы на одной высоте. Отян, пользуясь правом старшего в команде, уже давно не использовал прибор, что являлось разгильдяйством и чуть замешкался с раскрытием, и у него парашют открылся метров на семьдесят ниже остальных.

На земле командующий ВДВ генерал полковник Тутаринов спросил у обступившей его свиты:

– А почему один открыл парашют ниже других?

Не зная что ответить, новый начальник ПДС дивизии ляпнул:

– А это у нас самый смелый, – и подумал, что он ему, этому смелому врежет по…

Но не успел он закончить свою мысль, как командующий наивно восхитился:

– Молодец. Представите мне его.

Откуда ему, бывшему кавалеристу, знать тонкости парашютно-десантной службы? В свите заулыбались и непонятно было от чего, или потому что командующий был некомпетентен, или потому что у него было благостное настроение.

Все парашютисты приземлились нормально, собрали парашюты в сумки, оставили их на месте и в колонну по одному подбежали к группе военных.

Увидев среди нескольких генералов одного с тремя звёздами на золотых погонах, Анатолий подбежал к нему и доложил:

– Товарищ генерал, группа спортсменов 106 гвардейской воздушно десантной дивизии задание по десантированию выполнила!

– Молодцы!, – молвил генерал и пожал Анатолию руку.

Анатолий удивился его старческому виду и тому, что у генерала тряслась рыженькая головка, и рука тоже подёргивалась. Но зная его заслуги во время войны, подумал, что и Суворов был старичок.

Генерал подошёл к строю солдат и, пожимая каждому из восьми человек руку, приговаривал:

– Молодец! Благодарю. Награждаю двадцатью рублями.

– Служу Советскому Союзу!

– Молодец! Благодарю. Награждаю двадцатью рублями.

– Служу Советскому Союзу.!

И т.д. Закончив рукопожатия, он спросил:

– А где же самый храбрый?

Ему указали на Анатолия.

– Молодец! Благодарю. Награждаю пятьюдесятью рублями.

– Служу Советскому Союзу.!

Через несколько минут началось грандиозное шоу, подобно которому на одной площадке приземления до этого дня никто ещё не видел. Всё, что наработано, все новинки вооружения и парашютно-десантной техники, способной доставляться по воздуху на парашютах, демонстрировалась здесь. На площадке стояли в разных точках военные кинооператоры. Рядом с каждым из них стоял офицер-десантник, чтобы в нужный момент оттащить в сторону оператора от приземляющихся людей или грузов.

Сначала из-за леса появились четыре самолёта АН-12 и выбросили батальон десантников. Приземлившись, те открыли огонь из стрелкового оружия холостыми патронами побежали в лес выбивать условного противника. Командиры рот и батальона, бежали на доклад к командующему. Какими деньгами он их награждал, неизвестно, но они возвращались к своим солдатам улыбающиеся и довольные.

Затем началась выброска грузов. Десантировали емкости с грузом, боеприпасы, продукты, полевые кухни. При выброске бака с водой у него не раскрылся парашют и при ударе о землю он взорвался как бомба, и столб воды с грязью взлетел вверх как при настоящем взрыве.

Бросили довольно тяжёлый груз на небольших парашютах. Видно, что он спускался вниз с большой скоростью, но не разбивался, так как силу удара смягчал бумажный амортизатор, высотой около метра и сделанный наподобие сот.

Сбрасывались на платформах пушки, автомобили, бронетранспортёры и лёгкие танки. Перед приземлением танка за метров десять от земли включалась ракетная тормозная установка, что смягчало приземление.

Парашют автоматически отстёгивался, и технику освобождали от платформы и готовили к бою.

На дном из гусеничных бронетранспортёров парашют не отстегнулся.

Небольшой ветерок надул громадный капроновый купол, светящийся на солнце, тот опрокинул бронетранспортёр и медленно потащил его по земле.

Находившийся рядом солдат, попытался погасить купол, и пытался руками его опустить вниз. Но громадный парус выдерживал солдата и со стороны казалось что паук лезет по гигантской паутине. Это зрелище поставило точку в великолепном шоу.

Через несколько дней команда выехала в Витебск. Т.е. поехали две команды, получив предварительное разрешение от Лисова.

Во вторую команду включили ребят, которые должны защищать спортивную честь дивизии в будущем, 1962 году.

Первая команда состояла из пяти человек и в неё вошли Звягинцева, Козлов, Отян (капитан команды), Федосимов и Шапкин. Представителем от дивизии ехал майор Ступальский.

Выйдя из Тесницких лагерей прямо на дорогу Москва – Симферополь, остановили такси на базе автомобиля ЗИМ. В него вошла вся команда и Ступальский. В Москве взяли билеты до Витебска на поезд, который отходил вечером. Разбрелись по Москве, договорившись встретится на вокзале за час до прихода поезда. Анатолий пошёл вместе с Шапкиным к его товарищу, собиравшемуся жениться и тот дал свой пригласительный билет в салон для новобрачных. Анатолий тогда не разбирался в модах, да и сейчас не очень разбирается. Но в салоне продавцы знали своё дело и одели его с ног до головы. Приобретенный там чёрный костюм с однобортным пиджаком, наверное, был лучшим в его жизни. Там же купил белую рубашку, гофрированный галстук и лёгкие итальянские туфли. Ему здесь же посоветовали постричься и сделать маникюр. От маникюра Анатолий отказался, считая, что не мужское это мероприятие, а стрижку ему сделали тоже как никогда в жизни до этого и после этого.

На вокзал все пришли вовремя. Несмотря на предупреждение, Шапкин и Федосимов явились изрядно выпивши. Сидя, спал на скамейке майор.

Не могли его разбудить и перед отходом поезда. Странной выглядела картина, при которой здоровенный пьяный ефрейтор (Шапкин) трёт своей рабоче-крестьянской лапой с пальцами, как рукоятка молотка, ухо майора, который от боли мычит, пытается вырваться, но так и не просыпается.

Дальше, ещё лучше. Маленький солдат (Федосимов) и тот же большой ефрейтор в обнимку с майором тащат, шатаясь, его в вагон.

В Витебске участников разместили в батальоне связи, личный состав которого находился в летних лагерях.

Соревнования проходили на военном аэродроме рядом с городом. Было неприятное ощущение прыгать на задержку над широкими рулёжными бетонными дорожками и взлётной полосой. Они были собранны из шестигранников и с высоты, при падении на них, угрожающе увеличивались в размерах.

С первых прыжков тульская команда захватила лидерство. Оставалось два прыжка: ночная групповая точность приземления с бегом по азимуту и задержка на тридцать секунд.

Начальником соревнований поставили полковника, снятого с командования полком и ожидающего нового назначения. Это был большой рыжий человек с громоподобным голосом и рвением кого-либо наказать.

Весь какой-то неуклюжий, он заполнял собой всё окружающее пространство, и когда он куда-то на время исчезал, казалось, что выключили примус. Но он появлялся, ища беспорядок и с большевистской беспощадностью устанавливал заведенный им режим.

После прыжков колонна машин стояла, готовая по команде поехать.

Отян с командой сидел во второй машине в кузове, а Слава Крылов в кабине той же машины. Все спрашивали почему колонна стоит, когда все погрузились. Наконец первая машина поехала, за ней вторая, и здесь, как из под земли появился товарищ начальник соревнований.

– Стой! Куда едешь? Мать твою. Кто дал команду трогать?

Крылов, решивший пошутить над полковником, несмотря на то что в первой машине сидел офицер, громко сказал:

– Ефрейтор Шапкин.

Бычьи глаза полковника вылезли из орбит и он заорал так, что задрожали доски кузова:

– Ефрейтору Шапкину объявляю пять суток гауптвахты!

Отян, понимая, что если Шапкин попадёт на гауптвахту, команда проиграет соревнования, стал ругать Крылова.

– Славка, тебе, придирку делать нечего? Ты со своей шуткой…

Полковник, услащав, что сидящий в кузове Отян, погон которого не видно, ругает сидящего в кабине сержанта, спросил:

– Отян, какое у Вас звание?

– Младший сержант.

Мотнув головой, словно бык рогами, и чётко с дикторскими нотками припечатал:

– За чинонепочитание младшему сержанту Отяну объявляю пять суток гауптвахты.

Понимая, что с дураком, да ещё полковником спорить бесполезно, а через час, пока длится время обеда он забудет, Анатолий замолчал.

Когда после обеда все пришли отдохнуть в казарму и легли не раздеваясь на кровати, зашёл старшина, сопровождаемый автоматчиком и глядя в бумажку, потребовал Шапкина и Отяна подняться и он их доставит на гауптвахту.

Загреметь на губу, да ещё во время соревнований, такое Анатолию и не снилось. В голове крутились различные мысли и пришла одна, казалось бы спасительная:

– По уставу положено предъявить записку об аресте с подписью и печатью.

– Сегодня выходной, штаб закрыт, оформим завтра.

– Вот завтра и придёте.

Старшина повернулся и ушёл, а Анатолий продолжал нервничать.

Обратиться за помощью не к кому, а Ступальский, включённый в судейскую коллегию, пропал. Как потом выяснилось, он до конца соревнований прогулял у местной красотки.

Так до следующего утра никто за ними не пришел, и они поехали на аэродром. Там был полковник Шекер, который уже знал об инциденте и сказал чтобы, спокойно прыгали дальше.

Но на аэродроме увидели, что десантники Витебской дивизии с парашютами и полной боевой выкладкой сидят под крыльями АН-12-тых и ожидают погрузки в самолёт. Но самое главное – каждому из них выдали полный боекомплект БОЕВЫХ патронов. Кто служил в армии понимает значение такой укомплектованности.

Солдаты и офицеры понимали, что завтра, а может уже и сегодня, нужно из этих автоматов стрелять. Но стрелять будут и в них. Они сидели под крыльями самолётов и отгоняли от себя постоянно кружившую над ними мысль – ВОЙНА! Думали о матери, о доме, школе, в которой учились и обо всём том, что называется жизнь. Это потом они будут говорить, как трое суток они героически сидели, ожидая команду расправиться с врагом. А сейчас им было страшно. Причём многие боялись меньше за себя, чем за маму, которая узнает… Что узнает?

Не хотел солдат об этом думать, но не думать не мог и страх, сосал под ложечкой.

Ни офицеры, ни солдаты не знали куда их готовят на войну, это выяснилось позже, примерно через неделю после того, как они сняли парашюты, сдали по счёту патроны и разъехались по своим казармам.

До обеда небо закрывала мощная кучевая облачность и не давала возможности совершать прыжки на задержку с высоты 2000 метров. Всех отправили отдыхать, предупредив, что будут ночные прыжки на точность с бегом по азимуту. Эти ночные прыжки, в которых участвовало всего две команды, запомнились многим.

Два дня назад Анатолий разговаривал по телефону с Крыловым, и тот ему начал вспоминать ту ночь и те прыжки.

К вечеру все приехали на аэродром, дождались темноты и первой по жребию пошла в самолёт команда витебской дивизии. Ночь была безлунной, тёмной. Когда команда во главе с Валерием Катковым выпрыгнула из самолёта, то тульская команда только садилась в самолёт. Поднявшись в воздух, запросили землю и спросили, как те приземлились и им ответили, что нормально, и что команда убежала в ночь по азимуту.

Самолёт набирал высоту небо закрыла такая чёрная туча, что прыгать нужно будет в густые чернила. Шапкин, как самый тяжёлый прыгнул первым, за ним Отян и потом остальные. Через несколько секунд Анатолий, и вся команда увидела, что они не снижаются, а даже набирают высоту и вместе с тучей движутся в её направлении. Анатолий понял, что их подсосало под грозовое облако и уносит от аэродрома.

Как долго будет продолжаться такой прыжок, вернее, полёт – неизвестно.. Шапкин крикнул:

– Отян, где мы?

– В жопе! – ничего лучшего тот не мог ответить.

Воздух был такой густой и плотный и было так тихо, что на земле услышали не совсем интеллигентное слово сказанное Отяном. Лисов был несколько смущён перед молодой женщиной, корреспондентом какой-то газеты, и оправдываясь за своих подопечных сказал:

– Вот хулиганьё, не могут без крепких слов, – и чуть помолчав, добавил: – а впрочем, они туда, действительно, попали.

Рядом кто-то хихикнул, и Лисов уже смутился за себя.

– Извините, – обратился он к женщине.

– Ничего страшного.

– Да нет, ребятам сейчас страшновато.

– Я не об этом, уже оправдывалась женщина, – и все засмеялись.

– Поговорили, – заключил генерал Лисов.

Анатолий, понимая, что их несёт в неизвестность стал кричать:

– Всем с левым вращением снижаться до двухсот метров.

Он потянул за левую стропу управления (клеванту), и парашют вращаясь, начал резко снижаться. Анатолий вращался всё быстрее, и центробежная сила крутила его по большому радиусу.

На высоте 20 метров он остановил вращение и скоро приземлился.

Непроглядная темнота окружала его, и он никого не видел. Шёл дождь, сверкали молнии и гремел гром.

– Эй, все идите ко мне! Зажгите фонарики!

– Собираем купола! Сейчас подойдём!

Паршюты намокли и очень потяжелели.

По условиям соревнований их нужно отнести к судьям, а потом бежать по азимуту. Но это уже было бесполезно, время ушло.

Когда пришли на старт, оказалось, что прыжки отложили, все спортсмены уехали в казарму, а судьи были страшно недовольны, что команда шла медленно, и они их ждали под дождём, укрывшись брезентовыми столами. Оказалось, что витебская команда хоть и не улетела так далеко, но гроза тоже повлияла на их результат. По азимуту они побежали, но заблудились и кто-то из них попал в яму с нечистотами и от него сильно воняло.

В восьмидесятых годах Анатолий встречался с уже полковником Юрием Беленко и напомнил ему об этом случае, что якобы он упал в ту яму, но Юра отказался. Когда Отян разговаривал с Крыловым, то он уже говорил, что кто-то из тульской команды упал в яму. Эта ночь обросла среди участников тех соревнований домыслами, и молва гуляет независимо от действительно тогда произошедшего.

Надо сказать, что легенды, которые через двадцать и тридцать лет рассказывали Анатолию о нём самом, он тоже слышал впервые и иногда их подтверждал, настолько они были оригинальными и украшали его.

Иногда, когда они показывали его с негативной стороны, отрицал, но ему уже не верили.

На следующий день Анатолий подал апелляцию в судейскую коллегию с просьбой дать им перепрыгнуть ночной прыжок, отказываясь от бега по азимуту, резонно рассуждая, что если всё упражнение стоит 600 очков, то бег только 200 и при хорошем результате на точность приземления ещё можно победить и в этом упражнении. И действительно, прыгнув на следующий день очень удачно, тульская команда и за ночь взяла первое место и кубок. Многие были недовольны, что не бегая команда получила кубок, но переделывать условия соревнований уже опоздали.

На следующий день предстояла тридцатка, и когда команды сидели на старте, каждая ожидая своей очереди, к Отяну подошёл Лисов и отозвал его в сторону.

– Анатолий, я слышал, что ты по приезду в часть хочешь демобилизоваться. Я бы тебе советовал остаться в армии. Мы в этом году организовываем при училище ускоренный курс обучения, присвоим офицерские звания и у вас будет хорошая перспектива заниматься спортом.

– Спасибо большое, Иван Иванович, только у меня в Кировограде семья, сын растёт.

– Это не проблема. Заберёшь семью к себе.

– Я учиться хочу. Я ведь, уже в институте.

– У тебя есть перспектива после училища поступить в академию Парень ты не глупый, организаторские способности у тебя есть, командовать ты умеешь, будешь расти в звании и в должности.

– Спасибо, но я уйду на гражданку.

– Жаль. Хотелось бы чтобы ты не жалел.

Через двадцать с лишним лет Лисов, уже в звании генерал-лейтенанта, приехал в Кировоград на проведение всесоюзных соревнований.

Отян, будучи тогда управляющим трестом, приехал на аэродром на служебной "Волге" с водителем. Они с Лисовым обнялись, и тот, показывая на служебную белую "Волгу", спросил:

– Я вижу, что ты не жалеешь, что не остался в армии.

– Трудно сказать, Иван Иванович. Я думал, что только в армии такой подхалимаж и "чинопочитание". Помните полковника в Витебске? А оказалось, что на гражданке всего не меньше. А некоторые мои романтические представления о долге, служению народу, пользе приносимой обществу не то чтобы пропали, а несколько изменились.

– Просто ты повзрослел, Анатолий. Романтика подвига, романтика служению людям никогда не должна покидать человека. Если он настоящий человек.

Разговор продолжался ещё несколько минут, и Лисов пошёл по своим судейским делам, а Анатолий с удовольствием общался со своими старыми друзьями.

После первого прыжка на тридцатку команда Тулы настолько обогнала другие команды, что обеспечила себе командное первенство, и могла не прыгать последний прыжок, но так никто не делал и бороться нужно до конца, хотя в принципе бороться уже не с кем.

Нашёлся и майор Ступальский. Свеженький, выбритый, он явился как ни в чем бывало, как будто и не отсутствовал. Как он отчитался перед начальством, ребята не знали.

На закрытии соревнований в кратком выступлении Лисов как бы извинился за рыжего полковника, присутствующего здесь же, что тот просто не знает порядков, существующих среди спортсменов, которые на соревнованиях равны между собой невзирая на звания.

Потом Лисов вручал награды победителя. Абсолютным чемпионом стал Вячеслав Крылов. Он же был чемпионом и по точности приземления и по комбинированному прыжку. В качестве призов ему вручили… три!! патефона. Четвёртый патефон получил Олег Рудольф за первое место на задержку в тридцатке.

Почему патефоны? А очень просто. Они уже никому не были нужны, а торговле их разрешали продавать по безналичному расчёту. А может они просто завалялись в "Военторге".

Крылова потом спрашивали:

– Слава, что ты с ними будешь делать?

– А тебя возьму крутить все три, чтобы не спрашивал, – или:

– Что, что? Родичам раздам, а то у них в селе света нету и они только и знают, что детей рожать. А теперь будут ручку патефонную крутить, музыку слушать.

– Ну и теперь музыкантов рожать.

– Вам бы только ха-ха, – отбивался Слава.

Когда приступили награждать команды, то вручали кубки и грамоты.

Тульская команда не сходила со сцены. Все пять кубков были вручены ей, и все ребята получили грамоты.

Они были рады и собирались обмыть кубки, так было принято. Но Анатолий, боясь безудержной пьянки, предупредил:

– Никакой водки не покупать. Нужно прибыть в дивизию в нормальном виде.

Часть второй сборной удрали ещё с соревнований домой, а часть ехала вместе с первой в Тулу.

Билеты до Москвы взяли в плацкартный вагон. Когда расселись по местам и поезд тронулся, кто-то из ребят открыл небольшой чемодан и в нём оказалось десяток бутылок водки.

– Вы с ума сошли. Я же говорил водку не покупать.

– Мы хотим отметить победу как следует и кубки обмыть. За одно и с тобой попрощаться по-человечески. Ты же демобилизуешься.

– А без водки нельзя попрощаться?

– Нельзя.

Чем он мог им возразить. Они знали, что больше в их жизни Отян ни на что влиять не будет, а если и будут встречаться, то на равных, как знакомые. Но в знак протеста он сказал:

– Можете жлёкать свою водяру, я с вами сегодня пить не буду.

– Ну а завтра водки не будет.

Они разлили водку по кубкам и пустили их по кругу. Некоторые кубки оказались не запаянными в месте соединения их частей и потекли. Так как закрыть отверстие было невозможно то водку предлагали всем находящимся не только в купе, но и в вагоне. Водка вытекала на пол, на одежду пьющих, и хотя она вытекала маленькой струйкой, воздух наполнился спиртовым ароматом, что от одних паров в голове начиналось кружение.

Вместе с ребятами в купе находилась пожилая белорусская женщина, которая не отрывала взгляда от Анатолия, что тому даже неловко стало.

– Тётя, чего Вы на меня так смотрите, – спросил её Анатолий.

– Ой, сынок, сколько на свете живу, ня видела мужика, которому наливают, а ён не пьёть.

Анатолий рассмеялся и вспомнил рассказ Бориса Горбатова, что не верили не то якуты, не то чукчи, что человек может жить без вшей. В их представлении человек, на котором нет вшей, умер.

В общем, весь вагон отметил победу тульских парашютистов.

Когда приехали в Тесницкие лагеря, их принял новый командир дивизии.

Ним являлся молодой, красивый полковник, как сейчас говорят кавказской национальности, правда, без усов. Ребята передали ему кубки, он поздравил их с победой, но видно, что их присутствие тяготило его. Он ходил по кабинету, думая о чём-то другом. Анатолий попросил его предоставить ребятам отпуск, но полковник, как-то горестно посмотрел на них и сказал:

– Сейчас не время солдатам по отпускам ездить. Скажите дежурному, чтобы дал вам машину развести по частям и на вокзал, кто не в лагерях.

Отян поехал к себе в эскадрилью, с ним поехал Федосимов, Дашевский и ещё двое ребят. Согласно предъявленному документу о восстановлении его после службы в институт, в эскадрилье ему сразу выписали необходимые документы на демобилизацию, Командир дал машину для поездки на вокзал, и Анатолий пошёл прощаться со всеми сослуживцам. Через несколько минут к нему подошёл старшина, ведущий секретный отдел, с которым Анатолий когда-то конфликтовал, и отведя его в сторону, чуть ли не шепотом сказал, что только что получил секретный приказ о прекращении демобилизации и советует Анатолию немедленно уезжать, а он, в свою очередь, отдаст пакет командиру через час. Естественно, просил никому об этом не говорить. Как потом Анатолий был ему благодарен!

Отян сел в командирский "козлик", и Юра ему напомнил, что почти два года назад он привёз его в эскадрилью.

Поезд пришёл быстро, Анатолий попрощался со своими ребятами и укатил на гражданку. Ехал он вначале на пару дней в Мелитополь, к сестре Вале, где жила сейчас и его мама. Ехал, думая о том, что закончилась его служба, что он уже гражданский человек и всё у него пойдёт, как по маслу. Не знал и не думал он тогда, что масла не будет и будет он первое время ползти со скрипом по ржавой поверхности.

Сестра жила не в самом Мелитополе, а в городке, называвшемся Соцгородом. Его строили при Хрущёве совместно с грандиозным проектом строительства канала Днепр-Крым. Но позже стройку забросили, а в Соцгороде стояли недостроенные дома. Те дома, которые были достроены, заселили военнослужащими переведенными из Кировограда.

Анатолий приехал перед обедом, а после обеда пришёл со службы его зять, Анатолий Лузан. Он страшно удивился приезду родственника и спросил, не дезертировал ли он из армии. Пришлось Отяну даже документы показывать.

Оказывается, что только что у них в части солдаты проголосовали за то, что отказываются от демобилизации и готовы с оружием в руках защищать интересы Германской Демократической Республики от наглых посягательств на её суверенитет со стороны поджигателей войны США и ФРГ. Так вот почему сидели десантники под самолётами!

Анатолий через пару дней уехал в Кировоград. Нужно было устраиваться на работу, перевестись из Днепропетровского строительного института в только что открывшийся филиал Харьковского политехнического института. Но для этого нужна была приписка, а её не давали пока не поставят на учёт в военкомате. В военкомате не учёт не брали, согласно приказу министра обороны, а когда Отян пошёл к военкому, Герою Советского Союза полковнику Климову, этот маленький мужичок, похожий на колхозного конюха, ответил, что ему надо вернуться в свою часть.

Два месяца ходил Анатолий вольным слушателем, а когда понял, что на зарплату жены не проживёт и проест деньги, заработанные прыжками, пошёл опять в военкомат. К счастью, военкома подменял подполковник медицинской службы, и Анатолий обратился к нему, сказав, что в часть поедет только под конвоем. Врач не был солдафоном и дал команду взять его на учёт. Так, наконец, окончилась армейская служба Анатолия Отяна.

Послесловие

Прошло 44 года со дня демобилизации. Многих из тех, кто упоминается в этой книге уже нет в живых. Несколько лет назад ушёл из жизни Иван Иванович Лисов, чья деятельность была направлена на развитие парашютного спорта и Воздушно-десантных войск. И ему многое удалось. Умер и генерал Маргелов, который повторно стал командующим ВДВ, как только начались события с возведением Берлинской стены.

С разрывом в один год погибли в армии три одессита, прекрасные спортсмены Олег Рудольф, Валерий Шелуха и Игорь Ткаченко.

Убили, занявшегося бизнесом Владимира Морозова.

Убили два года назад и Петра Островского.

Список ушедших можно бы продолжать.

Но многие живут, здравствуют и, даст Бог, будут жить долго и счастливо.

КОНЕЦ

Content

Анатолий Отян
Служба В Потешных Войсках Хх Века

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ  СТРОЙБАТ

ПРИЗЫВ

СКОТСКИЙ ВАГОН

ДОРОГА НА ВОСТОК

СТРОЙБАТ

ВСО 693

РАДИОАКТИВНОСТЬ!

НА УКРАИНЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВДВ

Вместо предисловия

После запрета

Послесловие