Уильям Лэшнер

Меченый

Глава 1

Наверное, это была еще та ночь. Одна из тех долгих, рискованных ночей, когда мир смещается, двери раскрываются и ты отдаешься опасным инстинктам. Ночь ошибочных суждений и неверных поворотов, усталости, веселья и сильного сексуального заряда, который пугает и одновременно привлекает. Ночь, когда безвозвратно меняется твоя жизнь; и пока она меняется, тебе все равно, к лучшему это или к худшему. Задрайте люки, ребята, мы погружаемся.

Да, это была именно такая ночь.

Она с самого начала не предвещала ничего хорошего. В течение нескольких дней я находился в центре бури, поднятой СМИ. Из «Нью-Йорк таймс» звонят по одному телефону, из телеканала «Жизнь в пять часов» – по второму. Интервью «Экшн ньюс» в шесть часов, выступление по телевидению – в одиннадцать. Надо сказать, что я никогда не сторонился известности. Я всегда говорил, что это единственное, чего нельзя купить за деньги, но все же публичность и связанная с ней суета, постоянная озабоченность тем, чтобы журналисты правильно написали мое имя, сумасшедшие звонки, откровенные угрозы и намеки на мою продажность – все это сделало свое дело. Вымотанный донельзя, я отправился вечером чего-нибудь выпить в свой любимый кабачок «У Чосера».

Сел у барной стойки, заказал коктейль «Морской бриз» и с удовольствием почувствовал острый вкус алкоголя, обещающий вернуть жизнерадостность или по крайней мере принести облегчение. Примостившийся рядом старик начал что-то рассказывать. Я закивал в ответ: мол, да-да-да – и принялся осматривать бар в поисках других интересных персонажей. Женщина в углу подарила мне взгляд. Я улыбнулся в ответ. Прикончил выпивку и заказал еще.

Если вам показалось, что я все четко помню, не обольщайтесь. Например, я не могу вспомнить, как выглядел старик.

Из музыкального автомата, представьте себе, доносится голос Джона Леннона. Старик рассуждает о своей судьбе и жизненных потерях так, как старики всегда болтают о жизни и потерях в дешевых барах. Я приканчиваю третью выпивку и заказываю следующую.

Дверь открывается, и я поворачиваюсь с огромной надеждой на то, что сейчас войдет человек, который изменит мою судьбу. Такую надежду испытывает каждый клиент бара. Я вижу красивое лицо, широкое и сильное, и светлые длинные волосы, собранные на затылке в конский хвост. Это лицо все еще живет в моей памяти – оно единственное, что я четко помню. Женщина выглядит так, словно только что покинула седло мотоцикла: черная кожаная куртка, джинсы, ковбойская кривоногая походка. Ее облик наполняет меня желанием тут же купить «харлей». Увидев меня, она останавливается, словно я ей знаком. А почему бы и нет? Я знаменитый человек – в том смысле, что промаячил минуты полторы на экране телевизора. Я дарю женщине улыбку восхищения, она проходит мимо меня и садится у стойки бара по другую сторону от старика.

Допиваю стакан и прошу налить другой. Заказываю выпивку этой женщине. А чтобы не показаться невежливым, угощаю и старика.

– Я любил свою жену, да, любил, – говорит старик. – Как растолстевший ребенок любит пирожные. У нас были всякие планы на жизнь, достаточно планов, чтобы заставить расплакаться херувима. Это было моей первой ошибкой.

Я наклоняюсь вперед и смотрю на блондинку.

– Привет, – говорю я.

– Спасибо за пиво, – отвечает она, похлопывая по бутылке «Роллинг рокс».

Я поднимаю свой стакан:

– Ваше здоровье.

– Что вы пьете?

– «Морской бриз».

– Я так и думала.

– Я ощущаю нотку сарказма. Во мне достаточно мужского начала, чтобы пить благородные напитки. Хотите, испытаем силу рук?

– Я вывихну вам плечевой сустав.

– Не сомневаюсь.

– Но сначала дайте попробовать, – говорит она.

Я устанавливаю локоть на стойку бара, разворачиваю ладонь в положение для армрестлинга.

– Дайте попробовать вашу выпивку, – уточняет она.

– Все дело в том, что нельзя строить планы, – говорит старик, в то время как я пододвигаю свой коктейль мимо него к женщине. – Жизнь не позволяет. Вскоре после этого я обнаружил, что она занимается любовью не только в нашей постели. Она мне изменяла с моим братом, Куртом.

– Что вы говорите, – роняю я.

– То, что сказал, – отвечает старик. – Но я с этим смирился. По крайней мере она изменяла в семье. Нет нужды выносить сор из избы и разрушать семью.

– Ну как? – спрашиваю я женщину, чье прекрасное лицо перекосилось после глотка моей выпивки.

– Вкус как у рвотной массы колибри, – говорит она, двигая стакан ко мне.

– Меня зовут Виктор. Виктор Карл.

– Что, когда вы родились, нормальные фамилии уже кончились, – спрашивает она, – и вместо фамилии вас наградили двумя именами?

– Именно так. А как назвали вас?

– Зачем вам это нужно?

– Просто стараюсь быть вежливым.

– Знаю я ваши старания, – говорит она, но на лице все равно появляется улыбка.

– Все их планы в конце концов сорвал рак, – говорит старик. – Он порвал горло. Курту. Когда он умер, жена сбежала с ночным санитаром. Это был счастливейший день в моей жизни. А теперь я скучаю по ней каждую минуту, каждый час. Я любил ее по-настоящему, как в песне Хэнка Уильямса, но какое это имеет значение?

Я приканчиваю остатки коктейля, и в этот момент мой внутренний видеомагнитофон дает серьезный сбой. Помню, что музыкальный автомат источал песню Джима Моррисона, полную сентиментальности, мистики. Помню, что выпивка имела странный вкус и что я истерично смеялся над какой-то шуткой. Помню, что старик на секунду встал и я скользнул на его нагретое место рядом с женщиной. Помню, что заказал нам еще по выпивке.

Она пахла пивом, бензином и девственным потом, и я подумал, сидя рядом, что если бы смог сохранить ее запах в бутылочке, то сделал бы состояние в парфюмерном бизнесе. По крайней мере надеюсь, что только подумал об этом, потому что слова прозвучали бы бестактно, но это объясняет мое следующее мнимое воспоминание: она как-то странно, с жалостью посмотрела на меня, потом резко поднялась и направилась к двери.

Не помню, последовал я за нею или нет, но предполагаю, что последовал. Исхожу из того, что именно тогда в памяти открывается дверь, я переступаю через порог и оказываюсь в странной, глухой темноте.

Таковы вкратце мои воспоминания о той ночи. После этого – ничего.

Проснулся на кафельном полу от судорог во всем теле. Голова, неловко повернутая, упиралась в стену, ноги были неуклюже согнуты и раздвинуты, одна рука исчезла.

Через мгновение обнаружил руку под собой, согнутую и онемевшую. Я в панике перекатился на бок, чтобы освободить руку, сел и похлопал бесчувственным придатком по груди. Затем я начал бить и щипать руку до тех пор, пока боль не дала мне понять, что кровообращение восстановилось.

Тогда я оглянулся по сторонам и понял, что сижу в парадном подъезде своего дома. Ночь ушла. С улицы пробивались серые проблески рассвета, что позволило мне узреть мое жалкое состояние.

Костюм и рубашка порваны в клочья, галстук развязан. Тяжелые черные туфли присутствуют – в отличие от носков. И пахну я как шелудивый пес, кое в чем вывалявшийся. Шея не работает, бедро болит, во рту привкус какой-то гадости, в голове стучат топоры, а грудь, словно при сердечном приступе, терзает острая боль.

«Черт возьми, – подумал я, пытаясь подняться на трясущихся ногах и сваливаясь на больное бедро, – наверное, это была еще та ночь». Я попробовал вспомнить, что случилось накануне, но безуспешно: на память приходила лишь блондинка в кожаной куртке.

Со второй попытки я, шатаясь, поднялся на ноги, с грохотом упал плечом на почтовые ящики и, оттолкнувшись, принял вертикальное положение. Маленький холл растянулся и сжался, кафельные плитки на полу закружились. Я резко вдохнул через зубы и медленно выдохнул так же.

Попробовал повернуть ручку входной двери, но она не поддалась: дверь была заперта. Я похлопал по карманам пиджака, брюк и очень удивился, обнаружив, что ключи и бумажник находятся в предназначенных для них местах. «Хорошо, – подумал я, – ситуация не полностью вышла из-под контроля. Я дома, меня не ограбили, все еще поправимо». Открыл дверь ключом, распахнул ее и упал в дверной проем.

Моя квартира, расположенная на втором этаже, находилась в таком же плачевном состоянии, как и я сам. Диванные подушки порезаны, стены испачканы, абажуры всех торшеров и ламп искорежены и порваны. Экран большого телевизора разбит. Портативный телевизор, стоящий на большом, в целости и сохранности, однако усик комнатной антенны похож на сломанную соломинку. Вы, наверное, решили, что это последствия моей необузданной ночи. Ошибаетесь. Этот бардак царит в квартире уже несколько месяцев и является побочным продуктом гнева, направленного на меня чрезмерно усердной помощницей стоматолога-гигиениста. Чем меньше о ней будет сказано, тем лучше. Суть не в том, что это случилось, а в том, что я не убирался в квартире несколько месяцев – лишь заклеил скотчем порезанные подушки. Взглянув на этот разгром, психолог мог бы написать целые тома о моем душевном состоянии.

Я вломился в квартиру и, пошатываясь, направился в ванную, вытирая тыльной стороной ладони рот. Достигнув зеркала, я отпрянул от страшного видения. Похоже, что в истории моей жизни главную роль исполнял Лон Чейни,[1] и это определенно был второсортный фильм. Переместив внимание на костюм, я быстро сообразил, что единственной вещью, подлежащей спасению, был галстук – неуничтожимый кусок красной синтетической материи, гордость современной науки. Хотите знать, куда пошли все деньги, предназначенные для космических исследований? Они пошли на изготовление моего галстука.

Я торопливо снял галстук, пиджак, ботинки и брюки, а когда расстегнул рубашку, остановился.

На левой стороне груди пластырем был приклеен широкий кусок марли. Значит, боль в груди была отнюдь не метафизической. И, к своему ужасу, я заметил, что сквозь марлю просачивается кровь.

Моя кровь.

Я сорвал пластырь и бережно удалил марлевую повязку.

Под ней была кровь, смешанная с маслянистой мазью, словно я перенес какую-то медицинскую операцию. Над левым соском виднелось что-то странное, будто наклеенное на кожу.

Я принялся вытирать мазь, но над соском место оказалось очень болезненным, кожа по какой-то причине саднила. Я осторожно смыл мазь с кровью. И проступило то, что повергло меня в шок.

Это было ярко-красное сердце с цветочками по бокам, через все сердце шел будто развевающийся на ветру транспарант с именем, которое я вынужден был прочитать в зеркальном отражении: «Шанталь Эдер».

Некоторое время я тупо смотрел на надпись, не в состоянии понять, что это такое. Когда до меня дошло, я начал тереть рисунок, пытаясь уничтожить. Я тер настолько сильно, насколько позволяла боль. Но все было напрасно. Изображение не было ни наклеено, ни нарисовано. Оно прилипло ко мне. На всю жизнь.

Проклятие! Мне сделали татуировку.

Приняв душ и побрившись, я натянул джинсы, но не стал надевать рубашку. Включив лампу, я с зеркалом в руках уселся на испорченный диван и начал пристально рассматривать татуировку.

Шанталь Эдер.

В мою задачу входило вспомнить, кто это такая и почему я счел важным выколоть ее имя на своей груди. Я старался изо всех сил, но без малейшей пользы. Вся ночь, после того как я вывалился из двери бара «У Чосера», была сплошной пустотой. Могло случиться все, что угодно. Была ли Шанталь Эдер светловолосой мотоциклисткой, которая увлекла меня тем вечером? Скорее всего. Но может быть, это какая-то другая женщина, какая-нибудь таинственная незнакомка, которую я встретил во время долгого, смутного путешествия во мраке забытья? Было ли мое желание увековечить ее имя над своим левым соском ужасной ошибкой спьяну или чем-то другим?

Шанталь Эдер.

Это имя быстро и легко сбегало с моего языка. Пара ямбов, заключающих тайну.

Шанталь Эдер.

Сама татуировка выглядела странной. В ней проступало что-то старомодное. Сердце было ярко-красным, цветочки – желтыми и синими, плашка тщательно затушевана на закруглениях. Это была не та татуировка, которую можно заметить на молоденьких студентках, демонстрирующих оголенную кожу в летний полдень в парке. Она должна была принадлежать старому морскому волку по прозвищу Папаша, а на транспаранте должно было стоять имя какой-нибудь шанхайской проститутки. Одним словом, татуировка была романтичной.

Шанталь Эдер.

Неотрывно глядя на татуировку и произнося имя вслух, чтобы вызвать образ в разорванной памяти, я внезапно ощутил горячий прилив чувства, не поддающегося определению. Тем не менее, происшествие поставило меня в тупик. Безусловно, решение выколоть на своей груди имя незнакомки было результатом пьяной прихоти; скорее всего, я начал раскаиваться в тот же момент, когда жужжащая игла стала вводить чернила под кожу. Но я не мог не думать, не мог не надеяться, что причина заключалась в ином.

Наверное, в течение этой долгой ночи я, несмотря на усталость и опьянение, приблизился к состоянию, напоминающему Божью благодать. Наверное, когда я сделался беззащитным, как дитя, и моему малодушному сердцу открылась вся красота мира, я обнаружил духовную связь с искренней и бескорыстной женщиной, потому-то и попросил начертать ее имя на своей груди. Чтобы не забыть ее.

Шанталь Эдер.

Не исключено, что это было не более чем пьяное безрассудство, но, может быть, это означало и нечто другое. Представим, просто представим, что она любовь всей моей жизни.

И вот я сидел в разгромленной квартире, на обломках судьбы – ни любви, ни надежд, лишь гнетущее чувство тщетности существования вместе с уверенностью, что лучшей жизни достойны все, кроме меня, – и смотрел на татуировку, думая, что незнакомое имя спасет меня. Человеческая способность к самообману безмерна.

И все же у меня не оставалось сомнений, что с этим именем на груди я найду ее. Я попал в газеты и на новостные каналы телевидения благодаря делу о крупной краже, высоких ставках и потерянных душах, делу властной греческой матроны, странного маленького человечка, пахнущего цветами и пряностями, и голливудского продюсера, торгующего фальшивыми фантазиями. Это было дело о несбывшейся мечте, большом успехе и убийстве, да-да, убийстве, и не одном. И в центре этого дела, кружащегося вокруг меня, сидел я, думая об имени на моей груди, думая, что Шанталь Эдер сможет как-то изменить мою судьбу.

Все это могло оказаться трогательной фантазией самого низкого пошиба, но каким-то странным образом Шанталь Эдер действительно изменила мою жизнь.

Глава 2

Татуировка появилась на моей груди в достаточно неподходящее время. Именно тогда я вел деликатные переговоры, которые взорвались скандалом, – отсюда буря в СМИ и прямые угрозы. Но мне следовало бы предугадать, что грядут неприятности, потому что дело началось зловеще: мне пришлось побывать у старой вдовы-гречанки с искривленными артритом руками и зловонным, как у смерти, дыханием.

– Подойдите ближе, мистер Карл, – сказала Занита Калакос, усохшая старуха, каждый хрипловатый выдох которой мог стать последним. Она сидела на кровати, опираясь на подушки. Кожа у нее была тонкой и сухой, как пергамент, акцент – таким же заметным, как волоски на ее подбородке.

– Зовите меня Виктор, – предложил я.

– Хорошо, Виктор. Я не могу тебя разглядеть. Подойди ближе.

Она не смогла меня разглядеть, потому что свет в маленькой спальне был выключен, шторы задернуты. Комнату освещало только дрожащее пламя свечи у постели и тлеющая ароматическая палочка.

– Не бойся, – сказала она. – Подойди поближе.

Я стоял у двери, поэтому сделал шаг вперед.

– Ближе, – сказала она.

Еще шаг.

– Поближе. Принеси стул. Дай мне дотронуться до твоего лица, почувствовать, что лежит у тебя на сердце.

Я принес стул, поставил около постели, сел и наклонился вперед. Она провела пальцами по моему носу, подбородку, глазам. Кожа на руках была грубой и одновременно маслянистой. Впечатление было такое, будто к тебе прикасается угорь.

– У тебя сильное лицо, Виктор, – сказал она. – Греческое лицо.

– Это хорошо?

– Конечно, а ты как думаешь? Я должна открыть тебе одну тайну.

Она взяла меня за шею и с неожиданной силой притянула к себе.

– Я умираю, – прошептала она.

Я ей поверил, да, поверил, потому что уловил в ее дыхании гниение и распад, запах маленьких существ, копошащихся в земле, запах запустения и смерти.

– Я умираю, – повторила она, притянув меня ближе, – поэтому нуждаюсь в твоей помощи.

Меня втравил в это дело отец. Он попросил навестить Заниту Калакос в качестве одолжения, что было удивительно само по себе. Отец никогда не просил об одолжениях. Он был человеком старой закалки, не просил ничего и ни у кого: ни совета, как выбраться на дорогу, если заблудился, ни денег, если оставался без гроша в кармане, ни помощи, когда оправлялся после операции на легких, которая спасла ему жизнь. Последний раз он попросил меня об одолжении во время футбольного матча, после того как я сделал блестящее замечание об эффективности нападения против двух линий защиты.

– Сделай одолжение, – сказал он тогда, – заткнись.

И вот он позвонил мне в офис.

– Мне нужно, чтоб ты кое-кого навестил, а именно одну старую женщину.

– Чего она хочет?

– Понятия не имею, – ответил он.

– Зачем она хочет меня видеть?

– Понятия не имею.

– Знаешь что, папа?

– Просто сделай это для меня, ладно? – Пауза. – В качестве одолжения.

– Одолжения?

– Думаешь, сможешь с этим справиться?

– Конечно, папа, – заверил я.

– Вот и хорошо.

– В качестве одолжения.

– Ты надо мной издеваешься?

– Не-е, просто мы разговариваем почти как настоящие отец и сын. Звонок по телефону… Одолжение и все такое… Глядишь, скоро будем гонять с тобой мячик во дворе.

– Последний раз, когда мы играли в бейсбол, ты пропустил бросок и мяч попал в лицо. Ты с плачем убежал.

– Мне было восемь лет.

– Хочешь повторить?

– Нет.

– Вот и хорошо, теперь, когда мы с тобой все уладили, пойди навести старушку.

По адресу в северной части города, который он мне дал, стоял маленький одноэтажный дом с террасой. Раньше в этом районе жил отец. Дверь открыла седая полная женщина. Она хорошенько рассмотрела меня, прежде чем пустить в дом. Я предположил, что это и есть та старушка, которую отец попросил навестить. Но я ошибся. Это была дочка старушки. Узнав, кто я, она покачала головой, и не прекращала качать ею, пока вела меня вверх по скрипящим ступенькам, пропахшим уксусным отваром и толченым тмином.

Дочь не одобряла затею матери.

– Я знала твоего отца, когда он еще был мальчиком, – сказала Занита Калакос в этой комнате, напоминавшей склеп. – Он был хорошим мальчиком. Сильным. И он помнит добро. Когда я позвонила ему, он сказал, что ты придешь.

– Сделаю все, что смогу, миссис Калакос. Так чем же я могу вам помочь?

– Я умираю.

– Я не врач.

– Знаю, Виктор. – Она протянула руку и похлопала меня по щеке. – Но врачи уже не помогут. Меня щупали, кололи и резали, как жареную свинью. Больше ничего сделать нельзя.

Она закашлялась, и ее тело жестоко затряслось.

– Что вам подать? – спросил я. – Воды?

– Нет, но спасибо за предложение, дорогой, – сказала она с закрытыми от горя глазами. – Слишком поздно для воды, слишком поздно для всего остального. Я умираю. Именно поэтому мне нужен ты.

– Вам нужно уладить дела с имуществом? Хотите, чтобы я написал завещание?

– Нет. У меня нет ничего, кроме нескольких браслетов и этого дома, который унаследует Таласса. Бедная девочка. Всю жизнь она посвятила заботе обо мне.

– Кто такая Таласса?

– Она провела вас ко мне.

«А, – подумал я, – та маленькая бедная семидесятилетняя девочка».

– Ты женат, Виктор?

– Нет, мэм.

Она открыла один глаз и сфокусировалась на моем лице.

– Таласса не замужем; женившись на ней, ты получишь дом. Тебе нравится дом?

– Он очень милый.

– Может, тебя заинтересует мое предложение? Может, мы все устроим?

– Нет, миссис Калакос, спасибо. Мне и так хорошо.

– Да, конечно. Мужчина с таким красивым греческим лицом, как у тебя, может найти дом побольше. Итак, возвращаемся к нашей проблеме. Я умираю.

– Вы уже говорили.

– В моей деревне, когда смерть на цыпочках входит в дом и похлопывает тебя по плечу, звонят в колокола, чтобы об этом знали все. Соседи, друзья, родственники приходят и собираются у постели умирающего. Это традиция. Последний раз, чтобы посмеяться и поплакать, уладить споры, снять проклятия. – Она двумя пальцами потерла губы и сплюнула. – Последний раз, чтобы попрощаться перед благословенным путешествием на небеса. Так было с моими дедом и бабкой, так было с моей матерью. Я приплыла на пароходе, чтобы попрощаться с ней, когда подошло ее время. Это диктовалось не желанием, а необходимостью. Понимаешь?

– Думаю, что понимаю, мэм.

– А сейчас колокол звонит по мне. Мне осталось только попрощаться. Но время бежит быстро, как бурный поток.

– Я уверен, что у вас больше времени, чем вы…

Еще один мучительный, сотрясший все тело приступ кашля заставил меня замолчать, словно удар кнутом.

– Чем я могу помочь? – спросил я.

– Ты адвокат.

– Так оно и есть.

– Ты представляешь в суде дураков.

– Я представляю людей, обвиненных в преступлении.

– Они дураки.

– Некоторые из них.

– Хорошо. Тогда ты именно тот, кто мне нужен.

Она пальцем поманила меня ближе, еще ближе.

– У меня есть сын, – тихо сказала старуха. – Чарлз. Я его очень люблю, но он большой дурак.

– Так, – сказал я. – Теперь понимаю. Чарлза обвиняют в преступлении?

– Его обвиняют во всем.

– Он сидит в тюрьме?

– Нет, Виктор. Он не в тюрьме. Пятнадцать лет назад его арестовали за преступления; их было так много, что я даже не помню за какие. В основном за кражи, но также и за угрозы и домогательство.

– Может быть, вымогательство?

– За это тоже. И за то, что он подговаривал других в этом участвовать.

– Преступный сговор.

– Его должны были судить. Ему нужны были деньги, чтобы остаться на свободе.

– Залог?

– Да. Поэтому как последняя идиотка я заложила дом. На следующий день после того, как его выпустили из-под ареста, он исчез. Мой Чарлз, он сбежал. Мне понадобилось десять лет, чтобы выкупить дом для Талассы. Десять лет непосильного труда. И с тех пор как он сбежал, я ни разу его не видела.

– Чем я могу ему помочь?

– Приведи его домой, к своей матери. Пусть он с ней попрощается.

– Я уверен, что он сам может прийти и попрощаться. Прошло много времени. Он давно исчез с радаров властей.

– Ты так думаешь? Подойди к окну, Виктор. Выгляни на улицу.

Я подошел к окну и осторожно отодвинул штору. В комнату полился дневной свет.

– Видишь фургон?

– Да, – сказал я, глядя на побитый фургон белого цвета с ржавой полосой на боку, – вижу.

– Это ФБР.

– Мне он кажется пустым, миссис Калакос.

– Это ФБР, Виктор. Оно все еще охотится за моим сыном.

– После стольких лет?

– Они знают, что я больна, и ждут, когда он придет. Мой телефон прослушивают. Почту просматривают. А фургон стоит тут каждый день.

– Давайте проверим, – сказал я.

Не отходя от окна, я вынул сотовый и набрал 911.

Не называя своего имени, я доложил о подозрительном фургоне, припаркованном на улице, где жила миссис Калакос. Сказал, что в газетах писали о человеке, пристающем к детям, который ездит на такой же машине, и попросил полицию проверить ее, потому что боялся выпускать детей на улицу. Миссис Калакос захотела что-то сказать, но я жестом остановил ее. Стоя у окна, я думал, что фургон оставил кто-то из соседей, что этот безобидный автомобиль не должен возбуждать параноидальный страх у старой больной женщины.

Мы ждали в молчании, слышалось только хриплое дыхание старухи. Через несколько минут появились полицейские. Одна машину остановилась за фургоном, вторая блокировала его спереди. Когда полицейские подошли к фургону, из него вылез крупный мужчина в роговых очках и мешковатом костюме. Он показал удостоверение и посмотрел на окно, у которого я стоял.

Выяснив, что да как, полицейские уехали. Мужчина в мешковатом костюме вернулся в фургон. Я задернул штору и повернулся к полусидящей в постели старухе – ее глаза, сияющие в пламени свечи, смотрели прямо на меня.

– Что сделал ваш сын, миссис Калакос? – спросил я.

– Только то, что я сказала.

– Вы сказали не все.

– Они охотятся на него из вредности.

– Из вредности?

– Он был всего лишь воришкой.

– ФБР не тратит пятнадцать лет на поиски обычного вора просто из вредности.

– Ты поможешь мне, Виктор? Поможешь моему Чарли?

– Миссис Калакос, я сомневаюсь, что мне следует браться за это дело. Вы о чем-то умалчиваете.

– Ты мне не доверяешь?

– Нет. – После того, что сейчас увидел за окном.

– Ты точно не грек?

– Абсолютно точно, мэм.

– Ладно, есть кое-что еще. У Чарли в детстве были четыре близких друга. Возможно, давным-давно эти друзья совершили маленькую шалость.

– Какого рода шалость?

– Тебе нужно встретиться с ним, встретиться с моим Чарли. Он не может больше появляться в городе, но может находиться поблизости. Мы уже договорились с ним о встрече.

– Вы не считаете это несколько преждевременным?

– В Нью-Джерси. На набережной Оушн-Сити, Седьмая улица. Он будет там сегодня в девять.

– Не знаю…

– В девять. Сделай это для меня, Виктор. В качестве одолжения.

– В качестве одолжения, да?

– Ты сделаешь это для меня, Виктор. Уладишь, договоришься, сделаешь что-нибудь, чтобы мой мальчик смог прийти домой и попрощаться. Да, попрощаться. И исправить свою судьбу, да. Ты сможешь это устроить?

– Думаю, что это не входит в обязанности адвоката, миссис Калакос.

– Приведи его домой, и можешь сказать отцу, что мы с ним в расчете.

Меня удивило, что ФБР по-прежнему интересуется Чарли Калакосом, ведь прошло пятнадцать лет с тех пор, как он сбежал от суда. Впрочем, по утверждению матери, он был вором. И давным-давно вместе с друзьями отмочил какую-то штуку. Фургон под окном свидетельствовал, что благодаря этой штуке он с друзьями долго веселился. Возможно, используя давнюю «шалость» Чарли и острый интерес к ней со стороны ФБР, я смогу получить маленькую прибыль.

– Знаете, миссис Калакос, – сказал я, обдумав все это, – в таких случаях, даже если я берусь за дело в качестве одолжения, мне все равно требуется предварительный гонорар.

– Что такое предварительный гонорар?

– Задаток.

– Понимаю. Вот так, да?

– Да, мэм, вот так.

– У тебя не только лицо грека, но и сердце тоже.

– Я должен вас поблагодарить?

– У меня нет денег, Виктор, совсем нет.

– Жаль.

– Но есть кое-что, способное тебя заинтересовать.

Она медленно, словно оживший труп, встала с постели и с мучительным трудом подошла к стоявшей у стены конторке. Приложив все силы, открыла ящик. Выбросила на пол несколько пар нижнего белья большого размера и открыла, как мне показалось, потайное отделение. Запустив туда обе руки, старуха вынула золотые цепочки, серебряные кулоны, броши с рубинами и нитки жемчуга. Две пригоршни пиратских сокровищ.

– Откуда это у вас? – спросил я.

– Осталось от Чарлза, – ответила она, шаркая ко мне и роняя некоторые драгоценности. – Он дал мне это много лет назад. Сказал, что нашел на улице.

– Я не могу этого принять, миссис Калакос.

– Вот, – сказала она, протягивая драгоценности. – Бери. Я хранила их для Чарли и никогда к ним не прикасалась. Но теперь Чарли нуждается в моей помощи. Поэтому ты это возьми. Не продавай, пока он не вернется, – это все, о чем я прошу. Но возьми.

Я подставил руки. Драгоценности были тяжелыми и холодными, словно отягощенные грузом прошлого. Тем не менее в них ощущалась изысканная роскошь. Этим они напоминали паштет из гусиной печени на тонком ломтике тоста, шампанское в черной туфельке на высоком каблуке и закат на тихоокеанском пляже.

– Приведи моего сына домой, – сказала она, цепляясь обеими руками за лацканы моего пиджака, привлекая меня к себе и обдавая отвратительным дыханием. – Приведи мне сына, чтобы он поцеловал мое сморщенное лицо. Пусть Чарли попрощается со своей матерью.

Глава 3

В тот день я вошел в офис легкой походкой, несмотря на то, что карманы оттягивали тяжелые трофеи.

Офис фирмы «Дерринджер и Карл» находился на Двадцать второй улице южнее Честната, вход располагался под вывеской в виде большого ботинка, принадлежавшей обувной мастерской. В неброском здании мы занимали несколько ничем не примечательных комнат без особого убранства. Наш штат состоял из одного человека – секретаря Элли, которая отвечала на звонки, печатала служебные бумаги и вела бухгалтерию. Я поручил Элли вести финансовые дела, потому что она была достойной доверия женщиной, имела честное лицо и являлась образцом строгого католического воспитания. А вообще-то попытаться присвоить себе деньги нашей фирмы было равносильно надежде выпить на собрании мормонов.

– О, мистер Карл, вам сообщение, – сказала Элли, когда я проходил мимо ее стола. – Звонил мистер Слокум.

Я немедленно остановился, положил руку на один из оттопыривающихся карманов и оглянулся, как будто меня поймали за нехорошим занятием.

– Он сказал, что ему нужно?

– Только что ему требуется срочно поговорить с вами.

Я вспомнил фэбээровцев в фургоне у дома старухи и подумал о неизбежном телефонном звонке, как только они узнают, кто я. «Быстро они работают», – подумал я.

– Он несколько раз повторил, что это срочно, мистер Карл.

– Не сомневаюсь.

Войдя в кабинет, я закрыл дверь, сел за стол, осторожно вытянул из карманов цепочки с брошами и остальные драгоценности и с восхитительным чувством, пропуская их сквозь пальцы, построил роскошную горку на столе. В ярком свете флуоресцентных ламп драгоценности мерцали тусклее, чем в полутемном будуаре старухи, они даже казались померкшими. Я предположил, что старуха сказала правду: она не прикасалась к сокровищам, которые нечестно добыл ее сын. Тогда я не имел представления, сколько все это стоит, и не собирался узнавать. Мне ни в коем случае не следовало привлекать внимание к драгоценностям, учитывая то обстоятельство, что краденая собственность вряд ли могла принадлежать мне на законных основаниях. «Нет, я не позволю никому, ни единой душе, узнать, что именно вручила мне старуха», – решил я.

Раздался легкий стук в дверь. Я быстро сгреб добычу в ящик письменного стола и со стуком задвинул его.

– Войдите, – сказал я.

Это была мой партнер, Бет Дерринджер.

– Какие новости? – спросила она.

– Никаких.

Бет проницательно посмотрела на меня и наклонила голову.

– Где ты был этим утром?

– Выполнял просьбу отца.

– Просьбу отца? О да. Это превыше всего.

– Она меня тоже удивила. Одна старая дама хочет, чтобы я договорился с прокуратурой об освобождении ее сына от уголовного преследования.

– Тебе нужна помощь?

– Нет, все достаточно просто – вернее, было бы достаточно просто, – если бы ФБР не проявляло подозрительный интерес к этому парню.

– Мы получили предварительный гонорар?

– Пока нет.

– И ты взялся за дело без предварительного гонорара? Не похоже на тебя.

– Я сделал одолжение отцу.

– Это тоже на тебя не похоже. Что в ящике?

– В каком ящике?

– В том, который ты захлопнул, перед тем как я вошла.

– Просто бумаги.

Некоторое время она пристально смотрела на меня, думая, стоит ли продолжать дальше; решила, что не стоит, и с облегчением упала в одно из кресел, стоявших перед моим письменным столом.

Бет Дерринджер была моим лучшим другом и партнером и, как партнер, имела полное право на половину залога, врученного Занитой Калакос. Я не строил из себя скупого рыцаря, меня не сводил с ума блеск золота, и я не собирался лишать Бет ее доли. Но у Бет были менее гибкие этические принципы, чем у меня. Если бы она узнала, что дала мне миссис Калакос и откуда это взялось, она бы сочла своей обязанностью передать все законному владельцу. Да, она была такой. Я же полагал, что драгоценности были украдены давным-давно у богатеев, которым страховые компании уже возместили убытки, поэтому не видел никаких причин сражаться со своим инстинктом Робин Гуда. Разве он поступал не так? Отбирал богатства у страховых компаний и отдавал их адвокатам. Поэтому драгоценные камни и цепочки будут надежно и тайно храниться в ящике письменного стола, пока я не найду способ превратить их в наличные. У меня, кстати, уже возникла идея, как это сделать.

– После полудня ко мне придет клиент, и я хочу, чтобы ты с ним встретился, – сказала она.

– Платежеспособный клиент?

– Она заплатила что смогла.

– Почему мне не нравится то, что я услышал?

– Может быть, обсудим предварительный гонорар, который мы не получили от старой дамы?

– Нет. Ладно, продолжай. Что у нее?

– Ее зовут Тереза Уэллмен. Она пережила полосу неудач и в результате потеряла дочь.

– Забыла, куда сунула, под кровать или в шкаф?

– Потеряла опеку, которая перешла к отцу.

– И эта полоса неудач привела к таким последствиям?

– Всему виной алкоголь и пренебрежение родительскими обязанностями.

– А, неразлучная парочка обстоятельств.

– Но она изменилась. Она вылечилась, получила новую работу, живет в новом доме. С моей точки зрения, она действительно внушает доверие. А теперь она хочет получить хотя бы частичную опеку над дочерью.

– А чего хочет дочь?

– Не знаю. Отец никому не разрешает разговаривать с ней.

– А почему мы занимаемся этим делом?

– Потому что она женщина, которая изменила свою жизнь, а теперь борется за свою дочь с богатым человеком, облеченным властью. Она нуждается в поддержке.

– И этой поддержкой будем мы?

– Разве не ради этого мы окончили юридическую школу?

Я глянул на ящик письменного стола.

– Нет, как ни странно.

– Виктор, я пообещала сделать все возможное, чтобы вернуть ей дочь. Мне нужна твоя помощь.

Я на секунду задумался. Мне не нравилось это дело, нисколечко не нравилось. Я имею в виду, что никак нельзя утверждать, кто будет лучшим родителем чужому ребенку. Пусть кто-нибудь другой берет на себя ответственность за это решение. Однако Бет в последнее время была недовольна нашей работой. Она прямо об этом не говорила, но я чувствовал ее недовольство и все больше беспокоился, что она разорвет партнерство, найдет более достойную работу, оставив меня наедине со всеми проблемами. Не думаю, что смог бы справиться с ними сам, и, честно говоря, не уверен, что мне этого хотелось бы. Поэтому если моя помощь в очередном благотворительном деле удержит партнера по фирме, значит, так тому и быть.

– Ладно, – согласился я. – Я с ней встречусь.

– Спасибо, Виктор. Она тебе понравится. Я в этом уверена. – Бет на мгновение запнулась. – У меня к тебе есть еще кое-что.

– Звучит зловеще.

– Так и есть. – Она в смущении отвела взгляд. – Меня выселяют.

– Неприятно. Слишком громко заводишь рок-н-ролл?

– Да, но дело не в рок-н-ролле.

– Думаю, мы можем наскрести денег, чтобы расплатиться с задолженностью по квартплате.

– Дело не в этом. Хочешь верь, хочешь не верь, но я вовремя плачу за квартиру. Причина в том, что недвижимость на рынке подорожала. Домовладелец хочет перестроить здание, переделать каждый этаж в роскошные апартаменты, чтобы сдавать по сумасшедшим ценам. Я ему мешаю.

– А что насчет твоего арендного договора?

– Он заканчивается через месяц. Домовладелец прислал уведомление о выселении.

– Когда?

– Около месяца назад.

– Почему не сказала сразу?

– Не знаю – наверное, надеялась, что, если не обращу внимания на письмо, все образуется само собой. Вот только ничто не уладилось, а дата выселения приближается.

– А другие арендаторы?

– Они все собираются переселяться. Но я не хочу выезжать. Мне нравится квартира, и я ненавижу переезды. Я могу что-нибудь сделать?

– Мы можем обжаловать решение в суде. В Гражданском кодексе полно нелепых законов, оговаривающих отношения домовладельца и арендатора. Мы затаскаем хозяина дома по судам, наведем беспорядок в делах и сделаем его жизнь сплошным несчастьем. Портить жизнь корпоративным воротилам – это то, что частично скрашивает жизнь адвоката.

– А в чем заключается другая часть?

– Еще не знаю. Дай мне уведомление о выселении, я что-нибудь придумаю.

– Спасибо, Виктор, – сказала она вставая. – Мне уже легче.

– Не беспокойся, Бет. Все будет хорошо.

В дверях она повернулась и улыбнулась:

– Я знала, что могу на тебя положиться.

«Бедняжка, – подумал я, заметив, что в ее взгляде появилась надежда. – Ей придется искать себе новое жилье».

Когда за ней закрылась дверь, я снова выдвинул ящик письменного стола, чтобы еще раз взглянуть на драгоценности. Потом набрался храбрости и позвонил Слокуму.

– Вот теперь ты вляпался, Карл, – сказал К. Лоренс Слокум, начальник отдела убийств в офисе окружного прокурора.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – солгал я.

– Нам в офис звонили из ФБР и в панике выясняли, кто ты такой. По их утверждению, этим утром ты посетил миссис Калакос.

– Правда?

– Не будь таким умником, это тебе не идет.

– Почему они так уверены, что это был я?

– Почему уверены? Давай прикинем. Во-первых, они сфотографировали тебя из фургона наблюдения. Во-вторых, пока ты был в доме, они нашли твой автомобиль и «прокачали» его номер. В-третьих, проследили звонок по сотовому, когда вызывали полицейских.

– Вот как.

– Что ты замышляешь, Карл?

– Пока ничего. Я невинен, как ягненок.

– Тогда почему у меня возникло подозрение, что ты врешь?

– У тебя было трудное детство, ты так и не научился доверять людям.

– О чем ты говорил со старухой?

– Кодекс адвоката запрещает мне раскрывать подробности разговора с клиенткой.

Молчание.

– Именно этого я и боялся.

– Но мне было бы интересно услышать, что ты знаешь о ее сыне.

– О Греке Чарли?

– Не нужно разбрасываться унизительными этническими ярлыками, Ларри.

– Это была его кличка в банде. Грек Чарли.

– В какой банде?

– В банде братьев Уоррик. Когда-нибудь слышал о такой?

– Нет.

– Похитители драгоценностей, местная команда, которой руководили два психопата. Они весьма изощренно крали золото и камни. На их совести масса ограблений и взломов, в том числе серия громких краж из шикарных особняков от Ньюпорта, штат Род-Айленд, до Майами-Бич. Их база находилась здесь и в Камдене, поэтому-то они и появились на нашем радаре.

– Банда все еще действует?

– Братья нетрудоспособны – один умер, другой в тюрьме в Камдене. Но некоторые члены еще занимаются криминалом в северо-восточной части города. Мы никак не можем их схватить.

– Но почему ими занимается убойный отдел?

– Каждый раз, когда появляется свидетель, готовый что-то сказать, он превращается в утопленника или в труп в машине. Один парень открыл багажник своей машины и получил в лицо заряд картечи из ружья.

– Это скверно.

– Все расследования, включая убийства, до сих пор не закрыты.

– При чем здесь Чарлз Калакос?

– Он с самого начала был членом банды. Пятнадцать лет назад ему надели наручники и предъявили кучу обвинений, но он каким-то образом освободился под залог и исчез перед судом. С тех пор о нем ни слуху ни духу.

– Это не объясняет, почему за ним так рьяно охотится ФБР.

– Помощница федерального прокурора по имени Дженна Хатэуэй явно решила раз и навсегда покончить с бандой братьев Уоррик. Она считает, что без Грека Чарли ей никак не обойтись. Но я чувствую, что этой Хатэуэй по какой-то другой причине очень нужен Чарли. По-моему, она хочет выбить из него информацию, совсем не относящуюся к делу Уорриков.

– Интересно, – протянул я и подумал: «Неужели это связано с маленькой шалостью?» – Есть идеи, какую именно информацию?

– Нет, но Хатэуэй меня тревожит. Слишком сильный она проявляет интерес. Того, кто встанет между Чарли и Дженной Хатэуэй, раздавят, поверь мне. Ты должен дважды подумать, прежде чем браться за дело этого неудачника.

Я задумался над его словами. Потом открыл ящик письменного стола и заглянул в него.

– Сказать по правде, Ларри, – признался я, – у меня нет выбора.

– Что ж, я тебя предупредил.

– Я берусь за это дело только в качестве одолжения.

– Одолжения?

– Моему отцу.

Он засмеялся.

– Теперь я точно знаю, что ты врешь.

Повесив трубку, я еще раз посмотрел на добычу в ящике: «Вот это да!» Наверное, Трамп[2] чувствовал себя так же, стоя у окна своего пентхауса вместе с красавицей женой, бывшей моделью, и любуясь всеми зданиями, которыми владеет. А может, нет, но мне драгоценности чертовски нравились. Теперь я получил представление, откуда они взялись: из особняков Ньюпорта и Майами-Бич. Да, я знал, откуда они пришли. И куда они уйдут – тоже. Я нашел в связке ключ от письменного стола и накрепко запер ящик.

Теперь мне оставалось лишь придумать, как привести дорогого Чарли домой. «Нет ничего такого, с чем бы я не мог справиться», – подумал я. И это был не последний раз, когда я крупно, очень крупно ошибся.

Глава 4

– Я изменилась, – сказала Тереза Уэллмен. – Вы должны мне поверить.

Но почему? Почему я должен этому верить? Потому что она была хорошенькой, прилично одетой, а платье тесно облегало ее бедра? Потому что она заламывала руки, выражая искренность? Потому что ее глаза и голос умоляли поверить каждому слову, слетающему с изящно очерченных губ? Все это, должен признаться, было весьма впечатляющим, но недостаточным, чтобы рассеять мои сомнения.

В то время у меня были очень большие сомнения в том, что любой человек старше подросткового возраста может действительно измениться в этом мире. Все мы пленники наших характеров, неспособные переделать свою истинную, внутреннюю природу. Если мы утверждаем, что изменились, то в действительности меняется лишь наше везение. Поставь человека в те же обстоятельства, при которых он совершил последнюю глупость, и он вернется к тому, чем был в то время. Именно так я считал, а это означало, что я не до конца верил Терезе Уэллмен.

– Признаюсь, я в прошлом совершала ошибки, – сказала она. – Но я изменилась, я мать, и ребенок принадлежит мне.

Мы находились в нашей довольно убогой комнате для переговоров. Бет сидела рядом с Терезой Уэллмен за столом, наклонившись вперед, всем своим видом выражая ей поддержку. Я с несчастным видом стоял в углу, скрестив руки на груди. Наверное, можно было сказать, что мы играли в хорошего адвоката и плохого адвоката, да только мы не играли.

– Почему бы не начать с начала, Тереза? – предложил я. – Расскажите об отце девочки.

– Его зовут Брэдли Хьюитт. Я познакомилась с ним, когда мне было двадцать, я работала в местном представительстве «Тойоты». Он пришел, желая купить «лексус», поболтал со мной, пока ждал продавца, а вечером позвонил. Мне не разрешалось на стороне встречаться с клиентами, но ему я не смогла отказать. Он был высоким, красивым, у него водились деньги, и ему нравилось их тратить. Меня волновало одно лишь его присутствие.

– Итак, вас привлекла его внутренняя красота.

– Я была молодой, мистер Карл, и никогда до этого не встречалась с такими людьми, как он. Меня покорило то, как он говорил, как одевался, как обращался со мной – мягко и в то же время твердо. Он был старше меня, много знал и носил костюмы такие же дорогие, как его машина. В то время я жила с родителями, которые меня оберегали, но я воевала с ними не на жизнь, а на смерть. Брэдли казался мне выходом из этого положения. Он снимал мне хорошую квартиру, помогал с арендной платой, и некоторое время все было чудесно, пока эти чудеса не кончились.

– Обычно так все и случается, – сказал я.

– Почти каждый вечер мы устраивали вечеринки с его друзьями, пили, танцевали. Мы сказочно проводили выходные с его бывшими однокурсниками. Все его приятели не жалели денег. Шампанское, омары и, конечно, наркотики, но не сумасшедшие – ничего чрезмерного. Просто ради развлечения. Брэдли был веселым, очаровательным человеком, за исключением тех случаев, когда злился и позволял себе грубить. Вначале я почти не обращала внимания на эту его сторону, но потом начала обижаться. Нередко, злясь на меня, он разражался бранью при всех, а иногда, когда мы были одни, бил меня по лицу тыльной стороной ладони.

– Кто-нибудь видел, как Брэдли вас бил?

– Нет, он был очень осторожен. А потом всегда извинялся и жалел о случившемся. Он был очень милым, когда просил прощения.

– Какой у него бизнес?

– Строительный, но он не работает на стройплощадке. Носит обычные деловые костюмы и заключает сделки с помощью однокурсников. Он разрабатывает проекты с нуля. За организацию ему платят процент от стоимости всего проекта.

– Хорошая работа. Хотел бы я ее заполучить.

– В ней есть свои взлеты и падения. Когда у Брэдли случались проблемы в бизнесе, я предпочитала держаться подальше от него, иначе целый месяц пришлось бы накладывать грим на синяки. Мне все еще нравилась новая жизнь, о которой я не могла и мечтать. Мне казалось, я любила этого человека, хотя он не всегда хорошо относился ко мне. Такая была у нас жизнь: спокойная, размеренная и немного рискованная. А потом я забеременела.

– Как на это реагировал Брэдли? – спросила Бет.

– Почти никак. Он думал, что я сделаю аборт. Нашел больницу, оплатил операцию. Но я не хотела аборт. Мне хотелось ребенка.

– Почему? – спросил я.

– Не знаю.

– Чтобы привязать к себе Брэдли? Не дать иссякнуть потоку его денег? Почему вам хотелось оставить ребенка, Тереза?

– Не знаю. Это же ребенок. Мне всегда хотелось иметь ребенка, поэтому я не собиралась избавляться от него, как от старого свитера или ненужной вещи.

– Да, – сказала Бет. – Понимаю.

Я посмотрел на своего партнера: «Действительно ли она понимает такое желание? Не по этой ли причине она последнее время выглядит подавленной? Или я по простоте душевной ищу простое объяснение?»

– Продолжайте, Тереза, – сказала Бет.

– Он пытался переубедить меня, кричал и даже побил, но я приняла решение и его слова были напрасны. Когда он это понял, то просто прекратил…

– Прекратил убеждать вас?

– Да. И видеться со мной тоже. Брэдли ушел из моей жизни. Мне было хорошо, я бросила пить, стала следить за собой и с помощью семьи родила прекрасную девочку, Белль. Некоторое время мы были счастливы.

– Брэдли платил алименты? – спросил я.

– Время от времени он давал деньги для Белль, когда я звонила и жаловалась, но их было недостаточно. Я все еще жила в старой квартире, которую не могла себе позволить, и разрывалась между ребенком и работой. Когда меня уволили, жить стало сложнее. У меня не было другой специальности. Поэтому я решилась на самый отчаянный шаг.

– Какой, Тереза?

– Наняла адвоката.

Я невольно поморщился.

– И как это вам помогло?

– Почти никак. Мы подали в суд, чтобы потребовать алименты. Брэдли подал встречный иск, требуя опекунства, и это меня взбесило, потому что до этого Белль его нисколько не интересовала. А потом ситуация приняла дурной оборот.

– Это как? – спросил я.

– Исход дела был предрешен. Да, у меня начались проблемы: я снова стала пить – это было наследие того времени, когда я жила с Брэдли, – и принимать легкие наркотики в том кругу, в который он меня ввел. Да, было несколько случаев, когда я ненадолго оставляла дочку одну, но они не имели права отбирать ее у меня за это.

– И тем не менее отобрали, – сказал я.

– Это было неизбежно. Перед слушаниями адвокат сказал, что дела плохи, что рассматриваются уголовные обвинения, что против меня работают могущественные люди. Он настоятельно советовал прийти к соглашению.

– Какие могущественные люди?

– У Брэдли много влиятельных друзей.

– Поэтому вы согласились передать ему опеку?

– Перед началом слушаний я подошла к Брэдли. Я умоляла его прекратить тяжбу. Умоляла при всех, перед всеми его знакомыми. А он просто стоял и слушал с каменным лицом, краснея от гнева. То, что этот жестокий человек станет опекуном моей дочери, моей Белль, казалось мне невозможным. Но адвокат сказал, что у меня нет выбора. Исход дела был предрешен.

– В семейном суде? Вы о нем говорите?

– Да. Я уверена: на судью давил друг Брэдли по колледжу.

– Значит, вы уступили опеку над дочерью без слушания дела?

– Я была слаба. Я была больна.

– Вы получили отступные?

– Да, мы урегулировали финансовые вопросы.

– И теперь, продав ребенка, вы хотите вернуть его обратно?

– Я его не продавала. Я вылечилась, мистер Карл. У меня новая работа и новая жизнь. Дочь должна жить со мной.

– Я написала прошение об изменении соглашения об опеке, – вставила Бет. – Слушания назначены на конец следующей недели.

– Чего именно вы добиваетесь, Тереза?

– Просто хочу видеть свою дочурку, проводить с ней время.

– Мы просим о совместной опеке, – пояснила Бет.

– Брэдли нельзя назвать плохим отцом, – сказала Тереза, – но дочь нуждается в матери, разве не так?

– Кто адвокат Брэдли?

– Помнишь Артура Галликсена, который вел дело Дьюба? – спросила Бет. – Он представляет отца и очень решительно настроен против совместной опеки и против того, чтобы разрешить Терезе даже видеться с дочерью.

– Какие доказательства мы можем представить?

– Свидетелями выступят Тереза, – ответила Бет, – и ее новый работодатель. Все анализы из лечебницы показывают отсутствие наркотиков и алкоголя. Мы сможем доказать, что она стала другим человеком.

– Неужели?

– Ты сможешь, – улыбнулась Бет.

– Тереза, почему вы пришли к Бет? – спросил я.

– Ее рекомендовали в женской психологической группе, которую я посещаю. Там говорят, что Бет поможет мне выпутаться.

«Если бы! Лохом родился, лохом и умрешь», – подумал я.

– Но я уверен, что есть много других адвокатов с большим, чем у Бет, опытом ведения дел в семейном суде, которые взялись бы за ваше дело.

– Я пробовала. Никто не хочет браться за него. Они говорят, что у меня недостаточно денег, что у меня слишком слабое положение. Но на самом деле все адвокаты боятся идти против Брэдли.

– Почему?

– Из-за его друзей.

– Особенно из-за его старого приятеля по колледжу?

– Да.

– Того, кто дает Брэдли все контракты, кто предрешил дело об опеке и запугал половину коллегии адвокатов. Вы скажете, кто это, или мне придется догадаться самому?

– Вы тоже его испугаетесь, мистер Карл.

– Тереза, когда речь идет о запугивании, меня можно сравнить со стадом слонов. Они бросаются врассыпную от мыши. А старый однокурсник Брэдли, я уверен, страшнее мыши.

– Это мэр, – сказала Бет.

– Ну конечно, – кивнул я. – Бет, можно с тобой поговорить наедине?

В холле, прикрыв дверь комнаты для переговоров, я сурово посмотрел на Бет. Вы знаете этот взгляд: так мать смотрит на сына после того, как он забыл перекрыть воду в ванне и капель с потолка в гостиной испортила кофейный столик и усеяла пятнами ковер. Именно таким взглядом я одарил Бет.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Она нуждается в помощи.

– Разумеется, она нуждается в помощи, но почему она нуждается в нашей помощи?

– Потому что у остальных хватает ума не браться за ее дело.

– Значит, ты взываешь к моей врожденной глупости, минуя мою жадность и низкий нравственный уровень?

– Совершенно верно.

– Но тебе известно, что мы разворошим осиное гнездо, не так ли?

– Да, – ответила она с озорной улыбкой.

– И это не имеет ничего общего с отождествлением себя с маленькой девочкой, оторванной от родителей?

– Не знаю, может быть. Я просто переживаю за потерявшихся детей.

– Девочка живет с отцом.

– Мне он кажется ничтожеством.

– Да, мне тоже, если верить тому, что говорит наша клиентка.

– Я считаю, Тереза заслуживает еще одного шанса, – сказала Бет. – Мы все заслуживаем еще одного шанса, Виктор. К тому же она изменилась.

– Изменилась ли?

– Мне так кажется.

– Наверное, со временем мы это точно узнаем. Ладно, скажи, что мы сделаем все, что в наших силах. – Я глянул на часы. – А сейчас мне пора бежать.

– Срочное свидание?

– Ну да, – сказал я, – с чайками.

Глава 5

Грек Чарли нашел меня.

Я стоял на набережной в Оушн-Сити, штат Нью-Джерси, напротив ларька с мороженым «Братья Кор» на выезде с Седьмой улицы и, облокотившись на парапет, озирал окрестности. Воздух был влажным и соленым, сумрак пронзали огни дешевых баров и забегаловок. Крутилось колесо обозрения, над морем парили чайки. Маленькие дети визжали, увлекая родителей к площадке с аттракционами, мальчики покупали доски для серфинга. Ах лето на берегу океана, вызывающее у кого-то сладостные воспоминания о беззаботном детстве!

– Вы Карл? – раздался хрипловатый, сухой голос, принадлежавший, судя по выговору, уроженцу северо-восточной Филадельфии.

Я обернулся и увидел того, кто пристроился рядом со мной. Его подбородок доходил мне до локтя. Он выглядел лет на шестьдесят, и похоже, это были шестьдесят трудных лет. У него была крупная круглая лысая голова, прищуренные глаза и короткие пухлые руки. Ремень держал клетчатые шорты высоко на животе. А под шортами виднелись белые носки и сандалии.

– Да, я Карл.

– Не могли попроще одеться, чтобы слиться с толпой?

– А вы узнали бы меня, если бы я не был в костюме?

– Может, и нет, но, черт побери, – старик покрутил головой по сторонам, – каждый простофиля на набережной обращает на вас внимание.

– Давайте проясним ситуацию, Чарли. Даже на набережной мой костюм меньше выделяется, чем ваши шорты.

– Бермуды, – сказал он, подтягивая ремень. – Купил на распродаже в «Коль».

– Где же еще, как не на распродаже!

– За вами нет «хвоста»? Вы убедились, что за вами не следят?

– Кто должен за мной следить?

Старик опять покрутил головой по сторонам.

– Хватит огрызаться, лучше ответьте.

– Я проверялся, прежде чем выехать из города, и еще раз – на площадке для отдыха на шоссе. Все чисто.

– Вот и хорошо. – Он помолчал. – Как мать?

– Она умирает.

– Эта кляча умирает уже несколько лет.

– Она выглядела весьма скверно.

– А когда она выглядела хорошо? Поверьте мне: когда все закончится, она еще придет на мою могилу.

Чарли подтянул шорты, вследствие чего они оказались почти у него на груди, и обвел глазами набережную.

– Хотите знать, почему я бегал все это время? Думаете, из-за срока? Нет, он меня не беспокоил. Больше, чем есть, мне бы не дали. Но если бы я сел, она приходила бы на свидание каждый день и доводила меня до белого каления. Я покончил бы с собой, не просидев и половины.

– Она хочет, чтобы вы вернулись домой.

– Знаю.

– И что?

– Она сказала, что мне светит?

– Немного. Чуть больше я узнал в офисе окружного прокурора.

– Возвращение домой не доставит мне никакого удовольствия. И не только из-за срока, который мне припаяют. Будет чудом, если я вообще останусь в живых.

– Вы имеете в виду банду братьев Уоррик?

– Говорите потише, ладно? Черт возьми, хотите, чтобы меня замочили прямо здесь?

– Это может показаться смешным, Чарли, но вы не похожи на гангстера.

– Гангстер не всегда выглядит как громила. Я, конечно, не высок ростом, но Мейер Лански[3] тоже был маленький.

– Даже Мейер Лански был выше вас.

– Я просто констатирую факт, вот и все. Но я тоже кое-что умею.

– Так почему братья Уоррик так разозлились на вас?

– Наверное, сболтнул что-то лишнее. Эй, я бы охотно съел мороженое. Не желаете угостить меня сливочным?

Я на мгновение сжал зубы, потом сказал:

– Конечно. С каким наполнителем?

– С ванильным. И не забудьте про обсыпку. Мне нравится разноцветная. Создает праздничное настроение. Вроде веселой вечеринки во рту.

– Сейчас принесу.

– И побольше, – велел он.

Я встал в очередь у ларька «Братья Кор». Мне нужно было немного отдохнуть от хнычущего малыша Чарли. Меня раздражали не его причитания (он имел на них право, если вспомнить, что его ждала мать), а ускользающая выгода. Ведь если он решит остаться в бегах, мне придется вернуть две горсти драгоценностей, хранящихся в ящике письменного стола. С другой стороны, учитывая острый интерес ФБР и намеки Чарли на бывших дружков, возможно, было бы лучше для всех, если бы он продолжал скрываться.

– Вам не нравится сливочное мороженое? – спросил Чарли, когда я принес ему вафельный рожок высотой чуть меньше, чем он сам.

– Каждый раз, когда я его покупаю, оно тает и капает мне на ботинки.

– Нужно носить сандалии, тогда мороженое течет через дырки, – посоветовал он.

– Послушайте, Чарли, чем мы вообще здесь занимаемся? Похоже, вам совсем не хочется возвращаться домой.

– Да, я знаю, что вы об этом догадываетесь.

– Ну так что, вы вернетесь?

– Все дело в матери. Она хочет повидаться со мной перед смертью. Говорит, что простит мне все, если я приду.

– Ну и?..

– Вообще-то мне надоело бегать. Я не Райли, я живу совсем другой жизнью.

– Кто такой Райли?

– Один парень, который не снимает комнату с покосившимися стенами в доме без лифта, не боится стука в дверь и с нетерпением ждет пенсии, потому что у него есть карта социального страхования.

Какой-то мужчина подвел троих сыновей к скамейке у парапета, чтобы они сели и спокойно съели мороженое. Детские лица были перепачканы шоколадом. Младший ребенок плакал, средний колотил старшего, а отец не обращал на них внимания, потому что, разинув рот, смотрел на проходивших мимо молоденьких девочек. Ах, счастливое отцовство!

– Вы сможете обо мне позаботиться? – спросил Чарли.

– Не знаю.

– Мать сказала, что сможете. – Он с удовольствием лизнул по центру вафельного рожка. – Она надеется, что вы все уладите.

– Не знаю, смогу ли. Положение гораздо сложнее, чем она думает. – Я глянул на отца с сыновьями. – Давайте прогуляемся по пляжу.

– Мне не хочется гулять по пляжу, – поморщился Чарли. – Ненавижу, когда в носки набивается песок. Он натирает пальцы.

– Нам не помешает чуть больше уединения, разве не так?

Чарли, как обычно, повел головой, оценил многодетного отца с одной стороны от нас и молодую парочку – с другой.

– Да, конечно.

Мы начали спускаться по деревянной лестнице на пляж. Чарли споткнулся, а когда ухватился за железные поручни, мороженое вывалилось из рожка и шлепнулось на ступеньку.

– А, черт возьми! Мое мороженое. Ненавижу, когда оно падает.

Он стоял, с безнадежным отчаянием глядя на пустой рожок и белую кляксу, расползшуюся у его ног. В свете, льющемся сзади, с набережной, и превращающем его в округлый силуэт, он выглядел самим собой – большим ребенком, готовым расплакаться.

– Хотите, принесу еще?

– Принесете? Правда? Правда?

– Ждите меня у воды.

Чарли ждал меня на кромке прибоя у каменного мола. На черной поверхности моря поднимались и опадали линии светящейся в темноте пены. Шум набережной приобрел металлическое звучание, как будто доносился из старого транзисторного приемника.

– Почему ФБР до сих пор охотится за вами, Чарли? – спросил я, глядя на океан, после того как отдал ему рожок с мороженым. – Может быть, вы что-то натворили много лет назад? В банде Уорриков?

– Нет, – сказал он. – Еще раньше. Когда я еще не бегал от полиции и пытался доказать матери, что чего-то стою. Тогда мы с ребятами кое-что сделали.

– Немного пошалили?

– Можно сказать и так.

– Когда это было?

– Почти тридцать лет назад. Это долгая история.

– У меня есть время.

– Я не могу об этом говорить.

– Почему?

– Потому что не хочу выдавать старых друзей. Парни из банды Уорриков могут идти куда подальше. Те ребята были для меня больше, чем семья, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Расскажите мне о них.

– Что рассказывать? Нас было пятеро, мы вместе выросли.

– Как братья.

– Конечно, как братья. Одного звали Дубина Ральфи, он жил на соседней улице. Огромный, как слон, крепкий, как кремень. Он был кошмаром для мальчишек, ему все завидовали. Когда они мылись в душе после физкультуры, всем им нечем было похвалиться, а он размахивал перед ними длинным волосатым инструментом. Этого было достаточно, чтобы надолго уложить весь класс в психушку. Дубина Ральфи.

– Он все еще жив?

– Кто его знает… Кто знает о них о всех? Еще с нами был Хьюго, он жил на одной улице с Ральфи. Настоящая шпана – один из тех, кто всегда ищет способ спереть пять долларов из чужого кармана. И Джоуи Прайд, живший на границе нашего района и Фрэнкфорда. Джоуи был помешан на автомобилях. Абсолютно надежный парень. Наверное, другим он и не мог быть – черный пацан, принятый в компанию белых хулиганов. Но сделал нас теми, кем мы стали, Тедди Правитц, еврейский парнишка из соседнего района. Это он убедил нас, что мы сможем провернуть то дело.

– Что провернуть?

– Я не могу об этом говорить.

– Бросьте, Чарли. Что вы провернули?

– Послушайте, это не важно. Я не буду об этом распространяться. У меня есть кое-какие обязательства. И тайны тоже, темные тайны, если улавливаете разницу. Чего бы они ни хотели, они этого не получат.

– Я разговаривал с окружным прокурором. Он согласен на определенные послабления, если вы дадите сведения об остатках банды Уорриков, но фэбээровцы явно ищут что-то другое.

– Еще бы! И надо признаться, я могу достать ту штуку, которую они ищут.

– Какую штуку?

– Это не важно. Важно, что я знаю, где она.

– Если это правда, я смогу кое-что придумать для вас.

– Это поможет мне вернуться домой и попрощаться с матерью без того, чтобы меня замочили в дороге или уморили в тюрьме?

– Могу договориться о сделке с правосудием и защите, если она вам нужна. Может быть, вас даже поселят где-нибудь в Аризоне и вы начнете новую жизнь.

– В Аризоне?

– Там хорошо.

– Но жарко.

– Это сухая жара.

– Подлечу свой насморк.

– Это точно.

– Я по ней скучаю.

– По матери?

Он повернулся ко мне и странным образом переменился – стал маленьким ребенком. Огни набережной собрались в его глазах и потекли по щекам.

– А как вы думаете? Она же моя мать.

– Ладно.

– Она умирает. А я слишком стар, чтобы бегать от закона. Я устал. И к тому же изменился.

– Вы тоже?

– Я уже не тот бандит, каким был. Вы сможете это сделать? Сможете заключить сделку? Сможете вернуть меня домой?

Именно тогда я почувствовал всплеск эмоций, у меня задрожал подбородок, и я сделался беззащитным перед Чарли. Если в профессии адвоката есть что-то, в чем я преуспел, то это сопереживание клиентам. Пусть я получил залог, который согревает душу по ночам, пусть считаю часы, потраченные на клиентов, с дотошностью бухгалтера, но мною движут не деньги – по крайней мере в последнее время. Честно говоря, мой бизнес с финансовой точки зрения терпел крах, я зарабатывал бы больше, продавая галстуки в универмаге «Мэйси»: «Полиэстр – это современный шелк, и можете мне поверить, что этот красный цвет чудесно гармонирует с вашими глазами». Но мой источник энергии – это клиент, находящийся в отчаянном положении, а Чарли Калакос был именно таким клиентом. Живая мишень, человек в бегах, на которого охотятся по обе стороны закона, отчаянно стремящийся помириться с умирающей матерью, которая всю жизнь изводила его неуместной опекой. А теперь он просит меня привести его домой.

– Попробую, – сказал я.

– Хорошо, – ответил он, – попробуйте.

– Как мне с вами связаться?

– Если захотите поговорить со мной, сообщите матери. Она единственная, кому я могу доверить свой телефон.

– Ладно. Но мне нужно знать больше. Вы должны сказать, что ищет ФБР.

– У меня есть выбор?

– Нет, если хотите, чтобы у меня появилось средство давления на прокуратуру.

– Мы провернули одно дельце.

– Наверное, не дельце, а делище, если за вами охотится ФБР.

– Возможно, вы правы. У меня тогда была блондинка. Ее звали Эрма.

«Почти „сперма“», – подумал я и одобрил:

– Волнующее имя.

– Она была высокой и красивой. – На его щеках проступил румянец гордости. – И я ее трахал. Вот такой шалостью мы занимались.

Я пристально посмотрел на округлый силуэт, очерченный фонарями с набережной, и почувствовал, что начинаю злиться.

– Скажите откровенно, черт возьми, что вы украли.

– Вы когда-нибудь слышали о парне по имени Рембрандт? – спросил Чарли.

Глава 6

Фонд Рандольфа находится в пригороде, на улице, усаженной деревьями. Разумеется, вы уже предположили, что там расположены роскошные особняки с несколькими плавательными бассейнами и теннисным кортом, с чистокровным далматинцем, сторожащим парадный вход, и палисадником размером с футбольное поле. Вряд ли вам пришло в голову, что на ней стоит одна из лучших картинных галерей в мире. Но она расположилась именно здесь, в не соответствующем ее статусу месте. Отделанное гранитом здание предоставил ей магнат Уилфред Рандольф, сделавший состояние на недвижимости. В нескольких залах этого огромного здания висели самые прекрасные полотна, написанные человеческой рукой, – плоды маниакальной страсти к живописи, полная коллекция Уилфреда Рандольфа, за исключением двух шедевров, пропавших много лет назад.

Я постучал в высокие двери из красного дерева. Через несколько минут одна из створ приоткрылась, и в образовавшемся зазоре появилось лицо пожилого охранника с носом-картошкой.

– Сегодня посетителей не принимаем, – сказал он. – По вторникам галерея закрыта. Вход посетителям разрешен только каждый второй понедельник и каждую поочередную среду месяца.

– А по вторникам нет?

– По вторникам у нас занятия.

– А как насчет пятниц?

– Мы открыты только в Страстную пятницу.

– Хорошенькое расписание.

– Оно соответствует завещанию мистера Рандольфа.

– Хорошенькое завещание. Но я здесь не для экскурсии. У меня назначена встреча с мистером Спурлоком.

Охранник оглядел меня, прежде чем свериться с листком бумаги в руке.

– Вы Виктор Карл?

– Да.

– Почему сразу не сказали? Вас ждут.

Когда я вошел, он с наводящим уныние скрипом закрыл огромную дверь и запер ее. Потом провел меня по узкому вестибюлю в экспозиционный зал со скамьями посередине. Полотна на стенах заставили меня потерять дар речи. Ничего подобного я прежде не встречал.

– Главный администратор миссис Лекомт хочет лично проводить вас к мистеру Спурлоку. Она сейчас подойдет, – сказал охранник и удалился, оставив меня с широко открытыми от восхищения глазами.

Уилфред Рандольф разбогател старомодным способом – покупая заболоченную землю и спекулируя на человеческом тщеславии. «Рандольф истейтс» был самым элитным жилищным проектом во Флориде. Хотя на виллах никто, кроме москитов, жить не мог, очень многие купились на мечту и сделали Уилфреда Рандольфа весьма состоятельным человеком. Нажитый капитал он пустил на искусство. После Первой мировой войны его брокеры, как голодная саранча, опустошили целые районы экономически поникшей Европы. Так он обзавелся полотнами старых мастеров, проигнорировав дешевые шедевры как очевидные подделки, работами художников, не добившихся особой известности при жизни. Толстая сума и уйма советников уберегли его от ошибок. Но было и еще одно обстоятельство, благодаря которому его коллекция возвысилась над собраниями прочих нуворишей. Оказалось, что у Уилфреда Рандольфа так называемый золотой глаз. Те художники, чьи работы он брал за гроши, со временем получили признание как гении живописи двадцатого века. Это были Матисс и Ренуар, Пикассо, Дега и Моне.

– Изумительные вещи, не так ли? – произнес женский голос у меня за спиной.

– Это Серо? – спросил я, указав на огромную картину пуантилиста, поднятую над дверью на дальней стене.

– Вы знаток, мистер Карл.

– Как получилось, что я никогда не видел это полотно ни в одном альбоме по искусству?

Женщина фыркнула.

– Мы не разрешаем фотографировать наши экспонаты. Мистер Рандольф полагал, что единственная возможность насладиться искусством – увидеть его воочию.

Я повернулся к собеседнице. Это была высокая, стройная, хорошо одетая женщина лет семидесяти с элегантно уложенными седыми волосами. Когда-то она была очень привлекательной. К сожалению, правильные черты смуглого лица исказило время.

– Меня зовут миссис Лекомт, – представилась она. – Я провожу вас к мистеру Спурлоку.

– Будьте добры.

– Не могли бы вы прежде назвать причину своего визита?

– Простите, нет.

– Вы адвокат по уголовным делам, мистер Карл, не так ли?

– Вы делаете ударение на слове «уголовный», а не на слове «адвокат». Почему?

– Мне просто интересно, с какой стати адвокату по уголовным делам встречаться с мистером Спурлоком здесь, в Фонде. Это достаточно странно.

– Уверен, что не так уж странно. Но, как уже сказал, я не могу раскрыть причину визита. Видите ли, это касается профессиональной этики.

Ее глаза сузились.

– Я занимаю должность главного администратора более сорока лет. Меня назначил сам мистер Рандольф.

– Правда? Каким он был?

– Он был очень необычным человеком, знающим и преданным. Незадолго до смерти мистер Рандольф передал мне полномочия по всем вопросам, касающимся Фонда и его образовательной политики, и я сохраняю эти полномочия до сих пор. Уверена, что могла бы помочь вам.

– А мне казалось, что главным исполнительным директором фонда Рандольфа является мистер Спурлок.

– Да, он числится таковым. Но все дела Фонда веду я.

– Значит, придется разговаривать с фантомом. Он меня ждет? Не хочу опаздывать.

Она с трудом сдержала гнев и махнула рукой:

– Сюда, пожалуйста.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж и двинулись мимо больших полотен и буйных красок.

– Матисс, – произнес я.

– Да. В этом зале пять его работ.

Я остановился как вкопанный.

– Они изумительны.

– Если хотите совершить экскурсию, мистер Карл, купите билет. Мы открыты для широкой публики каждый второй понедельник и каждую поочередную среду месяца.

– Не забудьте про Страстную пятницу.

– Мистер Спурлок ожидает в комнате для совещаний, – сказала она ледяным тоном.

Нет ничего более бодрящего, чем взрыв холодного гнева, только я не понял, что его вызвало и почему он направлен на меня.

– Нам с вами нужно как-нибудь встретиться за чашкой кофе, – предложил я.

Она отступила на шаг, наклонила голову и смерила меня взглядом, но не как отвратительную тварь в пробирке с формалином, а как объект, возможно достойный лишней секунды ее времени. Кем бы миссис Лекомт ни являлась сейчас, в прошлом она была еще той штучкой.

– Может быть, и встретимся, – сказала она, – если будете хорошо себя вести. А теперь идемте. Не следует заставлять мистера Спурлока долго ждать.

Глава 7

В комнате для совещаний, обшитой темными деревянными панелями, за большим столом из красного дерева сидели двое. Одного я узнал: это был Стэнфорд Куик в сером костюме и клубном галстуке – партнер-распорядитель самой уважаемой в городе юридической фирмы «Талботт, Киттредж и Чейз», а также главный юридический советник Фонда. Он принадлежал к старой школе адвокатов и больше всего заботился о том, чтобы его манеры не сочли бестактными. Я давно привык иметь дело с такого рода людьми, их мягкая снисходительность поддерживала на высоте мое врожденное чувство справедливости. Именно Куику я позвонил после встречи с Чарли Калакосом, и он договорился об этом совещании. Второй был моложе Куика и значительно лучше одет – Джабари Спурлок, президент и главный исполнительный директор фонда Рандольфа.

– Благодарю вас, миссис Лекомт, – кивнул Спурлок, выслушав сообщение о том, кого она привела.

– Я думала, что могу помочь в переговорах, – сказала миссис Лекомт неожиданно заискивающим тоном.

– Прощайте, миссис Лекомт, – ответил Спурлок и выпроводил ее из комнаты пристальным взглядом.

Затем он обратился ко мне:

– Трудная женщина; но что делать, приходится терпеть – она работала здесь еще до моего рождения. Присаживайтесь, мистер Карл. Нам нужно многое обсудить.

– Спасибо. – Я уселся напротив него. – Шикарное здание у вас, однако.

– Вы никогда не были в Фонде?

– Нет. Что неудивительно, учитывая ваше странное расписание.

– Часы посещений оговорены в завещании мистера Рандольфа, – подал голос Куик, откинувшись со скучающим видом на спинку стула. – Мы не имеем права менять эти условия, как бы нам ни хотелось это сделать.

– Мы просто хранители предметов увлечения мистера Рандольфа и исполнители его воли, – сказал Спурлок. – Он полагал, что искусство должно служить всем, а не только состоятельному классу, у которого полно досуга для посещения музеев. По этой причине количество экскурсий ограничено. Фонд уделяет много времени тому, чтобы научить понимать искусство малообеспеченные слои населения, которые проявляют к прекрасному острый интерес. Это обучение построено на удивительных методах мистера Рандольфа.

– Звучит очень благородно.

– Это действительно благородно, мистер Карл, тем не менее наши методы и деятельность постоянно подвергаются нападкам со стороны привилегированного меньшинства.

– Вы, конечно, читали, Виктор, – сказал Стэнфорд Куик, – о битвах Фонда с соседями. Вы также наверняка слышали, что существует движение, которое, пользуясь текущими экономическими трудностями Фонда, настаивает на его переезде в город и передаче коллекции художественному музею.

– Эти новости печатали на первых страницах газет.

– Да, мистер Карл, – вздохнул Спурлок, – к сожалению, это так. Что подводит нас к причине вашего визита.

– Я просто намекнул Стэнфорду, что, возможно, обладаю информацией относительно недостающей картины.

– Нет, Виктор, – сказал Куик. – Вы выразились конкретнее. Вы говорили о полотне Рембрандта. Единственной картиной Рембрандта, купленной мистером Рандольфом, был автопортрет художника, написанный в тысяча шестьсот тридцатом году и украденный из Фонда двадцать восемь лет назад. Вы имели в виду это полотно?

– Это была картина какого-то парня в шляпе?

– Это полотно находится в вашей собственности, мистер Карл? – спросил Спурлок.

– Нет, – ответил я. – Между прочим, я никогда ее не видел.

– Но вы знаете, где она находится, – утвердительным тоном произнес Спурлок.

– Нет. Мне ничего не известно о местонахождении картины, о том, каким образом она была украдена и кто ее украл.

– Тогда что мы здесь делаем? – спросил Куик.

– Дело в том, что у меня есть клиент, который утверждает, будто знает о ней.

– Вы говорите «клиент», – сказал Куик. – Кто он?

– Вначале мне нужно кое-что узнать, и в первую очередь при каких обстоятельствах пропала картина.

– Ее украли, – сообщил Спурлок. – Это было ограбление со взломом.

– Профессиональная работа грабителей высочайшей квалификации, – подтвердил Куик. – Скорее всего, это были «гастролеры». Безупречно спланированная, безукоризненно исполненная операция. Кроме Рембрандта пропала коллекция икон с окладами из золота и серебра, которую мистер Рандольф собирал по всему миру, включая Россию и Японию. Не найдена ни одна из этих икон. Полиция предполагает, что оклады переплавили в слитки. Была похищена также крупная сумма наличных и драгоценности жены мистера Рандольфа, которые хранились в Фонде, так как он считал его особенно надежным местом.

Вспомнив о сокровище в ящике письменного стола, я с трудом удержал на лице выражение отстраненной заинтересованности.

– Есть сведения, кто за этим стоял? – спросил я.

– Были подозрения, что замешан кто-то из своих. Но это вряд ли. Большинство служащих Фонда отбирал лично мистер Рандольф, они все были безумно преданы ему. В частности, подозревали молодую женщину-куратора, однако улик, чтобы отправить ее под суд, не нашли. Тем не менее, ее уволили из Фонда.

– Как ее звали?

– По-моему, Чикос, – сказал Куик. – Серена Чикос. А что касается Рембрандта, то его кража всех озадачила. Это хорошо известное полотно, его нелегко продать, и кстати, по нашим сведениям, оно так и не появилось на черном рынке краденых произведений искусства. Оно просто исчезло вместе с небольшим пейзажем Моне. Обе картины пропали без следа.

– Но сегодня одна из них объявилась, – заметил Спурлок. – Вы утверждаете, что некто может вернуть Рембрандта. Вероятно, за вознаграждение. Думаю, что это вымогательство.

– Почему вы так считаете?

– Мы наслышаны о вашей репутации, мистер Карл.

– При любых обстоятельствах, – заявил Куик, – мы не можем пойти на сделку с вымогателем.

– Меня шокирует сама эта идея, – продолжил Спурлок, – просто шокирует. Данное полотно очень ценно для Фонда – ценно во многих отношениях. Одним из обвинений, имевших целью лишить Фонд коллекции, было нарушение в системе безопасности. Украденный Рембрандт послужил главным аргументом обвинителей. Нам было бы крайне выгодно получить картину назад. К сожалению, мистер Карл, в настоящее время наше финансовое положение оставляет желать лучшего. Откровенно говоря, мы почти разорены, мы по горло в долгах. Мы не сможем заплатить вымогателю даже малую часть того, что стоит эта картина.

– А сколько она стоит? – спросил я.

– Она бесценна, – отрезал Куик.

– До тех пор, пока не наклеен ценник, – уточнил я.

– На аукционе, – сказал Спурлок, – Рембрандт подобного размера тянет на десять миллионов долларов.

– Вот это да! – восхитился я.

– Но картина была украдена, – осадил меня Куик. – Ее законным владельцем является Фонд. Поэтому ее нельзя продать на аукционе, нельзя купить законопослушному коллекционеру, нельзя выставить на всеобщее обозрение. Она наша. Если мы ее найдем, то просто заберем, и все.

– Если найдете.

– Откуда вам известно, что ваш клиент нас не обманет? – спросил Куик. – Подробности ограбления печатались во всех газетах. Вы не первый, кто приходит к нам с информацией о той или иной пропавшей картине. Как правило, это мошенники. Почему-то я подозреваю, что ваш клиент ничем не отличается от них.

– На картине есть следы реставрации, – сообщил я.

– Простите? – насторожился Спурлок.

– На обороте холста. Очевидно, полотно когда-то было повреждено. Изъян не заметен на лицевой стороне, но четко проступает на тыльной. Там есть Г-образный шов.

Спурлок посмотрел на Куика, и тот сразу открыл папку. Адвокат медленно листал документы, пока не нашел что искал, а именно старую фотографию кусочка холста. С трудом скрывая возбуждение, он передал снимок Спурлоку и наклонился ко мне:

– Кто ваш клиент, Виктор? Чего он хочет?

– Он хочет просто вернуться домой, – ответил я.

– Продолжайте, мистер Карл, – сказал Спурлок. – Объясните, что мы можем сделать для этого.

– В настоящее время мой клиент обвиняется в преступлениях, которые совершил много лет назад. Его активно разыскивают сотрудники окружного прокурора и ФБР, а кроме того, бывшие подельники, которые хотят заставить его замолчать. Он желает заключить сделку с правительством. Ему нужны гарантии безопасности и свобода. Мне кажется, это достаточно справедливо. Однако фэбээровцы считают, что сделка неприемлема. Я надеюсь, что один из влиятельных людей вежливо попросит их изменить свое мнение. Разве в составе вашего совета директоров нет конгрессмена? Разве один из ваших спонсоров не является также и крупным спонсором Республиканской партии?

– Вы хорошо подготовились к встрече, мистер Карл. Вы утверждаете, что это не будет стоить нам денег?

– Мы живем в Америке, – сказал я. – Здесь все стоит денег. Мой клиент хотел бы начать новую жизнь не на пустом месте, однако его требования не чрезмерны и вы вполне можете заплатить сумму, которую он просит, даже учитывая финансовые трудности. Я уверен, что позже мы обо всем сможем договориться.

– Конечно, сможем, – подтвердил Спурлок. – Да-да, я в этом уверен.

– С кем нам нужно переговорить? – спросил Куик.

– Вы знаете Лоренса Слокума из офиса окружного прокурора?

– Он теперь начальник отдела по расследованию убийств, не так ли?

– Да. Он ведет это дело для окружного прокурора. У федералов есть прокурор по имени Дженна Хатэуэй, которая тоже отвечает за это дело.

– Вы сказали «Хатэуэй»? – переспросил Куик.

– Совершенно верно. Она явно ищет славы. Если хотите надавить, то начните с нее.

– Хорошо. Итак, Виктор, – сказал Куик, – чтобы мы сделали то, о чем вы просите, нам нужно знать, кто ваш клиент.

– Его зовут Калакос. Чарлз Калакос. Слокуму он известен как Грек Чарли.

В глазах Стэнфорда Куика что-то мелькнуло, веки у него чуть дрогнули, словно он уже слышал это имя. «Интересно, – подумал я. – Может быть, Куик тоже хорошо подготовился к нашей встрече?»

– Но я должен подчеркнуть, что необходимо соблюдать крайнюю осторожность. Есть люди, очень опасные люди, которым не понравится, если Чарли вернется домой. Любая утечка информации уничтожит сделку и поставит под угрозу жизнь моего клиента; в результате вы не получите картину.

– Мы понимаем, – заверил меня Спурлок.

– Любой слух о нашем договоре сводит его на нет.

– Можете быть уверены, мистер Карл, – сказал Джабари Спурлок, сжав перед собой руки и кивая с мудрым видом, – в нашем лице вы найдете саму осмотрительность и осторожность.

Осмотрительность длилась около двадцати четырех часов, а потом началось светопреставление.

Глава 8

Казалось, что это был достаточно простой план. У меня имелись одни намерения относительно моего клиента, а у помощника федерального прокурора США Дженны Хатэуэй – другие. Самый простой способ согласовать наши намерения – привлечь посредника, отсюда и мой визит в фонд Рандольфа. Несколько осторожных звонков от влиятельных членов совета директоров по поводу похищенного Рембрандта заставят ФБР плясать под мою дудку.

Я был так уверен в своем плане, что даже не задумался о некоторых странных нюансах визита. Например, почему миссис Лекомт была так озабочена моей встречей со Спурлоком? Или почему Стэнфорд Куик смешался, услышав имя похитителя? Или – самый странный вопрос – как великий неудачник вроде Чарлза Калакоса и остальная шушера из местной банды смогли безупречно спланировать и профессионально осуществить ограбление? Я отмахнулся от этих нюансов. Мне всего лишь нужно было договориться о сделке, и на первый взгляд я добился своего.

Пока кто-то не вывесил напоказ грязное белье, а заодно поставил под угрозу жизнь моего клиента. И не только его.

– Я вас знаю, – сказал мужчина с явным филадельфийским акцентом. – Вы Виктор Карл.

Он остановил меня неподалеку от моего офиса. Я задержался на работе допоздна. Шел уже восьмой час. Двадцать первая улица была пустынна, мастерская по ремонту обуви закрыта, а корейская бакалейная лавка закрывалась. На Честнат-авеню всегда оживленное движение, но я направился в противоположную сторону и миновал переулок в конце дома, когда дорогу мне преградил этот мужчина.

– Точно, – сказал я. – А вы кто?

Он поднял маленькую цифровую фотокамеру и сделал снимок, на какой-то момент ослепив меня вспышкой.

– Ух ты, – сказал я, моргая. – Вы кто, репортер?

– Не совсем, – ответил мужчина.

Действительно, он не был одет как репортер: ни поношенной спортивной куртки, ни неглаженой рубашки, ни пятен от горчицы на галстуке – и на лице не лежала печать разочарования в жизни. Вместо репортерского наряда он имел отглаженные джинсы, до блеска вычищенные белые туфли, свитер в стиле семидесятых годов поверх белой футболки, серебряные цепочки на шее и белую бейсболку с логотипом «Сиксерс» на кремовом фоне. Одежда выглядела странно – тем более на седоволосом женоподобном типе.

– Поверните, пожалуйста, голову, Виктор, чтобы я смог сфотографировать вас в профиль.

– Какого черта вам нужно?

– Приятель, я просто хочу сделать несколько снимков. Зачем злиться? Будьте паинькой и поверните голову.

– Пошел к черту, – сказал я и тут же почувствовав, как кто-то крепко схватил меня за голову сзади, не давая дернуться.

Я завел руку за голову и наткнулся на узловатую ладонь с удивительно толстым запястьем. Эта рука повернула мое лицо вбок. Благодаря этому я увидел, кто меня держит, – мужчина помоложе мнимого репортера и одетый так же, как он, за тем исключением, что свитер был зеленым, а цепи золотыми. Он был на голову ниже меня, но в два раза шире и сильнее.

Парень с камерой сделал еще одну фотографию и проверил результат на заднем экранчике.

– Господи, надеюсь, это не лучший ваш ракурс, – сказал он. – Разверни его, Луи.

Луи пошевелил запястьем и развернул меня на сто восемьдесят градусов, словно мы танцевали кадриль.

Парень с фотокамерой снял меня еще раз.

– По-моему, достаточно, – сказал он. – Благодарю вас, Виктор, за тесное сотрудничество.

Луи меня отпустил. Я потряс головой, поправил пиджак, стараясь хоть немного восстановить чувство собственного достоинства.

– Что происходит? – полюбопытствовал я.

– Мы с Луи пришли, чтобы передать сообщение.

– От кого, от мэра?

– От мэра? С какой стати мэр будет передавать сообщение такому, как вы?

– Ради своего приятеля Брэдли. Чтобы мы не занимались делом Терезы Уэллмен.

Парень с фотоаппаратом печально приподнял бровь и покачал головой.

– Разве дело не в этом? – спросил я.

– К несчастью для вас, нет, – ответил он. – Нас послал не городской совет. Но позвольте мне кое-что передать вам, Виктор. Если мэр тоже вами недоволен, возможно, вам придется в корне изменить свою судьбу. Нет, у нас сообщение для вашего приятеля Чарли.

– Чарли?

– Да, Чарли. Для Грека Чарли. А вот и само сообщение. Вы скажете этому лысому куску дерьма, что мы не забыли, как он нас продал, когда последний раз сел в тюрьму. Для нас пятнадцать лет – всего лишь мгновение. Передайте: если он покажется в этом городе, я лично оторву ему башку, и наплевать на картину.

– Оторвем ему башку, – подтвердил Луи голосом тихим и хриплым, как хруст костей под ногами.

– Мы уже подобрали ему болото. Он поймет. Скажите, что он будет гадить клюквой до скончания веков.

– Клюквой, – сказал Луи.

– Еще передайте Чарли: где бы он ни был сейчас, пусть улепетывает сломя голову, потому что мы вызвали нашего друга из Аллентауна.

– Вашего друга из Аллентауна? – переспросил я.

– Из Аллентауна, – кивнул Луи.

– Чарли знает, о ком мы говорим, – сказал человек с фотокамерой. – Знает достаточно, чтобы принять это всерьез.

– Кто вы такие, ребята?

– Меня зовут Фред. Чарли меня помнит, потому что я тот парень, от которого он удирал пятнадцать лет назад. А вы, Виктор, уясните себе следующее. Если появится Чарли, вам тоже не поздоровится.

– Почему вы думаете, что я представляю этого Чарли?

– Вы утверждаете, что не знакомы с ним?

– Я просто говорю, что…

Фред толкнул меня в грудь. Я отступил и упал, потому что Луи, согнувшись пополам, стоял за моей спиной. Я не попадался на эту уловку с младших классов школы.

– Вы болван, – сказал Фред, стоя над моим распростертым телом. – Новости про вас, Чарли и эту картину передают по всем телеканалам.

Я остался лежать, а они бок о бок направились к Уолнат-авеню. Полежав немного, я сел, вытянув ноги и опираясь на руки.

– Эй, ребята! – крикнул я.

Фред и Луи повернулись как по команде. В своей одинаковой одежде они были похожи на облагороженных танцоров хип-хопа.

– Зачем вам фотографии?

Фред сделал несколько шагов вперед.

– Для нашего друга из Аллентауна, – сказал он. – После того, что как-то раз случилось в западной Филадельфии, он приказал нам делать фотографии. Это избавляет от ошибки. Он очень дотошный, наш друг из Аллентауна.

– Почему-то это меня не утешает, – признался я.

Фред не солгал, я действительно оказался болваном: историю Чарли передавали по всем телеканалам.

Глава 9

Я пропустил первую волну вечерних новостных программ. Когда я в одиннадцать часов включил телевизор, по всем трем федеральным каналам передавали историю украденной картины. На каждом канале распинался собственный корреспондент – на фоне здания фонда Рандольфа, фотографии самой картины (молодой Рембрандт с длинным носом и острыми глазами, в смешной шляпе), старых полицейских снимков Чарли Калакоса и кадров, на которых я цветисто объяснял прессе подробности одного из моих прошлых дел.

И все это в самое удобное время для охотника за славой, каковым я, с бесстыдной откровенностью говоря, являюсь, но в самое неудобное время для адвоката, стремящегося сохранить в тайне некоторые переговоры. Что и доказал телефонный звонок.

– Карл, ты меня достал, – сказал Слокум.

– Это не я.

– Во-первых, утром мне позвонил какой-то нервный адвокат, представляющий фонд Рандольфа, – все твердил о каком-то пропавшем Рембрандте. Потом позвонила разгневанная помощница федерального прокурора Хатэуэй и пожаловалась на внезапное давление начальства из-за этой самой картины. И как ни странно, в обоих разговорах упоминалось твое имя.

– Да, я имею к этому кое-какое отношение.

– Было нелегко успокоить Хатэуэй. Берегись ее, Виктор, с ней шутки плохи. Но я с ней поладил, да, поладил, и только собрался договориться о встрече, как ты все испортил. Какого черта ты все разболтал прессе? Тебе нужно посильней на нее надавить?

– Разболтал не я.

– Ты не разговаривал с прессой?

– Нет, не разговаривал.

– Но ты обожаешь выступать перед публикой.

– Это правда, но на сей раз я воздержался. Кроме того, все, с кем я разговаривал, понимают, что в их интересах хранить договоренности в тайне.

– Очевидно, не все.

– Так мы встречаемся, чтобы договориться о сделке, или нет?

– Не сейчас. Хатэуэй позвонила и сказала, что сейчас сделка будет выглядеть как подкуп правосудия с помощью украденного произведения искусства.

– Что на самом деле будет правдой.

– Естественно. За маленьким исключением. Если договариваются за закрытыми дверями – это одно, а если сообщение о договоренности появляется в теленовостях – совсем другое. Тебе нужно было держать все в секрете.

– Я так и делал.

– Так кто же сболтнул лишнее?

– Не знаю. Этот фонд Рандольфа – осиное гнездо, где каждый преследует собственные интересы. Там есть одна старушка, которая не участвовала в переговорах, но я не сомневаюсь, что она знает здание как свои пять пальцев. Наверняка она нашла удобное местечко и все подслушала. К тому же наша подруга в офисе федерального прокурора могла слить информацию прессе, чтобы не допустить сделку.

– Ты обвиняешь чиновника федеральной правоохранительной системы в использовании прессы в собственных интересах?

– Это случалось и раньше.

– Да, случалось. Почему ты сразу не сказал мне о картине?

– Думал, что давление со стороны поубавит пыл ФБР.

– Ну, насчет этого ты был почти прав. Поиски Грека Чарли набирают обороты. Теперь за ним охотятся все оперативные отделы в штатах Нью-Йорк, Нью-Джерси, Делавэр и Мэриленд.

– Вот дерьмо!

– Я так и думал, что ты в него вляпаешься.

– Ларри, ты слышал что-нибудь насчет наемного убийцы из Аллентауна?

Пауза.

– Откуда ты о нем узнал?

– Услышал где-то на улице.

– Ну да, конечно. Помнишь эти убийства, которые мы много лет пытаемся связать с бандой братьев Уоррик?

– Да.

– Говорят, что киллер – какой-то старый профессионал из Аллентауна.

– Вот как.

– Да.

– Это нехорошо, так ведь?

– Да, нехорошо. Хорошенько выспись, Виктор, потому что тебе понадобится свежая голова.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы придумать, как доставить моего клиента домой, дать ему возможность попрощаться с умирающей матерью, а мне – перевести кучу драгоценностей в наличные. Все это должно было позволить нам с Чарли пережить трудное время не за решеткой, а на свободе, не получив при этом серьезных телесных повреждений. Требовалось заставить фэбээровцев пойти на сделку и заключить ее как можно быстрее. В противном случае закроет вопрос профи из Аллентауна. Обычно при поиске решения трудной проблемы приходится идти на жертвы, отступать от базовых инстинктов и действовать дерзко, сообразно обстоятельствам. Но сейчас следовало проявить осторожность.

Мне не понравилась шумиха, поднятая прессой; она внесла сумятицу в и без того запутанную жизнь Чарли. Однако остановить ее было не в моих силах, и я решил, что воспользуюсь ею по полной программе. Пришло время узнать помощнице федерального прокурора Дженне Хатэуэй, как низко я могу пасть.

На следующее утро я не переставая отвечал на телефонные звонки. Телерепортеры выстроились у моего офиса, как самолеты на взлетно-посадочной полосе, ожидая эксклюзивных интервью.

– Шестой канал, заходите, ваша очередь. Двадцать девятый канал следующий, а потом – Третий. Однако я могу отвлечься, когда позвонят из «Нью-Йорк таймс», – не хочу заставлять ждать солидное издание. А в два у меня назначена фотосессия с «Инкуайрер». Мы успеем?

В каждом интервью, говоря о картине и ее местонахождении, поскольку именно об этом спрашивали журналисты, я упоминал своего клиента Чарли, который просто хотел вернуться домой и попрощаться с умирающей матерью, но этому мешали бессердечные деспоты из ФБР.

– Мой клиент хочет вернуть картину не ради собственного блага и даже не ради фонда Рандольфа, а для блага всех людей нашей великой страны и всех последующих поколений. Он хочет вернуть ее для детей, которые обогатят свою жизнь, глядя на этот шедевр. Если бы только ФБР вело себя немного разумнее. Если бы только оно перестало действовать в своих собственных интересах и подумало о детях. Ведь главное в жизни – это дети.

И разумеется, во всех интервью я делал важное заявление.

Глава 10

– Моя фамилия Карл, – представился я журналистке, которая сидела передо мной с раскрытым блокнотом и ручкой наготове.

– Вы уже говорили, – сказала она. – Дважды. Расскажите мне о своем клиенте.

– Прекрасный старик, – сообщил я. – На самом деле очень даже безобидный. Господи, ему за шестьдесят, и росту в нем меньше полутора метров. – Я выдавил смешок. – Вряд ли такого можно назвать угрозой для общества.

– Где он сейчас?

– Скрывается. Это настоящий позор: его мать умирает и молит Бога, чтобы последний раз перед смертью увидеть сына. По-моему, правительство действует неразумно.

– Похоже на то.

– Хотите пить? Может быть, воды?

– Нет, спасибо.

Дело происходило в моем кабинете. Я был при пиджаке и галстуке, ноги стояли на полу, а не лежали на письменном столе. Я вел интервью в нарочито задумчивой, озабоченной манере, выслушивая вопросы так, будто не слышал их раньше, и формулируя ответы, как будто действительно беспокоился за исход. Мой безупречный этикет объяснялся не камерами, так как их не было, а тем, что сидевшая передо мной журналистка была удивительно привлекательной. Волосы – как полированная медь, зеленые глаза, бледная веснушчатая кожа, возраст где-то около тридцати. Звали ее Ронда Харрис. На ней был обтягивающий синий свитер и зеленый шарф. Время от времени, когда она старательно записывала в блокноте, в уголке рта показывался розовый кончик языка.

– Я могу поговорить с Чарли? – спросила она.

– Нет, извините. Это невозможно.

– Но встреча с ним помогла бы мне выбрать правильный тон статьи. В ней я хочу сфокусироваться на его возвращении, несмотря на то, что написал Томас Вульф.

– А, оригинал от литературы. Похвально. Вам нравится Вульф?

– Я его обожаю.

– На мой взгляд, слишком многословен.

– Но именно за это я его люблю. Мне нравятся выдержанные излишества, я получаю чувственное удовольствие от его длинных тяжеловесных предложений. Иногда его проза приводит в истинный восторг.

– Я тоже порой болтаю без умолку.

– Прошу вас, позвольте мне встретиться с Чарли или хотя бы поговорить по телефону. Мне это очень поможет. По-моему, в основе истории его жизни лежит идея изгнанничества. Чарли Калакос, как Джордж Вебер, пытается вернуться домой, во враждебный ему город.

– Звучит очень интересно, Ронда. Я могу называть вас так?

– Конечно. – Лицо осветила искренняя улыбка, глаза потеплели, губы приоткрылись, как у котенка, обнажив белые, очень ровные зубы.

– Пожалуйста, называйте меня Виктор. Как вы, безусловно, понимаете, Ронда, Чарли разыскивают многие, более или менее опасные люди. Его местоположение должно оставаться в тайне. Даже мне неизвестно, где он и как с ним связаться.

– Но вы же с ним встречаетесь, не так ли?

– Да.

– Где вы это делаете?

– Ну-ну, Ронда. Я не могу этого раскрыть.

– Как часто вы с ним встречаетесь?

– В каком издании, говорите, вы работаете?

– В «Ньюсдей».

– Вы репортер уголовной хроники?

– Я сообщаю о событиях в мире искусства в качестве внештатного корреспондента.

– А, Рембрандт.

– Да, знаменитый Рембрандт. – Она подалась вперед, похлопывая ручкой по губам, широко открыв красивые глаза. – Вы видели эту картину?

– Только фотографии по телевизору.

– Сказочное полотно. Будет чудесно получить ее обратно после стольких лет. Я отдала бы все, только чтобы посмотреть на нее вблизи.

– Мы надеемся, что очень скоро вы получите такую возможность. – Пауза. – В фонде Рандольфа.

– Разумеется, – сказала она, отклоняясь на спинку стула и разочарованно постукивая ручкой по блокноту. – Могу я задать еще один вопрос, Виктор?

– Давайте.

– Я всего лишь специалист по искусству, поэтому могу кое-что не понимать в этом деле. Как по-вашему, сделка справедлива? Вы действительно считаете, что Чарли заслуживает снисхождения лишь потому, что в его распоряжении каким-то образом оказался краденый шедевр? Разве это не безнравственно? Словно богач откупается от обвинительного заключения.

– Извините, Ронда, у меня очень мало времени. Может быть, как-нибудь в другой раз мы углубимся в вопрос о справедливости правосудия. У меня есть несколько очень интересных теорий по этому поводу. – Вкрадчивая улыбка. – Возможно, за чашкой кофе.

– Мне нравится ваше предложение, Виктор. Очень нравится.

Я тактично воздержался от победного жеста и возгласа.

Провожая Ронду по коридору к лестнице, я уловил в воздухе драгоценный запах дорогих духов.

– У вас новые духи, Элли? – спросил я секретаршу, когда мы остановились у ее стола. – Должен признаться, они восхитительны.

Она не ответила, она даже не улыбнулась на комплимент. Вместо этого просто повела глазами налево. Я проследил за ее взглядом.

В коридоре стоял мелкий мужчина в начищенных черных туфлях очень маленького размера и малиновом пиджаке, из-под которого выглядывали кружевные манжеты рубашки.

– Мистер Карл, не так ли? – спросил он, растягивая слова с привычкой уроженца южных штатов.

– Совершенно верно.

– Сэр, не могли бы вы уделить мне немного времени?

Я покосился на Элли – та изо всех сил старалась не улыбаться.

– Сейчас я немного занят, – ответил я. – Вы журналист?

– О бог мой, нет! Неужели я похож на пресмыкающееся? Если увидите меня в коричневом вельветовом костюме, прошу вас, немедленно пристрелите меня. Я не отниму у вас много времени. Смею вас заверить, наша встреча окажется очень полезной. Очень, очень полезной.

– Вы так думаете?

– Несомненно.

Я попытался угадать причину визита, но не смог и повернулся к Ронде Харрис. С ее лица, как ни удивительно, исчезла улыбка. Наверное, у некоторых людей отсутствует чувство юмора, когда дело касается их профессии.

– Спасибо, что зашли, Ронда, – сказал я. – Надеюсь, мы еще увидимся.

– Можете на это рассчитывать, Виктор, – откликнулась она.

Проходя мимо малинового человечка, Ронда Харрис посмотрела на него сверху вниз, но он не отвел взгляда, и я почувствовал, что между ними возникло своеобразное напряжение, как между двумя собаками, нацелившимися на кость. Мне даже показалось, что я слышу утробное рычание. Ронда направилась к дверям, а мы с мужчиной проводили ее глазами. Юбка на ней плотно обтягивала упругий зад.

– Вы ее знаете? – спросил я у человечка, когда Ронда исчезла за дверью.

– Впервые вижу.

– Мне показалось, она вам знакома.

– Мне знаком ее тип.

– И что же это за тип?

– Расчетливый убийца.

Я внимательно посмотрел на него, затем на часы.

– Извините, у меня действительно не много…

– Мне много и не потребуется, – перебил он, и его голос взлетел на втором слове, как испуганная белка. – Лишь самую чуточку.

– О чем конкретно вы хотите поговорить?

– Предположим, я хочу поговорить на тему искусства, как один знаток с другим.

– Вообще-то я не знаток искусств.

– О, мистер Карл. Не умаляйте своих достоинств.

Я на секунду задумался.

– Хорошо, мистер…

– Хилл, – сказал он. – Лавендер Хилл.

– Да, конечно. Давайте зайдем в кабинет.

– Отлично, – сказал он. – Просто отлично.

Я указал на кабинет, и он засеменил впереди меня к двери. Его походка мало чем отличалась от походки Ронды. Я наклонился к Элли и прошептал:

– Случайно не знаете, кто он?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответила она.

– Он оставил визитку?

Она взяла визитную карточку со стола, провела ею под носом и передала мне. Визитка пахла так, будто ее окунули в духи. Я скользнул взглядом по буквам. На визитке витиеватым шрифтом было написано его имя, номер телефона с кодом округа, который я не узнал, и «Поставщик возвышенного».

– Что такое «Поставщик возвышенного»?

– Не знаю, мистер Карл, – пожала плечами Элли. – Хотите, я останусь?

– Нет, можете идти. Увидимся завтра.

– Спасибо. Можете сделать мне одолжение?

– Какое?

– Узнайте, какие у него духи, – попросила она. – Мне они нравятся больше, чем мои.

Глава 11

– Какой восхитительный кабинет, мистер Карл! – промурлыкал Лавендер Хилл, усаживаясь в кресло передо мной.

Малообещающее начало разговора – первая фраза, первая ложь. Мой кабинет представлял собой свалку: потертые кресла, скрипучий коричневый шкаф, поцарапанный письменный стол, заваленный бумагами, – все это следовало выбросить еще несколько недель назад. Возможно, он устраивал меня такой, какой есть: не носящий отпечатка индивидуальности владельца; возможно, он подходил мне как дешевый, плохо сидящий, но удобный костюм, – тем не менее восхитительным его никак нельзя было назвать.

– Благодарю. Я стараюсь.

Моя ответная ложь рассмешила его. Карие глаза заискрились весельем. Надо признаться, выглядел он потрясающе: ноги, изящно положенные одна на другую, клетчатый шелковый шарф вокруг шеи, черные волосы с пробором слева, подстриженные так, словно он выписал парикмахера из 1978 года. Заостренными, хищными чертами очень худого лица он напоминал жокея. Лавендер Хилл.

– Вы такой милый человек, согласились принять меня без предварительной договоренности, – сказал он. – Обычно я не вламываюсь к людям подобно варвару, но чрезвычайные обстоятельства понудили меня пренебречь приличиями. Уверен, что тема разговора будет близка вашему сердцу.

– Какая конкретно тема?

– Искусство.

– Значит, мы будем говорить об эстетике, я правильно понял?

– И о деньгах, – ответил он, теребя рукой малиновый лацкан.

– Теперь понимаю, мистер Хилл.

– О, называйте меня Лав, как все. Вы знакомы со Спенсерами из Сесайти-Хилл? Очаровательные люди. Они много лет называют меня Лав.

– Нет, я не знаком со Спенсерами. Очевидно, мы вращаемся в разных кругах.

– Ну да, конечно. Они увлекаются лошадьми.

– Надо же, до чего могут дойти люди в наше время!

– Один взгляд на них скажет вам все, Виктор. Ведь я могу называть вас Виктором?

– Раз речь зашла о деньгах, можете называть меня как хотите, Лав.

– Очень хорошо. У вас приятная манера быть откровенным, я нахожу это достаточно… многообещающим. Итак, давайте перейдем к делу. У вас есть клиент, Чарлз Калакос.

– Верно.

– Мне сообщили, что он может получить доступ к некоей картине.

– Да, вроде бы ходят такие слухи. Ну и что?

– Виктор, я представляю одного коллекционера, человека с безупречным вкусом и изысканной коллекцией произведений искусства.

– Произведений искусства?

– О, вы правы. Похвально, Виктор. Зачем ходить вокруг да около и манерничать! Этот человек коллекционирует вещи, достаточно ценные, – предметы, которые покупают, когда имеют все. Подобная страсть к коллекционированию может принести недурную прибыль тому, кто способен ее удовлетворить. Таким образом, мы подошли к сути дела.

– Ему нужна картина.

– Конечно же, вы правильно догадались. Автопортрет Рембрандта – предел его мечтаний. Он намерен увенчать им свою коллекцию и настроен весьма решительно.

– Простите, Лав, но продажа украденного полотна является незаконной операцией. Я не могу участвовать в таких действиях.

– О, Виктор, я ни в коем случае не предложил бы вам нарушить закон. Вы адвокат, связанный этическими нормами своей профессии. Разумеется, никто не предлагает вам продавать картину, это было бы в высшей степени неправильно. И тем не менее, – он лукаво улыбнулся, – вы, обещая вернуть эту картину, а также используя средства массовой информации, пытаетесь оказать давление на правосудие, не так ли? Пытаетесь выторговать лучшие условия для своего клиента.

– Это совсем разные вещи.

– Так уж и разные? Может быть, лучшей сделкой для вашего клиента будет не сдаваться на милость прокурору и не подвергать свою жизнь опасности со стороны бывших подельников?

– Откуда вам все известно?

– О, Виктор, вы очень обаятельный человек. Возможно, гораздо большую пользу вашему клиенту принесет совсем другая сделка? Новый дом, новое имя, новый – и крупный, заметьте, – счет в банке. Он будет выглядеть белым и пушистым до конца своих дней. Все это можно устроить.

– В обмен на картину?

– Похоже, Виктор, те отрицательные отзывы о вашем интеллекте, которые до меня доходили, не соответствуют действительности. Вы весьма проницательны для адвоката. Я это приветствую. Заверяю вас, Виктор, мы, посредники, будем щедро вознаграждены. Не исключено, что вы сможете позволить себе купить банку краски для своего кабинета. У Ральфа Лорена есть цвета, которые творят чудеса. Например светло-зеленый.

– Вам не нравится бежевый?

– Цвет дешевых гробов. Итак, вот что мы имеем, Виктор. Вы получили предложение. Ваш интерес к нему очевиден. Давайте обсудим детали.

– О каких деньгах мы говорим?

– Да, это один из вопросов.

– И о каких же деньгах мы говорим?

– Мы начинаем переговоры?

– Нет. Я не могу обсуждать продажу краденой картины.

– Я подозревал, что вы так скажете. Но зачем обсуждать денежные вопросы, если мы не ведем переговоры? Это лишь предварительная встреча. Позвольте объяснить, как, с моей точки зрения, нужно действовать далее. Вы расскажете своему клиенту о нашей встрече, раскроете перед ним все нюансы этого дела, как того требуют правила коллегии адвокатов. Он заинтересуется, потому что у него есть здоровая страсть к деньгам. Вы дадите ему мой телефонный номер. Он позвонит. Я упомяну сумму, выражающуюся шестизначным числом. И если сделка состоится, мы проведем ее без вашего участия. Но вы тем не менее получите комиссионные в размере, скажем, пятнадцати процентов. Это ведь так просто.

– Я не имею права принимать комиссионное вознаграждение.

– Конечно, нет, это ведь так неприлично. Но вы можете принять задаток от нового клиента. А если дело не дойдет до суда или будет продлено на пару лет, то это не ваша вина. Так поступают все лучшие юридические фирмы. У вас есть моя визитная карточка?

– Да, у меня есть ваша карточка.

– Великолепно. Итак, мы закончили?

– Не совсем, Лав. Прежде чем что-то сделать, мне нужно знать, кого вы представляете.

– Я представляю человека со средствами, который живет далеко отсюда. Вам не нужно знать ничего больше. Коллекция произведений искусства, происхождение которых сомнительно, может существовать только в обстановке абсолютной секретности.

– Все, что вы мне скажете, будет храниться в глубокой тайне.

– Ваши тайны его не волнуют. Все переговоры буду вести я.

– Мне нужно имя.

– Ничего такого вам не нужно, – сказал он, и веселые искорки в его глазах погасли. – Вам предстоит работа, вы ее сделаете, и вам за нее заплатят. Это все, что должно вас заботить. Я убежден, что вы позвоните своему клиенту.

– Почему вы так уверены?

– Потому что вы представляете Чарлза Калакоса не только как адвокат. Он сын друга вашей семьи. Есть долги, которые нужно уважать. Вы обязаны дать человеку возможность начать жизнь заново.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Спросите у отца.

– У моего отца?

– Приятно было побеседовать с вами, – сказал Лавендер Хилл, вставая с кресла. – Думаю, мы еще встретимся. Возможно, за коктейлем. Обожаю крепкие коктейли.

– Почему это не вызывает у меня удивления?

– Не нужно меня провожать, Виктор. Спасибо за гостеприимство.

В тот момент, когда он выходил из кабинета, я сказал:

– Шестизначной суммы недостаточно.

Он остановился, повернулся ко мне и выразил удивление:

– Мы начинаем переговоры?

– Нет, – ответил я. – Я не могу договариваться о продаже краденого. Но, зная цену картины, я не могу посоветовать своему клиенту согласиться на сумму из шести цифр.

– Значит, мы оба выполнили домашнее задание.

– Очень хорошо. Я обсужу это со своим клиентом.

– Кстати, адвокаты обычно получают треть.

– Да, но аукционеры – только десятую часть.

– Средняя цифра кажется мне более чем справедливой. Однако ваши слова звучат многообещающе. Я сделал предложение, вы выдвинули контрпредложение, мы торгуемся относительно процентов. Я знаю, что вы не можете участвовать в переговорах, Виктор, но мне кажется, что мы их уже начали. Чао, дорогой мой. Буду ждать звонка. Не заставляйте меня ждать слишком долго.

Когда он исчез за дверью, я остался наедине с запахом его духов и учащенным пульсом – обещание больших денег всегда вызывало у меня сильное сердцебиение. Лав даже не моргнул глазом, услышав, что шестизначной суммы недостаточно. Даже не моргнул глазом.

Я сел за стол и, потирая руки, принялся обдумывать создавшееся положение.

Продажа краденой картины является противозаконной, адвокат не может ей содействовать.

Это так.

Тем не менее, Лав был прав, говоря, что его предложение выгодно для Чарли и, возможно, для Заниты Калакос.

Я вообразил душещипательную сцену воссоединения семьи на каком-нибудь коралловом рифе у берегов Венесуэлы: мать и сын в обнимку под ярким небом над Карибским морем.

Передав Чарли бумажку с обычным телефонным номером, я не нарушу клятву адвоката. Это точно. А как насчет закона «или – или»? Если я не смогу превратить драгоценности в наличные, то по крайней мере получу что-то от этого дела, разве не так? Или так, или так.

Услуга отцу с каждым часом становилась для меня все более выгодной и – все более опасной.

Кого представлял Лавендер Хилл и откуда он так много знает о Чарли Калакосе и его положении? И какое, к дьяволу, отношение имеет к этому мой отец?

Мне нужны были ответы, и я знал, кто мог их дать. Фил Скинк, частный детектив. Я позвонил ему и назначил встречу на завтрашнее утро, затем вышел из кабинета.

В сумерках офис выглядел печально. Но и мысль о разгромленной квартире не вызывала веселья. Я решил, что идеальным временным пристанищем будет кабачок «У Чосера». Туда я и направился, не ведая, что меня ждет та еще ночь.

Глава 12

– Ты выглядишь как побитая собака, – сказал Фил Скинк, взирая на меня, распростертого на старом кожаном диване в его пыльной приемной.

– А чувствую себя еще хуже, – сказал я.

– Это невозможно, приятель. Если ты чувствуешь себя хуже, чем выглядишь, значит, ты мертвец. Я вчера ел баранину, которая выглядела более живой. Чем ты, черт возьми, занимался вчера вечером?

– Не знаю.

– Похоже на неприятности. Замешана дама?

– Кажется.

– Похоже на крупные неприятности. В следующий раз позвони мне, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля.

– И ты меня выручишь?

– Не будь идиотом, – сказал Скинк. – Я присоединюсь. С какой стати тебе одному должны доставаться все прелести жизни?

Зайдите в магазин и попросите продать все хрящи и кости, которые мясник уронил на пол; сложите их кучкой в высокую кастрюлю, наденьте на нее аккуратный коричневый костюм в узкую светлую полоску, коричневую шляпу с маленькими полями и яркий галстук; наделите все это ослепительно белыми зубами, мозгом математика, безотчетным страхом перед собаками и слабостью к женщинам, возникающей в состоянии подпития; добавьте немножко склонности к насилию, чуточку шарма, приправьте морской солью, сварите вкрутую – и получите стопроцентное сходство с Филом Скинком, частным детективом.

Я прибыл к нему, прихрамывая, много позже назначенного времени и теперь демонстрировал покрасневшие глаза и пересохшие губы.

– Голова трещит? – спросил он.

– В твоем офисе гремит гроза?

– Нет.

– Тогда трещит.

– Таблетки принимал?

– Две, от головной боли. Бесполезно – как стрелять в сибирского мамонта из духового ружья.

– Подожди минутку, – сказал он. – Я о тебе позабочусь.

Я на секунду закрыл глаза, а когда открыл, передо мной стоял Скинк со стаканом густой коричневой пузырящейся жижи в одной руке и длинным маринованным огурцом в другой.

– Сядь, – сказал он. – Это приказ.

Я подчинился и почувствовал, что меня покидает сознание.

– Пей и закусывай, – сказал Скинк. – Глоток – укус, глоток – укус. Ну, ты понимаешь, что нужно делать.

– Не совсем, Фил.

– Делай что говорю, и будешь как новенький.

– Вообще-то я в порядке.

– Послушай, приятель, мне больно от одного взгляда на тебя. Пей лекарство, или я вылью его тебе в глотку и заткну ее огурцом.

– Чертовски вежливое обращение.

Я взял стакан и огурец. С закрытыми глазами сделал глоток. Питье оказалось не столь ужасно, сколь выглядело, – пряно-кисловатое на вкус, а вкупе с маринованным огурцом даже вкусное.

– Это что, похмельное снадобье?

– Единственное, что теряешь, когда вышибаешь алкоголь алкоголем, – это трезвость, а у тебя она и так отсутствует. Допивай.

– Все?

– Ну, мне опохмеляться не нужно.

– А что, если меня вырвет на ковер?

– Постарайся не попасть мне на туфли.

Я допил, закрыл глаза, громко рыгнул, вспомнил вкус и дважды подавил рвоту. Зато открыв глаза, я почувствовал себя гораздо лучше.

– Что это было? – спросил я.

– Коктейль по рецепту Карлотты. Она была хозяйкой гостиницы. Мы встречались с ней в Салинасе.

– Хм, Карлотта?

– Она кое-что умела.

– Не сомневаюсь.

– Эй, я имел в виду только исполнение служебных обязанностей. Итак, что привело тебя ко мне? Та проблема, о которой твердят в «Новостях», Грек Чарли и его картина?

– Точно.

Я отдал ему визитную карточку Лавендера Хилла. Скинк посмотрел на нее, поднес к носу, понюхал и поднял брови.

– Он предложил мне посодействовать в продаже картины, и знал достаточно много, чтобы я почувствовал себя неуютно. Разузнай, кто он и на кого работает.

– Лавендер Хилл.

– Друзья называют его Лав.

Скинк еще раз понюхал карточку.

– Милый парень?

– Очевидно, если малиновый костюм тебе о чем-то говорит, хотя у меня сложилось впечатление, что к нему нельзя относиться легкомысленно.

– У него телефонный код города Саванны. – Скинк вынул из одного кармана записную книжку, из другого ручку и начал писать. – Есть что-нибудь еще?

– Пока это все.

– Ладно, приятель. – Скинк постучал кончиком ручки по записной книжке. – Расценки обычные. Возможно, придется прогуляться в Джорджию, в Саванну, чтобы его отследить.

– Делай все, что потребуется. И кстати, Фил. Он должен знать, что мы собираем сведения о нем. Не слишком осторожничай. Давай подергаем его за поводок и посмотрим, как он отреагирует.

– Я буду слоном в посудной лавке. Это все?

– Есть еще кое-что, – сказал я. – Мне нужно, чтобы ты разузнал о парне по имени Брэдли Хьюитт, своего рода посреднике. Он близок к мэру и использует это в коммерческих целях. Найди о нем все, что сможешь.

Скинк черкнул в записной книжке.

– Есть какие-нибудь подробности? Адреса? Телефонные номера?

– Нет, но его нетрудно отследить. Также собери информацию о женщине по имени Тереза Уэллмен. Она была замужем за Хьюиттом. У них есть ребенок.

– Чьи интересы ты представляешь?

– Женщины.

– У нее есть деньги?

– Нет.

– Почему тебе всегда достаются неправильные клиенты?

Я пожал плечами:

– Это все Бет.

– А, тогда понятно. – Он снова постучал по записной книжке ручкой и, щелкнув, закрыл ее. – Теперь все?

Я некоторое время посидел, размышляя, это действительно все или нужно попросить сыщика еще об одной услуге. Коричневая жижа и маринованный огурец успокоили головную боль, но не уняли жжение под левым соском.

Прежде чем прихромать к Скинку, я на скорую руку проверил городскую телефонную книгу. Там было много имен, но не оказалось нужного. Я мог бы позвонить по каждому номеру, принадлежащему Эдер, и спросить, нет ли в семье Шанталь. Но это вызвало бы подозрения, тем более что я не собирался объяснять, зачем звоню. А правда, зачем? Затем, что готов был влюбиться, если бы вспомнил, кто она такая? А вдруг мне ответили бы: «Да, в семье есть Шанталь Эдер», – и я бы с ней встретился, а у нее не хватало бы половины зубов во рту, и выглядела бы она как ведьма из диснеевского мультфильма, – что тогда?

Я немного подумал и решился. Скинк был не только моим детективом, наемным служащим, но также и другом, преданным, как лабрадор.

– Есть нечто еще, – сказал я. – Очень личное.

– Личное?

– Ты пришлешь счет мне домой, а не в офис.

– Ладно, – сказал Скинк, – понимаю. Расценки обычные?

– Разве я не имею права на скидку для постоянных клиентов?

– Даже моя мать не получает скидку для постоянных клиентов. Давай дальше.

– Вчера ночью кое-что случилось.

– Что?

– Не помню.

Скинк вопросительно наклонил голову.

– Но что-то случилось, поэтому я хочу, чтобы ты нашел для меня одного человека. Действуя очень осторожно, понимаешь?

– Это женщина, так ведь?

– Она не должна знать, что я ее ищу. Как только найдешь, сообщи мне, где она и чем занимается. Если удастся, сфотографируй ее. А там уж я решу, что делать дальше.

– Знаешь, приятель, это плохая идея – позволять частному сыщику вмешиваться в свою личную жизнь. Это не приведет ни к чему хорошему. В конце концов, тебе не понравится то, что я обнаружу.

– Просто сделай это для меня, Фил.

– Ладно, хорошо. Что ты о ней знаешь?

– По-моему, она плотная блондинка и ездит на мотоцикле.

– По-твоему? Ты точно не знаешь?

– Если б знал, ты бы мне не понадобился.

– Где ты с ней встретился?

– Наверное, «У Чосера», но многое я не помню.

– «Многое» – это сколько?

– Большую часть ночи.

– Ты последнее время много пил, приятель?

– Ну пил.

– Очень много?

– Сколько это «очень много»?

– В вопросе заключен ответ. Итак, если ты ничего не помнишь, то откуда знаешь, что что-то случилось? Откуда знаешь, что она не просто девчонка, на которую ты положил глаз в баре и которая тебя отшила?

– Потому что знаю, черт возьми.

– Ладно, не злись. Сделаю что смогу. У тебя есть ее имя?

– Да, у меня есть ее имя.

– Ну и?..

Я встал, снял пиджак, развязал галстук. Скинк с растущим ужасом на лице смотрел на меня, будто я собирался устроить стриптиз под гремящую музыку и тамтамы прямо посреди его офиса. Клянусь Богом, сама мысль об этом тоже наполнила бы меня ужасом. Но все закончилось на рубашке. Я расстегнул ее до живота и обнажил левую сторону груди.

Скинк пристально посмотрел на татуировку, поднял на меня взгляд и снова принялся рассматривать грудь.

– Наколота прошлой ночью?

– Вчера утром ее не было.

– Теперь понимаю.

Он подошел ко мне вплотную, чтобы получше рассмотреть татуировку.

– Прекрасная работа, классический рисунок.

– Мне не нужны рецензии, Фил. Просто найди эту женщину.

Он достал ручку.

– Шанталь Эдер, – произнес он, записал имя и постучал кончиком ручки по записной книжке. – Пустячное дело.

Он ошибался.

Глава 13

О юристе многое можно сказать по тому, как он ведет дело в суде. Дженну Хатэуэй отличало круглое ангельское личико, обрамленное светло-каштановыми волосами, голубые глаза, гибкая фигура и длинные ноги. Высокая и грациозная, она казалась той женщиной, с которой приятно поесть мороженого во время долгой прогулки в восхитительных летних сумерках, или поужинать в ресторане, или поболтать на веранде, держа высокий стакан с лимонадом в руке. Но в зале суда милая Дженна Хатэуэй выглядела настоящей террористкой.

Я сидел в зале федерального суда и наблюдал, как она подвергает перекрестному допросу бухгалтера – свидетеля по делу об отмывании денег. Бухгалтер был безукоризненно одет, остатки волос безупречно подстрижены. Сначала он чувствовал себя важным человеком с богатой клиентурой и искусно оперировал разными цифрами. Но потом, под напором Дженны Хатэуэй, он превратился в жалкое существо. Это было похоже на ярмарочное шоу с показом уродцев. Действие разворачивалось таким образом: обвинительный вопрос Хатэуэй, невнятное возражение чувствующего свою слабость адвоката, насмешливый ответ Хатэуэй, замечание запуганного судьи, бормотание свидетеля. Мы с отвращением наблюдали, как бухгалтер сникает подобно выброшенной на берег рыбе.

– Боже мой, – сказал я Слокуму, сидевшему рядом со мной на задней скамье. – Судя по тому, как она без ножа режет этого парня, ей нужно работать хилером.

– А ведь он даже не обвиняемый, – отозвался Слокум.

– Что она собой представляет?

– Прирожденный обвинитель. Никогда не заигрывает с защитой. Ее отец был копом.

– Здесь?

– В Управлении полиции Филадельфии. Служил в убойном отделе, сейчас в отставке. Дочь приняла эстафету от отца.

– Не хотел бы оказаться у нее на мушке.

– Ты уже на мушке, – отозвался Слокум.

Наверное, мы разговаривали слишком громко, потому что Хатэуэй остановилась прямо на середине вопроса и повернулась в нашу сторону. Взгляд голубых глаз уперся в меня, и я съежился, словно упал в бассейн с ледяной водой. И она не сразу отвела взгляд. Хатэуэй пристально смотрела на меня, пока все присутствующие в зале – судья, судебный пристав, обвиняемый, свидетель, присяжные – не повернулись в мою сторону. Это было невыносимо само по себе, а тут еще и Слокум засмеялся.

К. Лоренс Слокум был плотным мужчиной в толстых очках, обладавшим заносчивым характером и громким утробным смехом. Он явно получал необыкновенное удовольствие от моего унижения. Мы не были ни друзьями, ни врагами – просто коллегами, наши офисы находились на одной и той же улице. Я был уверен в том, что Ларри не придерживается самых высоких профессиональных стандартов, а он – в том, что мне лень притворяться, будто я следую его примеру, и это взаимопонимание помогало нам удивительно плодотворно сотрудничать. Он договорился о моей встрече с наводящей ужас Дженной Хатэуэй, помощником федерального прокурора, которая проявляла странный, неугасающий интерес к Чарли Калакосу. Хатэуэй попросила нас подойти к ней после суда – так мы и очутились в зале.

После того как судья объявил перерыв, Хатэуэй собрала документы в огромный портфель и двинулась по проходу к двери. Не говоря ни слова, одним движением головы она приказала нам следовать за ней. Стуча каблуками по линолеуму, она провела нас по коридору в комнату для свидания с адвокатами – мрачное место без окон, где стояли металлические стулья и покрытый коричневым пластиком стол.

Когда она вновь изучающе посмотрела на меня, я изобразил самую подобострастную улыбку и протянул руку:

– Виктор Карл.

Дженна Хатэуэй не обратила внимания на протянутую руку и процедила сквозь зубы:

– Я знаю, кто вы.

– Это хорошо. Я действительно рад возможности встретиться с вами и обсудить соглашение относительно бедняги Чарли. Уверен, что мы все ищем способ, который позволил бы свершиться правосудию и вернул бы чудесное произведение искусства на принадлежащее ему…

– Сделайте одолжение, Виктор, – перебила она меня, – заткнитесь. Не только здесь, в этой комнате, где ваш голос раздражает меня сверх всякой меры, но и перед микрофонами репортеров. Я понимаю, вы обожаете выступать, но разрешите напомнить, что вы не Карузо. Молчание, поверьте, послужит вашим собственным интересам.

Немного ошарашенный, я взглянул на Ларри, который с трудом сдерживал смех, а потом снова на Дженну Хатэуэй.

– Это невежливо, – сказал я.

– А я не стараюсь быть вежливой.

– Поздравляю, вам это удается. Тем не менее мои выступления в прессе привлекли ваше внимание.

– Что нужно сделать, чтобы вы заткнулись?

– Сразу переходите к делу? Я восхищен. Берете быка за рога. Очень часто юристы ведут длительные, бессмысленные разговоры, не затрагивая суть вопроса. Они могут говорить бесконечно, и это…

– Опять? – спросила она.

– Что «опять»?

– Слишком много болтаете. Делаете это нарочно, чтобы меня разозлить?

– Вообще-то да, – признался я.

Она повернулась к Ларри:

– Он клинический болтун или просто полный идиот?

– О, в нем уживается и то и другое, но сегодня он больше похож на полного идиота.

Хатэуэй смерила меня взглядом. Приметив поношенные туфли, двойные складки на брюках, мятую рубашку, таинственно сияющий красный галстук, она закатила глаза, громко вздохнула и опустилась на стул. Я сел напротив.

– Что мне нужно сделать, – спросила Хатэуэй, – чтобы вы исчезли из моей жизни?

– Договориться о сделке.

– На каких условиях?

– Мы возвращаем картину на ее законное место, в фонд Рандольфа, а вы снимаете все обвинения.

– Мы не снимем все обвинения, – сказала она. – Это невозможно. И что насчет его свидетельских показаний? Ему придется заговорить.

– При освобождении от уголовного преследования?

– Это несерьезно.

– Сколько лет вы гоняетесь за бандой братьев Уоррик? – обратился я к Ларри.

– Много, – ответил он.

– С какими результатами?

– Нулевыми.

– Какова продолжительность жизни тех, кто соглашается дать показания против бандитов?

– Короткая.

– Нас уже пытались запугать, моему клиенту и мне угрожает прямая опасность. Первое – в порядке вещей, но второе я воспринимаю очень серьезно. И все же Чарли даст показания о пребывании в банде Уорриков, если вы гарантируете ему неприкосновенность. Он подпадает под программу защиты свидетелей.

– Разумеется, подпадает, – согласилась Хатэуэй. – Он имеет все шансы провести остатки дней в кондоминиуме рядом с полем для гольфа за государственный счет.

– Кстати, он что-то говорил о плазменном телевизоре.

– Он настоящий клоун или только косит под него? – спросила Хатэуэй у Слокума.

– К сожалению, настоящий, – ответил тот.

– Тогда нам не о чем больше разговаривать, – заявила Хатэуэй. – ФБР вот-вот найдет вашего клиента. Пока мы тут сидим, ребята проверяют сведения из надежных источников.

– Даже если так, это не означает, что ФБР найдет картину, – сказал я. – Разве я не упоминал, что мы вернем картину? Разве не ради нее вы охотитесь за Чарли все это время? Разве не ради нее ФБР установило пост рядом с домом его матери?

Она холодно взглянула на меня:

– Мне наплевать на автопортрет какого-то мертвого голландца.

Я в недоумении уставился на нее. Я ничего не понимал. Если она искала не картину, то что? Я вопросительно посмотрел на Ларри. Он лишь пожал плечами.

– Тогда что же вам нужно?

– Я хочу знать, как к нему попала эта картина.

– Она была украдена, – сказал я. – Тридцать лет назад. Что еще вас беспокоит? Вам уже нечего предъявить похитителям. Срок давности истек. Кража сошла им с рук. Иногда случаются несправедливые триумфы. Давайте двигаться дальше.

– Я не желаю двигаться дальше – отрезала Хатэуэй. – Если он явится с повинной, ему придется говорить не только об участии в банде, но и об ограблении фонда Рандольфа. Обо всем. И ему придется назвать соучастников.

– Чарлз не будет этого делать. Он уже заявлял об этом.

– Тогда прощайте. Хотите сделку, заключайте ее с Ларри.

– Но в его юрисдикции только обвинения со стороны штата, а против моего клиента существует федеральный обвинительный акт.

– Правильно.

– Что вам нужно на самом деле?

– Ваш клиент знает.

– Чарли знает?

– Конечно. Вот мои условия. Если он явится с повинной и расскажет правду обо всем – обо всем без исключения, – мы что-нибудь придумаем.

– Я поговорю с ним.

– Хорошо. – Хатэуэй встала, подняла с пола свой гигантский портфель и стукнула им о стол. – Мне нужно идти. Я содрала с бухгалтера не всю кожу. Но вот что, Виктор. Если я еще раз увижу вашу отвратительную физиономию на экране телевизора или прочитаю ваши глумливые интервью, то следующая прямая угроза вашей жизни будет исходить от меня.

– Могу я задать один личный вопрос?

Она наклонила голову и поджала губы.

– Вам нравятся долгие прогулки в полях, застеленных туманом, среди летних сумерек?

– Только с собакой, – сказала она и вышла, стукнув портфелем по дверному косяку. Я остался сидеть за столом со Слокумом.

– Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, что она ищет? – спросил я.

– Ни малейшего.

– Не думаешь, что тебе нужно это узнать? Может быть, достучаться до начальства, чтобы понять, что происходит на самом деле.

– Хочешь услышать нечто удивительное, Карл? Генеральный прокурор Соединенных Штатов почему-то не отвечает на мои звонки.

– Возмутительное нарушение приличий.

– Да, ты прав. Я бы на него пожаловался вице-президенту, но он тоже не отвечает на мои звонки.

– Ей что-то нужно.

– Несомненно.

– Ты заметил: когда она разговаривает, то почти не двигает губами. Как чревовещательница.

– Заметил.

– Это немножко пугает, – сказал я.

– Да, этой молодой женщины можно испугаться.

– А знаешь, издали она выглядит такой беззащитной.

Глава 14

Ронда Харрис со своим блокнотиком ждала меня у выхода из суда. Откуда она узнала, что я буду в суде, было для меня загадкой, но вид этой длинноногой женщины в темных брюках, белой блузке, с зеленым шарфом и зачесанными назад рыжими волосами оставил этот мелочный вопрос в стороне. Она так напоминала Кэтрин Хепберн, что я почти настроился на то, что сей момент она с подрагивающим новоанглийским акцентом назовет меня своим рыцарем в сияющих доспехах.

– Мистер Карл, простите, что беспокою вас.

– Пустяки, – ответил я. – Так приятно убедиться, что наша пресса хорошо работает. Но к сожалению, сейчас и в обозримом будущем у меня не будет никаких комментариев.

– Правда? Это так на вас не похоже.

– Времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними. Понимаю, что это серьезное разочарование.

– Не совсем. Отсутствие комментариев не остановит печатные станки.

Я посмотрел на часы.

– Мне нужно идти. Должен присутствовать на жилищном разбирательстве.

– Можно вас немного проводить?

– Только если наш разговор не появится в печати.

Она убрала блокнот и подняла руки, как фокусник, демонстрирующий, что ни в ладонях, ни в рукавах ничего нет.

– Тогда пойдемте, – сказал я. – Как продвигается статья?

– Вроде неплохо. Редактор говорит, что ему нужны подробности и человеческая заинтересованность.

– Я не вызываю таковой у вашего редактора?

– Он сказал, что нужно интервью с Чарли.

– Надо же, какая досада! А мне так понравился ваш подход с Томасом Вульфом.

– Как мы можем устроить интервью?

– Никак.

– Бросьте, ведь обо всем можно договориться.

– Но не в этом случае.

– Дайте мне шанс, Виктор. Я напишу о Чарли только самое хорошее. И если хотите, дам вам статью на редактирование. Я убеждена, что читатели найдут историю Чарли захватывающей.

– Вы правы, она действительно захватывающая. Но с сегодняшнего дня медиамашина «Виктор Карл – Чарли Калакос» остановлена. И я в любом случае не дал бы интервьюировать Чарли.

– Но разве он не имеет права на собственный голос?

– Естественно, имеет, но всему свое время. Оно пока не наступило.

– Знаете, Виктор, если бы я взяла эксклюзивное интервью у Чарли, оно появилось бы на первой странице «Ньюсдей». Очерки «Ньюсдей» перепечатывают газеты всей страны. Вы безмерно прославились бы. Вам бы звонили из утренних телешоу. Вы могли бы стать вторым Джонни Кохраном.[4]

– Я всегда восхищался Джонни. Вряд ли кто-то другой выглядел столь привлекательно в черной вязаной шапочке, но ему это удавалось без усилий.

– Возможно, после публикации моей статьи вы могли бы просить такие же гонорары, как он.

– Теперь вы взываете к моей душераздирающей жажде славы и моей продажности.

– Ну и как, успешно?

– Могу я задать вам вопрос? О человеке, с которым вы встретились в моем офисе. Вы его знаете?

– Этого гнома? Нет, слава Богу.

– Почему «слава Богу»?

– Разве вы не почувствовали, как он жесток? Я почувствовала. Я много встречала подобных типов. Чего он хотел?

– Он тоже апеллировал к моей продажности. Такая закономерность начинает меня расстраивать.

– Может быть, мне следует воззвать к чему-то другому?

– Ронда, вы делаете конкретное предложение?

– О, Виктор, не говорите глупости. Это всего лишь статья.

– Жаль.

– Я имела в виду, что, возможно, мне следует апеллировать к вашему милосердию. Я пытаюсь завоевать признание в редакции. Я поздно начала работать в этом бизнесе, а быть внештатным корреспондентом очень трудно. Редактор обещает взять меня в штат, если статья удастся. Для этого мне нужно поговорить с Чарли. Если можно, то лично, если нет, то по телефону. Пожалуйста, помогите мне пробиться наверх.

– У вас, Ронда, своя задача, а у меня своя.

Она мягко взяла меня под руку и чуть потянула на себя.

– Прошу вас, Виктор. Мне действительно это нужно.

Я остановился, повернулся к ней, увидел надежду в зеленых глазах и почувствовал боль, которая напугала меня, – боль желания. Ронда была репортером – формой жизни, более низкой, чем хорек и даже адвокат. Кроме того, у меня не было сомнений, что она пытается манипулировать мною в собственных целях, и тем не менее я почувствовал боль. Да, Ронда была хорошенькой, да, мне нравились ее развязные манеры, да, она не заискивала передо мной, что вызывало симпатию, и все равно я понимал, что мои чувства мало связаны с ее истинной сущностью, что мне их диктует мое жалкое вожделение.

Я чувствовал ту же боль при виде велосипедистки с длинными светлыми волосами, обутой в симпатичные розовые тапочки, которая спросила у меня дорогу. А перед этим – к тетке в короткой черной юбке, которую увидел на другой стороне улицы и которая нагнулась, чтобы завязать шнурки на массивных черных ботинках. Вне офиса во время обеденного перерыва я испытывал эту боль всякий раз, когда женщина проходила мимо меня. Та же боль, несомненно, побудила меня напиться до бесчувствия и вытатуировать на груди имя незнакомки.

Или я отличался дикой влюбчивостью и простодушием, или у меня были серьезные проблемы с психикой. К сожалению, о первом не могло быть и речи. А что касается второго…

Даже если я страдал каким-то экзистенциальным психозом, то кто поручится, что мои чувства к женщине с ослепительно рыжими волосами и веснушчатым лицом не были настоящими?

– Ронда, – сказал я, слегка заикаясь, – может быть, вечером куда-нибудь сходим и выпьем?

Она лукаво улыбнулась:

– Означает ли это, что?..

– Поговорим об этом за выпивкой. И возможно, если все будет хорошо и позволят обстоятельства, я поговорю с клиентом относительно вас и вашей статьи.

– Это было бы замечательно, Виктор, – сказала она. – Спасибо вам огромное. Когда?

– Договоримся позднее. – Я посмотрел на часы. – Сейчас я должен оспорить выселение из квартиры.

Глава 15

Каждый день на заседание Специального гражданского суда, расположенного на Южной Одиннадцатой улице, выносится около пятидесяти дел, но обычно рассматривается не более трех. Остальные вопросы, как и во всех судах, решаются в коридорах. Именно в коридоре мы с Бет стояли, ожидая слушания нашего дела, когда к нам подошел светловолосый мужчина в щегольском зеленом костюме. Он был примерно моего возраста. Я сразу понял, что он взобрался по юридической лестнице гораздо выше меня, и, естественно, не проникся к нему симпатией.

– Виктор Карл? – спросил он.

– Совершенно верно.

– Я так и думал, хотя по телевизору вы выглядите моложе.

– И наверное, толще.

– Нет, – сказал он. – Не совсем. Просто более молодым и лучше одетым. Подождите, пожалуйста, мне нужно передать вам кое-что.

Балансируя на одной ноге, он положил портфель на колено, щелкнул замками, вынул конверт и передал мне. Потом закрыл портфель и опустил ногу.

– Уведомление о выселении вашей клиентки. Ей предписано освободить жилую площадь в связи с истечением срока аренды, – сказал он с улыбкой. – Передайте, пожалуйста, уведомление миссис Дерринджер.

Я кивнул и отдал конверт Бет.

– Вот.

– А, так вы и есть упорствующая миссис Дерринджер, – повернулся к ней мужчина. – Меня зовут Юджин Фрэнкс, я из юридической фирмы «Талботт, Киттредж и Чейз» и представляю вашего домовладельца.

– Очаровательно, я польщена, – сказала Бет, но по голосу угадывалось, что она не очарована и не польщена.

– Прошу прощения, что уведомление о выселении было отправлено вам по почте. Его следовало вручить лично или прикрепить к двери, как того требует буква закона и как указал ваш адвокат в довольно пространном письменном заявлении. На самом деле многие наши арендаторы предпочитают получать такие документы по почте. Они полагают, это менее унизительно, чем выслушивать домовладельца или находить объявление на входной двери, но с этого момента все будет делаться точно по закону. Мы ждем вашего отъезда по истечении срока аренды.

– Не думаю, что это случится, Юджин, – сказал я. – Договор об аренде был заключен на срок более одного года, поэтому вы должны дать ей по крайней мере девяносто дней, чтобы подыскать другое жилье. Со дня получения уведомления, то есть с сегодняшнего дня.

– Не слишком ли вы формальны, Виктор?

– Мы с вами должны быть формалистами, Юджин, иначе наши действия будут попахивать недобросовестностью. Когда должна начаться реконструкция здания?

– В следующем месяце.

– О! – драматически вздохнул я. – Наверное, ее затруднит пребывание в доме квартиросъемщика. Ваше разрешение на строительство предусматривает снос стен и вскрытие полов при наличии арендаторов? Кстати, здание довольно старое. Интересно, стены и потолки там не из асбеста? Если из него, родимого, то я вам не завидую.

Он наклонился ко мне и прошептал:

– Мы можем поговорить наедине?

– Конечно, – ответил я, жестом отправил Бет на скамейку и отошел с Юджином Фрэнксом в конец коридора.

– Прекрасное исковое заявление, – сказал он.

– Я постарался.

– Мы все хорошо над ним посмеялись. Вы действительно считаете, что ссылки на Четырнадцатую и Шестнадцатую[5] поправки к Конституции США уместны в данном случае?

– Может быть, вам стоит посмеяться перед судьей? Уверен, что она посмеется вместе с вами над государственными символами и проявлениями рабства.

– Но ваша клиентка даже не чернокожая.

– Дождитесь прений сторон.

– Я в недоумении. – Юджин поджал губы. – Не вы ли пару лет назад сбили спесь с Уильяма Прескотта?

– Допустим.

– Прескотт был первым адвокатом, с которым я работал в этой фирме. Он был моим наставником, поручил мне первое крупное дело, а вы погубили его карьеру.

– Прескотт сам погубил свою карьеру, – возразил я. – Я лишь указал на это соответствующим властям.

Юджин Фрэнкс пристально посмотрел на меня и отвернулся.

– Мне никогда не нравился этот сукин сын. Виктор, как мы можем уладить это дело?

– Моя клиентка не хочет переезжать.

– Это всего лишь переезд. Она найдет другую квартиру. Здесь нет ничего страшного.

– Но не для нее.

– Мы только хотим привести дом в порядок, продать заново отделанные квартиры и заработать деньги. Мы не такие уж плохие парни.

– Я знаю.

– Сколько нужно, чтобы она съехала в течение месяца?

– Дело не в деньгах. Они мало для нее значат.

– Это меня огорчает.

– Меня тоже.

– Знаете, Виктор, это звучит немного по-философски, но все меняется. Так или иначе здание превратят в кондоминиум. Поговорите с ней, пожалуйста. Найдите компромисс, прежде чем мы начнем обсуждать Шестнадцатую поправку перед судьей.

– Постараюсь.

Поза Бет выражала странную пассивность: руки сложены на коленях, голова слегка наклонена к плечу. Обычно перед судом Бет была сгустком энергии: сидела на краешке стула и непрерывно подбирала в уме доводы в свою пользу.

Я сел рядом с Бет.

– Выторговал тебе немного времени.

– Спасибо.

– Могу еще ненадолго продлить. У меня есть кое-какие аргументы, и я готов их представить судье.

– Я читала исковое заявление. Твои аргументы безнадежны.

– Я знаю, но мне понравилась реакция Фрэнкса на заявление. Не исключено, что судье понадобится время для вынесения постановления. Могу также поговорить с секретарем суда. По-моему, я знаком с его братом.

– Хорошо. Это может сработать.

– Но, знаешь, Бет, этот Юджин Фрэнкс – неплохой парень.

– В зеленом костюме он выглядит как лягушка.

– И люди, которых он представляет, не желают тебе зла. Они просто бизнесмены.

– Они выгоняют меня из дома.

– Им это разрешено. Законом. В конце концов тебе придется переезжать.

– Это они так говорят.

– Затягивание переезда не решит проблему.

– Зато доставит мне удовольствие.

– Бет, что с тобой происходит?

– Не знаю, Виктор. Я чувствую себя… парализованной. И дело не в том, что квартира мне очень нравится. Просто мне невыносима сама идея искать новое жилье, паковать вещи, переезжать, все распаковывать. Да и на новом месте будет все то же самое: та же постель, тот же стол, то же существование. После того, что произошло с Франсуа, после того как разворошили память о моем отце, жизнь приняла странный оборот – она просто катится сама по себе в никуда. Она меня не особенно удовлетворяет, но у меня не хватает смелости направить ее в каком-то конкретном направлении. Но возможно, если я останусь в своей вонючей квартире еще на несколько вонючих лет, все постепенно образуется.

– Твоя логика впечатляет. Однако положение не столь удручающе, как тебе кажется. Посмотри на нашу фирму. Бизнес с каждым днем расцветает.

– Мы еле сводим концы с концами, и делаем это уже несколько лет. Сводим концы с концами.

– Мы боремся против зла. Как насчет Терезы Уэллмен? Мы собираемся вернуть ей дочку.

– Это ты собираешься вернуть ей дочку. А я присутствую в фирме просто для мебели. Мне нужно что-то сделать, но я не знаю что.

– Чего ты хочешь, здесь и сейчас? Хочешь получить деньги?

– Давай.

– Правда?

– Конечно. Деньги – это хорошо. Забавно было бы купить себе яхту, как ты думаешь? Синие блейзеры и белые брюки.

– Тебе бы они пошли.

– Мне нужно было родиться в семье Пирпойнт и быть сказочно богатой.

– Они много не заплатят, но кое-что я смогу выторговать. Хотя в этом случае тебе придется переехать до конца месяца.

– Хорошо.

– Правда? – удивился я. – Ты легко поддалась на соблазн легких денег – это на тебя не похоже.

– Извини, Виктор. Все это глупо. Мне не следовало тебя втягивать в это дело, особенно перед слушаниями по делу Терезы и в то время, когда ты пытаешься договориться насчет Чарли Калакоса. Мне следовало искать новую квартиру, как только я получила уведомление. Наверное, я немного выбита из колеи.

– Мы оба выбиты из колеи.

– Не знаю, ты последнее время выглядишь счастливым.

– Потому что влюбился. В журналистку.

– Правда?

– По крайней мере сейчас я так чувствую. Вчера была девушка на мотоцикле.

– По-моему, ты тоже что-то ищешь.

– Наверное. А помнишь помощницу стоматолога-гигиениста, которая разгромила мою квартиру?

– Конечно.

– Я еще не навел порядок.

– Виктор?

– Квартира до сих пор в руинах.

– Виктор, – она мрачно рассмеялась, – это же никуда не годится.

– Увы.

– Тебе нужно будет ехать в «ИКЕА».

– Но я ненавижу «ИКЕА» – светлое дерево и шведский юмор. Меня зовут не Свен, я давно закончил колледж, я даже не знаю, что такое логанова ягода.[6] Квартира в стиле «ИКЕА» будет означать мою смерть.

– Боже мой, Виктор, ты даже в худшей форме, чем я.

Я потер грудь и ощутил боль от татуировки.

– Тебе неизвестна даже половина происходящего. Запомни раз и навсегда, Бет: какие бы неприятности с тобой ни случались, мои неприятности всегда гораздо хуже. А сейчас я пойду и выясню, какие деньги могут тебе перепасть.

– Давай.

Я встал и повернулся к Юджину Фрэнксу, который смотрел на нас с надеждой на лице.

– На сколько ты надеешься? – тихо спросил я у Бет.

– Мне все равно, – откликнулась она.

– Тогда я постараюсь.

Направляясь к Фрэнксу, я отрицательно покачал головой. Он поднял брови.

– Безнадежно, – сказал я. – Извините. Ее абсолютно, решительно нельзя купить. Она собирается оставаться в квартире до последней минуты, отпущенной законом. Она сказала, что сделает это из принципа.

– Ненавижу принципы, – сообщил Фрэнкс. – Им нет места в юридической практике.

– Это всем известно, – согласился я. – Но такая уж она женщина.

– Вы не можете ее переубедить?

– Я пытался, – сказал я. – Испробовал все средства. Давайте скажем, чтобы дело готовилось к слушанию. Мы где-то в середине списка, поэтому нас вызовут после полудня.

Он посмотрел на часы.

– Я не могу ждать весь день слушания этого дурацкого дела. У меня назначена встреча с партнером-распорядителем по поводу нового клиента.

– Стэнфордом Куиком? С тем парнем, который представляет фонд Рандольфа?

– Это клиент, который назначается государством. Остальные – корпоративные гиганты.

– Почему это так срочно?

– Он типичный ублюдок. Не желает, чтобы простой партнер заставлял его ждать.

– Простите, Юджин, но она непреклонна. Я не буду возражать, если мы отложим…

– Вы имеете представление, сколько мы теряем за каждый день отсрочки строительства? Нужно решить это сегодня.

– Хорошо. Тогда у нас нет выбора, кроме как предстать перед судьей.

Мы подошли к дверям зала суда, открыли их. И тут же по нам ударил гомон и запах. Зал в тот день напоминал ожившую поэму Эммы Лазарус, начертанную на основании статуи Свободы: усталые, сбившиеся в кучу люди, бедняки и бездомные, ищущие приюта. Фрэнкс понюхал воздух и отступил на шаг.

– Виктор, что, если мы предложим сумму, которая поразит ее?

– Ах, Юджин, – сказал я, качая головой с печальной уверенностью, – сомневаюсь, что она согласиться, но всегда можно попробовать.

Глава 16

Свечи и благовония, тьма и плотный запах больного человека, собранные в кучу подушки в голове постели, мучительный кашель, призрак смерти, свернувшийся горгульей на худой старческой груди.

– Хотите чашечку кофе, Виктор?

– Нет, спасибо, миссис Калакос.

– Я крикну Талассе, она заварит. Кофе, который она готовит, больше похож на спитой чай, потому что она заваривает кофейную гущу несколько раз, но тем не менее я могу попросить.

– Нет, не нужно.

– Тогда подойдите ближе. Садитесь. Нам нужно поговорить.

Я подошел ближе и сел. Она дотронулась ладонью до моего подбородка. Я постарался не вздрогнуть от прикосновения маслянистой ладони.

– Вас показывали по телевизору. Мой Чарли становится знаменитостью благодаря картине. Это смешно, потому что мой Чарли не может нарисовать даже собаку.

– Кто-то другой сообщил прессе о картине.

– Разве не вы, Виктор? Мне показалось, что вам нравится выступать по телевидению. Тогда кто?

– Не знаю, но когда появились сообщения в прессе, я подумал, что интервью – это лучший выход для Чарли. Но не все получилось так, как хотелось.

– В чем дело, Виктор? У вас проблемы?

– Проблемы у Чарли, – сказал я. – Мне нужно связаться с ним.

– Естественно. Но вначале скажите, какие проблемы.

– Об этом я должен поговорить с Чарли. Он мой клиент.

– И мой сын, Виктор. Я лучше знаю, что ему нужно. Так было всегда, и сейчас ничего не изменилось. Никто из нас не меняется, а Чарли – меньше всего. Вы расскажете о проблеме, а я объясню, как ее решить.

– Не уверен, что могу это сделать, мэм.

Она отрывисто кашлянула, а потом начался настоящий сухой кашель, заставивший ее сжиматься в конвульсиях. Не переставая кашлять, она подняла правую руку, на секунду задержала ее в воздухе и сильно шлепнула меня по уху.

Я ойкнул.

Кашель кончился так же внезапно, как и начался.

– Не говорите мне «не могу», – сказала она. – У вас есть обязательства.

Потирая ухо, я мягко спросил:

– Какие обязательства?

– Хотите вы этого или нет, они висят у вас на шее словно живые змеи. Поэтому не говорите мне «не могу», Виктор. У вас красивое греческое лицо, но вы не грек, чтобы говорить мне «не могу».

– Какую услугу вы оказали моему отцу?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? Спросите у него. Или боитесь?

– Вообще-то не боюсь.

Она громко рассмеялась, одновременно горько и понимающе.

– Я не хочу еще раз звонить вашему отцу. Это его огорчит.

– Не сомневаюсь.

– Ну а теперь, когда мы покончили с этим вздором, расскажите мне о моем Чарли.

– Есть два вопроса. Одна журналистка хочет проинтервьюировать Чарли, задать несколько вопросов. Думаю, что интервью поможет подтолкнуть правительство к правильному решению.

– Нет. Что еще?

– Эта журналистка кажется мне честной. Вряд ли интервью повредит делу.

– Она журналистка. Этим все сказано. Журналисты всегда вредят. Вспомните, что я говорила о моем сыне. Он дурак. Если считаете, что его интервью может помочь, то вы, похоже, тоже дурак. Что у вас еще?

– Вернуть Чарли домой будет не так легко, как мы думали.

– Почему?

– Во-первых, потому что Чарли находится в опасности. Меня навестили его друзья из прежней банды. Они обошлись со мной достаточно круто, а потом сказали, что с Чарли будет еще хуже, если он вернется домой.

– Не вижу здесь проблемы. Наклонитесь ближе. Вот что мы сделаем. Мы ничего не скажем Чарли.

– Я не могу этого сделать, миссис Калакос.

– Можете и сделаете. Чарли – трус. Он боялся мыла, боялся девушек, шарахается от собственной тени. Поэтому и убежал из дому много лет назад. Если мы ему расскажем о бывших дружках, он исчезнет навсегда. Не говорите ему. Лучше мы защитим его, когда он вернется.

– Если он вернется, его убьют, миссис Калакос.

– Что вы, Виктор. Они просто болтают. Все они болтуны. Если хотят прийти, пусть приходят ко мне. Это из-за меня Чарли возвращается домой. А когда они придут, я им кое-что покажу.

Она выпрямилась, дотянулась до стоящей у постели тумбочки и вынула из ящика неприлично огромный револьвер, весело блестевший в свете свечи.

– Боже, миссис Калакос! Да это же настоящая пушка!

– Пусть приходят. Я проделаю в них дыры размером с грейпфрут. Вы не проголодались, Виктор? Хотите грейпфрут? Я крикну Талассе, чтобы она принесла вам.

– Нет, спасибо, мэм, я не хочу грейпфрут. У вас есть разрешение на оружие?

– Мне восемьдесят девять лет; зачем мне нужен какой-то клочок бумаги?

– Вам нужно получить разрешение на этот револьвер.

– Если будете себя так вести, Виктор, я не скажу, что еще подготовила для этих скотов.

– Можете поверить, мне не хочется этого знать. Я собираюсь рассказать вашему сыну об угрозах, миссис Калакос.

Она помахала револьвером, прежде чем положить его обратно в ящик.

– Делайте, что обязаны делать. Но скажите ему также, что я позабочусь о нем, защищу его, если этого не сделает полиция. Что дальше?

– Помощник федерального прокурора создает некоторые проблемы. Она то самое лицо, которое может разрешить Чарли вернуться и не попасть при этом в тюрьму, но она отказывается что-либо делать, пока Чарли не даст то, чего она хочет.

– И чего же она хочет?

– Чтобы он начал говорить. Чтобы рассказал ей все.

– Нет проблем. Я заставлю его говорить.

– Но она хочет, чтобы он сообщил не только о банде братьев Уоррик. Ей нужно, чтобы он рассказал, как тридцать лет назад украли картину.

Она долго смотрела на меня, влажные глаза блестели в колышущемся пламени свечи.

– Ну да, – сказала она наконец. – Здесь может возникнуть проблема. У вас есть друзья, Виктор? Старые друзья детства, которые ближе, чем братья, ближе, чем кровные родственники?

– Нет, мэм.

– Это плохо. У меня есть такие друзья на родине, а Чарли, несмотря на свой характер, нашел таких друзей здесь. Когда они были совсем малышами, они вместе играли в надувном бассейне. Пять самых близких друзей в мире. Мой Чарли и Хьюго, который всегда носился как сумасшедший, и Ральф Чулла, в двенадцать лет ростом со взрослого мужчину, и маленький Джоуи Прайд. И конечно же, Тедди, Тедди Правитц, который был у них заводилой. Пятеро соседских парней, всегда вместе, всегда. Однажды… Я говорю это вам только потому, чтобы вы знали правду. Однажды несколько мальчиков из Оксфорд-серкл… Вы знаете это место?

– За Коттмен-авеню?

– Да, точно. Однажды несколько парней пришли в наш район в поисках приключений. В то время мой сын, Чарли, учился в средней школе. Парни из Оксфорд-серкл поймали маленького Джоуи Прайда. Джоуи был хорошим мальчиком, но чернокожим и дерзким. Они избили его до крови. Просто чтобы развлечься, Виктор. Животные. Полиция и пальцем не шевельнула, чтобы наказать их. Что было делать? Но Тедди знал, что делать.

– Что, миссис Калакос?

– Хотите чаю? Я крикну Талассе.

– Нет, мэм, спасибо. Не беспокойтесь.

– Нет, нам нужно выпить чаю. – Она широко открыла рот и пронзительно крикнула: – Таласса! Подойди сюда!

Внизу что-то упало на пол, раздалось шарканье, вздох и скрип лестничных ступенек. Дверь отворилась, и появилось увядшее лицо.

– Виктор хочет чаю, – сказала миссис Калакос.

Таласса уставилась на меня с неприкрытой ненавистью.

– Он пьет чай с сахаром, – предупредила миссис Калакос. – И принеси круглое печенье.

– Мне правда ничего не нужно, – запротестовал я.

Лицо покинуло дверной проем, дверь хлопнула.

– Хорошая девочка. Но, увы, ее чай такой же слабый, как и ее кровь. Она несколько раз заваривает чайные пакетики, экономит их, словно чай – это золото. У нас остался чай с тех времен, когда президентом был Клинтон. Ах, Клинтон, у него греческие корни, он этого не знает, но я уверена.

– Что сделал Тедди, после того как избили Джоуи?

– Тедди был прекрасным мальчиком. Очень умным. Он пришел ко мне, попросил ключи от машины. Я знала, что он задумал, поэтому дала ему ключи. Этот мальчик был греком, когда требовалось. Они умчались в ночь, хотя рука Джоуи была в гипсе. Пятеро друзей уехали прочь с бейсбольными битами, потому что у них была горячая кровь. Они позаботились о себе, Виктор. Не важно, что они перепутали парня. Эти животные с Оксфорд-серкл больше не появлялись в нашем районе. Мальчики стояли друг за друга, вы понимаете? Такая связь не может умереть с годами.

– Эти мальчики и провернули кражу?

Она похлопала меня по щеке.

– Вы умный человек. Уверены, что не хотите ухаживать за моей Талассой?

– Уверен, мэм. Но вот чего я не понимаю, миссис Калакос. Я слышал, что фонд Рандольфа обокрала команда профессионалов, а не пятеро молокососов. Как им это удалось?

– Они были не просто пятью молокососами, Виктор. Было четыре молокососа и Тедди. В этом вся разница.

Дверь открылась и впустила седовласую Талассу с подносом. Миссис Калакос была права: чай был слабым и затхлым, на вкус таким же старым, как Таласса, но печенье было удивительно вкусным. На четвертом кругляше зазвонил мой мобильник.

Я встал и скользнул в темный угол тускло освещенной комнаты.

– Карл слушает.

– Ты сегодня свободен, приятель? – произнес голос Фила Скинка.

Я посмотрел на миссис Калакос. Ее бледное лицо склонилось над фарфоровой чашкой, из которой поднимался пар.

– Конечно, – ответил я. – Я на совещании, но оно скоро закончится. Что у тебя?

– Я хочу, чтобы ты кое с кем встретился.

Сердце у меня дрогнуло. Я почувствовал, что краснею.

– Ты ее нашел? Ты нашел Шанталь Эдер?

– Это ты сам решишь, приятель.

Глава 17

– Куда мы едем, Фил? – спросил я, ведя машину по Спринг-Гарден-стрит в направлении восточной границы города.

– Я хочу, чтобы ты кое-кого проверил.

– Это она?

– Откуда мне знать? Я навел справки, скрытно, как ты просил, и получил наводку. С одной стороны, все идет не так, как ожидаешь, и вдруг, – он засмеялся, – точно так, как ожидаешь.

– Ты сделал снимок? Мне бы не хотелось, чтобы это была она, если понимаешь, о чем я. Я тебе говорил про усы? Густые усы? Мне не нравятся усатые женщины. По правде говоря, мне не нравятся усы и у мужчин, но когда я вижу их у женщин, у меня мурашки бегут по коже.

– Слушай, приятель, если она та, чье имя накарябано у тебя на груди, тебе она понравится, об этом не беспокойся. Но у меня есть снимки и других женщин. Хочешь их посмотреть?

– Конечно.

– Вот и ладненько, – сказал он. – Притормози здесь.

Я прижал машину к обочине, за припаркованным фургоном и поставил на нейтралку, не выключая двигатель. Скинк включил верхний свет и вынул конверт из кармана пиджака.

– В телефонных книгах Филадельфии, южного Джерси и Делавэра нет Шанталь Эдер, – сказал он, – но я нашел несколько Ш. Эдер. Обычно инициал вместо имени ставит женщина, которая опасается нападения хищника. Скрывает свой пол, понимаешь? Одну такую я нашел в Абсиконе, другую – в Хорсхэме. Взгляни.

Он передал мне первую фотографию. Цветной снимок, немного зернистый, сделанный издалека. Фотография была не самая четкая, но я сразу понял, что женщина на ней не та, кого я искал. Она была старше, гораздо старше, ее стальные волосы по цвету соответствовали ходунку для инвалидов.

– Это шутка? – спросил я.

– Приятель, я же не знаю, кого ты ищешь.

– Кто следующий?

На второй фотографии была изображена более молодая женщина на восьмом или девятом месяце беременности, держащая ребенка на толстых коленях. У нее было приятное лицо, несмотря на очевидные признаки материнства, и я, прищурившись, поискал знакомые черты.

– Не знаю, – сказал я. – Не думаю, что видел ее раньше.

– Я тоже так не думаю, поскольку ее зовут Кэтрин.

– Тогда какой смысл показывать фотографию?

– Просто хотел, чтобы ты знал. Шанталь Эдер не так уж много. Поэтому не фыркай на ту, с которой мы сегодня встретимся. – Он погасил верхний свет. – Едем дальше.

Я включил скорость, объехал фургон и опять направил машину на восток.

– Что ты имел в виду, когда говорил, что все идет не так, как я ожидаю?

– Ну, ее имя не совсем такое, какое написано у тебя на груди.

– Тогда с какой стати ее проверять?

– Потому что имя достаточно похожее.

– Достаточно похожее на что?

– Это ты скажешь мне, когда ее увидишь. Поверни здесь.

Я повернул.

– Что, если я ее не узнаю?

– Тогда, может быть, она узнает тебя. Ладно, поверни направо и поезжай под мост.

– Что там? – спросил я, кивая в сторону яркой неоновой вывески.

– То, куда мы едем, приятель. Заезжай на стоянку.

Около одноэтажного здания, разместившегося под мостом автострады, стояли пикапы и дорогостоящие седаны. Здание было выкрашено в черный цвет, ярко-красный неон на вывеске мигал, показывая то название заведения, то женскую фигуру – такую часто замечаешь на брызговиках большегрузных фур. Я припарковал машину в середине стоянки и почувствовал, что ожидания не оправдываются, а сердце начинает ныть. Но мне не следовало этому удивляться. Каждый раз, когда мужчины направляются в безграничную американскую ночь в поисках настоящей любви, они, как правило, оказываются в стриптиз-баре.

– Клуб «Лола»? – спросил я, и в моем голосе прозвучала пораженческая нотка.

– Он самый.

– Это не то место, где какой-то парень повстречал стриптизершу, ради которой убил жену?

– Оно самое.

– И наверное, Шанталь Эдер одна из танцовщиц?

– А вот это мы сейчас узнаем.

– Зачем? – спросил я. – Из всего, что я себе представлял, этот вариант наихудший. Только законченный неудачник мог напиться, оказаться в стриптиз-баре, влюбиться в стриптизершу и поклясться в неувядаемой любви с помощью татуировки.

– Сегодня мы это выясним, так ведь?

– Выбрось из головы. Мне уже ясно, чем обернется эта история.

– Не хочешь узнать наверняка?

– Я уже достаточно узнал, чтобы понять: вся эта история – страшная ошибка.

– Если ты сейчас сдашься, приятель, то каждый раз, взглядывая в зеркало, будешь нехорошо думать, – сказал Скинк. – Не об этой птичке, а о себе. Вылезай. Давай разберемся, что к чему.

– Ты просто хочешь развлечься сегодня вечером.

– В какой-то степени – да. К тому же бабки твои, что делает развлечение приятней.

Я услышал музыку еще до того, как мы подошли ко входу. Обычно я держусь подальше от заведений, где вышибала одет во все черное и вдобавок завязывает волосы в конский хвост. Благодаря этому я никогда не попадаю в те места, где меня наверняка не полюбят. Клуб «Лола» оказался исключением.

– Ты меня когда-нибудь видел? – спросил я у вышибалы, платя за себя и за Фила.

Даже не взглянув, он ответил:

– У меня плохая память на лица.

– Но я заходил всего несколько дней назад.

Он поднял голову, понюхал воздух, как доберман.

– Если я не выбрасывал тебя на улицу, то не знаю, был ли ты здесь. Это мой принцип. Помогает не появляться в зале суда, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Да, понимаю, – сказал я. – Но я здесь был?

– Я уже сказал. И то же самое скажу твоей жене.

– Ладно, – сказал я, принимая сдачу, – это радует.

И мы вошли в увеселительное заведение.

Глава 18

Клуб «Лола» представлял собой просторный, освещенный прожекторами зал с темными стенами, со множеством столиков, окруженных плюшевыми креслами и длинным баром в глубине. В центре стояла большая сцена, на которой вниз головой висела женщина в трусиках «танга», с крошечными накладками на сосках, в туфлях на высоких каблуках. Ее ноги были обвиты вокруг блестящего шеста, руки скрещены на груди. Под оглушительную музыка танцовщица лизала себя длинным узким языком. Прекрасное семейное развлечение.

Заведение было наполовину пустым, клиенты сидели со странным, пресыщенным выражением на лицах, в то время как между столиками шныряли волчицы в бикини и на высоких каблуках, прошедшие пластическую операцию и украшенные браслетами и татуировками. И почему высокие каблуки с бикини так привораживают мужчин? Ведь достаточно одного взгляда на верхнюю часть купальника, чтобы понять: прелести дутые.

Скинк сдвинул шляпу на затылок, вынул сигару из кармана пиджака, развел руки, глубоко вдохнул смрадный воздух.

– Это мое место.

– Еще бы, – откликнулся я.

– Я хотел сказать: классное место. В нем есть что-то свое.

– В нем точно кто-то есть.

– Ладно, хватит хныкать. Давай угощу тебя выпивкой.

– Потом включишь в счет, который пришлешь мне?

– Виктор, приятель, за кого ты меня принимаешь?

– Это значит, что ответ положительный.

– Сейчас я посмотрю, чем мы можем развлечься. А ты садись, изображай улыбку и наслаждайся.

Я сел, изобразил улыбку, но наслаждения не получил. И в этом был виноват не только знак неудачника, вытатуированный на моей груди.

Я знаю, хорошо знаю, что все женщины думают, будто мужчины втайне обожают стриптиз-клубы. Они не правы. Мне лично стриптиз-клубы глубоко противны, и я догадываюсь почему. Каждый раз, когда захожу в заведение, подобное «Лоле», я маниакально думаю о роли, которая отводится здесь мужчине.

Кто я, чванливый самец, уверенный, что красивая женщина должна изгиляться ради его удовольствия? Или робкий, неприспособленный к жизни неудачник, который вынужден платить за созерцание обнаженной женской плоти? Или муж, жалеющий о том, что связался с женщиной не того типа, который нравится? Или, что хуже всего, романтический дурак, возомнивший, что действительно понравился вон той – да, той – танцовщице с красивыми глазами и полной задницей? «Нет, правда понравился. Правда».

Если я занимался самокопанием, то Скинк точно знал, кто он и что здесь делает. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, со стаканом пива в одной руке, сигарой в другой, и наблюдал за извивающейся танцовщицей.

– Вот это здорово, – сказал он, сияя щербатой улыбкой. – Вот так. Да. Потрясающе.

– Хотите что-нибудь еще? – спросила танцовщица, представившаяся как Скарлетт.

– Наклонись ко мне, лапочка, тебя ждет маленький сюрприз.

Скарлетт наклонилась, картинно выгнув спину, затряслась столь энергично, что накладки на сосках засверкали, как зеркальные шары.

– Шанталь сегодня работает? – спросил Скинк, подсовывая купюру под ниточку трусиков.

– Она вернулась, – сказала Скарлетт, не прекращая трястись, словно наступила на электропровод.

– Можешь прислать ее к нам?

– Я для вас недостаточно хороша?

– Слишком хороша, – сказал Скинк. – Еще немного, и я сгорю синим пламенем. – Он подсунул ей другую купюру. – Будь паинькой и пришли Шанталь.

Скарлетт вынула из трусиков купюры и направилась к занавесу рядом с баром. Скинк повернулся ко мне, продолжая улыбаться:

– Именно поэтому я стал частным детективом.

– Поздравляю тебя с тем, что ты нашел свое призвание.

– Кого-нибудь узнаешь?

Я посмотрел на женщин, шествующих между столиками, беседующих с посетителями и танцующих на сцене. Некоторые были симпатичны, и все доступны, как телевизионные каналы.

– Никого, – ответил я.

– А как насчет нее? – Скинк указал на шедшую к нам высокую брюнетку.

– Не думаю, что это она.

– Уверен?

– Я бы ее запомнил.

Еще бы! Это была женщина-мечта. Длинные ноги в красных туфлях на высоких каблуках, стройные бедра, высокая упругая грудь, бледная кожа, зеленое бикини в ниточку, голубые глаза и чуть неправильный рот, привлекавший взор и заставлявший думать о прекрасном. Она воплощала все фантазии, которые когда-либо рождались в мужской голове. Ее красота развеяла мои сомнения насчет роли, отведенной мне в этом клубе: она была той, что я никогда не получу, я был жалким неудачником, вынужденным платить, чтобы смотреть.

– Привет, мальчики, – сказала она серебристым голосом, поставив правую ногу на столик между нашими креслами.

В глаза мне бросилась татуировка в виде красной розы на лодыжке.

– Меня зовут Шанталь.

Она наклонилась вперед и выпрямилась, движение было изящно, как у балерины. Я потянулся носом к цветку на лодыжке и заметил потертость на красной туфельке. У меня появилось странное желание отполировать обувку языком. У девушки были прямые блестящие черные волосы, они источали запах полевых лилий, окруженных пчелами. Или это внушил мне голос крови?

Немногое нужно, чтобы сокрушить мой инстинкт самосохранения, так ведь?

– Вы хотели меня увидеть, мальчики? – спросила она.

– М-м-м… да, – сказал Скинк неожиданно тихо. – Да, хотели.

Она по-прежнему изящно наклонилась к нему:

– Как тебя зовут?

– Фил. Меня зовут… э-э-э… Фил.

– Совсем как маленького лесного сурка, – сказала она скорее томно, чем сладострастно. – А со щербинкой ты и выглядишь как сурок. Так чем я могу тебе помочь… м-м-м… Фил? Что тебе нравится?

– О, мне все нравится. Да, все. – Скинк потряс головой, пытаясь прийти в себя. – Но я здесь не ради себя. Я здесь ради моего друга. – Он большим пальцем указал на меня.

– О, – протянула она, – у вас мальчишник?

– Можно и так сказать, – согласился Скинк, – если учесть, что мы оба мальчики.

Не отрывая ноги от столика, Шанталь отвернулась от меня, и я увидел вытатуированный пастуший посох у нее на пояснице. Она стала медленно отклоняться назад. Наконец ее позвоночник выгнулся дугой, а руки легли на подлокотники моего кресла. На правом плече у нее была вытатуирована белая голубка.

– Привет, – серебристо сказала она, поднимая и опуская тело в такт музыке. – Меня зовут Шанталь.

В зале внезапно стало жарко, как будто разожгли кузнечный горн.

– Привет, Шанталь – сказал я, глядя на лицо, замершее в нескольких сантиметрах от меня.

– Тебе нравится пинбол? Я люблю пинбол, люблю смотреть, как скачут блестящие шарики. Точно так же, как скачут сейчас твои глаза.

– Правда?

– О да. Смотри не потеряй их. – Она издала приятный девичий смех. – А как тебя зовут, милый?

– Разве ты меня не узнаешь? – спросил я.

Пустой взгляд скользнул по мне, прежде чем на сказочных губах появилась профессиональная улыбка.

– Ну конечно, – сказала Шанталь. – Как поживаешь? Приятно видеть тебя снова. Спасибо, что вернулся.

– Раньше ты никогда меня не видела, верно?

– Нет, видела. Ты такой добрый, такой симпатичный, как я могу тебя забыть?

– Тогда как меня зовут?

– Как зовут?

Она оттолкнулась от моего кресла и медленно выпрямила стройное тело. Сняла ногу со столика, отступила, внимательно посмотрела на меня как на сумасшедшего, кинула взгляд на Скинка, потом опять посмотрела на меня.

– Боб?

Унизительная ситуация вернула меня к действительности. Я поправил брюки, встал, застегнул пиджак.

– Пошли, Фил.

– Погоди, погоди, – попросил Скинк. – Не надо срываться с места, когда самое интересное только начинается. Сделай одолжение, лапочка, назови свое имя.

– Я уже говорила, – ответила она, и тон ее потускнел.

– Но ты сообщила первую часть – Шанталь. А как дальше?

– Просто Шанталь. У нас здесь принято называться по именам. Вроде Шер.[7]

– Ну да, – сказал я. – Как Шер. А я думал, что Шанталь – твое настоящее имя.

– Конечно, – сказала она с легким смешком. – Точно так же, как настоящее имя Дезире – Дезире, а у Скарлетт – Скарлетт. И не заставляйте меня говорить про саму Лолу.

– Про Лолу, да? – сказал Скинк. – Кто она на самом деле?

Шанталь наклонилась к Скинку и заговорщически понизила голос до шепота:

– Сид.

Скинк одобрительно засмеялся.

– А в чем дело? – удивилась она. – Вы задаете столько вопросов. Вы что, копы?

– Мы похожи на копов? – спросил я.

– Он похож. – Она указала на Скинка. – А ты больше похож на психолога из средней школы.

– Мы кое-кого ищем, – сказал Скинк, – и думали, что ты – это она.

– Я – это она?

– Нет, – ответил я. – Ты – не она. Извини, что отняли у тебя время.

– А кого вы, мальчики, ищете?

– Девушку по имени Шанталь, – сказал Скинк. – Точно как у тебя.

– Шанталь, а дальше?

– Шанталь Эдер.

Она посмотрела на нас, словно мы были предвестниками беды с того света.

– Вы что, шутите?

– Почему? – насторожился Скинк. – Ты ее знаешь?

– Послушайте, – сказала она, пятясь и закрывая руками полуобнаженную грудь. – Мне нужно танцевать. Моя очередь выступать на сцене.

– Ты – это она? – спросил я.

– Ничего подобного, – мотнула она головой.

– Но ты ее знаешь.

Я сделал шаг вперед, мягко положил руку на ее запястье. Она посмотрела мне на руку, потом в лицо.

– В какую игру вы играете?

– Просто ищем дамочку, вот и все, – ответил Скинк.

– Ну, если ищете ее, то будете долго искать, – усмехнулась она. – Шанталь Эдер была моей сестрой. Но исчезла за два года до моего рождения.

Она натянуто улыбнулась, положила руку мне на грудь, оттолкнула меня, повернулась и зашагала к бару. Там она легла грудью на стойку, скрестила руки на животе, словно у нее разболелся желудок, и заговорила с барменом – явно о нас, потому что он начал поглядывать в нашу сторону. Он дал ей что-то выпить, и она быстро осушила стакан.

– Наверное, это все же не она, – сказал я.

– Но ради такой можно было сделать татуировку. Нужно отдать ей должное.

– Да, но имя не ее.

– На самом деле ее зовут Моника. Моника Эдер. Не горюй, приятель, игра стоила свеч – ведь ее псевдоним совпадает с именем на твоей груди.

– Ну да. Хотя немного странно, что для псевдонима она выбрала имя пропавшей сестры.

– Она стриптизерша, это многое объясняет. Я знал одну девицу в Тьюсоне…

– Не сомневаюсь, – сказал я, – но сейчас мне не хочется слушать о твоих похождениях. Я еду домой.

– А я немного здесь побуду.

– За мой счет?

– Я провожу расследование, приятель.

– Твой энтузиазм согревает мне сердце.

– Предприму еще одну попытку на татуировочном фронте. Поскольку эта не удалась.

– Другой стриптиз-бар?

– Не-е-е, зайду с другого фланга. У меня есть парень, который…

Скинк остановился на полуслове, что было ему совсем не свойственно. Я проследил за его взглядом, желая понять, какой предмет прервал ход его мысли. К нам со странной улыбкой на лице возвращалась Моника Эдер. Подойдя ко мне, она положила ладонь на мою руку.

– Ты так и не сказал, как тебя зовут.

– Виктор, – ответил я.

– Ты уезжаешь, Виктор? Так рано?

– Мне нужно домой. Завтра у меня большой день. Трудный день.

– Я выступаю на сцене следующей, но после этого могу освободиться пораньше. У меня есть отгулы. Ты голоден?

– Уже поздно для ужина, тебе не кажется?

– О, Виктор, поесть никогда не поздно. И если хочешь, за ужином я расскажу тебе о своей сестре.

Глава 19

Не каждый день сидишь за ужином со стриптизершей, которая рассказывает о святой.

– Вы когда-нибудь слышали о святой Соланж? – произнесла Моника серебристым детским голоском.

В клубе «Лола», где каждая женщина служила только для удовлетворения самых легкомысленных стремлений мужчины – длинные ноги, чтобы обвивать его тело, большая грудь, чтобы ласкать его взор, – этот голос звучал идеально. Но здесь, в «Мерлоуз дайнер» на Пассиунк-авеню, в суровом сердце южной Филадельфии, он казался более чем неуместным.

– Нет, никогда, – ответил я. – Мои родители не уважали святых.

– Вы не католик?

– Иудей.

– Это плохо. В тяжелые времена нет ничего более утешительного, чем надежда на святого.

– Предпочитаю утешаться пивом, – сказал я.

Чтобы поговорить о сестре, она ушла с работы сразу после выступления на сцене – выступления, наполненного трюками, которые заставили бы покраснеть даже политика. Надо отметить, что Моника Эдер привела себя в порядок. Обычно выражение «приводить себя в порядок» подразумевает, что человек приноравливается к окружающей обстановке, Моника так и поступила. В джинсах, футболке и кроссовках, со смытым гримом и блестящими волосами, затянутыми в пучок на затылке, она выглядела как очень красивая и очень здравомыслящая студентка колледжа. Но речь сводила ее маскарад на нет.

– Моя мать была на них помешана, – сказала Моника. – Я имею в виду, на святых. На святых и на тарелках с изображением клоунов. Нам с сестрой выбрали имена по святцам. Шанталь назвали в честь святой Жанны де Шанталь, покровительницы родителей, разлученных со своими детьми, что немного грустно, учитывая, как все обернулось.

– А вы когда родились?

– Двадцать седьмого августа, день поминовения святой Моники из Гиппо. Покровительницы непослушных детей. Вы будете кушать маринованную зелень?

– Нет, – ответил я. – Ешьте, не стесняйтесь.

Она отщипнула длинную зеленую полоску и откусила.

– Хотя могло быть хуже, – сказала она. – Нас могли назвать в честь клоунов. Сделайте милость, поправьте галстук.

– Поправить галстук?

– Да, он немного сбился на сторону. Нет, в другую сторону. Спасибо. Такие вещи сводят меня с ума. Или развязанные шнурки на ботинках, или пылинки на лацканах. Кроме того, я часто мою руки. Это странно?

– Если бы я работал там, где работаете вы, я бы тоже часто мыл руки.

– Почему?

– Я просто говорю…

– По-моему, там чисто.

– Я просто…

– Но моей любимой святой всегда была Соланж. Французская пастушка. Она дала обет целомудрия, когда ей было восемь лет. Потом, когда ей исполнилось двенадцать, на нее положил глаз сын графа, на чьей земле она пасла овец. Соланж ему отказала, поэтому он стащил ее с лошади и отрубил голову.

– Кому?

– Соланж, конечно.

– Неприятная история.

– Но затем, и это мне особенно нравится, она встала, подняла с земли голову, пришла с ней в ближайший городок и стала проповедовать. Как будто ничего не могло остановить ее разносить слова Господа. Она здорово смотрелась бы на телевизионном шоу. Можете представить, как Кейти Коурик берет у нее интервью?

– Говорящая голова у «говорящей головы».

– Святую Соланж сближает с сестрой то, что она проповедовала мертвой.

– Не понимаю.

– Сестра исчезла до моего рождения, но я чувствую, что она до сих пор разговаривает со мной. Разговаривает каждый день.

Я наклонился вперед, пытаясь найти признаки умопомешательства на красивом лице.

– Что она говорит?

– Вы будете доедать свой сандвич?

– Вряд ли.

– Можно я доем?

– Ешьте что хо…

Не успел я закончить фразу, как она потянулась к сандвичу с отварной маринованной солониной на моей тарелке.

– М-м-м, вкусно, – сказала она, откусив кусочек. В уголке рта повис лоскуток салата, и она подправила его пальцем. – После работы мне всегда хочется есть.

– Расскажите еще что-нибудь о сестре, – попросил я.

– О, Шанталь была как святая. Ее все любили. Когда она пропала, ей было только шесть лет, но она уже была особенной. Любила ходить в церковь, любила животных, принесла домой птичку со сломанным крылом, привела бродячую собаку. У меня есть собака. Люк. Он шарпей. Знаете, такая порода с морщинистой кожей.

– Не знаю.

– Из Китая. Но не Люк, а порода. Люка я взяла в Скрантоне. Довольно агрессивная. Не стоит связываться с шарпеем. И не стоит с ним заигрывать. Это примерно все мои советы по жизни.

– Я запомню их.

– А еще анчоусы.

– Что насчет них?

– Не знаю, но я их обожаю. Немножко солоноватые, вам так не кажется? Но в пицце очень вкусные. Шанталь любила пиццу и жареный картофель. Но больше всего она любила танцевать. Ей не было равных. Родители до сих пор хранят видеоролики, на которых она танцует. Они постоянно их смотрят. Она даже выступала в «Витрине Эла Альбертса». Знаете эту телепередачу, ее показывают утром в воскресенье? Про местные таланты?

– Да, помню.

– Однажды она выступала с сольным танцем. Номер назывался «Изумительная Шанталь Эдер». Она исполняла чечетку в маленьких красных туфельках. Я до сих пор берегу их, как рубиновые комнатные тапочки Дороти.

– Что с ней случилось?

– Этого никто не знает. Однажды она пошла, как обычно, погулять и не вернулась домой. Об этом несколько месяцев писали в газетах. Полиция сбилась с ног, но ничего не нашла. Ни тела, ни записки о выкупе – ничего, как будто она топнула маленькой красной туфелькой и исчезла.

– Ужасно.

– Да, ужасно.

Она потянулась к моей тарелке и взяла ломтик хрустящего картофеля. Я пододвинул тарелку к ней, и она взяла еще ломтик.

– Это сломило моих родителей. После исчезновения Шанталь появилась я, но я не похожа на сестру, поэтому они совсем разочаровались. Родители так и не оправились от удара.

– Что, по-вашему, случилось с Шанталь?

– Все решили, что ее убили. Подозревали одного старого пьяницу, который странно себя вел, но на него не смогли повесить ничего определенного. А потом прошел слух, что какой-то парень в белом фургоне прочесывал наш район в поисках одиноких детей.

– Всегда оказывается замешанным белый фургон.

– Да. Интересно почему. Нужно не забыть на следующее ограбление банка поехать в коричневом фургоне. Вы во второй раз смотрите на часы. Вы куда-то спешите?

– Просто уже поздно, – сказал я. – А завтра мне нужно быть в суде.

– Что-нибудь важное?

– Нет, всего лишь дело об опекунстве.

– Мне это кажется важным. Кого вы представляете?

– Мать.

– Это хорошо. Я обеими руками за матерей. Знаете, кто святой покровитель матерей?

– Нет.

– Святой Жерар. Его обвинили в том, что он обрюхатил одну женщину, и Жерар отказался разговаривать, пока его не оправдают.

– Должно быть, у него был хороший адвокат.

– Вы когда-нибудь стреляли из пистолета, Виктор?

– Никогда.

– А у меня есть пистолет. Я им еще ни разу не пользовалась, но в один прекрасный день кто-нибудь вломится в мою квартиру, и – бах!

– Учитывая собаку и пистолет, я, пожалуй, буду держаться от вас подальше.

– А, Люк. Он не опасный. А что касается того парня в парке, так он курил, а Люк не выносит запаха табака. Но я не думаю, что ее убили. Я говорю о сестре. Не думаю, что она вообще мертва. Помните девочку, про которую все думали, что она сгорела на пожаре, а потом оказалось, что ее украли и теперь она живет где-то в Нью-Джерси?

– Помню.

– По-моему, случилось то же самое. Думаю, Шанталь похитили, потому что она была идеальным ребенком. Наверняка она сейчас живет припеваючи.

– Кто похитил?

– Кто-то, кому она очень нравилась.

– Хорошо, что вы так думаете.

– Я все время ощущаю ее присутствие, словно она рядом, заглядывает через плечо, заботится обо мне. Именно это я имела в виду, когда говорила, что она моя святая Соланж. Ее нет, но она учит. Шанталь направляет мою жизнь в нужное русло. Благодаря ей у меня есть цель. Меня зачали, чтобы заполнить пустоту. Печально, что из меня не получилось хорошей девочки. Тем не менее я стараюсь. Поэтому в клубе я взяла ее имя.

– Уверен, что она была бы тронута.

– Правда? – Моника ослепительно улыбнулась, словно я похвалил ее волосы. – Надеюсь. Думаю, рано или поздно она даст о себе знать.

– Предполагаете, что после стольких лет Шанталь объявится?

– О, Виктор, я не предполагаю. Я убеждена, что так оно и будет. Как насчет пирога? Я могла бы съесть немного пирога. Здесь его готовят?

– Наверняка, – сказал я.

От меня не ускользнул тот факт, что она не спросила, откуда я узнал имя ее сестры. Моника всю жизнь ждала от нее вестей и, должно быть, мой интерес восприняла как знак свыше. В любом случае я не собирался рассказывать ей о татуировке, особенно после того, как услышал ее причудливые рассуждения о сестре. Представления о Шанталь и без того обжигали ее; мне не хотелось подливать в костер ведро бензина.

Мы заказали пирог. Мне персиковый, ей – черничный с горкой мороженого сверху. Моника была прекрасной даже с синими крапинками на зубах. И печальной. Обычно женская печаль затрагивает некую струнку в моей душе и побуждает к определенным действиям, но с Моникой я не мог поступить как всегда. Мне лишь стало грустно от того, что на ее жизнь столь сильно влияет пропавшая девочка.

Итак, я уверовал, что сестра Моники не имеет ко мне никакого отношения.

Порой я бываю тупее железной балки.

Глава 20

У меня есть толстая красная папка. Иногда она заполнена документами, иногда лежит пустая, но в любом случае то, что находится внутри, не так важно, как сама папка. Я прижимал ее к груди, словно она содержала коды запуска ядерных ракет, или номера телефонов приличных китайских ресторанов, или другую, не менее ценную информацию.

– Что в папке? – спросила Бет, когда мы ждали Терезу Уэллмен в коридоре суда по вопросам семьи.

– Кое-какие сведения, накопанные Филлом Скинком.

– У него есть что-нибудь на Брэдли Хьюитта?

– Он работает над этим.

– Тогда что в папке?

– А вот и наш клиент, – сказал я.

К нам осторожно приблизилась свежепричесанная Тереза Уэллмен в аккуратном платье.

– Мы сегодня судимся? – поинтересовалась она.

– Конечно, сегодня, – сказала Бет. – Теперь на вашей стороне фирма «Дерринджер и Карл». Мы работаем, несмотря ни на какие трудности. Вы первый свидетель. Готовы?

– О, я готова. Я люблю свою дочь больше всех в мире. Очень хочу увидеть ее, прижать к себе и отвезти домой.

– Я буду задавать вам вопросы, Тереза, – предупредил я. – Среди них, возможно, окажутся такие, которых вы не ожидаете.

– Например? – нахмурилась она.

– Вопросы о вашем прошлом и о том, как вы живете сейчас.

– Какие вопросы о прошлом?

– Лучше оставим их до заседания суда. Не нужно создавать впечатление, будто мы отрепетировали ответы. Но что бы ни случилось, Тереза, вы должны мне довериться – ведь я делаю все, чтобы помочь вам.

Она посмотрела на большую красную папку, которую я прижимал к груди, и прикусила нижнюю губу.

– Почему я должна вам довериться?

– Потому что больше некому.

– Все будет хорошо, Тереза, – пообещала Бет. – Если сможете убедить судью, что действительно изменили свою жизнь, у нас будут хорошие шансы на совместное опекунство.

– Мы можем доверять судье?

– Судья Систин – безукоризненно честная и абсолютно бесстрашная женщина, – сказал я. – Она может ошибаться, но никогда – намеренно.

– Просто говорите правду, – посоветовала Бет. – Если судья заподозрит, что вы что-то скрываете, это может серьезно нам повредить.

– Хорошо. Я постараюсь.

– Одного старания недостаточно, – сказал я. – Что бы здесь ни происходило, можно показывать свой гнев, печаль и всю гамму чувств, но нужно говорить только правду.

– И вы думаете, что правда поможет мне вернуть дочь?

– Это единственное, что может помочь, – сказал я.

В коридоре раздался шум, и я увидел, что к нам направляется небольшая толпа. Во главе шел высокий седой мужчина в дорогом костюме. Его держала под руку красивая молодая женщина. Их сопровождали четверо мужчин – трое в темных костюмах, с папками в руках, и молодой человек с безукоризненно уложенными волосами, в костюме из гладкой блестящей ткани – «акульей кожи», как ее называли. С последним мне уже приходилось иметь дела. Ткань костюма Артура Галликсена вполне соответствовала его натуре.

– Виктор? – сказал он, подойдя к нам. – Не ожидал вас здесь увидеть. Мне казалось, дело ведет Бет.

– Она мой партнер, – ответил я, – а это означает, что мы работаем вместе по всем делам. Она попросила меня помочь, и вот я здесь.

– Прекрасно. – Галликсен перевел взгляд с меня на большую красную папку. – Вы знакомы с Брэдли Хьюиттом?

– Нет, не знаком.

Артур Галликсен представил нас, и высокий седой мужчина сказал:

– Я слышал о вас, мистер Карл.

Баритон был роскошный, почти как костюм на его хозяине.

– Надеюсь, ничего плохого? – спросил я.

– Слишком многие из нас надеются напрасно. – Хьюитт произнес это без улыбки, но и без злости. Как будто в неприятной ситуации по чужой вине оказались все мы – за исключением одного человека. Когда он посмотрел на Терезу, выражение его лица резко изменилось. Тереза вдруг как-то сникла под этим взглядом и скрылась в зале суда.

– Она всего лишь хочет проводить время с Белль, – сказала Бет.

– Вы считаете, моей дочери это пойдет на пользу? – спросил Хьюитт.

– Девочке нужна мать.

– Но не такая, – возразил Брэдли Хьюитт.

– Вы можете уделить мне секунду, Виктор? – спросил Галликсен.

Я взглянул на Бет, она кивнула, и мы с Галликсеном отошли в сторону.

– Вы, конечно, понимаете, что совершаете ошибку, – сказал Галликсен. – Я мог бы понять, если бы такое ходатайство подала Бет – ее никогда не беспокоили политические реалии, – но меня удивляет, что в это дело вовлечены вы.

– Мы представляем женщину, которая хочет снова заботиться о своей дочери. Какие политические реалии я упускаю?

– У мистера Хьюитта связи в высших правительственных кругах.

– И он использовал их, чтобы разлучить мать с дочерью.

– Он использовал эти связи, чтобы защитить свою дочь от безответственной женщины. Все, что хочет ваш клиент, – это деньги, которые будут выплачиваться за опекунство. Имейте в виду, что мой клиент будет защищать дочь любыми доступными способами.

– Это угроза, Артур? Я давно ожидал, что она последует, – с того момента, как взялся за это дело.

– Отнюдь не угроза, Виктор. Просто информация к размышлению. Мистер Хьюитт готов согласиться на надзираемые посещения для вашего клиента.

– Она уже отвергла это предложение. Нам нужно совместное опекунство, пятьдесят на пятьдесят.

– Очень жаль. Мне не хочется лишать мать возможности хотя бы иногда видеться со своим ребенком. Что в папке, которую вы так бережно прижимаете к груди?

– Так, всякая всячина.

– У меня тоже есть красная папка. Это хорошая уловка. Кстати, насколько мне известно, вы занимаетесь крайне деликатным делом, в котором фигурирует объявленный в розыск человек и некая картина. Я надеюсь, здесь не произойдет ничего, что помешает вашим усилиям, направленным на защиту другого клиента.

– Вот теперь это точно угроза.

– Как я уже говорил, у мистера Хьюитта большие связи и множество друзей. В том числе мистер Спурлок из фонда Рандольфа.

– Давайте сосредоточимся на матери, пытающейся вернуть себе ребенка.

– Хорошо, Виктор, тогда я должен задать вопрос: что вам в действительности известно о Терезе Уэллмен?

– Она пережила нелегкие времена, но теперь смогла изменить свою жизнь.

– Она так говорит? – Галликсен улыбнулся, словно услышал смешную историю. – Виктор, неужели вы до сих пор верите в Деда Мороза?

Глава 21

У судьи Систин, крупной женщины с медвежьими предплечьями, отсутствовало чувство юмора. Пока я задавал вопросы Терезе Уэллмен, она сидела с каменным лицом и делала заметки. Время от времени я украдкой поглядывал на судейскую скамью, чтобы понять, как Систин воспринимает нашу историю, но мадам была опытным юристом: ее лицо оставалось бесстрастным. Тем не менее, я почти не сомневался, что свидетельские показания Терезы достигают своей цели.

И в этом, скажу без ложной скромности, была моя заслуга. Именно мои вопросы создавали сюжетную кайму, поддерживали ритм рассказа, выделяли такие подробности, которые нельзя было не занести в протокол, и позволяли Терезе расплакаться, ибо ничто не размягчает сердце правосудия сильнее, чем слезы.

Это была классическая история невинной девушки, погубленной зрелым богатым человеком. Галликсен попробовал было испортить мне игру, заявив, что полудетские воспоминания истицы не относятся к рассматриваемому делу, но я возразил, что здесь каждая мелочь имеет исключительное значение, и судья согласилась со мной. Я настоял, чтобы протокол зафиксировал все: вечеринки, путешествия, дорогую одежду, роскошную квартиру, влиятельных людей, которые неожиданно начали обращать на Терезу внимание. Такая сказочная, экзотическая жизнь настолько очаровала юную простушку из западной Филадельфии, что она не заметила, как погрузилась в темный омут неравноправных сексуальных отношений.

– Давайте определим некоторые детали упомянутых вами вечеринок, Тереза, – сказал я. – Вам подавали спиртное?

– О да. В обед, конечно, вино, Брэдли любил вино. Часто пили шампанское. После обеда ликеры, опять шампанское или настоящее великолепное шотландское виски.

– Вы много пили до того, как познакомились с мистером Хьюиттом?

– Мои родители не увлекались спиртным.

– Но вы пили с мистером Хьюиттом?

– Он привил мне вкус к спиртному.

– На тех вечеринках были и другие одурманивающие сознание вещества?

– Да, марихуана. Часто кокаин. Таблетки.

– Вы принимали наркотики до того, как познакомились с мистером Хьюиттом?

– Нет.

– Вы выросли в западной Филадельфии, не так ли?

– Я ходила в католическую школу, мистер Карл. Монахини относились к нам очень строго.

– Брэдли принимал наркотики на этих вечеринках?

– Немного, но он поощрял остальных. А потом настаивал, чтобы принимала я. Заставлял принимать. Говорил, что ему нравится заниматься любовью, когда я нахожусь под действием наркотиков.

– И вы уступали его требованиям?

– Да.

Постепенно мы тщательно разобрали случаи насилия, обмана, унижения, словесного оскорбления. Я не задал ей вопроса об избиениях, поскольку свидетелей не было: Брэдли Хьюитт мог отмести эти случаи, да и я не слишком в них верил. Вместо этого мы сконцентрировались на периоде беременности, на требовании Брэдли Хьюитта, чтобы Тереза сделала аборт, на ее отказе и горьком разрыве отношений, положившем конец сказочной жизни. Рождение девочки, редкие подачки Хьюитта, полное отсутствие у него интереса к ребенку, нужда, просьбы, ответ, страх, решение отдать права на опекунство в обмен на финансовую поддержку.

– Почему вы это сделали, Тереза? Почему согласились передать Брэдли Хьюитту права на опекунство?

– Я думала, что у меня не было другого выбора.

– Выбор всегда есть, не так ли?

– Брэдли очень влиятельный. Мой адвокат сказал, что он все равно выиграет. Я сделала ошибку. Что сказать в свое оправдание, мистер Карл? Я думаю об этом каждый день. Наверное, я боялась.

– Чего боялись?

– Боялась того, что Брэдли сделает со мной, если я продолжу борьбу.

– Вы уверены, что это не был страх перед тем, что откроется на судебном слушании?

– Признаю, что в то время у меня были некоторые проблемы.

– Но это были не просто «некоторые проблемы», не так ли? – сказал я, открывая большую красную папку и заглядывая в документы.

– Я переживала трудный период, – сказала она.

– В чем он выражался?

– Я пила.

– Много?

– Слишком много.

– Как часто?

– Очень часто.

– Каждый день, правильно? Вы пили день и ночь и при этом ухаживали за дочерью.

– Я всегда за ней ухаживала.

– Одновременно с алкоголем вы принимали наркотики?

– Нет, наверное.

– Тереза, – сказал я, помахав большой красной папкой.

– Принимала немного.

– Сколько?

– Чего вы добиваетесь, мистер Карл?

– Я просто стараюсь вас понять. Не каждая мать согласится отдать права на опекунство своей дочери. Во время заключения этого соглашения у вас была зависимость от наркотиков?

– Не думаю.

– Что вы принимали?

– Ничего особенного.

– Марихуану?

– Да.

– Кокаин?

– Немного.

– Крэк?

– Прекратите, мистер Карл. Что вы делаете? Я лишь хочу вернуть свою дочь.

– Вы принимали крэк, когда подали ходатайство на алименты?

– Я попробовала его.

– Как часто вы его принимали?

– Не знаю.

– Знаете, Тереза. Вы стали наркоманкой, не так ли?

– Не знаю.

– Нет, знаете. Сколько стоит доза крэка? Пять баксов? Как часто вы его курили? Сколько раз в день, Тереза?

– Я переживала трудный период.

– Постоянно, да? Спуская на него все деньги, правильно?

– Это болезнь.

– Из каких же средств вы оплачивали жилье? На что покупали еду?

– Меня выселили из квартиры.

– Но не сразу. Некоторое время вы вносили арендную плату. Как вы расплачивались за все?

– У меня была работа.

– Пока вас не уволили за опоздания, так?

– Я была матерью-одиночкой.

– Как вы расплачивались за все, Тереза?

– Нашла способ.

Я заглянул в свою папку.

– Вы знаете человека по имени Герберт Спенсер?

– Нет.

– Вы знаете человека по имени Рудольф Уэйн? Вы знаете человека по имени Сэл Пуллата? Вы знаете человека по имени…

– Прекратите. Что вы делаете?

В этот момент потекли слезы.

– Вы же мой адвокат, – сказала она. – Что вы делаете? Они вас тоже купили?

– Вы продавались этим людям, не так ли?

– Прошу вас, прекратите, мистер Карл.

– Вы продавались не только этим людям, но и другим. Бесчисленное множество раз.

– Прекратите.

– Продавались, продолжая ухаживать за дочерью. Иногда она находилась в соседней комнате, не так ли? Когда вы пили со своими клиентами, принимали наркотики и продавали себя, она находилась в соседней комнате.

– Прошу, остановитесь. Умоляю вас.

– Как вы могли это делать, Тереза?

– Я не контролировала себя. Денег не было. Он оставил меня нищей.

– Вы знали, что подвергаете опасности свою дочь?

– Я делала все, что было в моих силах. Я была больна.

– Вы подписали отказ от опекунства, потому что против вас работала система, потому что ваш адвокат был подкуплен или просто из-за денег?

– Нет.

– Вы сделали это, потому что были запуганы.

– Мне нужна была помощь.

– Вы сделали это, потому что в то время не могли ухаживать за дочерью так, как она того заслуживала.

– Мистер Карл, я люблю мою Белль. Больше всего на свете.

– И передали опекунство Брэдли Хьюитту, потому что, попросту говоря, это был лучший выход для вашей дочери.

– Я была больна.

– Разумеется.

– Но это было раньше.

– А теперь вы хотите ее вернуть.

– Да.

– Почему?

– Потому что люблю ее.

– Но почему именно сейчас?

– Потому что я нужна ей.

– Но почему именно сейчас?

– Теперь я знаю, что могу по-настоящему о ней заботиться.

Я взглянул на судью. Ее лицо, обращенное к всхлипывающей Терезе, выражало что-то похожее на жалость.

– Что дальше, советник? – спросила судья.

– Я собираюсь рассказать о лечении, которое прошла мисс Уэллмен, о ее новой работе и о том, как она изменила свою жизнь, чтобы должным образом заботиться о дочери.

– Вам нужно время, чтобы успокоиться, прежде чем мы продолжим, мисс Уэллмен? – спросила судья.

Тереза Уэллмен кивнула.

– Перерыв пятнадцать минут, – объявила судья.

Когда я сел рядом с Бет, Тереза все еще плакала на свидетельском месте.

– Ты был с ней немного жесток, – тихо заметила Бет.

– Ты знала что-нибудь об этом?

– Нет, для меня это оказалось сюрпризом.

– Очень хорошо, что в свое время она отказалась от дочери. В глазах публики это выглядит чуть ли не благородно. Будет трудно доказать, что ребенка стоит передать ей, но я постараюсь сделать это после перерыва.

– Думаешь, у нас есть шанс?

– Если бы не я вытащил на свет все это дерьмо, это наверняка сделал бы Галликсен, и он был бы в десять раз жестче меня. А теперь что ему остается делать? Указать на нее пальцем и назвать плохой девочкой?

В этот момент Галликсен прошел мимо нас, направляясь в коридор. Он кивнул мне и показал на красную папку.

– Значит, она была не совсем пустой, – сказал он.

– Подождите. – Я расплылся в самой широкой улыбке, на какую был способен. – Подождите, пока не увидите другую папку, когда очередь дойдет до вашего клиента.

После того как Галликсен – ошеломленный, но не сломленный – вышел из зала суда, Бет посмотрела на меня с огромной надеждой:

– У тебя есть материалы на Брэдли Хьюитта?

– Пока нет, – ответил я. – Но еще не вечер.

Глава 22

Я откладывал это до последней возможности. И вот наступило время встретиться с самым темным из моих демонов и узнать ответы на вопросы, которые мучили меня с самого начала дела Чарли Калакоса. Пришла пора нанести визит папе.

Я не стал ему предварительно звонить. Зачем? Был воскресный полдень, а значит, отец сидел дома в мягком раскладном кресле перед телевизором и держал в одной руке банку пива, а в другой – пульт управления. И не важно, какой месяц показывал календарь. Осенью и зимой папа смотрел бейсбол, весной и летом – футбол. В мертвый сезон, в феврале и марте, когда бейсболисты и футболисты отдыхали, он смотрел что придется: пляжный волейбол, слалом, «Битву сетевых звезд». Все, что угодно, лишь бы сидеть и морщиться, пить пиво и ворчать на игроков. Именно для этого существовали воскресенья.

Когда я подошел к домику в испанском стиле в пригороде Голливуда, штат Пенсильвания, у меня екнуло сердце. Во-первых, перед домом стояло побитое желтое такси. Во-вторых, передняя дверь была слегка отворена. Это было не похоже на отца – оставлять открытой переднюю дверь. Обычно он держал дом крепко запертым, как и свою личную жизнь; он не желал подпускать к себе внешний мир. Но что было еще более странным – из маленькой убогой гостиной доносились чужие голоса. Я подумал, что это, должно быть, бубнит телевизор, но потом решил, что комментарии по поводу малоэффективной игры нападения «Филадельфии» звучат не так. Разговор в гостиной скорее напоминал дружескую беседу. «Бети у отца?»

– Папа, – позвал я. Открыл сетчатую дверь, постучался в приоткрытую входную. – Па, ты дома?

– Кто там? – раздалось рычание отца, что было довольно-таки приемлемым вопросом, если бы я не был единственным, кто навещал его время от времени.

– Па, это я.

– Что тебе нужно?

– Просто зашел.

– Почему не позвонил? Я занят.

– Па?

– Что?

– Я могу войти?

– Нет.

– Не будь таким негостеприимным, Джесс, – послышался другой голос, высокий, развязный. – Даже крокодил не прогоняет своих детей. Пригласи мальчика в дом. Это же неожиданная радость. Она скрасит наш разговор.

– Я вхожу, – сказал я, настораживаясь.

– Мальчик умеет настоять на своем, – послышался третий голос. – Мне это нравится.

Я открыл дверь, зашел в гостиную и увидел отца. В своем любимом мягком раскладном кресле он сидел с банкой пива в руке, как всегда по воскресеньям, но не смотрел телевизор, ящик был выключен. На лице отца читалось необычное беспокойство. А на диване бок о бок сидели два незнакомца, тоже с банками пива. Они были старше отца. Один был громадный, с большими руками, широким подбородком и седыми, плохо подстриженными космами. На голове второго, смуглого и худощавого, была надета набекрень синяя капитанская фуражка. Я почувствовал, что в комнате творится неладное.

– Дайте догадаться, – сказал худощавый старик в капитанской фуражке. – Ты тигренок, правильно? Тот самый Виктор, которого мы все видели по телевизору.

– Правильно, – сказал я. – А вы кто?

– Старые друзья твоего отца, – медленно произнес крупный старик низким голосом.

– Не знал, что у моего отца есть старые друзья.

– Как видишь, есть. – Худощавый сделал глоток пива. – Это мы.

– Приятно слышать. – Я снова поглядел на встревоженного отца. – Старые друзья собрались вместе выпить пива, вспомнить добрые прежние времена. А почему такси снаружи?

– Это мое, – сказал худощавый.

– Оно же желтое.

– Это фирма «Желтое такси», дурачок.

– Вы, ребята, не возражаете, если я возьму пива и присоединюсь к вам?

– Если пойдешь на кухню, – худощавый старик поднял банку, – захвати еще одну. Все эти воспоминания вызывают жажду.

Я опять взглянул украдкой на отца. У меня не было настроения пить, но я подумал, что нужно к ним присоединиться. Отец явно не обрадовался моему приходу. Мне очень хотелось выяснить почему. Кроме того, я догадался, кто эти люди.

– Итак, как вы, ребята, познакомились? – спросил я, достав из холодильника на кухне две банки пива и вернувшись в комнату.

– Мы вместе росли, – сообщил крупный старик.

– Твой папа был моложе нас, – подхватил худощавый. – Но мы все же помним, как он пошел в армию. Весь из себя аккуратненький, с начищенными перышками. Он жил на богатеньком конце города.

– Довольно, – сказал отец. – Хватит старых историй.

– Почему хватит? – возразил я. – Я люблю старые истории.

– Он зачесывал волосы назад, они были черные, блестящие, немного волнистые – это в нем сказывалась еврейская кровь. И он всегда носил с собой тюбик бриолина и расческу. Всегда следил за прической.

– И имел успех у девушек, – вставил крупный старик.

– Конечно, имел, – кивнул худощавый. – Учись, мальчик. Хорошие волосы и прическа – великая сила.

Мы посмеялись – все, кроме отца, чьи волосы уже не были ни черными, ни блестящими.

– Так что же привело вас сюда? – спросил я.

Старики на диване переглянулись.

– Просто зашли повидать дружка, – ответил крупный старик.

– Правда? Просто зашли? Ни с того ни с сего?

– Ну, у Джоуи были кое-какие дела, которые нужно обговорить.

– Мы сделали твоему отцу выгодное предложение, – сказал худощавый, которого, значит, звали Джоуи.

– Это же здорово, – улыбнулся я. – Разве это не здорово, папа?

– Я уже сказал им, чтобы они меня не вмешивали, – буркнул отец.

– Ну, Джесс просто не понимает своего счастья, – сказал Джоуи. – Он всегда был таким: задирал нос и не замечал монетки под ногами.

– Все я понимаю, – отозвался отец. – Просто не хочу иметь с этим ничего общего. И Виктор не хочет.

– Мой отец всегда был немного близоруким, когда дело доходило до денег, – сказал я, лишь теперь осознав, что всю жизнь неверно воспринимал отцовскую порядочность. – Зато я могу заинтересоваться.

– Что скажешь, Ральф? – спросил худощавый плотного. – Ты думаешь, нужно взять парня в долю?

– Наверное, у нас нет выбора, – пожал плечами Ральф.

– Действительно, нет, – вздохнул Джоуи. – Парень явился вовремя.

– Мне повезло, да? – сказал я с такой широкой ухмылкой, что стало больно щекам.

Джоуи сделал добрый глоток пива и кивнул.

– Дело вот в чем, Виктор. Мы получили предложение, заманчивое предложение. Оно может изменить нашу судьбу, а наша с Ральфом жизнь, поверь, нуждается в изменении.

– Моя тоже, – заверил я.

– Этой возможностью нельзя не воспользоваться, тебе не кажется?

– У него нет желания связываться с этим, – отрезал отец.

– Пусть мальчик сам решает. – Джоуи сдвинул на затылок фуражку и откинулся на спинку дивана. – Мы получили предложение продать одну вещицу. Условия более чем выгодные.

– О, условия всегда можно сделать более выгодными. Я в этом специалист. Скажите, с кем вы ведете переговоры, и я все устрою.

– Не нужно вести за нас переговоры, дурачок, – сказал Джоуи. – Я тридцать лет за баранкой такси – давно научился договариваться о плате за проезд.

– Если вам нравится сделка, как она есть, тогда продавайте сами свою чертову вещицу, и дело с концом. Вам не нужен ни я, ни мой отец. У нас капитализм.

– Да, ты прав. Совершенно прав.

– Тут есть одна проблема, – сказал крупный старик.

– Всегда есть проблема, не так ли, Ральф? Давайте угадаю. – Я закрыл глаза, потер руками лицо, словно стараясь поймать идею. – Почему-то мне кажется, что вы не знаете, где находится эта вещица.

– Джесс, почему ты не сказал нам, что твой мальчик – прямо-таки Эйнштейн? – спросил Джоуи. – Почему ты ни разу не похвалился? Если бы у меня был такой мальчик, о нем знал бы весь мир.

– Он не такой умный, как кажется, – проворчал отец.

– Вообще-то, Джоуи, поскольку мой отец не интересуется этим делом, нам не стоит обсуждать его с ним.

– Такая сделка бывает раз в жизни, и ты хочешь лишить отца возможности поучаствовать? – возмутился Джоуи. – Я тобой восхищаюсь.

– Мы с отцом научились не смешивать бизнес с родством. Почему бы нам не поговорить в другом месте?

– Как насчет бара? – Джоуи облизнулся. – Все эти разговоры о деньгах вызывают жажду.

– Бьюсь об заклад, что у вас тоже, – сказал я Ральфу.

– Нельзя доверять человеку, который не пьет или не смеется. Так говорил мой отец. А еще он говорил, что не следует доверять никому по имени Эрл. – Ральф допил пиво. – К несчастью, так звали его самого.

– Тогда поехали, – сказал я. – Я угощаю.

– Это благородно с вашей стороны, сэр. Очень благородно. Ну что ж, в путь. Уверен, что у твоего папы есть чем заняться, кроме как тратить время на болтовню со старыми друзьями.

– Убежден в этом. Дайте мне минутку поговорить с ним, обсудить семейные дела.

Как только они вышли, я подскочил к отцу, который остался сидеть в кресле. Он грубо схватил меня за рукав.

– Ты знаешь, кто это такие? – спросил он.

– Да, знаю. Это те парни, которые тридцать лет назад околачивались вместе с Греком Чарли.

– Тогда зачем ты с ними связываешься?

– Во-первых, чтобы убрать их из твоего дома. Они пришли к тебе, чтобы разыскать меня, и тебе это было не слишком приятно.

– Сегодня воскресенье. Показывают «Филадельфию».

– И тебе не хочется пропускать игру.

– Зачем ты пришел?

– Хотел повидать тебя. И заодно задать несколько вопросов. Например, почему ты в долгу у старой ведьмы Калакос.

Он отвернулся.

– Не твое дело.

– Теперь мое, потому что она использует это, чтобы затянуть меня в то дерьмо, в котором плавает ее сын. Тебе придется рассказать мне, прежде чем я погружусь с головой. Но не сейчас. Сейчас мне нужно поехать выпить с Дубиной Ральфом и Малышом Джоуи.

– Будь осторожен.

– Думаю, я смогу справиться с парой таких приятных стариков.

– Они не такие уж старые и совсем не приятные.

Я посмотрел через приоткрытую дверь на желтое такси.

– Подростками они рыскали по району как волки, – сказал отец. – Избили одного парня до полусмерти бейсбольной битой.

– Ты меня в это втянул.

– Я сделал ошибку.

– Не думаю, что теперь они позволят мне отказаться. Кроме того, у меня есть вопрос, на который они могут ответить.

– Какой вопрос?

– Кто знает так много об этом деле, чтобы сделать предложение двум старым ворюгам.

Глава 23

– Мы видели тебя по телевизору, ты представляешь Чарли Калакоса, – сказал Джоуи Прайд, слизнув с верхней губы пивную пену.

Мы сидели в задней кабинке бара «Голливуд», расположенного на той же улице, что и дом отца. Между нами стоял полупустой кувшин и тарелка с солеными крендельками, перед нами – кружки из толстого стекла. Я взял горсть крендельков, потряс, как игральные кости, и закинул один в рот.

– Да, я его представляю.

– Ты что-то говорил о картине какого-то мертвого парня, украденной из какого-то музея.

– Да, говорил.

– Так вот, нам стало интересно, – Джоуи бросил взгляд на Ральфа, – что этот Чарли собирается сделать с картиной.

– Вернуть музею, – сказал я.

– Вернуть, правда? – спросил Джоуи. – О, это доброе дело. Как по-твоему, Ральф?

Толстяк кивнул, но, судя по его лицу, бескорыстное намерение Чарли не вызвало у него одобрения.

– Это доброе дело, – сказал он.

– Люди недооценивают такие дела, – продолжил Джоуи Прайд. – Все хотят быть крутыми и жестокими, каждый мечтает стать царем горы. Но доброе дело – это доброе дело. Чарли – чертовски добрый парень.

– Вы, ребята, знакомы с Чарли? – спросил я с неукротимым лицемерием.

– С кем, с Чарли Калакосом? – переспросил Джоуи. – Конечно, мы знаем Чарли. Мы вместе выросли. Маленький Чарли, добренький Чарли, придурок Чарли, пытающийся обворовать своих старых и верных друзей.

– Что вы имеете в виду под словом «обворовать»?

– Ну, эта картина… она же не принадлежит Чарли, так ведь?

– Вы правы. С точки зрения закона она принадлежит музею.

– Но мы здесь разговариваем не с точки зрения закона. Правда, Виктор? Точка зрения закона хороша для адвокатов и копов, когда они собираются вместе, чтобы обнюхать друг друга, как собаки у пня. Мы здесь говорим о том, что правильно или неправильно. А правильно то, что те, кто много лет назад участвовал в этом деле с Чарли, должны получить свою долю.

– Возможно, – сказал я. – Но это будет трудно, потому что Чарли отказывается говорить об ограблении и о том, кто в нем был замешан.

– А я что тебе говорил, Ральф? Чарли хочет забрать все себе.

– Похоже на то, – согласился Ральф.

– Не все так просто, – сказал я. – Одна помощница федерального прокурора очень решительно настроена выяснить, кто еще, кроме Чарли, участвовал в этом ограблении. Она хочет, чтобы Чарли рассказал все подробности кражи, но он отказывается.

– За теми, кто провернул это дело, до сих пор охотится федеральный чиновник? – спросил Ральф. – Какой смысл?

– Вы правы, смысла нет, потому что срок давности уже истек. Тем не менее она охотится. Я думал, что она просто ищет картину, но дело, кажется, в другом. У нее есть какая-то причина расследовать это ограбление.

Старики переглянулись, как будто знали, что именно ищет Дженна Хатэуэй. «Интересно», – подумал я.

– Я хочу, чтобы вы, ребята, поняли: отказываясь называть подельников, Чарли пытается не обмануть их, а защитить.

– Защитить от денег, – мрачно заметил Ральф.

Я пригнулся, посмотрел сначала на одного, потом на второго.

– Хватит прикидываться. «Они» – это вы, правильно?

Джоуи быстро оглядел бар, прежде чем наклониться к столу и сказать, понизив голос:

– «Они» – это мы.

– Черт возьми, я так и думал. Наверное, это было дьявольски интересное дело.

– Самое замечательное дело из всех, которые мы провернули, – подтвердил Джоуи.

По самодовольным рожам и ухмылкам я понял, что стариков распирает желание предаться воспоминаниям.

– Но я не понимаю одного. По слухам, это была работа банды профессионалов.

– А кто распустил эти слухи? – спросил Джоуи.

– Мы, – ответил Ральф.

– Ну и как пятеро уличных мальчишек провернули крупнейшее в истории города ограбление?

Джоуи поднял кружку, осушил ее, снова наполнил из кувшина и посмотрел на Ральфа. Тот кивнул в ответ.

– Ты никому этого не расскажешь?

– Я адвокат, Джоуи. Если нельзя доверять адвокату, то кому можно?

– Как обычно, – сказал Джоуи, – все началось в баре.

Тридцать лет назад они сидели в точно таком же баре, как «Голливуд». Ральф с черными от въевшегося металла руками, и вечно озабоченный Хьюго Фарр с цементными пятнами на джинсах и рабочих ботинках, и чистюля Чарли Калакос, и Джоуи Прайд, который пришел раньше других и уже успел уговорить кувшин пива, отчего теперь начинал чувствовать сладкое забытье. Все четверо находились на том этапе жизни, когда она должна меняться. Но для них она будто остановилась.

В жизни есть некая линия, объяснил мне Джоуи, которую трудно разглядеть, поскольку она размыта. По одну ее сторону все мечты сбываются, по другую – так и остаются бесплодными фантазиями, в которые веришь только для того, чтобы не умереть с тоски (Джоуи назвал их «мечтами идиотов»). Все четверо никак не могли перейти эту черту.

Ральф гнул металлические заготовки на заводе Карлова, русского сукина сына. Ему хотелось открыть мастерскую – ничего особенного, не «Стандарт пресс стил», просто что-то свое. Но Ральф был бабником, и всегда находилась женщина, на которую он спускал деньги. Его мечта о том, чтобы стать самому себе хозяином, была такой же пустой, как его банковский счет.

Хьюго тоже мечтал о собственном бизнесе. Хотел заделаться магнатом. Он поступил в колледж, но взял академический отпуск, когда его отец заболел. Он думал, что заработает немного денег, поможет матери и вернется к учебе. По какой-то причине план не удался. Хьюго так и остался на стройке. Он укладывал бетон, брал у подрядчика авансы и засиживался допоздна в барах, стремясь забыть о колледже и о стройке.

Все, что хотел Чарли, – это сбежать от матери, найти себе девушку, купить дом и зажить самостоятельно. Это была его «мечта идиота». Она представлялась ему такой грандиозной, что он боялся ее осуществить. И вот вечерами он сидел с приятелями в баре, дул пиво и не замечал, как проходят годы.

Джоуи был самым здравомыслящим в этой компании, хотя официально его признали ненормальным. У него было две судимости. В первый раз его арестовали за угон машины, а второй – несколько лет спустя – за то, что он на улице, размахивая пистолетом и огромным деревянным крестом, внушал прохожим, будто Джимми Хендрикса распяли за грехи. Он всегда любил мощные автомобили, мечтал собирать их и с ревом носиться по бульварам. Но когда его в конце концов выпустили из психиатрической больницы штата, он смог найти только одну работу – водителем такси. Он уверял всех, что занимается извозом временно, однако это «временно» тянулось уже дольше его тюремного срока. Для Джоуи жизнь тоже как бы остановилась.

И вот они сидели в баре, проклинали судьбу, с которой тем не менее смирились, как с изношенными, но удобными джинсами, и гадали, заглянет ли к ним Тедди Правитц.

Тедди был ловким парнем – он сумел вырваться из повседневной суеты. Уехав из Филадельфии на Западное побережье, он стал для них чем-то вроде легенды – не столько человеком из плоти и крови, сколько воплощением успеха, не выпавшего на их долю. Они не пытались выяснить, чем он промышляет на западе, но были уверены, что у него жизнь сложилась куда лучше, чем у них. И вдруг он вернулся. Все четверо думали, что Тедди приехал домой, дабы поздороваться со старыми друзьями, опрокинуть стаканчик, выпить пива и немного поболтать. Но они ошибались.

Он вошел в бар как иностранный властелин. Его встретили громкие приветствия, веселые возгласы, шлепки по спине и плеск разлитого пива. Он пару раз угостил всех выпивкой, сверкая улыбкой и будто невзначай демонстрируя толстую пачку денег. Он гордился собой. В его манерах проскальзывала какая-то шероховатость, что-то калифорнийское, словно солнце Западного побережья выжгло в нем все приметы родной местности. Казалось, что через минуту он оседлает доску для серфинга и помчится на ней по Броуд-стрит, сияя улыбкой и яркой жилеткой под хиппи. Он словно явился из другого измерения, радостного, светлого и таинственного. Он был ослепителен.

Друзья расположились в задней кабинке. Четверо закидали вопросами пятого, но тот отвечал лаконично.

«Где ты был, Тедди?» – «То здесь, то там». – «Женился?» – «Не-е». – «Работаешь?» – «От случая к случаю». – «Много зарабатываешь?» – «Более чем достаточно». – «Вернулся навсегда?» – «На время». – «Почему?» – «Есть причина». – «Закажем еще, Тедди?» – «Конечно. Я угощаю». – «Ну, давай рассказывай, зачем вернулся?»

«Ребята, – сказал он наконец, сияя глазами. – Я вернулся только по одной причине: чтобы дать вам шанс выбраться из этой дыры. Последний шанс на освобождение».

– Интересно, – сказал я, – что-то вы, ребята, не похожи на освобожденных.

– В том-то и дело, – вздохнул Джоуи. – Тридцать лет спустя мы по-прежнему бедны как монастырские крысы и все еще пытаемся изменить свою жизнь.

– Но картина была только частью добычи. В фонде Рандольфа взяли много другого – драгоценные камни, золото и даже кое-какую наличность. Вы чертовски хорошо поживились.

Они не ответили. Малыш Джоуи и Дубина Ральф хмуро уставились на свои кружки. Джоуи поспешно допил пиво, схватил кувшин, вылил себе остатки и залпом проглотил.

– Что случилось с добычей? – спросил я.

– Мы кое-что получили, – сказал Джоуи. – Свою долю наличных.

– А остальное?

– Исчезло, – сказал Ральф.

– Как?

– Разве это важно?

– Мы сейчас толкуем о том, как бы все это вернуть, – сказал Джоуи. – К нам подходил один тип. Он знает, что мы давно знакомы с Чарли и что можем на него повлиять, поскольку мы старые закадычные друзья и в свое время были в одной компании.

– Кто сделал вам предложение? – спросил я.

– Это не важно, – ответил Ральф.

– Нет, важно.

– Он вроде как крутой и хочет сохранить все в тайне. Но предлагает достаточно, чтобы мы заинтересовались. Скажу больше: этот тип дает достаточно, чтобы мы немного рассердились, если не получится так, как он хочет.

– Немного рассердились?

– Да. Вот и вся история. Передай Чарли, что уловом надо делиться по справедливости. Передай, что бейсбольных бит не будет.

– Это угроза, Джоуи? – спросил я.

– Нет-нет, ты меня неправильно понял. Я такой же добрый, как Чарли. Разве я недобрый, Ральф?

– Он добрый, – подтвердил толстяк.

– Просто мы давно не играли в бейсбол и хотим поиграть в другую игру. Как в старые времена. Передай Чарли насчет бейсбольных бит, и он поймет.

– Хорошо, передам, – сказал я. – А вы, если снова появится ваш крутой, дайте мне знать. – Я вручил каждому свою визитную карточку. – Вы говорили кому-нибудь об этом предложении?

– Да, людям, которых оно могло бы заинтересовать.

– Например?

– Твоему отцу.

– Ладно. Впредь не трогайте его. Кому-нибудь еще?

– Матери Чарли.

Я закрыл глаза, покачал головой:

– Вы, ребята, еще глупее, чем я думал.

– Виктор, мы всего лишь подстраховываемся.

– Скорее, роете себе могилы. Вот что: прежде чем я что-то предприму, мне нужно знать – этот тип действительно крутой или только гнет пальцы.

– О, он действительно крутой, – сказал Джоуи.

– Откуда вы знаете?

– Он заплатил за знакомство. Дал по паре сотенных только за то, чтобы мы с ним поговорили.

– Не возражаете, если я взгляну?

– Я, к сожалению, уже истратил свои. Расходы и все прочее. У меня же счетчик в машине.

– Ну да, конечно. Как насчет вас, Ральф? Остались эти сотенные?

Ральф полез в карман брюк, достал золотой зажим для денег с каким-то медальоном, вынул пачку денег и развернул их.

– Ну, ты даешь, – сказал Джоуи. – Утаиваешь от меня деньги. Я же просил одолжить червонец.

– Я не говорил, что его у меня нет. – Ральф вытянул из пачки две стодолларовые купюры.

Они были новыми и хрустящими, как будто только что вышли из-под печатного пресса. Я поднес их к носу, втянул свежий запах типографской краски. И ощутил кое-что еще. Понюхал снова, на этот раз придирчивее. Какой-то дорогой цветочный запах. «Сукин ты сын!»

Лавендер Хилл.

Глава 24

– Виктор Карл у телефона.

– Привет, Виктор. Как приятно снова услышать ваш мелодичный голос! Вы оставили сообщение на моем сотовом?

– Лавендер?

– Он самый.

– Лав, приятель, вы меня убиваете.

– Виктор, давайте сразу договоримся. Прежде всего я вам не приятель и никогда им не был. Забудьте про скейтборд и вспомните, что вам уже далеко не шестнадцать лет. Что касается второй части вашего отвратительного предложения – о том, что я вас убиваю, – то это можно устроить.

– Не смешно.

– Рад слышать, потому что в мои планы не входит смешить вас. Шутов не принимают всерьез. Позвольте вас предупредить, Виктор: я могу щебетать и чирикать, но меня, мое предложение и мою заинтересованность следует принимать очень серьезно. В городе наводили справки обо мне и моем местонахождении. Мне это крайне неприятно.

– Думаете, это я вас проверял?

– Я надеялся, что вы будете вести себя благоразумно, но, оказывается, зря. У меня сложилось впечатление, что ваш человек, наводивший обо мне справки, хотел вызвать слухи о том, что меня изучают. Виктор, такое расследование настолько напоминает публичное унижение, что мне становится не по себе. Скажите вашему сыщику, чтобы он угомонился, иначе я найду другой способ окоротить его.

– Знаете, Лав, по телефону вы гораздо менее любезны, чем при личной встрече.

– Я недоволен, а в этом случае трудно сохранять любезность. Зуд идет по коже.

– Ну, тогда я тоже недоволен, Лав. Вами, приятель. Потому что сегодня встретился с Джоуи и Ральфом. Старики показали мне сотенные бумажки, которые подозрительно источают ваш драгоценный запах.

– Как бестактно с их стороны показывать деньги и как практично с вашей принюхиваться к денежным купюрам!

– Из разговора со стариками я вынес мнение, что вы стараетесь подобраться к картине через них.

– А что вы хотите, Виктор? Я с нетерпением ожидал ответа от вас, но не услышал ни слова. Отсюда я сделал вывод, что вы пренебрегли моим предложением.

– У меня не было возможности поговорить с клиентом после нашей встречи. Он ведь в бегах, до него не так легко добраться.

– Приложите больше усилий.

– Своими действиями вы только все усложняете.

– Усложнять жизнь адвокату – это последнее, о чем я мечтаю. Что касается вашего клиента, я просто предоставляю ему выбор. Он может взять деньги себе или поделиться с друзьями. А если эти старые друзья надавят на него, чтобы он принял правильное решение, то я буду только рад.

– Ваши действия затрудняют возвращение картины в музей.

– Совершенно верно, дорогой мой.

– Готовите более привлекательное место для Рембрандта?

– Да-да, вы видите меня насквозь, как рентгеновский аппарат.

– Вы ведете переговоры как хищник. Акула например.

– Я веду переговоры как гиена, с малой степенью юмора. Но заканчиваю переговоры как акула.

– Не сомневаюсь, Лав. Как вы вообще нашли этих стариков?

– Вы меня недооцениваете, Виктор, что само по себе хорошо. Так намного легче работать. Однако имейте в виду: у меня много достоинств, и среди них определенная жалость к маленьким животным. К сожалению, в число моих достоинств не входит терпение. Я нетерпеливый человек, как и тот, которого я представляю. Решайте быстрее, Виктор, или я буду вынужден решать сам.

– Арифметическую задачку?

– Нет, перейти ли к плану Б.

– Что такое «план Б»?

– Потрясающе неприятная вещь.

* * *

– Виктор Карл у телефона.

– Привет, Виктор, это я.

– Ты?

– Да, я. Я вот сидела и думала о тебе.

– Обо мне?

– Конечно, о тебе, дурачок, и решила вот позвонить.

– Это хорошо.

– Как твои дела?

– Прекрасно, наверное.

– Смотрел игру? «Филадельфия» сегодня проиграла. Я всегда немного расстраиваюсь, когда она проигрывает.

– Тебе нужно принимать антидепрессанты.

– Одно время я встречалась с игроком «Филадельфии». С полузащитником.

– Если учесть состояние игровых полей, тебе, должно быть, приходилось несладко.

– Господи, конечно. Всякий раз, когда он ошибался, каждый человек в клубе считал своим долгом заявить об этом. «Ну, твой друг дал жару». Как будто это была моя вина. Но потом он переехал в Сиэтл и между нами все кончилось.

– Это плохо.

– Ну, в действительности он был не очень хорошим полузащитником. С другой стороны, нужно отдать ему должное, он подписал двухлетний контракт на четыре с половиной миллиона долларов.

– Могу я задать один вопрос?

– Конечно.

– Ты кто?

– Моника.

– Простите?

– Моника. Моника Эдер. Помнишь?

– О да, конечно, Моника. Да. Правильно. Моника. Из клуба «Лола», или как ее там. Та, у кого пропала сестра. Да, теперь понял. Как дела?

– Ну, «Филадельфия» проиграла.

– Зачем звонишь?

– Большинство парней, когда они приглашают меня на свидание и все идет хорошо, на следующий вечер появляются в клубе. По крайней мере чтобы взглянуть на меня еще раз. Поэтому я рассчитывала вскоре тебя увидеть, но ты так и не пришел.

– У нас не было свидания, Моника.

– Мы вместе поужинали.

– В основном ужинала ты.

– В ресторане.

– В придорожной забегаловке.

– А ты за меня заплатил.

– У меня хорошие манеры.

– Разве это не было свиданием?

– Нет.

– Ну и ну. Я, наверное, неправильно тебя поняла.

– Извини. Мы просто разговаривали о твоей сестре. Мне показалось, ты этого хотела, и я согласился выслушать.

– Это ты завел о ней разговор.

– Нет, просто назвал имя. Почти с самого начала мне стало очевидно, что мы имеем в виду разных людей. Шанталь Эдер, которую я ищу, не твоя сестра.

– Ты уверен?

– О да.

– А вообще-то почему ты ее ищешь? Ты мне так и не сказал.

– Это не важно.

– Хочешь сохранить тайну? Я понимаю.

– Здесь нет никакого секрета. Моника, хотя я рад слышать твой голос, мне пора идти, правда.

– Тебя зовет подружка?

– У меня нет подружки.

– Значит, ты женат?

– Нет.

– Вот как. – Пауза. – Понимаю. Вот так, да?

– Как?

– Ты не встречаешься со стриптизершами.

– Ну, до сих пор не встречался. Извини.

– Не беспокойся, мы к этому привыкли. Ты удивишься, когда узнаешь, сколько мужчин приходят в клуб, чтобы потереться лысинами о наши груди. Им и на ум не приходит кого-нибудь из нас пригласить на свидание.

– Я не из тех мужчин.

– Значит, для тебя не проблема познакомить стриптизершу со своей мамочкой?

– Со своей матерью. Никаких проблем. Если закачать в нее достаточно водки, она присоединится к тебе у шеста. Я хочу сказать другое. Я не хожу в такие клубы.

– Но ведь ты был в клубе «Лола».

– Только чтобы познакомиться с тобой и спросить о Шанталь.

– Тогда опять задам тебе этот вопрос: зачем?

– Правда, Моника, я должен идти.

– Значит, ты не хочешь выпить со мной как-нибудь вечером?

– Нет, наверное.

– Мужчины всегда говорят, что хотят, чтобы женщины проявляли инициативу, но когда мы это делаем, они заявляют, что мы навязываемся от отчаяния и одиночества. Думаешь, я навязываюсь?

– Но не от одиночества, нет.

– Тогда в чем дело? Моя грудь слишком маленькая?

– Нет, конечно.

– Тебе не нравятся брюнетки?

– Мне очень нравятся брюнетки. Послушай, Моника, это трудно объяснить в двух словах. Я умру со стыда. И вообще мне нужно идти, правда.

– И все-таки скажи.

– У тебя прекрасная грудь. Больше чем прекрасная.

– Нет. Скажи, почему ты ищешь Шанталь?

– Если скажу, ты повесишь трубку и больше не будешь звонить?

– Обещаю.

– Ладно. Со мной случилась странная, постыдная история. Однажды вечером я напился до беспамятства. А когда очнулся, обнаружил на своей груди татуировку с именем.

– Каким именем, Виктор?

– Шанталь Эдер. Я не помню, как она появилась и почему. Хотел у тебя это узнать.

– Очень странно.

– Мне и в голову не пришло, что Шанталь – твой сценический псевдоним; я решил, что это твое настоящее имя. Но поскольку ты не видела меня раньше, а я – тебя, значит, моя татуировка не имеет ничего общего ни с тобой, ни с твоей пропавшей сестрой.

– Да, ты прав. Если только…

– Спасибо за звонок, Моника, но я должен повесить трубку.

– Эй, Виктор, могу я задать еще один вопрос?

– Нет.

– Хочешь познакомиться с моими родителями?

– Ни в коем случае.

– Ты им понравишься. Я устрою встречу. И дам тебе знать когда.

– Моника, не надо.

– Пока-пока.

– Моника? Ты слушаешь? Моника? Моника? Вот дерьмо!

* * *

– Виктор Карл у телефона.

– Привет, Виктор, это я.

– Привет, Бет. Дьявол, ну и вечер! Телефон надрывается каждую минуту, а звонки один хуже другого.

– А теперь звоню я, как по заказу. Что у тебя?

– Ничего нового. Дело Калакоса понемногу усложняется. Тем не менее трупы вокруг пока не плавают.

– О, я помню то дело. Ты оказался замешанным в убийстве. Меня до сих пор при воспоминании бросает в дрожь. Не для таких дел я оканчивала юридическую школу.

– Тебе больше нравится дело Терезы Уэллмен?

– Разумеется.

– Она оправилась от допроса, который я ей устроил?

– Достаточно быстро. А заседание после перерыва, когда ты задавал ей вопросы о лечении, новой работе и доме, который ей купили родители, прошло просто сказочно.

– Видишь, Бет, как хорошо мы работаем вместе.

– Да, у нас с тобой никогда не было проблем. Ты занят завтра примерно около полудня?

– Не особенно.

– Мы можем встретиться?

– В офисе?

– Нет, где-нибудь в другом месте.

– Что-то случилось?

– Я тут кое о чем подумала.

– Бет, только не это.

– О своей жизни.

– Черт возьми, Бет, не надо продолжать. Лучше переключись на другой канал и посмотри, что там идет.

– Я решила подвести итоги, Виктор.

– Мне уже страшно. Почему-то все эти раздумья, Бет, ведут только к несчастью.

– Значит, мы вместе уйдем из офиса где-то в половине одиннадцатого, это нормально?

– Ты так и не сказала, куда мы пойдем.

– Я знаю куда. До завтра.

* * *

– Виктор Карл у телефона.

– Карл, гнусный сукин сын. Ты занят?

– Да, занят.

– И не можешь встретиться со мной?

– Все зависит от обстоятельств.

– От каких?

– От того, кто ты такой.

– Не узнаешь меня по голосу?

– А, это угадайка! Давай поиграем. У тебя голос как у носорога на охоте. Ты Барри Уайт?[8]

– Почти угадал. Это Макдейсс.

– Тот самый Макдейсс?

– Да.

– Вот дерьмо!

Глава 25

Есть множество людей, которых не хочется слышать поздним воскресным вечером. Например, я не хотел бы, чтобы позвонил онколог, или девушка, с которой занимался любовью полгода назад и с тех пор не встречался, или инспектор дорожной полиции, или морской пехотинец, или мать… ну, лично я не хотел бы услышать свою мать. Но детектив из убойного отдела в этом списке занимает первое место.

Детектив Макдейсс из отдела по расследованию убийств Управления полиции Филадельфии направил меня на улицу в южном конце Грейт-Нортист в нескольких кварталах к востоку от дома Калакосов. Само местоположение давало ключ к разгадке, потому что Макдейсс мне почти ничего не сказал. Он был крупным мужчиной, мало доверявшим мне, что вполне объяснимо, поскольку его работа заключалась в том, чтобы сажать моих клиентов, а моя – в том, чтобы расстраивать его планы при каждом удобном случае. Он не сообщил никаких подробностей, просто дал адрес, но когда я нашел улицу, мне оказалось нетрудно выбрать нужный дом, потому что перед ним толпились зеваки, бегали копы, вспыхивали «мигалки», желтела лента, которой огораживают место преступления, стояли грузовики со спутниковыми антеннами, набитые репортерами, ждущими своего часа. Я удивился, когда не увидел продавцов футболок.

Припарковав машину в двух кварталах от этого балагана, я надел пиджак (нет ничего более неприметного, чем парень в простом синем костюме) и медленно двинулся к эпицентру события – скромному кирпичному дому с открытой бетонной верандой и маленьким газоном всклокоченной травы. На подъездной дорожке виднелся фургон с открытыми задними дверями и чем-то темным и бесформенным на носилках внутри. Когда я подошел, двери фургона захлопнулись. Я облегченно вздохнул, когда машина отъехала. За годы работы адвокатом я повидал достаточно, чтобы знать: мой желудок предпочитает, чтобы я появлялся на месте преступления после убытия трупа в морг.

Подойдя к желтой ленте, я жестом подозвал полицейского в форме, наклонился к нему и как можно более тихо, но весьма разборчиво произнес:

– Макдейсс попросил меня приехать.

– Вы адвокат, которого нам рекомендовали остерегаться? – спросил полицейский чуть громче, чем следовало.

– Можно потише? Не нужно, чтобы пресса знала, что я здесь.

– Понятное дело, – сказал он тихо и подмигнул.

– Да, я тот самый адвокат. Виктор Карл.

– Проходите.

– Спасибо.

Я поднырнул под ленту, стараясь быть как можно незаметнее. Едва ступив на вторую ступеньку крыльца, я услышал за спиной грубый крик.

– Эй, парень! – орал тот самый полицейский. – Скажи Макдейссу, что приехал этот подонок, Виктор Карл, придурочный адвокат, которого нам велели остерегаться.

Я инстинктивно повернулся к репортерам, выскочившим из грузовиков. Засверкали вспышки. Кто-то выкрикнул мое имя, кто-то стал громко задавать вопросы о Чарли и Рембрандте и о том, связано ли это убийство с ажиотажем вокруг картины. Вот вам и тайное появление на месте преступления.

Я обернулся к полицейскому:

– Спасибо, приятель.

– Всегда рады услужить, – ответил он с усмешкой.

Я опять повернулся к стае репортеров и, прежде чем направиться в дом, заметил в толпе рыжие волосы, обрамлявшие бледное веснушчатое лицо.

Это было настоящее место преступления. Повсюду сновали копы, что-то записывая в блокноты, криминалисты брали пробы и наносили дактилоскопический порошок на стены и дверные ручки, фотографы делали снимки, и все шутили и поедали сандвичи.

Я двинулся в гостиную. Меня остановил полицейский в форме и попросил подождать, пока он не найдет Макдейсса.

Дом нуждался в ремонте. Возможно, это не замечали его обитатели, но я без труда обнаружил потравы времени. Когда-то светлые стены потемнели, лак на мебели потускнел, ковровый ворс истерся. На всем лежал коричневатый оттенок, а пахло так, словно дом вымачивался в никотине бесчисленное количество лет. Здесь был и другой запах – отталкивающий, говорящий о гниении, распаде и смерти. Мне он показался знакомым, и вскоре я вспомнил, где его чувствовал: в комнате миссис Калакос.

На ковре были разложены пронумерованные карточки – каждая рядом с меловым кружочком. А на краю ковра, напротив заставленного бутылками сервировочного столика, виднелись нарисованный мелом контур человеческой фигуры и безобразное темное пятно.

Через дверной проем я увидел кухню, озаренную яркой лампой, и Макдейсса в коричневом костюме и черной шляпе, который разговаривал с Лоренсом Слокумом. К ним подошел тот самый полицейский, просивший меня подождать. Выслушав его, они одновременно повернули головы. Макдейсс неодобрительно покачал шляпой и поманил меня пальцем. Слокум, когда я направился к ним, с отвращением отвернулся.

– Кто? – спросил я, имея в виду жертву преступления.

Макдейсс проводил взглядом полицейского и сказал:

– Парень по фамилии Чулла.

– Я его знаю?

– Подозреваю, что знаешь. Мы нашли твою визитку в его бумажнике.

– Вот как. – Тут я вспомнил, где слышал эту фамилию. Ее называла миссис Калакос. – А зовут его, случайно, не Ральф?

– Именно так.

– Отчего он умер?

– Одна пуля в колене, две в голове.

– Когда?

– Несколько часов назад.

– Кто убийца?

– Если б мы знали, ты бы нам не понадобился.

– Друзья называли его Дубина Ральф.

– Да, он был крупным парнем. Почти как я.

– Дайте мне минутку, ребята.

– Не думал, что ты можешь побледнеть сильнее, – сказал Макдейсс. – Выходит, ошибся.

Я прошаркал в гостиную, плюхнулся в большое мягкое кресло и обхватил голову руками. Мне нужно было перевести дух, а также усмирить страх, грозивший проявиться медвежьей болезнью. Дубина Ральф погиб всего через несколько часов после того, как я с ним и Малышом Джоуи попил пива в «Голливуде». Дело Чарли Калакоса принимало плохой оборот. Я посмотрел сквозь пальцы на истертый ковер. Между моими ботинками лежала карточка под номером семь, а рядом с ней, в центре кружка, проступало бурое пятно. Передышка не помогала.

Я взглянул на Макдейсса и Слокума. Они, не обращая на меня внимания, пытались восстановить картину происшествия. У них были вопросы, и я на некоторые знал ответы. Но одни ответы я не мог дать, потому что это запрещал мне закон, а другие, угрожавшие тому, что я еще накануне считал легким заработком, – не хотел. Пока я прикидывал, как поступить, кучка драгоценностей в ящике письменного стола истаяла в моем воображении. Вместо нее возник бесформенный мешок на носилках в фургоне.

Я задумался о том, кто мог хладнокровнейшим образом убить Ральфа Чуллу. Наверное, Дубина Ральф за много лет нажил себе кучу врагов, которые и убрали «совсем не приятного парня», по выражению моего отца. Но почему именно сейчас, когда Ральф и Джоуи влезли в самый эпицентр событий? Неужели совпадение? И кто знал, чем интересуется Ральф? Лавендер Хилл, сделавший ему более чем щедрое предложение? Джоуи Прайд, напарник Ральфа в этом предприятии? Миссис Калакос со своим громадным револьвером, к которой старые бандюги заходили, прежде чем заявиться к моему отцу? Или Грек Чарли, услышавший о намерении бывших дружков от матери? Все они попадали под подозрение, но такие подозрения вряд ли можно было назвать серьезными.

– Как, по-вашему, это случилось? – спросил я, не вставая с кресла.

– Ты готов разговаривать? – осведомился Макдейсс.

– Я готов слушать.

Макдейсс раздраженно покачал шляпой и посмотрел на Слокума – тот кивнул.

– Ральф Чулла был дважды женат и дважды разведен, – начал Макдейсс. – Его мать умерла пять лет назад, и после этого он жил здесь один. Очевидно, он впустил убийцу в дом и закрыл за ним дверь. Насколько мы можем судить, борьбы не было. Убийца стоял там, жертва – здесь. Жертва повернулась к журнальному столику, чтобы, может быть, наполнить стаканы. Первый выстрел, произведенный сзади, раздробил Чуллу колено и вызвал сильное кровотечение. Никто из соседей не слышал выстрела, поэтому возможно, что пистолет был с глушителем. Гильзы мы не нашли. Баллистики определят калибр точно, но навскидку – средний, например тридцать восьмой. После того как жертва упала на пол, убийца два раза выстрелил в правую часть головы.

– Левша?

– Я тоже так подумал.

– Сколько времени прошло между выстрелами в колено и в голову?

– Трудно сказать. Может быть, коронер определит примерное время. Но колено было обернуто кухонным полотенцем, и это кажется немножко странным.

– В кухню вел кровавый след?

– Нет.

– Тогда рану забинтовал убийца, – предположил я.

– Мы считаем так же, – сказал Макдейсс. – Вероятно, он что-то искал – и хотел, чтобы жертва не истекла кровью и сама указала, где хранится это что-то. Поэтому мы так заинтересовались, когда нашли твою визитку. Надеялись, что ты прояснишь причину убийства.

– Кто вызвал полицию?

– Звонок по номеру девять-один-один от неизвестного поступил из телефонной будки недалеко отсюда. Панический голос. Жертва названа по имени.

– Убийца?

– Тот, кто это сделал, не мог паниковать. В любом случае мы сняли отпечатки пальцев с телефонной трубки и мелочи в автомате.

– Кто-нибудь хоть что-то заметил?

– Детективы обходят соседей. Пока никаких результатов.

– Что-нибудь пропало?

– Непохоже. Дорогое кольцо на пальце, часы на месте, бумажник с твоей визиткой и кредитной картой в кармане. Наличных мы не нашли.

– А зажим для денег?

– Какой такой зажим?

Я посмотрел в окно на улицу. Перед моим внутренним взором мелькнуло что-то желтое.

– У него была с собой сегодня довольно толстая пачка денег, перехваченная золотой скобой с медальоном.

Макдейсс посмотрел на Слокума, и тот пожал плечами.

– Значит, ты сегодня встречался с Ральфом Чуллой? – спросил Макдейсс.

– Да.

– О чем вы разговаривали?

Я встал с кресла, на секунду закрыл глаза и попытался утихомирить желудок.

– Продолжай, Виктор, – велел Слокум.

– Ральф Чулла был старым другом Чарли Калакоса, – сказал я.

Слокум даже не моргнул: он уже знал об этом.

– Ральф хотел встрять в переговоры о возвращении потерянного Рембрандта. Они со старым другом, Джоуи Прайдом, полагали, что могут продать картину какому-нибудь денежному мешку, поэтому встретились со мной, чтобы я уговорил Чарли.

– Как они с тобой связались? – спросил Слокум.

– По телефону.

– Где вы встречались?

– В баре «Голливуд».

– Он находится недалеко от дома твоего отца?

– Не заметил.

– Во сколько вы встречались?

– Около двух.

– С вами был кто-нибудь еще?

– Нет, только Ральф, Джоуи Прайд и я.

– Ты знаешь, где живет этот Джоуи Прайд?

– Не знаю.

– Как он выглядит?

– Ровесник Ральфа. Худощавый, нервный, чересчур разговорчивый. Афроамериканец. Водит желтое такси. Вот и все.

– Если он с тобой свяжется, дашь нам знать?

– Можете на это рассчитывать.

– Они говорили, кто именно хочет купить картину?

– Нет, но Ральф показал пару стодолларовых купюр, которые получил в задаток. Вот откуда я узнал о зажиме для денег.

– А теперь они исчезли. Что ты им сказал?

– Объяснил, что картина по закону принадлежит музею.

– А дальше?

– И что я не собираюсь заниматься незаконной деятельностью.

Слокум безучастно посмотрел на меня, воздержавшись от вопроса, как следует воспринимать мои слова: как полуправду или откровенное вранье.

– Избавь нас от словоблудия, – посоветовал Макдейсс, менее воздержанный на язык. – Мы слишком давно тебя знаем.

– Как они реагировали на твой отказ? – спросил Слокум.

– Не слишком хорошо.

– Но ты дал им свою визитку, – констатировал Макдейсс.

– Я бизнесмен. Я раздаю свои визитки и нищим, и посыльным, и детям в колясках.

– Почему Ральф Чулла и Джоуи Прайд решили, что имеют какие-то права на картину? – спросил Макдейсс.

– Из их рассказа я понял, что они участвовали в краже.

Слокум и Макдейсс посмотрели друг на друга, как будто уже обсуждали эту версию.

– Что говорит насчет их соучастия твой клиент? – спросил Слокум.

– То, что он говорит, является конфиденциальной информацией, – ответил я.

– Выходит, о задатке знал только парень, который вручил его Чулле и Прайду.

– Ты вправду думаешь, что Ральфа убили за пару сотен баксов?

– Если бы ты проработал на моем месте столько же, сколько я, то знал бы, как дешево ценят человеческую жизнь те, кто нажимает на спусковой крючок.

– Мы хотим поговорить с твоим клиентом, – сказал Слокум.

– В таком случае скажи Хатэуэй, чтобы она перестала воображать себя ангелом в белых одеждах. Ситуация становится опасной.

– Я поговорю с ней.

– Хорошо.

– Что ты скажешь Чарли?

– Когда я в конце концов с ним свяжусь, скажу правду. Скажу, что обстановка ухудшается, что произошло убийство, поэтому для него лучше всего забыть об этой несчастной картине и убраться к чертовой матери из Додж-сити.[9]

Глава 26

Она ждала нас у переднего крыльца – высокая и стройная блондинка с черными корнями волос, с кольцами в ушах, позванивающими браслетами, ярко-красными губами и стремительным злым взглядом футбольного полузащитника. Портфель из коричневой кожи, черные туфли на высоких каблуках, серебристый автомобиль, припаркованный перед домом. Увидев, что мы подходим, она посмотрела на часы, нетерпеливо постучала каблучком, и я пришел в ужас от одного ее вида. Разумеется, она ждала нас. Она была риелтором.

– Вы будете в восторге от этого дома, Бет, – посулила она напряженным голосом, когда мы поднимались по бетонным ступенькам к домику с узким фасадом и террасой. – Понимаю, что мой звонок был несколько неожиданным, но мне хотелось, чтобы вы успели посмотреть дом до того, как приедут другие покупатели. Интерес к этому объекту огромен. Он недолго простоит пустым.

– Спасибо, Шейла, – сказала Бет.

– А это ваш парень?

– Партнер по работе, Виктор.

– Заботливый партнер, – уточнил я.

– Рада с вами познакомиться, Виктор. Вы партнеры по жизни или как там сейчас это называется? Так трудно разобраться в современной терминологии.

– Юридические партнеры, – сказал я.

– О! – Она коснулась ладонью моей руки.

От Шейлы исходил резкий, угрожающий запах, словно она обрызгалась новыми духами от «Ревлон» под названием «Барракуда».

– Очень любезно с вашей стороны откликнуться на мое приглашение. Итак, мы готовы?

– Наверное, – сказала Бет.

– А теперь включите свое воображение, – предложила ей Шейла и достала из сумочки ключи. – Дом не был подготовлен для продажи, поэтому выглядит немного запущенным, но это нам выгодно: цена ниже. Представьте его свежеокрашенным, с отполированными полами и новыми светильниками, особенно бра.

– Почему именно бра? – спросил я.

– О, теперешняя обстановка просто отвратительная. Но стены будут выглядеть сказочно, если оформить их ярко, в стиле «арт деко». Я бы добавила матовое стекло. – Она нашла нужный ключ, повернула его в замке и плечом толкнула дверь. – Давайте посмотрим.

Из открытой двери ударил запах плесени, словно дом стоял необитаемым уже много лет. Я приготовился уклоняться от летучих мышей.

Риелтор Шейла уверенно переступила порог, включила свет и распахнула окно. Мы с Бет осторожно последовали за ней и очутились в гостиной. Грязный деревянный пол рассохся и покоробился, краска на стенах облупилась, выключатели провисли на голых проводах, подоконники сгнили, потолок треснул во всю длину.

– Разве не чудесно? – спросила Шейла. – Разве не замечательно? Только и нужно: поменять полы, поклеить фотообои и купить кожаный диван. Возможности этого дома просто поражают. А кухня! Она больше, чем некоторые квартиры в кондоминиумах, которые я продаю.

Мы прошли через арку в маленькую грязную обеденную зону без окон и оттуда – опять через арку – на кухню с двумя стойками, покосившейся плитой и холодильником со сглаженными углами, который по праву должен был принадлежать музею. Грязно-коричневый линолеум на полу разъехался по швам.

– Очаровательно, просто очаровательно, – восхитилась руинами Шейла. – Утром здесь солнечно, а это сказочное достоинство. Можно сперва поиграть в футбол, а потом позавтракать. Это лучшее место в доме.

– Это? – спросил я.

– О да, Виктор. У меня есть клиенты, живущие в домах по полмиллиона долларов, они пошли бы на все ради такой кухни. Возможностей для перестройки не счесть. И что бы вы ни вложили в кухню, при продаже получите вдвое больше, особенно при таком большом метраже.

– Здесь действительно есть потенциал, – согласилась Бет.

– Видите, Виктор, какое у Бет чутье. Она представляет себе, во что может превратиться эта кухня. В произведение искусства. Электрическая кухонная плита, холодильник со стеклянной передней панелью, разделочные столы и стойки с гранитным покрытием, шкафы из орехового дерева.

– Мне нравится орех, – призналась Бет.

– Можно сделать всю кухню под ореховое дерево, а на потолке смонтировать точечные светильники. Я видала фотографию такой кухни в журнале «Филадельфия».

– Правда?

– Абсолютная правда. Но это еще не все. Имеются четыре спальни – три на втором и одна на третьем этажах. Плюс подвал под всем домом.

– Мы закончили осмотр? – спросила Бет.

– Можно и закончить, – сказала Шейла. – Но почему бы вам не подняться на верхние этажи? Я думаю, что мансарду можно переделать в домашний офис. Там исключительно много света и открывается вид на здание муниципалитета. О, Бет, по-моему, этот дом идеально вам подходит, просто идеально! Кроме того, мне известно, что о цене можно торговаться.

– Хочешь пойти со мной, Виктор? – спросила Бет.

– Через минуту.

Я остался стоять с Шейлой, а Бет направилась через обеденную зону к лестнице в гостиной. Когда она начала подниматься, ступеньки заскрипели, как у старого артритика, пытающегося выпрямить спину.

– Дом довольно захудалый, – сказал я Шейле.

– Вы правы, он нуждается в ремонте, – ответила она без прежней напористости.

– Это капкан.

– Диапазон цен достаточно широк.

– Сегодня действительно приедут другие покупатели?

– Покупатели всегда приезжают. Каково ваше положение, Виктор?

– Холост.

Она рассмеялась, наклонила голову, смахнула волосы с лица.

– Я имею в виду жилье.

– Вот как? Я снимаю квартиру.

– С таким же успехом могли бы просто выбросить деньги в окно. Когда-нибудь задумывались о покупке дома?

– Нет.

– Сейчас самое время задуматься, не то процентная ставка подпрыгнет.

– Наверное, вы правы.

– У меня есть несколько мест, которые будто созданы для вас. – Она вынула визитную карточку и протянула мне. – Если надумаете, звоните.

– Простите, сейчас я не готов покупать недвижимость.

– Тем не менее позвоните. Уверена, что мы сможем что-нибудь подобрать. А теперь почему бы вам не подняться и не посмотреть, как дела у вашей партнерши?

Я обнаружил Бет в мансарде – маленькой, напоминающей встроенный шкаф комнате со скошенным потолком. Места хватало для письменного стола или кресла, но никак не для обоих предметов сразу.

Бет смотрела в окно, облокотившись на подоконник.

– Прекрасный домашний офис, – сказал я.

– Посмотри на этот вид, – откликнулась она, не поворачивая головы.

– Какой вид?

– За окнами. Если вытянуть шею и посмотреть налево, то можно увидеть кончик шляпы Билли Пенна.[10]

– А…

– Ну и как тебе?

– Что, дом? Думаю, у меня отсутствует должное воображение.

– А мне он нравится.

– Ты всегда питала слабость к рискованным проектам. Поэтому и работаешь со мной.

– Это будет уютный домашний офис, – сказала она.

– Ключевое слово – «уютный».

– Ты видел комнаты на втором этаже? Большая спальня для хозяев, комната для гостей и небольшая комната, которую можно переоборудовать в детскую.

– Детскую?

– Покрасить в бледно-голубой цвет, поставить колыбельку и удобное кресло-качалку.

– Разве для обустройства детской не нужно вначале завести ребенка?

– А кухня чудесная, не так ли? Ты слышал, что сказала Шейла про журнал «Филадельфия»?

– Да, слышал.

– Обожаю ореховое дерево.

– Во всем этом доме нет ни одной ореховой щепки.

– С теми деньгами, которые ты выцарапал у Юджина Фрэнкса, и с помощью от отца мне наверняка удастся отремонтировать дом.

– Бет, ты действительно думаешь, что душевное беспокойство способен погасить ипотечный кредит на тридцать лет и бесконечный ремонт?

Она отвернулась от окна и бесстрастно посмотрела мне в глаза.

– Что ты предлагаешь? – спросила она спокойно и негромко.

Я подумал над ответом, но недолго, потому что тон голоса подсказывал, что в ответе она не нуждается.

– Когда-то я представлял интересы инспектора из жилищной комиссии, который попался на вождении в пьяном виде, – сказал я.

– Он постоянно пил?

– Только когда садился за руль.

– Прекрасно. Спасибо, Виктор, – сказала она, глядя на скошенный потолок. – Думаю, что буду здесь счастлива.

– Могу я дать совет?

– Конечно.

– Купи для домашнего офиса ноутбук.

Глава 27

Едва я вернулся к себе после осмотра дома с риелтором Шейлой, как получил вызов с юридического олимпа.

«Талботт, Киттредж и Чейз» была одной из фирм, которые не приняли меня на работу после окончания юридической школы. На других представительниц славного сутяжного племени мне было наплевать, но «Талботт, Киттредж и Чейз» была престижнейшей из престижных, и ее отказ неприятно отзывался в душе долгие годы. Каждый раз, встречая адвоката из «Талботт, Киттредж и Чейз», я испытывал горькую обиду с изрядной примесью зависти, хотя давно понял, что мечты о работе в крупной юридической фирме несбыточны и что я вообще не приспособлен пахать ни на кого, кроме себя. Да, меня продолжало терзать тайное желание служить фирме «Талботт, Киттредж и Чейз», то есть добиться того же, что и Стэнфорд Куик.

– Принести вам что-нибудь выпить, мистер Карл? – спросила очень симпатичная девушка, которая проводила меня в конференц-зал «Талботт, Киттредж и Чейз» на пятьдесят четвертом этаже здания на Либерти-плейс.

Девушку звали Дженнифер. Она предложила мне сесть в кресло из натуральной кожи, стоящее возле стола с мраморной крышкой, напротив огромного, от пола до потолка, окна. Вид на город до самой реки Делавэр захватывал дух.

Я погрузился в кресло как в облако.

– Воды будет достаточно, – сказал я.

– Газированной или минеральной? – уточнила Дженнифер. – У нас есть «Сан-Пеллегрино» и «Перье», есть «Эвиан» и «Фудзи», а есть чудесная артезианская вода из Норвегии, которая называется «Восс».

– Звучит освежающе.

– Значит, «Восс»?

– Очень хорошо.

– Вы помогаете всем юристам в фирме, Дженнифер?

– О нет, мистер Карл, я работаю исключительно с мистером Куиком.

– Ему повезло.

Я прихлебывал артезианскую воду, любуясь панорамой города, когда в зал вошли Джабари Спурлок и высокий элегантный Стэнфорд Куик. Они выглядели крайне раздраженными и не выказали радости по поводу моего присутствия.

– Спасибо, что откликнулись на наше приглашение, Виктор, – сказал Стэнфорд Куик, после того как оба с мрачными лицами и горящими глазами уселись за стол.

– Вы не оставили мне выбора, – ответил я. – Мне приходилось слышать более сдержанные приглашения от налоговой службы.

Спурлок сжал руки на столе и агрессивно подался вперед.

– Надеюсь, вы представляете, насколько мы озабочены событиями последних дней и тем, как они сказываются на репутации фонда Рандольфа. Именно поэтому я настоял на нашей встрече и решил, что она состоится не в фонде Рандольфа, а в этом офисе. Возникла достаточно тревожная ситуация, когда сведения о наших предположительно секретных переговорах выплеснулись на страницы газет и экраны телевизоров. Но она станет абсолютно нестерпимой, если Фонд начнут связывать с убийством.

– Я не утверждал, что имеется подобная связь.

– Вас видели около места преступления, – сказал Спурлок. – Вам задавали вопросы в прямом эфире. Связь очевидна.

– Давайте проясним кое-что, – сказал я. – Утечку информации в прессу о нашем первом разговоре допустил не я. Я никому ничего не говорил, даже партнеру, и сам немало удивился шумихе, поднятой телевидением. Поэтому ищите предателя среди своих.

Спурлок вопросительно посмотрел на Куика, но тот лишь пожал плечами в ответ.

– Мы никому ничего не говорили, – заверил меня Спурлок.

– Значит, проболтался кто-то другой, и эта утечка поставила под угрозу здоровье моего клиента и мое собственное.

– Никто не заставлял вас, подобно охотнику за славой, целую неделю появляться на каждом новостном шоу.

– Я просто продолжил игру, начатую СМИ, в попытке как можно быстрее разрешить ситуацию. Что касается убийства, то я появился на месте преступления по просьбе детектива, который расследует это дело. Связь установили сами средства массовой информации.

– А есть ли здесь связь? – спросил Стэнфорд Куик. – Имеет ли наша картина отношение к жертве убийства, которого опознали как… – Он открыл папку, поискал имя в бумагах. – Ральфа Чуллу?

– Я не знаю. Существует явная связь между жертвой и моим клиентом. Они старые друзья. Это все, что я могу утверждать со всей определенностью. Но, похоже, убитый участвовал вместе с моим клиентом в краже картины.

– Вряд ли это возможно, – поспешно возразил Куик. – Нет ничего, что указывало бы на способность убитого или вашего клиента организовать весьма непростое преступление. Судя по всем отчетам, ограбление совершила команда заезжих профессионалов.

– Почему вы продолжаете утверждать, что грабители не местные?

– Ни в одном городе не распускают столько слухов, как в Филадельфии, но в преступном мире не прошел даже шепот об этом преступлении. Ни один вор не похвалился украденными картинами, ни один скупщик краденого не признался, что продал золото и драгоценные камни из коллекции музея.

– Во время ограбления никто из нас не работал в Фонде, – сказал Спурлок, – поэтому нам известно лишь то, что было в газетах. Миссис Лекомт должна знать больше подробностей.

– Не возражаете, если я с ней поговорю?

– Нисколько. Я предупрежу ее о вашем визите. Но даже если, как вы утверждаете, Ральф Чулла был замешан в краже, то почему его убили именно сейчас?

– Предполагаю, – сказал я, – что это убийство должно было послужить предупреждением для Чарлза.

– Как он собирается отреагировать на это предупреждение? – задал вопрос Куик.

– Это будет зависеть от вас.

– О чем вы говорите? – возмутился Спурлок. – Как мы можем повлиять на его решение?

Я долил в стакан воды и отпил, чтобы заставить их ждать. Нить разговора перешла в мои руки. Пауза помогала мне закрепить успех.

– Боюсь, господа, вы не единственные, кто интересуется картиной. Из-за нежелательной огласки автопортрет Рембрандта стал предметом торга.

– Какого торга?

– Мне было сделано предложение, очень заманчивое предложение.

– Но по закону полотно принадлежит нам, – встревоженно произнес Спурлок. – Его нельзя продать легально.

– Все это так, и я проинформирую об этом своего клиента. Но в прошлом он мало обращал внимание на закон, поэтому я не уверен, что сейчас он задумается о легальности или нелегальности сделки.

– Что вы можете посоветовать нам?

– Во-первых, надавить на правительство, чтобы оно помиловало Чарли. Помощница федерального прокурора Дженна Хатэуэй по неизвестной причине является противницей справедливого, по моему мнению, решения вопроса. Кто-то должен взять на себя ответственность за отстранение ее от дела с тем, чтобы ее место занял человек, благосклонно относящийся к переговорам. Во-вторых, вы упоминали, что не исключена выплата некоторой суммы наличными. Возможно, подошло время назвать конкретные цифры, для того чтобы я сообщил их моему клиенту.

– Мы не станем торговаться с тем, кто украл картину, которая по закону принадлежит нам, – сказал Куик в своей обычной безучастной манере.

– Не нужно рассматривать это как торг. Считайте это примирительным жестом в отношении того, кто отчаянно хочет вернуться домой и случайно оказался владельцем бесценной, принадлежащей вам вещи.

– Исключено, – отрезал Куик.

Спурлок резко повернулся к нему:

– Все пути остаются открытыми, пока совет директоров не решит иначе, Стэнфорд. Ваша работа – следить за тем, чтобы наши решения не выходили за рамки законов, и только. – Он перевел взгляд на меня, крепче сжал руки. – Сколько хочет ваш клиент?

– Он не назвал цифры, – ответил я, – но похоже, что в ваших интересах поразить его своей щедростью.

– Понимаем. Мы вынесем этот вопрос на рассмотрение совета директоров и свяжемся с вами, когда получим определенный ответ.

– Не откладывайте это решение. И вот еще что, мистер Спурлок: у меня есть вопрос, косвенно относящийся к нашему делу. По-моему, вы знакомы с Брэдли Хьюиттом?

– Я знаю Брэдли.

– Я веду одно семейное дело, в котором он выступает как ответчик. Адвокат Хьюитта использовал ваше имя, чтобы пригрозить мне.

– Каким образом?

– Он намекнул, что, если я продолжу выступать на стороне моего клиента, вы можете пресечь сделку с Чарли.

– Это явная нелепость, – сказал Спурлок. – С Брэдли я просто знаком, вот и все. Думать, что я пренебрегу своими обязанностями по отношению к фонду Рандольфа ради какой-то семейной ссоры – просто оскорбительно. А учитывая предстоящее федеральное расследование, можете быть уверены, что я не захочу иметь ничего общего с этим грубияном и лжецом.

– Какое федеральное расследование?

– Мистер Спурлок, вероятно, поторопился, – сказал Стэнфорд Куик.

– Какое федеральное расследование?

– Наше обсуждение мистера Хьюитта закончено, – грубо осадил меня Куик. – А теперь, Виктор, слушайте внимательно. – Он наклонился и упер в меня острый взгляд. – Вы полагаете, что убийство мистера Чуллы служит предупреждением для вашего клиента. Почему вы не допускаете, что предупреждение адресовано вам?

Его взгляд был таким пронзительным, а голос таким резким, что я отшатнулся, словно получил удар в голову. «Откуда пришло это предупреждение?» – подумал я и посмотрел на Джабари Спурлока. Он, похоже, задал себе тот же вопрос.

Глава 28

– Не знаю, чего ты так беспокоишься об этом, – сказал Скинк. – Ты не единственный, у кого есть наколка на теле.

– Но я, наверное, единственный, кто не помнит, как ее наносили, – ответил я.

– Не стоит себя переоценивать, приятель. Если бы не отупляющее воздействие алкоголя, половина этих заведений обанкротилась бы.

Под «этими заведениями» он имел в виду татуировочные кабинеты, потому что именно в таком кабинете мы находились, а именно в «Салоне татуировки Беппо». На стенах тесной и темной приемной висели собственные рисунки Беппо: драконы и грифоны, мечи и кинжалы, иконы, кинозвезды, насекомые и оружие, танцующие запальные свечи, лягушки и скорпионы, скелеты и клоуны, гейши, самураи и всякого рода обнаженные женщины в сладострастных позах. В приемной стояли пластиковые стулья и потертый журнальный столик, на котором лежали отрывные блокноты с образцами татуировок. Помещение пахло нашатырем и протирочным спиртом, сигаретами, искуренными до фильтра. Из-за занавески, прикрывающей дверной проем, доносилось жужжание, то и дело прерываемое жалобным писком.

– Обнаружил что-нибудь о Лавендере Хилле?

– Навожу справки.

– И неаккуратно. Он недоволен.

– Ты сам так хотел, приятель. Он явно замешан во многих делах и имеет множество связей.

– Неудивительно.

– Большинство знакомых Хилла считают его безобидным фатом с безукоризненным вкусом. Однако те, кто знает его лучше, боятся говорить о нем.

– Это неприятно. – Я вспомнил нарисованные мелом контуры тела Ральфа на ковре. – Бессердечен и жесток?

– В том числе.

Из соседней комнаты донесся короткий визг. Жужжание на секунду стихло. Раздался громкий шлепок, и жужжание возобновилось.

– Раскопал что-нибудь о федеральном расследовании в отношении Брэдли Хьюитта?

– Я работаю над этим, – сказал Скинк. – Через несколько дней может появиться задание, которое придется тебе по вкусу.

Послышался еще один короткий визг, следом ругательство, произнесенное тонким голосом, потом грубое: «Остынь, мы почти закончили», – и снова жужжание.

– Думаешь, Беппо нам поможет?

– О, Беппо – профессионал. Местные татуировщики называют его наставником. Он без труда определит, какой художник поработал на твоей груди. Если найдем художника, значит, узнаем и заказчика.

– Какого заказчика? Я ввалился вусмерть пьяный и потребовал увековечить имя женщины, которую едва знал и вообще не запомнил.

– Ну, приятель, если так оно и было, то татуировщик может вспомнить, с кем ты пришел и как расплачивался. Интересно, не правда ли, почему все твои деньги оказались в наличии и с кредитной карты не было снято ни цента?

– Возможно, платила она.

– Это странно… Но если она расплачивалась не наличными, а другим способом, то есть шанс отследить ее.

– Ну что ж, давай попытаемся.

Жужжание прекратилось, осталось жалобное похныкивание.

– Откуда ты знаешь этого парня? – спросил я.

– Однажды я оказал ему услугу. Когда сядешь в кресло, хочешь, я скажу Беппо, чтобы он вытатуировал что-нибудь эротичное?

– Нет, спасибо, Фил.

– Это может оказать благотворное влияние на твою светскую жизнь.

– У меня и так все прекрасно.

– Правда? Ты опять виделся с этой девушкой?

– С какой девушкой?

– С той, из клуба, у которой пропала сестра.

– С Моникой? Нет уж, извини. Во-первых, я с ней не встречался.

– Ты угощал ее обедом.

– Я оплатил чек в придорожной забегаловке. Это не означает, что у нас было свидание.

– Что, слишком гордый, чтобы встречаться со стриптизершей?

– Дело не в этом.

– А я однажды встречался со стриптизершей. Во Фресно. Ее звали Шона. Хорошая была девочка. Порядочная.

– Порядочная?

– Для стриптизерши.

В этот момент занавеска отодвинулась и в приемной появился парнишка в футболке. Забинтованная выше локтя левая рука беспомощно висела. Глаза у мальчишки покраснели, веки распухли, тем не менее он улыбался так широко, словно нанес первый визит в публичный дом.

Когда он проходил мимо нас, из-за занавески вышел коренастый черноволосый мужчина, снимая с рук латексные перчатки. У него были большие уши, выпирающий подбородок и короткие кривые ноги портового грузчика. На мощных руках красовались многочисленные татуировки. Во рту дымилась сигарета. Увидев Скинка, он улыбнулся:

– И ты все это время ждал?

У него был грубый голос – вероятно, вследствие чрезмерного употребления спиртного и табака. И говорить он умудрялся, не вынимая сигареты изо рта. Она казалась приклеенной к его нижней губе.

– Если б знал, что ты здесь, врубил бы третью скорость.

– Не хотел беспокоить художника за работой, – сказал Скинк. – Как бизнес, Беппо?

– Идет потихоньку.

– Что с Томми?

– После того как ты помог ему выйти под залог, он подался в морскую пехоту.

– Как у него дела?

– Мотает второй срок в Ираке. Наверное, было бы лучше оставить его там, где он находится. – Беппо повернулся ко мне: – Так это ты тот парень?

– Это я, тот парень.

– Виктор, – представил меня Скинк.

– Где наколка, Виктор? – спросил Беппо.

– На груди.

– Ладно, – сказал он, придерживая занавеску. – Разденься до пояса и прыгай в кресло – сейчас посмотрю.

Комната оказалась маленькой, но светлой. Кресло посередине подозрительно напоминало стоматологическое. Я снял пиджак, рубашку с галстуком, испытывая неприятное ощущение, будто обнажал не просто часть тела, но частицу внутренней жизни.

– Не стесняйся, Виктор, – сказал Беппо. – Я видел все, что есть на свете: хорошие рисунки, плохие рисунки, гнусное и возвышенное.

– Думаешь, сможешь определить татуировщика? – спросил Скинк.

– Если он отсюда, я смогу сделать обоснованное предположение, – ответил ему Беппо. – Я видел работы почти каждого мастера в городе. Большую часть дня я провожу, исправляя ошибки остальных. Если это оригинал, я смогу его идентифицировать. Забирайся в кресло, – велел он мне.

Я сел в стоматологическое кресло, откинулся на спинку и инстинктивно открыл рот.

– Закрой пасть, я не собираюсь драть зубы, – сказал Беппо, надел очки с толстыми стеклами и склонился надо мной.

Столбик пепла на его сигарете пошатнулся, но не осыпался. Беппо удивительно нежно потер пальцами по моей груди и принялся осматривать татуировку, рыча, как неисправный карбюратор.

– Грабштихелем здесь не орудовали, – сказал он, закончив осмотр. – Это хорошая работа, сделанная первоклассной иглой. Классический дизайн. Сплошное наполнение, цвета яркие и равномерно насыщенные. Держи ее в чистоте, смазывай кремом и не выставляй на солнце. На солнце все блекнет. Ухаживай за татуировкой, Виктор, и она годами будет оставаться свежей.

– Утешительное известие.

– Эта Шанталь, должно быть, много для тебя значит.

– О да, много, это верно.

– Есть какие-нибудь идеи? – спросил Скинк.

– Пока нет. Качество высокое, и, по-моему, я видел такой дизайн раньше, но не похоже, чтобы татуировку выполнил один из местных художников. Точно такую же я видел много лет назад. – Он наклонился ближе и потрогал кожу. – Подождите секундочку. Я сейчас вернусь.

Он ловко нырнул в бисерную занавеску в задней части комнаты. Мы услышали, как он поднимается по лестнице. Затем шаги и голоса раздались над нами.

– Он живет наверху, – пояснил Скинк.

– Удобно.

– Он разговаривает со своей подругой. Ей шестьдесят восемь лет. Женщине, с которой он ей изменяет, сорок четыре года. А кроме того, он развлекается на стороне.

Когда Беппо вернулся, во рту у него торчала новая сигарета, а на лице играла победная улыбка. Он держал в руках большой черный альбом.

– Я знаю мастера, выколовшего рисунок на твоей груди.

– Кто он? – спросил Скинк, потирая руки.

– Парень по имени Лес Скьюз.

– Скьюз?

– Да, Скьюз. Я же говорил, что видел такую наколку. У меня целая коллекция татуировок. Я начал их зарисовывать, когда занялся этим бизнесом. Пара страниц посвящены Лесу Скьюзу. Сейчас покажу. – Он положил альбом мне на колени.

Альбомные листы были переложены прозрачной бумагой. На первой странице размещались змея, готовая к броску, перекрещенные окровавленные мечи, сцепившиеся пауки и птица на черепе. На второй красовались различные сердца – уязвленное кинжалами, поддерживаемое розовощекими херувимами, обрамленное цветами, пронзенное стрелой, зажатое целующимися фигурами с надписью на плашке: «Настоящая любовь». В углу я заметил знакомый рисунок.

– Вот оно, – сказал я, указав на сердце с двумя цветочками по бокам и надписью на развевающемся транспаранте: «Любое имя».

– Точно, – подтвердил Беппо. – Видишь, как сходятся цвета на оформлении транспаранта? Желтый и красный с одной стороны и голубой с желтым – на другой.

– Значит, нашего парня зовут Лес Скьюз.

– Где он обитает, Беппо? – спросил Скинк.

– В Бристоле.

– Это в том, что в Пенсильвании?

– Нет, в другом.

– В Англии? – предположил я.

– Именно там. Лес Скьюз называл себя самым выдающимся татуировщиком Великобритании. Я однажды встречался с ним. Довольно грубый человек. – Беппо закатал рукав футболки и продемонстрировал орла, расправившего крылья над достаточно правдоподобным зоопарком. – Его работа. О нем ходили легенды. Но в Англии вы вряд ли его найдете. Он давно умер.

– Как это случилось? – поинтересовался я.

– Как обычно. Состарился и умер. Он был уже пожилым, когда вытатуировал мне орла.

– Нет, я спрашиваю, как…

– Я знаю, о чем ты, Виктор. – Беппо хрипло рассмеялся. – Тебе нужно чаще бывать на людях, чтобы не думать о всякой ерунде. У тебя есть девушка?

– Нет.

– Походи без рубашки и сразу найдешь. Ничто не привлекает девушек сильнее, чем татуировка.

– Но как этот рисунок оказался у меня на груди?

– Кто-то его свистнул – вот как. Это не преступление. Я и сам так поступал.

– Есть идея, почему был выбран именно этот рисунок? – спросил Скинк.

– Конечно. Видишь ли, у каждого художника своя манера изображения. Она проявляется даже в таком простом рисунке, как сердце, – например в ободке и штриховке, в расположении сопутствующих элементов. Стиль так же индивидуален, как отпечаток пальца.

– А при копировании чужого рисунка индивидуальность пропадает.

– Верно, Фил. Твой татуировщик, Виктор, явно не хотел выдавать себя.

– Он не хотел, чтобы его нашли, – сказал я.

– Правильно, а это значит, он знал, что ты будешь его искать.

– Но зачем ему скрываться?

– Откуда я знаю? Спроси у Шанталь.

Глава 29

Обычно я не езжу на работу в такси: во-первых, офис находится всего в нескольких кварталах от квартиры, а во-вторых, я такой прижимистый, что мой бумажник скрипит, когда я его достаю. Поэтому на следующее утро после смутившего меня визита в «Салон татуировки Беппо» я не обратил внимания на проезжавшее мимо старое побитое такси. Когда оно остановилось и подало назад, я решил, Что водитель хочет спросить дорогу. Я сошел с тротуара, наклонился к окошку и вздрогнул, увидев Джоуи Прайда.

– Садись, – велел он, держа правую руку на баранке.

– Благодарю вас за предложение, но мой офис всего в нескольких шагах…

– Заткнись и садись в машину.

Я сделал шаг назад.

– Это вряд ли.

– Твое право – бояться, Виктор, – сказал он, повернувшись ко мне всем телом, – но учти: я боюсь гораздо сильнее, чем ты.

Его глаза, выглядывавшие из-под козырька синей капитанской фуражки, были влажными и красными. Страх, подобно физической боли, морщил кожу у переносицы. Да, Джоуи боялся сильнее, чем я, по крайней мере так казалось, пока он не поднял левой рукой маленький блестящий револьвер и не направил его прямо мне в лоб.

– Садись назад. Мне нужно кое-что тебе показать.

– Это револьвер, из которого вы убили Ральфа?

– Не будь ослом. Я не убивал Ральфа. Я любил его. Вот об этом нам и надо поговорить. Залезай в машину и посмотри, что у меня есть. Чарли отдал бы жизнь, чтобы увидеть это.

Я на секунду задумался, не убежать ли к чертовой матери. Портфель летит в сторону, подошвы стучат по тротуару, полы пиджака развеваются, как флаг на ветру, – сцена бегства отчетливо предстала в уме. Но чего-то не хватало. И я вдруг понял чего: выстрела. Я даже понял, почему Джоуи Прайд в моем воображении не стрелял: потому что он действительно был непричастен к убийству Ральфа. Револьвер, которым он мне угрожал, был совсем не того калибра, который предположительно назвал Макдейсс.

– Хорошо, – согласился я. – Уберите пушку, и я сяду.

Револьвер исчез. Я огляделся, прежде чем скользнуть на заднее сиденье такси. Машина медленно отъехала и повернула налево.

– Мне в другую сторону, – сказал я.

– Знаю.

– Тогда куда мы едем?

– Катаемся, – ответил Джоуи и приложился к тонкой серебряной фляжке.

– Разве в такси не должно быть плексигласовой перегородки между водителем и пассажиром? – спросил я. – Мне как-то уютнее с плексигласовой перегородкой.

– Заткнись.

– Ладно.

Каким бы убогим ни выглядело такси снаружи, внутри оно было еще хуже. Виниловая обивка на моем сиденье серебрилась от скотча, стягивающего трещины, дверцы были залапаны тысячами равнодушных пассажиров. Вонь от бензина и смазки, табачного дыма, хлорки и скуки стояла колом. Машина была похожа на измученную душу, которая долго ждала очищения, но так и не дождалась.

– Копы вызывали тебя в ту ночь, когда Ральфа убили, – сказал Джоуи.

– Совершенно верно.

– Чего они от тебя хотели?

– Они нашли мою визитку в бумажнике Ральфа. Хотели узнать, что мне известно.

– Что ты им сказал?

– Только то, что мы трое встречались днем.

– Ты дал им мое имя?

– Дал.

– Вот спасибо, дятел. Что они сказали обо мне?

– Сказали, что хотят поговорить с вами, задать несколько вопросов. Дело ведет детектив Макдейсс. Он честный коп и, если что, поступит по справедливости.

– Он выроет мне могилу, вот что он сделает.

– Кто охотится за вами, Джоуи?

– Я говорил Ральфу, чтобы он был осторожнее, что мы опять наступаем на грабли. Но он всегда верил, что его не тронут. – Прайд снова приложился к фляжке. – Видел бы ты, как он играл в футбол за нашу старую добрую школу. Он отлично играл.

– Мне жаль, что вы потеряли друга.

– Да. Нам всем жаль, но это уже не поможет Ральфу, так ведь? Что думают копы? Кто это сделал?

– Они не знают. Но похоже, Ральф знал убийцу.

– Конечно, знал. Призраки возвращаются, мальчик. Призраки мщения из переулка Кошмаров.

– И вы полагаете, что пуля из такого маленького револьвера остановит призрака?

– Не знаю, еще не стрелял ни в одного.

Он сделал глоток из фляжки, вытер рот рукавом. Машина вильнула и снова пошла прямо. Похоже, выпивка не снимала страх и не улучшала вождение.

– Вы истратили все деньги Ральфа? – спросил я.

– Откуда ты знаешь, что это был я?

– Ничего не украдено, кроме зажима для денег. Не снято ни кольцо, ни часы. Вы были единственным, кто видел у него наличные.

– Я взял деньги не просто так. Я знал, что придется удариться в бега. Ральф одобрил бы меня. Но я его не убивал.

– Конечно, не убивал. Вы были старыми добрыми друзьями. Читали мысли друг друга. Вы не могли этого сделать.

– Он был мне как брат, даже ближе, чем брат.

– Вы пришли в дом, увидели, что он мертв, запаниковали, взяли деньги и убежали. Через несколько минут вы опомнились, остановились у телефона-автомата и позвонили в полицию. Но я не понимаю, Джоуи, зачем вы убежали. Вам следовало вызвать полицию из дома Ральфа, подождать копов и рассказать все, что знаете. Тогда и спасаться не нужно было бы.

– Ты не понимаешь, дурачок. Я спасаюсь не от копов. Это как раз то, что я хотел тебе сообщить. За мной охотятся.

– Призраки?

– Можешь смеяться сколько угодно, но они охотятся за мной, точно тебе говорю. И не только из-за них я должен податься в бега. Вместе с деньгами я взял вот это.

Он протянул мне сложенный вдвое листок из блокнота, сильно помятый, с пятнами крови. Кончиками пальцев я осторожно развернул листок и прочитал слова, написанные толстым черным маркером. У меня перехватило дыхание.

– Откуда это у вас? – спросил я, справившись с собой.

– Лежало на теле Ральфа.

– Послание от убийцы.

– Начинаешь соображать.

Я снова посмотрел на черные каракули: «Кто следующий?»

– Можно я отнесу это в полицию? Может быть, найдутся отпечатки пальцев.

– Делай что хочешь, мальчик. Я выполнил свой долг перед Чарли, предупредив тебя; прочее – на твое усмотрение. Но убийства не прекратятся. Мы прокляты, все мы.

– Кто «все»?

– Сам знаешь, нас было пятеро. Вот для кого оставлена записка – для меня, Чарли и других.

– Хьюго и Тедди?

Вместо ответа он сделал еще один глоток из фляжки.

– Что же вы натворили, если сейчас так боитесь? Что случилось тридцать лет назад? Думаете, что картина проклята?

– Не картина, а мы. Тедди давал нам шанс освободиться; во всяком случае, мы так считали. И он так сказал.

– В баре, когда вернулся в город?

– Точно.

– Что произошло в баре тем вечером, Джоуи?

– Он ткнул нас мордами в наше собственное дерьмо – вот что произошло. Сказал, что ему стыдно за нас. Что мы пустили жизнь на самотек. Прямо там, в задней кабинке, он сказал, что мы свора неудачников, единственное желание которых – напиться и забыть все, о чем мы мечтали.

– Достаточно круто, – заметил я.

– Но это правда. Все мы были неудачниками. Мы оправдывались тем, что у нас были причины распорядиться судьбой так, как получилось, но Тедди не хотел этого слышать. Сказал, что ничто не портит человеческую душу быстрее, чем оправдания. А потом Тедди стал разоблачать нашу ложь, начав с Чарли.

– Что он сказал насчет Чарли?

– Он сказал, что Чарли позволяет своей матери управлять им как рабом, потому что легче подчиниться, чем действовать самостоятельно. Ральфу он сказал, что тот тратит деньги на женщин, чтобы не иметь возможности проверить, сумеет ли он основать собственное дело. А Хьюго – что он бросил школу не ради заботы о семье: просто таскать мешки с цементом, сколько бы они ни весили, всегда легче, чем соревноваться в умственных способностях с детьми из пригородов, считающими, что они имеют полное право на высшее образование.

– А что насчет вас, Джоуи?

– Тедди сказал, что ни черта у меня не едет крыша и что справка из психушки – всего лишь повод, чтобы не пытаться изменить свою судьбу. Он назвал меня сумасбродным трусом.

– И как вы все ему ответили?

– Стали возражать. Я даже ударил его, но не потому, что этот сукин сын оскорбил меня, а потому что он был прав. Мы тонули в оправданиях, заливали свои сожаления пивом. Когда мы успокоились, Тедди сказал, что в Калифорнии кое-чему научился. Он понял, как нужно поступать, чтобы мечты сбылись. Надо изменить жизнь, стать чем-то новым.

– Чем-то новым?

– Так он сказал, а потом вдруг завел речь о канатах, обезьянах и суперменах. Он сказал, что все мы канаты и висим над пропастью, что с одной стороны у нас обезьяны, а с другой – супермены. И если мы не хотим вернуться к животным, то должны перебраться к суперменам. Я не понял ни слова, но почувствовал, что это правда. Он будто читал нам проповедь.

– И что с суперменами?

– Сбывшиеся мечты.

– Где-то там, за радугой.

– Само собой, но он описал все так, что мы поверили. Он сказал, что Хьюго окончит бизнес-школу и начнет управлять громадной компанией, летать на корпоративном самолете и заставлять конгрессменов и сенаторов ждать в приемной, пока какой-нибудь лакей не начистит ему туфли. Ральф обзаведется металлопрокатным заводом и станет принимать заказы со всей страны. Он никогда больше не прикоснется к металлу, а в приемной посадит сногсшибательную секретаршу, чтобы каждый день трахать ее на письменном столе. Чарли будет бегать на воле как дикий кот, делать что вздумается, и его мать будет счастлива, потому что он наконец станет человеком.

– А что насчет вас, Джоуи?

– Мне предстоит купить самую крутую тачку на Восточном побережье, переезжать из города в город, выигрывать гонки на импровизированных трассах и иметь гараж с сорока механиками. И знаешь, Тедди рассказывал очень убедительно. Я даже видел свое будущее. Оно было ослепительно и казалось совсем рядом, я до сих пор его вижу.

– И все, что от вас требовалось, – это перебраться на другую сторону бездны.

– Верно. Тедди объяснил, как это сделать. Он сказал, что нужно пройти очищение огнем. И добавил, что готов предоставить нам такую возможность. – Джоуи надолго приложился к фляжке. – И он ее предоставил.

– Ограбление фонда Рандольфа.

– Он продумал все, вплоть до мелочей. И когда закончил читать свою проповедь, мы все обратились в его веру. В конце концов, нас не пришлось долго убеждать.

– Власть по Ницше.

– По кому?

– Был такой немецкий философ. Все эти разговоры о бездне и канатах идут от него. Фридрих Ницше, святой покровитель неудовлетворенных подростков, которые хотят сбросить цепи и стать суперменами.

– Ну и как это получилось у самого Ницше?

– Не слишком хорошо. В конце концов он заявил, что Бог умер, переспал со своей сестрой и сошел с ума.

– А сестра-то хоть была ничего?

– Похожа на репку. Почему Тедди выбрал фонд Рандольфа как средство очищения?

– Не знаю. Тебя здесь высадить?

Я посмотрел в окно. Мы находились на Двадцать первой улице и подъезжали к моему офису. У двери кто-то стоял. Кто-то знакомый. Я вглядывался в фигуру до тех пор, пока не узнал.

– Черт возьми, – сказал я.

– Именно.

Я покачал головой, пытаясь не думать о следующем критическом моменте в своей жизни.

– Джоуи, мне нужно идти. Спасибо, что подвезли. – Я открыл дверцу, вышел и наклонился к окну такси: – Вы так и не сказали, почему стали проклятыми.

– И не скажу.

– Вы встречаетесь с Хьюго и Тедди?

– Хьюго давно уехал из города, а Тедди, этот сладкоречивый сукин сын, исчез сразу после ограбления.

– Как «исчез»?

Джоуи издал тихий долгий свист, похожий на звук летящего по равнинам ветра.

– Вам нужно явиться в полицию, Джоуи, и ответить на вопросы.

– Ну уж нет. Тогда я закончу, как Ральф.

– Я собираюсь передать записку, которую вы нашли, в полицию. Там мне придется сообщить, что вы были у Ральфа и взяли деньги. Вас начнут разыскивать. А если придете сами, то будете числиться свидетелем, а не подозреваемым.

– Делай, что обязан делать.

– А чем намерены заняться вы?

– Все тем же: возить пассажиров и спать в машине, пока не уляжется шум.

– Избавьтесь от револьвера.

– Ладно, – сказал он, делая очередной глоток.

Я кивнул на фляжку:

– Это вам тоже не поможет. Послушайте, как мне с вами связаться?

– Позвони отцу.

– Моему отцу?

– Я тоже буду ему позванивать время от времени. Мы всегда полагались на твоего отца.

– Будьте осторожны.

– Ты тоже, Виктор.

– Джоуи, последний вопрос. Какая мечта была у Тедди?

– Он хотел отправиться на край света. Говорил, что там живет девушка его мечты. Кстати, насчет записки… Передай копам, что они не найдут на ней ничего интересного.

– Почему?

– Потому что призраки не оставляют отпечатков.

Глава 30

Призраки. Я был окружен призраками. Во всяком случае, мне так казалось, потому что не успел уехать преследуемый призраками таксист, как ко мне подошла женщина, которую тоже мучил призрак. На ней был классический филадельфийский наряд: красные туфли на высоких каблуках, синие джинсы, облегающая черная кофточка. Я непроизвольно подумал, как чертовски она красива – настолько красива, что трудно отвести взгляд. И тут же стал прикидывать, как побыстрее от нее избавиться.

– Вы не держите обещаний, – сказал я.

– Я обещала только не звонить, – ответила Моника Эдер.

– Тем хуже для меня. Моника, у нас не было свидания. Правда.

– Хорошо, согласна. Это не было свиданием.

– У меня не было намерения вас завлекать.

– Знаю.

– Хорошо, я рад, что вы это поняли. Тогда что вы делаете около моего офиса?

– Мы можем поговорить конфиденциально, частным образом?

Я огляделся. Прохожих почти не было.

– Разве здесь недостаточно конфиденциальное место?

– Не совсем. Мне нужно обсудить юридический вопрос.

– Моника, это глупо. Прекратите сейчас же. У меня такое чувство, будто меня выслеживают.

– Может быть, я чего-то не понимаю. Вы адвокат, так?

– Да, я адвокат.

– Тогда почему вы не можете обсудить со мной важный юридический вопрос?

Я закрыл глаза.

– Какого рода вопрос?

– Вы всегда обсуждаете важные юридические вопросы на улице?

– С людьми, которые не являются моими клиентами, – всегда.

– Как стать вашим клиентом?

– Заплатить за предварительную консультацию.

– Сколько?

– В зависимости от сложности дела.

Моника открыла сумочку и покопалась в ней.

– Возьмете мелкими купюрами?

– Какого рода юридический вопрос, Моника?

– Мы можем обсудить это в вашем офисе? Прошу вас.

В конце концов я сдался. Не желая устраивать спектакль на улице, я открыл грязную стеклянную дверь и провел ее наверх по широкой лестнице, мимо офиса бухгалтера и офиса графического дизайнера, в нашу приемную.

Элли тепло улыбнулась Монике.

– Вижу, вы нашли его, мисс Эдер.

– Да, Элли, спасибо, – сказала Моника.

– Желаю удачи.

Я подозрительно посмотрел на секретаршу, усадил Монику в кабинете и вернулся в приемную.

– Элли, будьте добры, позвоните детективу Макдейссу. Мне нужно как можно скорее передать ему важную улику.

– Конечно, мистер Карл.

– И спросите его, сможет ли он договориться о встрече с мистером Слокумом и Дженной Хатэуэй сегодня после обеда, ладно? – Я помолчал, кое-что вспомнив. – Элли, почему вы пожелали удачи мисс Эдер?

– Она сказала, что ищет сестру. Надеюсь, она ее найдет.

Я вздохнул.

– Вы поможете ей, мистер Карл?

– Мне кажется, ей уже никто не может помочь, Элли. Дайте мне сразу знать, что ответит Макдейсс.

Моника стояла за моим столом, опершись на спинку кресла скрещенными под грудью руками, и изучала криво висевшую на стене фотографию Улисса С. Гранта.[11]

– Он похож на моего дядю Руперта, – сказала она.

– Он похож на всех дядей Рупертов, – ответил я. – Может быть, перейдем к делу? Мне предстоит тяжелый день, и начался он не слишком хорошо.

Она поморщилась – не сильно, но все же поморщилась. Потом опустилась в кресло клиента перед столом, кусая губы, словно старалась угадать, почему я держусь как последний хам. Я тоже удивлялся на себя.

– Хорошо, мисс Эдер, слушаю вас.

– О, мы сегодня разговариваем официально, не так ли? – сказала она с легкой улыбкой.

– Совершенно верно. Итак, чем я могу вам помочь?

– Хочу нанять вас.

– Зачем?

– Чтобы вы нашли мою сестру.

Я картинно вздохнул.

– Сестру, которая пропала до вашего рождения?

– Верно. Я хочу, чтобы вы нашли Шанталь.

– Я не частный детектив, мисс Эдер. Если хотите, я могу порекомендовать вам частного детектива.

– Я хочу, чтобы ее нашли именно вы.

– Простите, не могу. Это не моя работа.

– А в чем заключается ваша работа, Виктор?

– В основном защищаю людей, которым грозит уголовное наказание.

– И это важнее, чем найти пропавшую девочку?

– Нет, но это тоже важно. Так же важно, как учить, или лечить, или развлекать.

– Почему вы со мной такой злой?

– Я не злой. Просто стараюсь быть честным.

– Но вы злитесь.

– Что вы хотите от меня, Моника?

– Хочу увидеть.

– Что увидеть?

– Татуировку.

– Боже, ни в коем случае. Выбросите из головы. Это исключено.

– Пожалуйста.

– Ни за что. Я начинаю чувствовать себя неудобно. Простите, что не в состоянии помочь в поисках вашей сестры. Беседа закончена.

– Попадая в другой город, я ищу ее по телефонной книге. Здесь каждый день ищу в Интернете. Понимаю, что это глупо и ей скорее всего поменяли имя, если украли, – тем не менее продолжаю поиски. Мне удалось отыскать двух Шанталь Эдер. Теперь я слежу за ними. У них не тот возраст, и все-таки они близки мне, близки как сестры.

– Моника, вы пугаете меня.

– Разве это так странно?

– Да.

– Возможно, так оно и есть. – Она помолчала. – Вы слышали о ребятах, которые сидят в какой-то лаборатории и слушают космос, ожидая послания от разумных существ? Это похоже на меня, похоже на мою жизнь. Я сижу дома с собакой и пистолетом и жду послание от сестры. И ничего. Ничего. – Снова пауза. – До прошлой недели.

Я с неожиданным интересом подался вперед:

– Правда? А что случилось на прошлой неделе?

– Вы.

Только тогда до меня с душераздирающей очевидностью дошло, что я имею дело с более острым умопомешательством, чем предполагал ранее. И понял его первопричину.

Все мы время от времени страдаем от душевного смятения, которое мерцает, подобно огоньку свечи, до тех пор, пока его не потушит хорошее вино или футбольный матч по телевизору. В чем наша цель? Каково наше предназначение? Является ли жизнь чем-то большим, нежели непрерывный поток чувственного опыта? Мы стараемся подавить эти вопросы шопингом или сексом, работой или молитвами, пытаемся залатать эту дыру как можно надежнее до последнего момента; когда же свет меркнет перед глазами и заплата расползается, мы в одиночку боремся со своими сомнениями вплоть до последнего мучительного вздоха. Но ведь в этом тоже заключается привлекательность человеческой жизни.

Сейчас передо мной сидела женщина, у которой не было экзистенциальной дыры. С рождения ей внушили, что ее жизнь служит единственной цели. Ее воспитывали и тщательно обучали заполнять брешь, образовавшуюся после пропажи сестры. И она освоилась в навязанных обстоятельствах, хотя и странным образом. Шанталь была не по годам развитой маленькой танцовщицей в красных туфельках, поэтому Моника стала танцовщицей, взяла имя сестры и надела красные туфли. Шанталь любила животных, поэтому Моника завела собаку. Шанталь была убита или украдена, поэтому Моника выбрала бойцовую, неравнодушную к человеческой плоти породу, а также купила пистолет и, несомненно, понавешала множество замков на двери и на своем сердце. Она берегла себя как ипостась сестры.

За много лет о Шанталь не было ни слова, и Моника жила тем, что прислушивалась к голосу с небес. Если вас томит бесцельное существование, представьте, какая трагедия – преследовать всю жизнь одну цель, вдобавок намеченную не вами.

– Моника, поверьте, я не послание от вашей сестры.

– Кто знает.

– Я это знаю. Это всего лишь печальное недоразумение. Я поступил неправильно, сделав татуировку, а когда рассказал вам о ней, совершил еще большую ошибку. Мне жаль.

– Я могу ее увидеть?

– Нет.

– Прошу вас.

Она уставила на меня большие голубые глаза – честные, преданные глаза ребенка или паломника. Наверное, эти глаза и были виноваты в том, что я обращался с ней так плохо. Они требовали от меня слишком многого. Да, родители хорошо поработали над бедной Моникой. Мне стало стыдно.

– Ну, если вам так нужно… Если вы на этом успокоитесь…

– Да, мне это нужно.

Я встал из-за стола, обошел его, запер дверь на ключ. Затем сел на стол, сбросил пиджак, ослабил галстук.

Когда узел галстука провис до второй пуговицы, я медленно расстегнул рубашку. Моника пристально наблюдала за мной. Наверное, для нее произошла перемена ролей: клиент раздевался на сцене, а она, затаив дыхание, смотрела на него из зала. У меня возникло желание предупредить ее, что лапать запрещено, но я не решился на эту шутку. Она смотрела на меня не похотливыми глазами пьяного мужика, а благоговейными очами верующей в ожидании чуда.

Я раздвинул полы рубашки. Моника привстала с кресла и склонила голову набок.

– Я думала, она больше.

– Мне и такой хватает, – буркнул я.

Она протянула руку и нежно обвела пальцем имя на татуировке.

Я хотел остановить руку, но прикосновение было настолько необычным и ласковым, что я смирился. А когда она придвинулась ко мне почти вплотную, я вдруг обнаружил, что жду легкого набожного поцелуя.

Раздался резкий стук в дверь.

Моника отпрянула в кресло. Я чуть не задел ее локтем, поспешно запихивая рубашку в брюки.

Приведя себя в порядок и спрыгнув со стола, я звонко крикнул:

– Да?

– Мистер Карл, – произнесла Элли из-за двери. – Детектив Макдейсс сказал, что высылает полицейского, который заберет улику и снимет ваши показания. Он также сказал, что мистер Слокум сегодня в суде, а помощница федерального прокурора Хатэуэй передала – цитирую: «Не хочу больше видеть его отвратительную физиономию».

– Опа! – воскликнул я. – Ладно, спасибо, Элли.

– Вам нужно что-то еще?

– Нет, это все.

Мы с Моникой посмотрели друг на друга и смущенно опустили взгляды, понимая, что зашли слишком далеко. Я стал застегивать рубашку. Она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди.

– Ну вот и все, – сказал я, сел за письменный стол и принялся за галстук. – Вы убедились, что это всего-навсего глупая татуировка, которая не имеет ничего общего с вашей сестрой.

– Наверное.

– Мне было приятно встретиться с вами, Моника. Желаю вам счастья в будущем.

– Это означает, что вы не беретесь за дело.

– Правильно. Розыск пропавших людей, особенно пропавших много лет назад, не моя специализация.

– И вы больше не придете в клуб?

– Посещение стриптиз-баров тоже не по моей части.

– И больше не позовете на свидание?

– Это не было свиданием.

– Вот как. Значит, это все, – сказала она, поднимаясь. – Кстати, Хатэуэй, которая не захотела видеть вашу физиономию, – это полицейский детектив?

– Нет, она помощник прокурора. А что?

– Странное совпадение. Полицейского, который расследовал исчезновение Шанталь, звали детектив Хатэуэй.

Пальцы у меня одеревенели, и узел, который я завязывал, распустился сам собой.

– Родители до сих пор хорошо о нем отзываются. Детектив Хатэуэй искал Шанталь долгие годы. Родители сошлись с ним очень близко. Он почти стал членом нашей семьи.

– Что вы говорите?

– Мы давно его не видели.

– Сколько вам лет, Моника?

– Двадцать шесть.

– За сколько лет до вашего рождения исчезла сестра?

– За два года. А что?

– Просто думаю.

– Спасибо за то, что показали мне татуировку, Виктор. Не знаю, что она означает, но обещаю, что больше не буду вас беспокоить.

Она повернулась ко мне спиной, щелкнула ключом и отворила дверь. Я наблюдал за ней, пытаясь осмыслить услышанное.

– Моника, – позвал я, прежде чем она вышла.

Она повернулась, на ее лице появилась надежда.

– Наверное, мне следует познакомиться с вашими родителями. Как по-вашему?

Боже, у нее была чудесная улыбка.

Глава 31

– Найти твоего Брэдли Хьюитта было несложно, – сказал Скинк. – Такому парню нужно, чтобы все знали, что он в игре. Завтрак в «Пальме», обед в «Мортоне», общение с богатыми и влиятельными и сопровождение из трех парней при полном параде, включая портфели.

– Так, при нем находится свита, – констатировал я.

– Точно.

– Мне тоже хочется свиту.

– Ты не потянешь свиту. Кстати, почему во всех роскошных заведениях подают стейки?

– Ублажают плотоядных.

– Тогда почему городское кладбище заполнено любителями стейков?

– Потому же.

Мы шли по Фронт-стрит, тихой улице, выложенной брусчаткой. Изредка в обе стороны проезжали автомобили в поисках места для парковки. По большей части жизнь в городе бурлила в западных районах: Олд-сити и Сесайти-хилл, – там сияли огни ресторанов и вывески баров. Фронт-стрит была мало освещена, хотя рядом текла река и нагоняла тумана. Улица для приятных свиданий и доверительных разговоров.

– Это фасад дома твоего Брэдли Хьюитта. Я послонялся около и не обнаружил ничего интересного, – сказал Скинк. – Но не сдался, это не в моем характере. Я продолжил слежку. И вот чудным вечером во вторник наконец увидел его. Он шел к реке.

– Со свитой?

– Конечно, на то она и свита. Он спустился по набережной и немного погодя завернул к модной забегаловке. Они все туда вошли. Через несколько минут я заглянул в окно и осмотрел зал. Роскошный зал, правда: красные стены, мраморные полы – все в старом стиле. За столиком сидела свита, со страшной силой наслаждаясь пиршеством. Но Брэдли отсутствовал.

– Может, он вышел в туалет?

– На столе не было лишней тарелки. Он находился в другом месте, куда не пригласил свиту.

– Любопытно.

Скинк перешел на другую сторону улицы, и я последовал за ним. Мы двинулись вдоль череды припаркованных автомобилей.

– Я нашел себе укромное местечко и продолжил наблюдение, заодно примечая все, что творится вокруг. Скоро стали прибывать лимузины и поочередно изрыгать на тротуар пассажиров, будто шеренга блюющих пьянчужек: шлеп, шлеп, шлеп.

– Избавь меня от метафор.

– Сперва появился пробивной спекулянт недвижимостью, о котором передавали в «Новостях», потом член городского совета, выступавший против таких спекулянтов, а потом, можешь себе представить, его честь собственной персоной.

– Мэр?

– Правильно. Я снова осмотрел зал через окно, теперь уже осторожнее, так как у дверей возник коп. Ни одного из прибывших.

– Там есть отдельный зал для важных персон.

– Ну конечно. Я подождал, пока встреча закончится. Первым из забегаловки вышел мэр с членом городского совета, за ним – спекулянт недвижимостью, а потом уже Брэдли со своей свитой. Я подождал закрытия лавочки. Когда начала выходить обслуга, я без труда определил, кто мне нужен. Танцующая походка, вороватые глаза, ловкие пальчики – словом, особа, которой не терпится истратить чаевые. К тому же весьма симпатичная.

– Повезло.

– Я пошел за ней. Она миновала супермаркет, вошла в «Континенталь», шикарный ресторан, и расположилась в баре. Я тут же подсел к ней.

– Что она пила?

– Голубой мартини. И что в нем хорошего? Выглядит как антифриз, вкуса никакого. Но вермут поднял ей настроение. Зовут ее Джиллиан. Работает официанткой. Хорошая девочка. Сейчас у нее трудный период. Через несколько лет она вернется в колледж, где ей самое место.

– И что сказала хорошая девочка Джиллиан?

– Что в винном подвале есть отдельный зал для шишек, роскошная комната с фресками на потолке и голыми сиськами на этих фресках. Каждый вторник вечером мэр встречается там со своими друзьями и обсуждает личные дела.

– Совершает сделки.

– И так вершатся дела в городе, а? – возмутился Скинк. – Он даже не стесняется этого. Хочешь попасть в команду – плати. Мэр всегда куда-то избирается, ему всегда требуется немного наличных для предстоящей кампании.

– Это рассказала Джиллиан?

– Джиллиан, конечно же, не знает подробностей. Когда она подавала им вино, они разговаривали только о гольфе и погоде.

– Но она знает участников сходки.

– Да, знает. Похоже, каждый вторник Брэдли приводит к мэру разных толстосумов, желающих вступить в игру.

– Значит, Брэдли Хьюитт у него посредник, – кивнул я.

– Она говорит, что наш Брэдли особенно любит nodino di vitello all'aglio.

– А это еще что такое?

– Отбивная из телятины в чесночном соусе.

– Наверное, прямо сейчас он разрезает очередную отбивную. Сказочная жизнь, – вздохнул я. – Теперь нам остается только придумать, как туда попасть, услышать, что они говорят, и записать на пленку, чтобы использовать ее в суде. Полагаю, у тебя есть план, как это сделать.

– Ты неправильно предполагаешь. У меня нет плана.

– У тебя всегда есть план.

– Но не сегодня, приятель, – усмехнулся Скинк.

– Тогда к чему все эти разговоры?

– Я думал, тебе это будет интересно.

– Но я не смогу использовать твои сведения в деле Терезы Уэллмен.

– А если косвенно?

– Каким образом, Фил?

– Джиллиан проговорилась об одной вещи. Это случилось после четвертого мартини, когда она отчаянно пыталась не упасть со стула.

– Продолжай.

Фил Скинк отступил за высокий черный внедорожник, и я последовал за ним. Он указал на противоположную сторону улицы – на синий навес и неброского вида вход в роскошный семейный итальянский ресторан с винным подвалом, одним из лучших в городе. Перед входом стоял лимузин и топтался полицейский в штатском, внимательно изучающий свои ногти.

– Я упомянул при Джиллиан, что слышал о каком-то федеральном расследовании, и она кивнула в ответ. Как будто знала, о чем я говорю. А потом приложила палец к хорошеньким губкам, словно это была тайна.

– Что было тайной?

– Ты у нас умник – вот и догадайся.

Я посмотрел на Фила, на итальянский ресторан, на полицейского в штатском, который, изучив ногти, принялся сбивать пылинку с лацкана пиджака, и представил красавицу Джиллиан, с пьяной сексуальностью прижимающую палец к губам. «Ш-ш-ш-ш, – говорил этот жест. – Никто не должен знать». Знать что? Что кто-то подслушивает. Кого? Джиллиан и Скинка в «Континентале»? Такого не могло быть. «Континенталь» – фешенебельное место.

Слева приближался автомобиль. Когда он поравнялся с нами, я пригнулся. Скинк рассмеялся. После того как машина проехала, я внимательно осмотрел улицу. Слева стояли машины капотом к реке. Проходя мимо, я не удостоил их вниманием. А теперь пригляделся. Как я мог его пропустить?

Побитый фургон белого цвета с ржавой полосой на боку. Знакомый фургон.

– Черт побери, – сказал я. – Нас подслушивают.

– Ты знаешь кого-нибудь в Министерстве юстиции, кто бы тебе помог?

– Вообще-то знаю, но она меня смертельно ненавидит.

– Очаруй ее, приятель.

– Легче очаровать кобру.

Глава 32

– Не думаю, что это получится, – сказал я Ронде Харрис.

– Очень жаль, – ответила она с довольно веселой улыбкой. – Это был бы сенсационный материал.

– Не сомневаюсь.

Мы сидели напротив друг друга за столиком на втором этаже «Гостиной Монако» среди толпы золотой молодежи, ищущей скоротечных и грязных приключений. Это был затемненный, претендующий на интимную обстановку зал с зеркальной танцевальной площадкой и балконом. Мне больше по душе обычные пивные, но этот модный ресторанчик на Саут-стрит выбрала Ронда, и, должен сказать, мне нравилось, как пламя свечи играет в ее зеленых глазах.

– В чем проблема? – спросила она. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Наверное, нет. Мы считаем, что сейчас не совсем подходящее время для интервью с Чарли.

– Кто так считает? Чарли?

– Я давно не вступал в контакт с моим клиентом.

– Значит, решения принимает кто-то другой.

– До известной степени. Заказать еще?

Она пила коктейль «Космополитен», что было очень космополитично с ее стороны. Я потягивал «Морской бриз», потом жестом попросил красивую, одетую в черное официантку, чтобы она повторила заказ. По правде говоря, если бы я не влюбился в Ронду Харрис, то обязательно полюбил бы эту официантку.

– А сам Чарли имеет право голоса? – спросила Ронда. – Некоторые мечтают увидеть свое имя в газетах.

– Правда? – изумился я. – Не слыхал об этом.

– Я могла бы поместить вашу фотографию в статье рядом со снимком Чарли.

– Анфас или в профиль?

– Все равно.

– Теперь я знаю, что вы готовы на все – лишь бы получить интервью.

– Вы поймали меня с поличным. У Чарли будет возможность принять собственное решение?

– Возможно, когда наступит подходящий момент.

Я жадно осушил свой стакан. Официантка тут же принесла свежие коктейли – в «Гостиной Монако» обслуживали быстро. Я нахально улыбнулся официантке, но она проигнорировала мое паясничанье.

– Вам нравится быть адвокатом, Виктор? – спросила Ронда, подняв стакан с розовым содержимым.

– По уровню неудовлетворенности работой адвокаты стоят на втором месте после проктологов.

– Значит, все может быть гораздо хуже.

– Кстати, вам нравятся латексные перчатки? В наши дни их используют все – от поварих до копов. Помните старое доброе время, когда дантист лез в рот, едва сполоснув руки под краном?

– Нам обязательно нужно затевать разговор о дантистах?

– Тогда давайте поговорим о другой презренной профессии – журналистике.

– Наша профессия презренна?

– О да. Даже больше, чем адвокатская.

– Сомневаюсь.

– Вам нравится писать?

– Скорее охотиться. Я очень целеустремленный человек. Если нужно провести журналистское расследование или взять интервью, я, как правило, получаю то, чего хочу. Иногда подстерегаю нужного человека, иногда пользуюсь своим обаянием.

– Как сейчас.

– Я пытаюсь, но не похоже, что вы ему поддаетесь.

– Старайтесь сильнее.

– Вам это нравится, не так ли? – Она словно ненароком положила ладонь мне на руку и одарила меня пленительным взглядом. – Запомните, Виктор, в любом случае я добьюсь своего. Найду Чарли с вашей помощью или без нее, потому что мне это нужно.

– Успокойтесь, Ронда. Это всего лишь статья.

– Это больше чем статья, Виктор. Люди не относятся к прилагательным. Вы можете думать о себе как о приятном веселом человеке, но на самом деле это ничего не значит. Люди – это глаголы.

– И к какому наклонению относитесь вы?

– К изъявительному. Я устраняю препятствия, преграды, помехи – все, что стоит на пути к успеху.

– Боже мой, вы безжалостная женщина.

– Это вас возбуждает, Виктор?

– Как ни странно, да. Вы так уверены в себе. Неужели вас не посещают сомнения?

– Какой смысл в сомнениях? Ты принимаешь решение, выбираешь определенный путь и следуешь по нему до конца. Можно хныкать и скулить от страха, а можно добиваться своего. Не знаю, как окажется в данном случае, но я не отступлю от задуманного. Выбрать путь, сделать свою работу без страха и упрека – я привыкла действовать только так.

– Тогда почему вы до сих пор всего лишь внештатный корреспондент?

– Поздно начала, поздно поменяла профессию.

– Чем занимались раньше?

– Работала в службе отлова животных.

– Вы шутите.

– Нет, не шучу. Кошки и собаки. Хорьки, змеи и белки. Множество белок. Вы не представляете себе, насколько опасными бывают белки.

– Белки? Опасными?

– Если не считать алкоголя и адвокатов, они настоящее бедствие для Америки.

– Правда?

– Нет, но никогда не связывайтесь с рассерженной белкой.

– Даю голову на отсечение, что форма вам шла.

– Я храню ее до сих пор.

– Вот это да.

– А к какому наклонению относитесь вы, Виктор?

– Наверное, к условному. Я задаю вопросы. Полагаюсь на неопределенность. Вот обнаружил, например, что если в чем-то уверен, то ошибусь на сто процентов.

– В чем вы уверены сейчас?

– Что вы на самом деле мягче, чем кажетесь.

Она поджала губы, затем отпила глоток коктейля.

– Возможно, вы правы.

– Вы не такая?

– Нет, дело не в этом. – Ронда наклонилась достаточно близко, чтобы я почувствовал вкус сухого вина в ее дыхании. – Вы правы в том, что ошибаетесь на все сто процентов.

Глава 33

Позже, ночью, она лежала обнаженной подо мной лицом вниз на постели. Я, тоже обнаженный, массировал пальцами напряженные мышцы на ее спине и шее. Она мурлыкала, как львица, растянувшаяся на полуденном солнце, а я вибрировал, как гиена над тушей только что поваленной антилопы. Но мной руководила не просто животная страсть, хотя откровенно признаюсь, что испытывал звериное вожделение. Нет, пока я гладил и мял ее тело, меня переполняли и другие чувства.

Она перевернулась. Я наклонился, поцеловал острый, как лезвие ножа, выступ ее ключицы. Она протянула руку и потерла мне шею сзади. Я прижался носом к мочке ее уха и провел языком по коже.

Я слышал, что влюбчивость является признаком душевного здоровья, а это, наверное, означает, что я был самым здоровым мужчиной в городе – во всяком случае, с точки зрения психиатрии. Я влюблялся напропалую. Я тосковал о женщинах, уверенный, что любая из них, не исключая ту, о которой сейчас говорю, способна спасти мне жизнь.

Я опять поцеловал ее. Ее браслеты тихо зазвенели, когда она сильнее потерла мне шею. Кем она была на самом деле, не знаю, но каждый ее вздох и каждое движение отдавались сладкой болью в моем сердце.

Впрочем, даже в этом одурманенном состоянии я отдавал себе отчет, что не могу испытывать настоящую любовь ко всем женщинам подряд. Нет, в ту ночь меня питала вместе с вожделением адская смесь страха и отчаяния, одиночества и потребности в общении, пронзительная тоска по малейшему намеку на избавление от этого ужаса. Глубоко в душе я горячо стремился найти человека, который вытащил бы меня из пропасти, куда по неосторожности я угодил.

Я принялся осторожно покусывать ее тело. В мою кожу с восхитительной болью впились крашеные ноготки.

И все же, сознавая ошибочность своих эмоций, я не переставал надеяться, что женщина, находившаяся здесь и сейчас, не случайная представительница прекрасной половины человечества, что она действительно может стать моей спасительницей. Другие лишь возбуждали ложные надежды, а эта, единственная, неповторимая, по-настоящему успокоит мое мятежное сердце.

Неожиданно она изогнула спину, приподнялась и замкнула ноги вокруг моих, словно пловец брассом, готовящийся оттолкнуться ногами. Я почувствовал, что меня затягивают.

– Подожди, – сказал я. – Что ты делаешь? Не спеши. Помедленнее.

Она засмеялась, когда мы нашли свой ритм, и я тоже засмеялся. Боже мой, может быть, мне повезло, может быть, я в конце концов обрел то, чего искал.

– Ты – та самая, нет-нет, ты та самая, та, что подо мной, сию минуту, именно ты.

– Вот так, – сказала она. – Это чудесно. О да!

Мне захотелось тут же поцеловать ее, не в плечико, не в шею, а в губы. Наградить ее крепким и долгим поцелуем.

Я приподнялся и посмотрел с пылающим сердцем в лицо риелтора Шейлы.

Я так же потрясен, когда пишу это, как, должно быть, потрясены вы, читатель. Но есть простое объяснение. Честное слово.

Итак, я выпивал с Рондой Харрис на втором этаже «Гостиной Монако», переживая очередную влюбленность и рассчитывая, что встреча на сей раз приведет к чему-то существенному. Вдруг Ронда посмотрела на часы и вскочила.

– Мне нужно идти.

– Правда? – спросил я, стараясь не показать, что упал духом.

– Извините, Виктор.

– Я думал, мы вместе пообедаем. В итальянском ресторане.

– Не могу. По крайней мере сегодня. Замолвите, пожалуйста, за меня словечко перед Чарли.

– Если смогу.

– Я позвоню.

– Буду ждать, – послушно откликнулся я.

Когда она ушла, молодая красивая официантка принесла заказ, который я оптимистично сделал несколько минут назад.

– Она вернется? – спросила официантка, кивая на место Ронды.

– Не сегодня.

– Жаль.

Официантка начала прибираться на опустевшей половине столика. Она была стройной, спортивного сложения. Длинные черные волосы и большие глаза.

– Тогда, наверное, вам не нужен «Космополитен», – сказала она.

Свежий цвет лица и розовые щеки намекали на соевое молоко и йогу. Не знаю, как насчет соевого молока, но йогу я готов был попробовать.

– Поскольку выпивка заказана, – сказал я, – может быть, присоединитесь ко мне?

– Не могу. У нас это не принято.

– Когда заканчиваете работу?

– В декабре.

Я поднял стакан со свежим коктейлем.

– Счастливого Рождества.

К тому времени я чувствовал себя слишком хорошо, чтобы вернуться домой, в разгромленную квартиру, рухнуть на искромсанный диван и провести еще один вечер за просмотром фильмов по портативному телевизору. Поэтому потянулся к сотовому, лежащему в кармане пиджака. Я собирался позвонить Бет, с которой последнее время почти не встречался, или Скинку, чтобы придать вечеру более веселый характер. Вместе с телефоном я нечаянно вытащил визитную карточку. Карточку риелтора Шейлы. И вспомнил, как зажглись ее глаза, когда она просила позвонить. Я позвонил.

Нужно отдать должное риелтору Шейле: она была легкой на подъем и знала толк в сделках.

– Я так рада, что ты позвонил, – сказала она позже, стряхивая пепел в ладонь левой руки. – Это был очень неожиданный подарок. Хочешь сигарету?

– Нет, спасибо, – ответил я. – Меня и так тошнит от секса и выпивки.

– Я курю, чтобы не прибавлять в весе.

– А я для этого засовываю два пальца в рот.

– Я тоже так делаю. Кто такая Шанталь?

– Что-что?

– Имя на твоей татуировке. Она твоя подружка?

Я глянул себе на грудь.

– Не совсем.

– Тогда бывшая подружка?

– Что-то вроде этого.

– Наколка свежая – значит, вы расстались недавно. И как же ты теперь, с именем бывшей любовницы на груди?

– Поищу новую с тем же именем.

– Это ограничивает выбор.

– Может быть, поэтому я нечасто встречаюсь с женщинами.

– Сейчас татуировку удаляют лазером. Можно стереть наколку и одновременно сделать эпиляцию.

– Удобно.

– Самое важное – ухаживать за кожей лица. Твоя партнерша Бет сделала предложение владельцам дома.

– Они примут его?

– По-моему, примут. Они хотели большего, но дом долгое время пустует, так что выбор у них ограниченный. Ей потрясающе повезло.

– Да. А что с домом? Почему он пустует?

– Там бродят призраки, – усмехнулась Шейла.

– Нет, серьезно.

– Я говорю совершенно серьезно. В доме случилось самоубийство. Хотя оно произошло около пятидесяти лет назад, последние хозяева жаловались на странные звуки и скрип полов. В конце концов они в панике съехали.

– Бет знает об этом?

– Если знает, то не от меня.

– Ты ей не сказала?

– Виктор, тебе не кажется, что Бет выглядит потерянной?

– С ней все нормально.

– Не совсем. Ей явно нужна перемена в жизни, а я давно поняла, что покупка недвижимости решает множество проблем. Мне не хотелось, чтобы глупые байки помешали сказочно выгодной сделке. Она не найдет ничего подобного в этом диапазоне цен.

– Ты никогда не перестаешь торговать.

– Брось, Виктор. Ты же видел кухню.

– В которой утром светло.

– Ну, иногда. Возможно, в первые недели апреля. Затем солнце освещает соседний дом. – Шейла приподнялась, и простыня соскользнула с ее груди. – Это было здорово, но у меня завтра тяжелый день: одна за другой встречи с покупателями, а потом из Милана прилетает мой жених.

– Твой жених?

Она повернулась ко мне, наклонилась, провела рукой по щеке. Сигаретный дым попал мне в глаза, и я заморгал.

– Ты хороший, – сказала она. – Ты правда работаешь адвокатом?

– Не слишком успешным.

– Позвони мне как-нибудь. – Она отбросила простыню, спустила длинные ноги на пол, встала, потянулась и направилась в ванную. – Мне нужно идти.

– Куда идти? Разве это не твоя квартира?

– О чем ты говоришь! Это же Саут-стрит. Какому человеку в здравом уме захочется здесь жить? Этот кондоминиум – в моем списке. Можешь оставаться сколько хочешь, но не забудь перед уходом заправить постель. Я завтра показываю эту квартиру.

– Она ничего.

Шейла остановилась, элегантно отведя в сторону руку с сигаретой, и внимательно посмотрела на меня с новым интересом. Неужели между нами все-таки существовала реальная связь? Вопреки здравому смыслу, я надеялся на это.

– Если ты серьезно, Виктор, – сказала она, – я могу устроить фантастическую сделку.

Наверное, именно в тот момент я полностью осознал, в каком ужасном положении находился. Я лежал в чужой постели, истекал слезами, пытаясь проморгаться от попавшего в глаза дыма, смотрел на обнаженную женщину, которая была обручена с другим, и чувствовал себя уязвленным, потому что все это время она думала не обо мне, а о сделке. Если я способен переспать с риелторшей, то вряд ли могу пасть ниже.

Мне нужно было срочно – любым путем – выбираться из этой пропасти, но я не имел понятия как, хотя ответ с самого начала лежал у меня перед глазами.

Глава 34

– Можете сделать мне небольшое одолжение? – спросила Моника Эдер, когда мы ехали по шоссе на север.

– Конечно, – ответил я.

– Это звучит немножко странно, но мои родители очень волнуются за меня, а вы можете их успокоить.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Прекрасно. Тогда вы, как и я, скажете, что мы встречаемся, хорошо?

– Не понял?

– Они боятся, что я одинока. Они будут рады узнать, что у меня есть друг, который работает адвокатом.

– Моника, вы уверены, что это хорошая идея?

– Понимаю, они будут разочарованы тем, что вы адвокат, но ничего, привыкнут.

– Я не это имел в виду.

– Можете сказать, что мы познакомились на работе.

– В клубе?

– Нет, глупенький. Они думают, что я секретарь в юридической конторе. Вы адвокат, я вроде как секретарь в юридической конторе, поэтому вполне естественно, что у нас якобы сложились отношения.

– Может, мне стоит называть вас Хилари и на «ты»?

– На «ты» – согласна. А почему Хилари?

– Чтобы быть последовательным.

– Когда-то у меня была знакомая девушка по имени Хилари. Она не работала секретарем в юридической конторе, но имела прекрасную фигуру. Хотя не была слишком умной. Думала, что Канада – это заграница.

– Это и есть заграница.

– Хорошо, что ты меня так поддразниваешь. Как настоящий возлюбленный.

– Моника, мне неудобно лгать твоим родителям.

– Ты уверен, что ты адвокат?

– Абсолютно уверен, хотя многие в последнее время в этом сомневаются. Если ты стыдишься своей жизни, то не лги, а измени ее.

– Я не стыжусь того, чем занимаюсь, просто у меня свои секреты. Разве у тебя нет секретов, Виктор? Неужели ты рассказываешь родителям все о своей личной жизни?

Я вспомнил шальную выходку с Шейлой прошлой ночью.

– Ну, я…

– Вот. У них и так была достаточно нелегкая жизнь, поэтому я не хочу грузить их правдой о себе. Итак, скажем, что познакомились в офисе и встречаемся всего несколько недель, но у нас очень хорошие отношения.

– Что мы делаем вместе?

– Ходим в кино, гуляем. Я готовлю тебе ужин. Телятину с пармезаном.

– А ты умеешь ее готовить?

– Нет.

– Но я люблю телятину с пармезаном.

– Тогда считай, что я ее готовлю.

– А у меня есть собака?

– Была, но умерла.

– Какая жалость!

– Увидишь, Виктор, у нас замечательно все получится.

Я в этом очень сомневался.

Я ехал к родителям Моники, чтобы разузнать об исчезновении Шанталь Эдер и ее связи с Рембрандтом Чарли Калакоса. Эта связь возникла в моем воображении, потому что и девочка и картина исчезли около тридцати лет назад, а кроме того, эти пропажи очень беспокоили семью Хатэуэй: отца-полицейского и дочь – помощницу федерального прокурора. На первый взгляд мои предположения не имели смысла, но я был не настолько наивным, чтобы думать, будто эти события случайно произошли примерно в одно и то же время. И я не верил, что татуировка появилась у меня на груди вследствие горячей и неизменной любви, найденной в ночь, которая выпала из моей памяти. Вокруг меня творилось что-то зловещее. Я намеревался выяснить, в чем дело, а также найти того, кто сделал мне наколку, и заставить его поплатиться за это.

– А ты уверена, что твои родители захотят говорить о Шанталь? – спросил я Монику, припарковав машину напротив опрятного домика.

– Не волнуйся.

– Наверное, для них это будет тяжело.

– Вовсе нет. Шанталь у них – любимая тема для разговоров.

Мы двинулись к дому.

Часто за ухоженными газонами и свежевыкрашенными фасадами кроются каньоны потерь и бездны страданий. Проезжая мимо ничем не примечательного на вид домика, порой ощущаешь некое притяжение. Тебя будто зовет чья-то боль, и ты прибавляешь скорость, спасая свое безмятежное существование. Зачем тебе этот храм печали, где люди общаются тихими голосами и предаются тяжким воспоминаниям? Ты не хочешь опускать взгляд, говорить с мягкой почтительностью, слегка сутулиться и подавлять свою жизнерадостность. Именно таким был дом Эдеров на узкой улочке недалеко от западного въезда на мост Тэкони-Пальмира и всего в нескольких десятках метров от места гибели Ральфа Чуллы.

– Мамочка, папочка, – сказала Моника, неожиданно схватив меня за руку и лишив малейшего шанса отступить. – Это мой новый друг, Виктор.

– Здравствуйте, – сказал я, тщетно пытаясь освободить руку.

Мистер Эдер, худощавый, седовласый, смуглолицый, словно опаленный жизнью, выглядел на все семьдесят, хотя ему еще не исполнилось и шестидесяти. Улыбка была страдальческой, рукопожатие – слабым, взгляд, который он старательно отводил в сторону, – остекленевшим. Казалось, что его душили в тот момент, когда Моника позвонила в дверь.

– Значит, вы тот самый молодой человек, о котором говорила дочь, – сказал он.

Я свирепо посмотрел на Монику.

– Значит, это я.

– Проходите, пожалуйста, – сказала худая черноглазая миссис Эдер, теребя платье нервными пальцами. – Я приготовила «Чексмикс». Надеюсь, вам нравится «Чексмикс».

– Это мое любимое печенье.

– Вы должны познакомиться с Ричардом.

– С моим братом, – пояснила мне Моника.

– Разумеется, – ответил я. – С твоим братом Ричардом. Со всей семьей.

– Не со всей, – возразил мистер Эдер.

– Ричарду очень нравится принимать гостей, – сказала миссис Эдер. – А с вами он особенно хотел познакомиться.

– Еще бы, – кивнул я.

При виде меня Ричард не встал. Похоже, он не шевельнулся бы и при приближении торнадо. Могучие бедра словно пустили корни в диван. Тренировочные брюки, толстовка с надписью «Иглз», ноги в плохо натянутых носках на журнальном столике. Круглолицый и усатый, он был лет на десять старше меня – так я подумал, взглянув на его залысины и проседь. По телевизору показывали гонки. Ричард следил за ревущими, раскрашенными рекламой автомобилями так, словно собирался узнать тайну возникновения Вселенной и недоверчиво усмехнуться.

– Ричард, – сказала миссис Эдер тоном, каким обращаются к капризному ребенку. – Моника пришла вместе со своим другом.

– Я занят, – огрызнулся Ричард. – Не приставай ко мне.

– Ричард обожает телевизор, – сказала миссис Эдер. – Если он не сидит за компьютером, его всегда можно найти перед телевизором.

– Мы купили большой компьютерный монитор в «Бест-бай», – сказал мистер Эдер. – Как называется эта штука с тонким экраном?

– Жидкокристаллический монитор.

– В «Бест-бай» была распродажа.

– Нельзя ли потише? – сказал Ричард. – Я смотрю телевизор.

Гостиная была тесной, темной и душной. Мы расселись кто на чем, Моника продолжала держать меня за руку, словно мы находились на вражеской территории. На одной стене теснились лики святых, на другой висели тарелки с изображением клоунов с большими печальными глазами. Печенье было рассыпано по разным вазочкам. Я не солгал: я всегда любил «Чексмикс», а миссис Эдер еще и приправила его вустерширским соусом с маргарином, что наполнило дом острым чесночным запахом.

– Вкусное печенье, миссис Эдер, – сказал я.

– Спасибо. Ричард, дорогой, Виктор – адвокат, ты это знаешь?

Ричард не удостоил нас ответом. Наверное, он знал.

– Показывают автогонки, – объяснила его молчание миссис Эдер.

– Да, вижу, – сказал я. – Кто из нас не любит гоночные автомобили.

Миссис Эдер хлопнула ладошками и потерла руки.

– Итак, как долго вы встречаетесь, дети?

– Не слишком долго, – признался я.

– Когда Моника позвонила и сказала, что встречается с молодым человеком со своей работы, мы так обрадовались. Если вы думаете, что у такой красивой девушки, как Моника, полно кавалеров, то ошибаетесь. Она очень разборчива.

– Мама, прекрати.

– Она работает весь день, а вечером сидит дома, бедняжка. Ей нужно больше общаться. Как вы считаете, Виктор?

– По-моему, она и так достаточно общается, – сказал я.

– Какие дела вы ведете? – спросил мистер Эдер.

– Любые, но в основном уголовные.

– В нашей семье не любят уголовников.

– Разумеется. Они не столь симпатичны, как автогонщики, но у них тоже есть права.

– А у жертв уголовников разве нет прав?

– Прекрати, папа, – сказала Моника и слегка повернулась ко мне: – Папа слишком часто смотрит новости по кабельному телевидению. Он воображает себя великим политическим деятелем и борцом за справедливость. Думает, что он столп.

– Как жена Лота,[12] – обронил я.

– Ненавижу адвокатов, – прокомментировал мое высказывание Ричард, не отрываясь от телевизора. – Все они жадные, ненасытные мошенники.

– Наверное, так и есть, – согласился я. – Но ведь мы живем в капиталистической стране, правильно? Где мы окажемся без жадных, ненасытных мошенников?

– Поделитесь, как себя чувствует тот, кто наживается на людских несчастьях, – предложил Ричард, все еще не поворачивая головы. – Кто, как вор, делает деньги на любой жертве. У него не болит по ночам сердце?

– Кардиологи в наши дни творят чудеса, – ответил я. – А чем занимаетесь вы, Ричард?

– Ричард ищет работу, – сообщила миссис Эдер. – Хотите еще печенья, Виктор?

– Нет, мэм, мне достаточно. Спасибо.

– Ты уже спишь с моей сестрой? – спросил Ричард.

– Не понял?

– Заткнись, Ричард, – велела Моника.

– Я просто спрашиваю, – сказал Ричард. – Я имею право спросить?

– Что будете пить? – поинтересовалась миссис Эдер. – Чай?

– Чай – это прекрасно, – сказал я. – Благодарю вас.

– Моника, пойдем на кухню, ты мне поможешь. В духовке еще одна порция «Чексмикс». Горячее, оно особенно вкусно, не так ли, Виктор?

– Совершенно верно. На каком маргарине вы готовите?

– Боже упаси, я не пользуюсь маргарином. В моем «Чексмикс» только настоящее сливочное масло.

– Это чувствуется.

Женщины вышли на кухню, мужчины остались в гостиной с ревущими телеавтомобилями. Комментаторы что-то взволнованно лопотали, Ричард рыгнул, мистер Эдер встал с кресла и вышел из комнаты.

– Кто выигрывает? – спросил я, чтобы показать Ричарду свое дружеское расположение.

– Какой-то парень в шляпе, – сказал он. – А тебе не все равно?

– Все равно.

– Мне тоже. Я могу с тобой поговорить откровенно?

– Конечно.

– Мы оба знаем, что Моника не блещет умом. Мы также знаем, что ты с ней встречаешься не из-за ее литературных вкусов. Поэтому я думаю, что ты с ней спишь. А если нет, если не трахаешь ее постоянно, день и ночь, день и ночь, то какой смысл встречаться?

– Вы очень выразительно изъясняетесь, Ричард.

– Я просто говорю.

– Она ваша сестра.

– Да, верно, я помню, но ты только посмотри на нее. У кого еще есть такие ноги? Они растут от ушей. А сиськи просто идеальные.

– Откуда вы знаете?

– Иногда она загорает на заднем дворе и расстегивает лифчик. А я сижу в своей комнате и смотрю из окна.

– Ричард, вы говорите гадости.

– Послушай. В Интернете есть девочки в десять раз хуже Моники, которые делают состояния на том, что всего лишь раздвигают ноги и задирают рубашки перед фотокамерами. С ее формами она может заработать в два-три раза больше, чем сейчас. На кой ляд она прозябает в дурацкой юридической конторе?

– Она выполняет полезную работу.

– Может, ты поговоришь с ней за меня?

– О чем?

– У меня есть идея открыть веб-сайт. Назовем его «Моникаленд», точка, ком. Я уже зарезервировал имя домена. Я возьму на себя всю черновую работу: дизайн, обслуживание, электронную переписку. Буду даже отвечать на вопросы в чате «Моникаленд». Все, что от нее требуется, – позволить себя сфотографировать. Мы заработаем целое состояние.

– Не думаю, что готов говорить с ней на эту тему.

– Чудила, она сможет обеспечить себя на всю жизнь. Ты тоже получишь «откат», если убедишь ее.

– Если желаете быть сутенером, Ричард, вам нужно лучше одеваться.

– Да я просто забочусь о своей сестре. Хочу дать ей деньги на черный день. Так принято у нас в семье – мы заботимся друг о друге. Предупреждаю: если хочешь трахать мою сестру день и ночь, как делаешь сейчас, лучше согласись.

– А иначе?

– Я узнал тебя, как только ты вошел. Видел тебя по ящику. Ты тот парень, который представляет Чарли Калакоса с картиной.

– Ну и что?

– Договоримся вот как: ты поговоришь с Моникой о вебсайте, а я не скажу родителям, кто ты.

– С какой стати я должен беспокоиться о том, что вы скажете или не скажете? Что от этого зависит? Или я чего-то не понимаю, Ричард?

– Можешь мне поверить, многое зависит.

– Да?

Я встал перед телевизором. Ричард отклонился в сторону, пытаясь увидеть, что делается на экране. Поняв, что это безнадежно, он впервые посмотрел на меня и тут же отвел взгляд. У него были желтые глаза и дряблая белая кожа, похожая на передержанное тесто.

– Я жду объяснений, – оповестил я.

– Я смотрю гонки, – сообщил он.

– Ладно, не буду мешать.

Я обогнул журнальный столик и сел на диван так близко к Ричарду, что наши бедра соприкоснулись.

Ричард убрал ноги с журнального столика и отодвинулся. Я придвинулся. Он вылупился на гонки, я на него. Когда он увял под моим взглядом, словно слизень – от соли, я дважды стукнул его пальцем по голове. Он отпрянул.

– Какая здесь связь, Ричард?

– Забудь об этом.

– Нет, я хочу услышать ответ.

– Это не важно.

– Очень важно.

– Что ты здесь делаешь? Убирайся к черту! Оставь меня в покое, или я скажу Монике, что ты меня ударил.

– Неужели? – Я потянулся губами к его уху. – Вот тебе урок, парниша. Люди делятся на два типа – пользователи и инструменты. Ты хочешь быть пользователем, хочешь превратить свою сестру в проститутку, но тебе это не удастся. Ты всегда будешь лишь инструментом. А знаешь почему? Потому что пользователь должен уметь разбираться в людях, а ты с функциональной точки зрения невежда. Ты думаешь, что я пришел к вам, потому что неровно дышу к Монике, что я вытатуировал ее имя на своем похотливом сердечке, но ты ошибаешься. Она не та Эдер, чье имя наколото у меня на груди. Как тебе это нравится?

Он повернул ко мне одутловатое лицо, и я прочитал в желтых глазах испуг. Ричард сжался, и диван покачнулся.

В туалете зашумела вода. Ричард повернул к двери. В комнату вошли мистер Эдер и Моника с миссис Эдер.

– Я принесла чай и свежую порцию «Чексмикс», – сказала миссис Эдер и поставила поднос на журнальный столик. – О, надо же, как вы поладили друг с другом. О чем вы, мальчики, беседовали?

– О Шанталь, – ответил я.

Глава 35

Принять наконец решение меня заставило домашнее видео. После того как я назвал имя пропавшей девочки, Эдеры с большой охотой поддержали разговор. Они вспоминали яркую индивидуальность Шанталь, наперебой рассказывая разные случаи, описывали великий день, когда Шанталь танцевала в шоу «Витрина Эла Альбертса». Все было слишком благопристойно, чтобы я этому поверил. В мире нет ничего более сомнительного, чем чье-то счастливое детство. Затем миссис Эдер захлопала в ладоши и предложила:

– Давайте посмотрим кино.

Мистер Эдер достал из стенного шкафа проектор, и на стене гостиной замелькали кадры.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы узнать действующих лиц. «Эта молодая женщина с короткими черными волосами, сексуальной улыбкой и гибким телом, женщина, хлопающая от восторга в ладоши, должно быть, миссис Эдер. Теперь понятно, в кого пошла Моника. А этот высокомерный молодой пижон с мышцами, бугрящимися под обтягивающей рубашкой, – мистер Эдер в те дни, когда жизнь сулила только хорошее. А этот светловолосый розовощекий мальчик, со смехом подбрасывающий палые листья? Ричард? Не может быть. Нет, может. Ричард. Боже мой!»

Я посмотрел на родителей, заново переживающих свое безоблачное прошлое, на Ричарда со скрещенными на груди руками, не слишком довольного тем, что видел, но не способного оторваться от экрана. Что-то более страшное, чем элементарное течение времени, превратило яркое прошлое этих людей в блеклое настоящее.

– Она не пришла домой, вот и все, – сказала миссис Эдер. – Вышла однажды поиграть и не вернулась.

– Мы обошли всех соседей, – добавил мистер Эдер. – Вызвали полицию, расклеили объявления, прочесали каждый дюйм в парке. Нам помогал весь район.

– Ее фотографии целую неделю печатали в газетах, – продолжила миссис Эдер.

– Никаких результатов. Неизвестность хуже всего. Мы до сих пор живем в ожидании. Такая боль никогда не проходит. Она началась в груди, а потом проникла в кости. Врач говорит, что это артрит, но он ничего не понимает, – закончил мистер Эдер.

– У нее были друзья? – спросил я.

– Ее все любили, – сказала миссис Эдер. – Она была «Мисс Индивидуальность». Но в тот день никто из друзей ее не видел.

– Кто видел ее последним?

– Ричард, – ответил мистер Эдер. – Но это не его вина, а наша. Мы всегда отпускали ее одну. Мы доверяли ей и доверяли своим соседям.

– Ричард, есть предположения, куда она пошла? – спросил я.

– Я все рассказал полиции, – ответил он.

– Детективу Хатэуэю, – пояснила миссис Эдер. – Какой чудесный человек, какой добрый человек! Он сделал все, что мог.

– Много лет не закрывал дело, – присовокупил мистер Эдер. – Он так и не сдался.

– Что ты ему сказал, Ричард?

– Сказал, что не знаю, куда она пошла. Может, вернемся к автогонкам?

– Иногда я злюсь, – признался мистер Эдер, – злюсь на себя, на весь мир, на собственную беспомощность.

Все замолчали. На экране появилась Шанталь. У меня перехватило дыхание и застучало в груди. Шанталь Эдер. Ее имя было вытатуировано у меня над левым соском и запечатлено глубоко в подсознании, а теперь она встала передо мной на экране. Воплощенная легенда, ожившая героиня преданий.

– О, моя дорогая Шанталь! – прошептала миссис Эдер.

Шанталь была залита солнцем. Темные волосы, горящие глаза, блестящие танцевальные туфельки. Она смеялась, обнимала родителей, тянулась к объективу. В ее манерах уже проглядывало что-то намеренное, рассчитанное на зрительский эффект, что-то от инженю, как будто в шесть лет она уже отлично знала, как следует держаться перед камерой.

Во многих кадрах присутствовала маленькая белокурая девочка примерно того же, что и Шанталь, возраста, которая кидала снежки и смеялась над своими выходками, маршировала и бегала, в то время как Шанталь танцевала перед объективом.

– Моя двоюродная сестра Ронни, – сказала Моника. – Дочка дяди Руперта.

– Дядя Руперт. Тот парень, который похож на президента Гранта?

– Да, тот самый. Брат матери.

– Ронни дружила с Шанталь?

– Они были как родные сестры.

– Водой не разольешь, – подтвердила миссис Эдер. – Они были очень непохожи, но все время проводили вместе. Ронни сильно плакала, когда Шанталь пропала.

– Детектив Хатэуэй выдвинул какие-нибудь предположения о случившемся? – спросил я.

– У него были кое-какие идеи, – сказал мистер Эдер. – Ничего, что дало бы результат, но у него определенно были идеи. Большая часть была основана на том, что он нашел в комнате Шанталь.

– А что он нашел?

– Чертовски странную вещь. Зажигалку. Мы не имеем понятия, откуда Шанталь ее взяла. Зажигалка лежала в ящике для игрушек.

– Она сохранилась?

– Нет, детектив Хатэуэй забрал ее как улику. Я помню эту зажигалку. Золотая, потертая, с гравировкой «У.Р.».

«Уилфред Рандольф», – мелькнуло у меня в голове.

– Вы не дадите мне фотографию Шанталь?

– Для поисков мы напечатали тонну фотографий. Они где-то остались. – Мистер Эдер с тихим вздохом встал с кресла. – Подождите, я сейчас принесу.

И когда мы с Моникой отъезжали от дома ее детства, у меня в кармане лежала эта фотография. Зажигалка с инициалами «У.Р.» свидетельствовала о возможной связи между исчезновением Шанталь Эдер и ограблением фонда Рандольфа. А если связь действительно существовала, тогда мой клиент, участвовавший в одном событии, скорее всего что-то знал о другом. Я решил, что Калакосу стоит учинить допрос третьей степени.

– Спасибо, что навестили моих родителей, – сказала Моника. – Им было приятно поговорить о Шанталь. Когда они говорят о ней или смотрят фильмы, мне кажется, что она с нами.

– Мне понравились ваши родители.

– Вы им тоже понравились.

– Но ваш отец косился на меня.

– Только вначале. Потом он оттаял. Вы самый лучший друг понарошку.

– Были и другие?

– Да, несколько.

– Кто они?

– «Голубые».

– Это, должно быть, упрощало положение.

– Смотря чье. На самом деле родители не показывают фильмы кому ни попадя.

– Вы уверены? У меня сложилось впечатление, что они заманивают мормонских миссионеров и коммивояжеров, чтобы показать им видеопленки и рассказать историю Шанталь.

– Неправда. Между прочим, мама с одобрением сказала, что вы разбираетесь в «Чексмикс».

– В конце концов вам придется сказать им, что мы не встречаемся.

– А разве мы не встречаемся?

– Нет, Моника. Это не было свиданием.

– Я пригласила вас домой, вы познакомились с моими родителями.

– Вы шутите?

– Да, я шучу. Мама некоторое время будет спрашивать о вас, а потом я скажу, что мы расстались, вот и все. Может быть, в следующий раз я буду понарошку встречаться с доктором. Родителям нравятся врачи.

– Почему бы вам не ходить на свидания по-настоящему?

– Это значительно сложнее. А вы не хотите попробовать встречаться понарошку, Виктор?

– Почему бы и нет? Все остальное у меня понарошку. Расскажите о своем брате, Ричарде.

– А что рассказывать? Он немного печальный, немного одинокий, но очень умный. Он мой старший брат. Я его боготворила.

– Чем он занимается?

– Ничем. Только играет на компьютере и смотрит телевизор.

– У него нет друзей?

– Трудно завести друзей, если не выходишь из дома двадцать пять лет.

– Не понял.

– Он не выходит из дома. Он не в состоянии переступить через порог. У него такая болезнь…

– Агорафобия?

– Точно. Первый раз, когда я об этом услышала, я подумала, что он боится верхней одежды. Но в действительности она означает, что он не может выйти на улицу и посещать общественные места.

Я вспомнил домашнее кино на стене гостиной, не ту часть, где Шанталь позирует и играет с двоюродной сестрой Ронни, и не ту, где в сборе вся семья, и не ту, где миссис и мистер Эдер полны надежд на светлое будущее. Нет, я вспомнил розовощекого мальчика, со смехом подбрасывающего палые листья. Печаль, которая, словно паразит, поселилась в доме, превратила его в инвалида. А я жестоко наехал на него. Конечно, он это заслужил, и все-таки мне стало стыдно. По большому счету он не виноват. То зло, которое пришло за Шанталь, затронуло и его.

– Я намерен выяснить, что случилось с вашей сестрой, Моника, – сказал я.

– Вы беретесь за это дело?

– Не в том смысле, в каком вы хотите. Я не могу взяться за поиски Шанталь. Поэтому мне не нужно от вас ни аванса, ни гонорара, ни денег на расходы. Однако этот случай вступает в конфликт с другим моим делом, и я не имею права его игнорировать.

– Только из-за того дела?

– Честно говоря, не совсем.

– Тогда почему, Виктор?

– Не знаю… Может быть, из-за татуировки, которую я буду видеть в зеркало всю оставшуюся жизнь. Может быть, из-за того, как несчастье с Шанталь отразилось на всех вас. Это не должно было случиться.

– Не понимаю.

– Я тоже многое не понимаю. Моя квартира разгромлена, партнерство трещит по швам, я часто напиваюсь, заигрываю с журналистками, сплю с риелторшами. Честно говоря, моей жизни отчаянно не хватает твердой опоры и чистоты. Пропавшая Шанталь – все, что у меня есть.

– Виктор, вы так… Это настолько… – Она поцеловала меня в щеку.

– Но мы все равно не встречаемся, – предупредил я.

– Знаю. Просто я счастлива. Это послание свыше, ведь так? Я имею в виду татуировку.

– Может быть.

– От Шанталь.

– От кого-то. В вашей семье есть татуировщик?

– Нет.

– Я все еще пытаюсь узнать, кто меня разукрасил.

– Она. Вы изо всех сил избегаете правды, и напрасно. Итак, когда мы начинаем?

– Мы?

– Ну конечно.

– Нет.

– Вы не позволите мне помогать?

– Моника, я работаю в одиночку.

– Но я хочу помочь. Прошу вас, Виктор. Мне это нужно.

– Моника, это невозможно… – И тут я запнулся.

Я привык работать в одиночку. Одной из причин, почему Бет не удовлетворяла работа в фирме, являлась моя склонность к самостоятельным действиям. И вот Моника, жизнь которой определялась трагическим исчезновением Шанталь, спрашивала, нельзя ли ей помочь в моем расследовании. Я не представлял, что она может сделать, но чувствовал, что она больше, чем кто-либо другой, имеет право быть в курсе дела. А может быть, я просто размяк от неожиданного поцелуя.

– Ладно, – сказал я. – Можете помогать.

– Правда? Вы действительно разрешаете?

– Ну конечно. Начнем через пару дней. Я думаю, нам нужно навестить старого друга ваших родителей.

– О, Виктор, это сказочно интересно. Я возьму в клубе несколько дней отпуска, куплю черные кожаные брюки, почищу пистолет.

– Нет, никакого оружия.

– Но, Виктор, я так люблю свой пистолет.

– Никаких собак, никакого оружия, никаких острых каблуков, которыми можно поранить человека. Это не мой стиль – по крайней мере на работе.

– Ладно, ладно, угомонитесь. А как насчет черных кожаных брюк – их-то хоть можно надеть?

– Почему именно черные кожаные брюки?

– Как у Эммы Пил из сериала «Мстители».

– Хорошо, черные кожаные брюки можно.

– Но почему нам не начать прямо сейчас?

– Потому что я должен кое с кем встретиться в Нью-Джерси, причем один на один.

Глава 36

На этот раз я оделся, чтобы не выделяться из толпы: красная бейсболка, белая футболка, ярко-желтая гавайская рубашка, джинсы и кроссовки. Хотел надеть шорты, но бледные ноги не совсем соответствовали образу завсегдатая пляжа. Когда я добрался до набережной Оушн-Сити напротив Седьмой улицы, солнце садилось за горизонт и небо над океаном окрашивалось в яркие разноцветные тона. Я внимательно осмотрелся. Не было ни Чарли, ни потенциальных шпионов – кругом обычные гуляки, флиртующие и отвергающие флирт, веселые и грустные, жующие на ходу и уже поевшие. Я подумал, что немного мороженого не повредит моей маскировке.

Стоя в очереди к ларьку «Братья Кор», я услышал тихий свист из соседнего магазина.

– Я возьму маленькую и большую порцию ванильного, – сказал я русской продавщице.

С мороженым в руках я направился в магазин и обнаружил над стойкой с футболками лысую макушку. Под стойкой виднелись уродливые клетчатые шорты, носки и сандалии.

Я кашлянул. Между футболками появилась рука и взяла у меня большой рожок.

– Спасибо, – сказал Чарли. – Я люблю мороженое.

– А кто не любит! Хотите поговорить здесь?

– Через пять минут встретимся на берегу.

– На этот раз постарайтесь не уронить мороженое.

Пока Чарли поглощал за стойкой лакомство, я стоял на пляже и глубоко вдыхал соленый воздух. Прямо передо мной уходил в море широкий каменный волнорез. Вечер был свежим и чистым, море отсвечивало оранжевым, ворчал и пенился прибой. «Красивое зрелище, – подумал я. – На него можно продавать билеты. Судьба Вселенной, отображенная в шестисекундной живой картинке. Каждый вечер на арене. Попробуйте телятину и не забудьте оставить чаевые официантке».

Слева пляж уходил вдаль, справа пересекался оркестровой площадкой. В красноватом свете заката я разглядел несколько силуэтов, шагающих по волнолому или бредущих по песку. Я следил за теми и за другими, стараясь понять, не слишком ли заинтересован кто-нибудь из этих людей в том, что я делаю. Как обычно, на меня не обращали внимания, что, по обыкновению, меня устраивало, а в этот вечер, когда я встречался с клиентом, за которым одновременно гонялась свора гангстеров, наемный убийца из Аллентауна и агенты ФБР, – особенно. Я обернулся в сторону набережной и увидел, что ко мне приближается округлая фигура с несоразмерно большой головой и косолапой походкой.

– Вы один? – спросил Чарли Калакос.

– К сожалению, это мое традиционное состояние.

– За вами следили?

– Нет.

– Откуда вам известно?

– Потому что я ехал медленно и поглядывал в зеркало заднего вида. Потому что дважды останавливался на обочине шоссе, и вслед за моей не остановилась ни одна машина. Потому что припарковался на Семнадцатой улице, десять кварталов прошел пешком по переулкам и не заметил «хвоста». Но я всего лишь адвокат, Чарли, а не шпион. Меня обучали юриспруденции, а не обнаружению слежки. Я делаю все, что могу.

– От вас зависит, поймают меня или нет. Как моя мама?

– У нее все хорошо. Она даже воспрянула духом.

– Значит, я возвращаюсь домой?

– Прежде чем обсуждать ваши переговоры с представителями закона, хочу сообщить новости. Помните, вы говорили мне о своих друзьях? Одного из них звали Ральф.

– Почему вы спрашиваете об этом?

– Несколько дней назад его застрелили.

– Дубину Ральфи? Боже мой! Как это случилось? Его поймали с чьей-то женой?

– Это похоже на работу профессионала. Киллер вошел в дом, ранил его в ногу, связал и задал несколько вопросов, прежде чем выстрелить в голову.

– Каких вопросов?

– По всей видимости, они касались вас, Чарли. Как только сведения о переговорах появились в газетах, меня встретили ваши старые друзья из банды братьев Уоррик. Один из них, его звали Фред, сказал, что гонялся за вами пятнадцать лет назад.

– Этот жирный ублюдок все еще жив?

– Жив и здоров. Ему помогает какой-то гомункул. Он наказал мне передать вам предупреждение. Очевидно, они сделали заказ какому-то наемному убийце, человеку из Аллентауна.

Неожиданно голова Чарли дернулась, глаза широко раскрылись.

– Вы знаете этого парня из Аллентауна?

– Видел один раз, – медленно ответил Чарли. – Старый боевой конь с прической под «ежик», холодными глазами и огромными узловатыми руками. Этот парень воевал, его отлично обучали, и он понял, что ему нравится убивать.

– Где он воевал? Во Вьетнаме?

– Насколько я понял, в Корее.

– Значит, ему должно быть не менее семидесяти лет.

– Вы не видели его глаза, Виктор.

– На трупе Ральфа лежал листок со словами: «Кто следующий?»

Чарли съежился. Я осмотрел пляж. Ничего странного: все те же и там же.

– Чарли, вам по-прежнему хочется вернуться домой?

– Уже не знаю. Вы говорили об этом моей матери?

– Об угрозе? Да, сказал. О Ральфе не говорил, потому что в этом не было необходимости: убийство обошло все газеты.

– Что она сказала?

– Она не хотела, чтобы я вам говорил. Сказала, что позаботится о вас.

– Она показала вам револьвер?

– Да, показала.

– Полоумная старая ведьма. Она приставляла его к моей груди, когда я плохо себя вел, и до смерти меня пугала.

– Чарли, я не должен вам этого говорить, но ситуация меня заставляет, у меня нет другого выхода. В городе появился парень, который предлагает большие деньги за картину. Я не смогу заключить сделку за вас, вам нужно сделать это самому, но парень говорит, что даст достаточно, чтобы вы потерялись на долгое, долгое время.

– Сколько?

– Достаточно. По меньшей мере шестизначное число. И вы должны также знать, что он сделал подобное предложение другим, в том числе Ральфу и Джоуи Прайду. Они оба считали, что заслуживают часть суммы.

– Шестизначное число? А вы можете получить больше?

– Уверен, что могу, но должен предупредить: продажа краденого противоречит закону.

– Вы говорили матери?

– Нет. Боялся, что она наставит на меня револьвер.

Я достал из кармана пиджака конверт.

– Вот визитная карточка покупателя. Ознакомьтесь.

– Вы советуете продать картину этому парню и свалить?

– Думаю, что Филадельфия сейчас не самое безопасное место для вас.

– А как насчет программы защиты свидетелей? Я думал, что вы договоритесь с прокурором.

– Положение немножко осложнилось. Правительство отказывается идти на сделку. Помощница федерального прокурора, о которой я вам говорил, все еще точит на вас зуб.

– За что?

– Я надеялся, это вы мне расскажете за что.

– Я не стоматолог.

– Ей нужно, чтобы вы объяснили, как была украдена картина. Никакой неприкосновенности и никакой защиты, пока не согласитесь. Похоже, что на это у нее есть скрытые мотивы, и думаю, что догадываюсь какие.

– Что за мотивы?

– Вы когда-нибудь слышали о детективе по имени Хатэуэй?

– Какое отношение имеет этот ублюдок к нашему делу?

– Помощница прокурора – его дочь.

– О Господи!

– Откуда вы знаете Хатэуэя?

– Он рыскал по району после ограбления. Спрашивал о какой-то девочке, которая потерялась примерно в то же время, когда мы украли картину.

– Девочку звали Шанталь Эдер?

– Я что, должен помнить все имена?

– Я должен, – ответил я, и в моем голосе, наверное, прозвучала угроза, потому что Чарли чуть попятился. Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и опять осмотрел пляж. Оркестровую площадку огибали два грузных любителя бега, у кромки океана собралась семейная группа, малыши горстями кидали в волны песок.

– Сейчас я покажу вам фотографию. – Я вынул из кармана снимок Шанталь Эдер. – Вы узнаете ее?

Он глянул на фотографию и покачал головой:

– Слишком темно. Не могу разглядеть.

– Расскажите мне о Хатэуэе.

– Что рассказывать! Исчезла какая-то девочка, а Хатэуэй считал, что ее исчезновение связано с ограблением. Каким-то образом он вышел на нас.

– Есть идеи, каким образом?

– Кто его знает… Но получилось так, что он не смог навесить на нас ни кражу, ни исчезновение, как ни старался. Понимаете, мы ничего не тратили, ни на чем не прокололись. Наша жизнь не изменилась ни на йоту.

– Ни норковых шуб, ни «кадиллаков»? Как вам это удалось?

– Легче, чем вы думаете, поскольку мы так и не получили свою долю.

– Не понимаю.

– Нас надули.

Я перевел взгляд с Чарли на береговую линию, пытаясь осознать услышанное. «Джоуи что-то говорил об исчезнувших деньгах, а теперь Чарли говорит, что их надули», – мысленно сопоставил я. Взрослые с детьми возвращались на набережную, любители бега приближались – двое мужчин: один с грушеобразной фигурой, второй короткий и широкий, как паровоз. «Интересные фигуры для любителей бега», – подумал я. Лунный свет сверкнул на их цепях, и я вздрогнул, потому что узнал бегунов. Фред и Луи.

– Черт возьми, – тихо сказал я. – Мы попались.

– Кто? – Чарли закрутил головой. – Где?

– Идите медленно к набережной, как будто ничего не случилось.

– Где они?

Я скосил глаза в сторону бегунов.

– Уходите, Чарли. Немедленно.

Чарли проследил мой взгляд, тихо ойкнул и двинулся к узкой тропинке, которая вела к лестнице. Ему казалось, что он бежит, но на самом деле он еле плелся, расставив в стороны руки и ноги, словно парящий в небе мультипликационный герой.

Я одним прыжком догнал Чарли Калакоса, схватил его за руку и потащил к лестнице. Головорезы с ревом ринулись за нами, чайки пронзительно закричали, Чарли заскулил:

– Прекратите меня тянуть. Вы сломаете мне руку.

– На чем вы сюда приехали?

– На машине.

– Где она?

– Мне больно.

– Где ваша машина?

– На Седьмой улице.

Когда мы добежали до лестницы, я начал толкать его перед собой, периодически оглядываясь. Бандиты были в тридцати ярдах от нас и быстро догоняли, из-под кроссовок летел песок. На предпоследней ступеньке я обогнул Чарли и вытянул его на набережную. Мы врезались в толпу и остановились, чтобы перевести дух.

– Сюда, – сказал я, снова схватил Чарли за руку и потащил направо, в противоположную от Седьмой улицы сторону. – Сюда.

– Моя машина не здесь.

– Знаю, но здесь больше людей.

Я поволок его к небольшому парку развлечений с каруселью, «русскими горками» и высоким колесом обозрения. По пути я заметил полного подростка с огромным пакетом попкорна в карамели.

– Ты можешь этого не осознавать, но я спасаю тебя от холестерина, – сказал я, вырвал пакет из пухлых рук и изо всех сил швырнул его над толпой в сторону лестницы.

Ребенок завизжал, как сирена, поп-корн образовал крупитчатое облако.

На разлетевшуюся кукурузу бросилась армия прожорливых чаек. Птицы с остервенением принялись клевать прохожих и друг друга в борьбе за каждое зернышко. Не оставили они без внимания и бандитов с пляжа.

Мы с Чарли кинулись к парку аттракционов «Страна чудес Джиллиан».

Глава 37

Пыхтение паровозика, запах готовящейся воздушной кукурузы, толкотня людей, медленно продвигающихся между аттракционами. Мы попытались продраться сквозь толпу, но она поглотила нас и лениво поволокла неизвестно куда. Дети шмыгали носами, деды чесали спины. Слева шли гонки на воздушных шарах, справа – на мини-автомобилях.

– Они пойдут за нами, – сказал Чарли.

– Нас нелегко будет найти в толпе.

– Куда пойдем?

– Сюда. – Я указал на дорожку, которая вела в заднюю часть парка.

Не оглядываясь и толкаясь, мы добрались до ограды у входа в аттракцион «Путешествие по бурной реке».

– Вы их видите? – спросил Чарли.

– Пока нет.

– Может, они нас потеряли?

– Наверняка. Но с таким же успехом можно утверждать, что сигареты полезны для здоровья. – Я бросил болтать вздор и на секунду задумался. – Как, по-вашему, они нашли нас?

– За мной не следили, – сказал он и был прав, а учитывая тот факт, что встречались два человека, виноватой оказывалась другая сторона.

– Я их не засек, – сказал я.

– Как вы думаете, сколько они за вами следили?

– Не знаю.

Я вспомнил Ральфа Чуллу и почувствовал наводящую ужас пустоту. Эти ублюдки следили за мной с самого начала. Они были уверены, что я приведу их к нужным людям. И я, как последний идиот, сделал то, чего от меня ждали. Ральф и Джоуи встретились со мной, Фред их сфотографировал и послал снимки в Аллентаун, а уж киллер решил, на чьем трупе оставить окровавленное предупреждение. Сукин сын. Значит, сперва я привел бандитов к подельникам Чарли, а теперь и к нему самому.

– Нам нужно отсюда выбираться, – сказал я.

– Еще как нужно.

Я взглянул на Чарли, тучного коротышку, потевшего от малейших усилий и дрожавшего от страха перед матерью – такой же грозной, как медведь коала. Из всех гангстеров, виденных мною, Чарли меньше всего подходил на роль уголовника, и это наводило на размышления.

– Джоуи Прайд рассказал мне о том, как Тедди Правитц в баре предложил вам ограбить фонд Рандольфа.

– Да, помню. Тедди пообещал сделать из нас новых людей, навсегда изменить нашу судьбу.

– Ну и как?

– Как видишь.

– Вот в чем вопрос. У Тедди явно был план налета на фонд Рандольфа до того, как он вошел в бар. Зачем ему понадобились вы, ребята?

– В качестве рабочей силы.

– Он мог, если захотел бы, обратиться к профессиональным гангстерам.

– Ему нужны были не гангстеры, а парни, на которых он мог положиться. А кроме того, у нас, всех четверых, были кой-какие навыки.

– Навыки? Например?

– Ну, Джоуи Прайд отлично разбирался в моторах и электричестве. Он мог справиться с любой охранной системой, позаботиться об освещении и телефонах. Дубина Ральфи был не только сильным и здоровым, но и работал по металлу. Мог что угодно согнуть, припаять, расплавить.

– Золотые цепи и статуэтки?

– Конечно.

– А Хьюго?

– У Хьюго был особенный талант. Он мог передразнить кого угодно. Обычно он сидел в конце класса и так точно копировал учителей, что мы валялись от хохота. Он говорил за мою мать лучше, чем она сама. «Чарлз, ты мне нужен. Немедленно иди сюда». Он мог скопировать голос любого человека.

– А как насчет вас, Чарли?

– Понимаете, я всю жизнь работал с отцом.

– Чем он занимался?

– Папа был слесарем, специалистом по замкам. В мире не было ни одного замка, который он не мог бы открыть за одну секунду. Он научил меня всему, что знал.

– Открывать замки?

– Ну да. Позже, у Уорриков, я специализировался по сейфам.

– Должно быть, навыки оказались полезными в Ньюпорте. Давайте еще раз покажу фотографию, здесь больше света.

– Не хочу я видеть вашу фотографию.

– Бросьте, конечно же, хотите.

Я вынул из кармана фотографию Шанталь Эдер.

– Узнаете?

Он взглянул на нее и отшатнулся.

– Не видел ее ни разу в жизни, – выдавил он.

– Вы лжете.

– Вы мне не доверяете?

– Я должен представлять ваши интересы, Чарли, но не обязан доверять вам.

– О черт!

– В чем дело?

– Они здесь, по крайней мере один из них.

На пороге галереи игровых автоматов стоял, блестя цепями, Фред. Он говорил по телефону. Не прерывая разговор, он сделал несколько шагов вперед и обвел глазами толпу. Нас он не заметил. Зато я приметил Луи. Этот стоял у самого выхода и, прижимая к уху мобильник, шарил взглядом поверх группы подростков.

– Сюда, – сказал я и потянул Чарли к узкому пандусу, который вел вверх и направо.

Поднимаясь, я взглянул на Фреда – тот смотрел прямо на нас и что-то говорил в телефонную трубку.

Преодолев пандус, забитый детьми и родителями, мы миновали песочницу, павильон «Зеркальный дом», тир «Сафари» и не очень крутые «русские горки».

В конце пути нас ждал Луи.

Я в отчаянии обернулся.

Фред бодро поднимался по пандусу.

Мы оказались в ловушке.

– Нам нужны билеты, – сказал я.

– У меня нет никаких билетов, – ответил Чарли.

Я подбежал к мужчине, который, с толстой пачкой билетов в руке, наблюдал за детьми, катающимися на двойной карусели, и выхватил бумажник.

– Даю десять долларов за три билета, – сказал я мужчине.

Он посмотрел на меня, потом на банкноту и опять на меня.

– В кассе билет стоит всего семьдесят пять центов.

– Мне все равно.

– Касса в начале пандуса.

– Мне все равно. Десять баксов за три билета. Они нужны мне позарез.

– Готов вернуть вам лишние деньги.

– Не нужно, ничего не нужно. Только билеты. Прошу вас.

Он странно на меня взглянул, вытянул из пачки три билета.

– Возьмите просто так.

Я не стал спорить. Схватил билеты и потащил Чарли к павильону «Зеркальный дом». Это был удивительный лабиринт из зеркальных панелей. Я сунул билеты женщине у входа и толкнул Чарли в открытый дверной проем:

– Прячьтесь.

– Но…

– Идите вперед и держите руки перед собой.

Чарли повернул голову, что-то увидел и рванулся в павильон.

Я пробежал мимо «Зеркального дома», выскочил на лестницу, начал спускаться и угодил прямо в объятия Луи.

– Привет, дружище, – сказал он.

Не буду подробно описывать допрос, который учинили два бандита, когда вытащили меня из парка. Фред задал пару вопросов, я неохотно и туманно ответил. Луи влепил кулаком мне в живот. Я упал на колени, тяжело глотая воздух. Довольно неприятное ощущение. Все могло быть гораздо хуже, если бы не показался молодой коп в надвинутой на глаза фуражке.

– О, посмотрите, – сказал я, пытаясь выпрямиться. – Кажется, это полицейский. Почему бы вам, ребята, не попросить его помочь найти Чарли?

– Шутишь? – удивился Фред.

Луи схватил меня за воротник и заглянул мне в лицо:

– Не шути, дружище.

– Может, мне подозвать полицейского?

Фред оценил ситуацию и похлопал Луи по плечу. Тот повернулся и широко раскрыл глаза. Не сводя взгляда с копа, он отпустил мой воротник и принялся поправлять на мне одежду.

Подойдя к нам, полицейский кивнул, и Фред с притворной сердечностью в голосе произнес:

– Рад был поговорить с вами, Виктор. Как насчет вашего друга Чарли? Нам хотелось бы поздороваться с ним.

Жаловаться на них копу было бесполезно: пришлось бы объяснять, что да как, и в результате у Чарли появились бы такие же проблемы, как и у бандитов. Поэтому я лишь кивнул полицейскому, улыбнулся и сказал:

– Спасибо, ребята, мне тоже было приятно поговорить, но сейчас мне нужно идти.

С этими словами я кинул взгляд на медленно вращающееся гигантское колесо обозрения в центре парка.

Фред поймал мой взгляд и проследил его.

– Мы с вами еще не закончили, – сказал он, посмотрел в спину полицейскому, кивнул Луи и направился к колесу обозрения. Через несколько шагов он вернулся, наклонился и прошептал мне в ухо:

– Если мы не найдем Чарли, передай ему. Пусть забирает наличные и смывается из города, иначе вы оба умрете, понял?

– Что значит «забирает наличные»?

– Мы тебя предупредили. И запомни: у нашего друга из Аллентауна есть и твоя фотография.

И громилы двинулись к колесу обозрения.

Я подождал, пока они скроются из виду, и тоже поспешил в парк. Я рассчитывал увидеть несуразного, дрожащего от страха Чарли в «Зеркальном доме», но там оказался лишь мужчина, успокаивавший свою дочь, которая стукнулась головой о стеклянную панель.

Я вышел из павильона. Прошел к лестнице. Внизу росло несколько елочек. У одной ствол был согнут, макушка сломана. Некоторое время я смотрел на елочку, а потом перевел взгляд на улицу, туда, куда указывал наклон ствола. Вдалеке увидел приземистую толстую фигуру в клетчатых шортах. Человек двигался не очень быстро, но он определенно бежал, как будто спасал свою жизнь.

Он бежал вот уже пятнадцать лет. Пора вернуть его домой. Но прежде я должен был узнать, от кого именно он бежит, а также выяснить, почему столь несопоставимые личности, как высокооплачиваемый адвокат фонда Рандольфа и два гангстера низкого пошиба, неутомимо стараются помешать мне.

Глава 38

– Извините, мистер Карл, но вас нет в списке.

– Что значит «нет в списке»? – возмутился я, тем искреннее, чем тверже знал, что моей фамилии и не может быть в этом списке. – Разумеется, я есть.

– Нет, я смотрел дважды, – сказал рослый лысый охранник за столом. – Как правило, мы не допускаем посетителей, которых нет в списке.

«Как правило!» – мысленно усмехнулся я, поскольку не чувствую себя обязанным подчиняться общим правилам.

– Но он мой дядя. Несомненно, он захочет меня увидеть. Кроме того, со мной сестра, она всегда была его любимицей, а приехала всего на несколько дней.

Охранник посмотрел на Монику, которая с букетиком дешевых цветов стояла за моей спиной.

– Я несколько лет не видела дорогого дядю Макса, – проговорила она детским голоском. – Он, наверное, не узнает меня.

– Но наверняка обрадуется, когда узнает, – заявил я.

Моника вышла из-за моей спины и улыбнулась. Глаза охранника подобрели.

– Пожалуйста, – почти беззвучно вымолвила она.

– Ну, учитывая, что особых ограничений нет, – сказал охранник, – и учитывая, что вы родственники…

– Троюродные, со стороны матери, – уточнил я.

– …вреда, надеюсь, не будет.

– О, спасибо, – прошептала Моника. – Как ваше имя?

– Пит.

– Спасибо, Пит.

– Хм, да. Хорошо. Покажите какие-нибудь документы, распишитесь, и я лично отведу вас к нему.

«Пансионат для престарелых Шелдона Химмельфарба» располагался в северном пригороде, недалеко от средней школы, в которой я учился. Небольшой газон, просторная автостоянка, персонал с дежурными улыбками, погруженные в уныние обитатели. На самом деле мы не были знакомы с дядей Максом, он даже не состоял с нами в родственных отношениях. Я выбрал его по следующим параметрам: во-первых, к нему допускали посетителей; во-вторых, он многого не помнил и потому мог обрадоваться нашему визиту; в-третьих, у него был интересующий меня сосед по палате.

Я вошел в палату с распростертыми руками.

– Дядя Макс, – громко, с воодушевлением сказал я.

Старик с пегой щетиной на щеках сел на кровати. На длинном лице появилось озадаченное выражение.

– Это я, Виктор.

– Виктор?

– Я сын твоей троюродной сестры Сандры. Ты ведь помнишь Сандру?

– Сандру?

– Конечно, ты должен помнить Сандру. Широкие бедра, маленькие руки. Она умела готовить великолепный салат из фасоли.

– Салат из фасоли?

– О, мама готовила самый вкусный салат из фасоли. Из вощеной фасоли. Она всегда покупала свежую и вымачивала в соленой воде. Поэтому у нее получалось так вкусно. А еще добавляла винный уксус и базилик со своего огорода. Ты ведь обожал вкусный салат из фасоли.

– Не думаю, что я знал Сандру, – сказал дядя Макс.

– А кроме того, ты должен помнить мою младшую сестру Монику. Ты всегда ее любил. Она тоже пришла тебя навестить.

Я подтолкнул Монику так, что она выскочила вперед, чуть не упала и обрела равновесие прямо перед стариком.

– Поздоровайся с дядей Максом, Моника.

– Здравствуйте, дядя Макс, – произнесла она воркующим голосом, наклонилась к старику и протянула букет: – Это вам.

При виде ее полуобнаженной груди подбородок у дяди Макса задрожал.

– Ах да, – сказал он наконец. – Вот, значит, какая Сандра. Как она себя чувствует?

– Она умерла, – сообщил я.

– Случается. – Дядя Макс отрешенно пожал плечами и похлопал ладонью по постели: – Садись, Моника, расскажи, как ты живешь.

– Хорошо, дядя Макс, – сказала она и уселась рядом с ним.

– Где ты обитаешь, Моника?

– В Сан-Франциско.

– У тебя есть приятель?

– О да. Он работает бухгалтером.

– Это хорошо, – оживился дядя Макс. – Знаешь, я тоже был бухгалтером.

– Правда? – хлопнула ресницами Моника. – Меня так увлекают цифры.

– Не возражаете, если включу музыку? – спросил я, указывая на маленькие радиочасы на прикроватной тумбочке.

– Валяй, – разрешил дядя Макс.

Из крошечного динамика полилась серьезная баллада в исполнении биг-бэнда. Я нашел волну с добрым старым рок-н-роллом, сделал звук погромче и начал наигрывать на воображаемой гитаре.

– Это Боб Зигер, – проинформировал я старика.

– Кто? – спросил дядя Макс. – Нет, но ты почти угадал.

Моника засмеялась. Дядя Макс вопросительно поднял брови, открыл ящик тумбочки, вынул пинту рома и вложенные один в другой пластиковые стаканы.

– Надеюсь, вы никому не расскажете?

– Могила, – заверила Моника.

Мы хорошо посидели с дядей Максом под музыку и ром, вспоминая о нашей вымышленной матери, вымышленной семье, вымышленной жизни Моники и вымышленном приятеле из Сан-Франциско. Нетрудно было догадаться, что в своих фантазиях Моника была гораздо счастливее, чем в реальной жизни. И судя по тому, как дядя Макс смеялся, похлопывая Монику по руке и закатывая глаза, должен сказать: он тоже был вполне счастлив со своими мнимыми родственниками.

Палата, которую дядя Макс делил с таким же, как он, стариком, была маленькой. В ней едва хватало места для двух кроватей, пары тумбочек и стульев. Телевизор перед каждой кроватью был привинчен к стене. Туалет общий.

Сосед дяди Макса находился за занавеской. Я слышал, как бормотал его телевизор. И пока дядя Макс рассказывал Монике очередную потрясающе интересную бухгалтерскую историю, я скользнул за белую штору.

Когда-то он выглядел устрашающе, это можно было понять по крутому подбородку, большим кистям рук и ступням, выступающим за пределы кровати. Но возраст наносит всем нам тяжелый урон. Я увидел развалину с трясущимся подбородком и водянистыми глазами, направленными в никуда. Я подошел к постели. Он медленно повернул голову, давая понять, что знает о моем присутствии, и снова отвернулся. Я взял стул и сел около кровати, опершись на нее локтями.

– Детектив Хатэуэй, – сказал я. – Меня зовут Виктор Карл. Я адвокат, мне нужно задать вам несколько вопросов.

Выйдя из-за занавеси, я застыл как вкопанный: в дверях стояли разгневанная Дженна Хатэуэй и охранник Пит, державший руку на кобуре.

– Привет, Дженна, – сказал я как можно спокойнее. – Рад вас видеть.

– Какого черта вы здесь делаете, сукин вы сын? – прошипела она.

– Навещаю больного.

– Я упрячу вас за решетку.

– За то, что мы навещаем дядю Макса?

– За противоправное нарушение владения, намеренное введение в заблуждение и домогательство. – Она долго со злостью смотрела на меня, потом, не отводя взгляда, сказала: – Выключите, пожалуйста, музыку, мистер Майерсон.

Макс выключил радио и, почти не таясь, убрал бутылку рома в тумбочку.

– Прошу прошения за то, что вас побеспокоили посторонние, – сказала Дженна.

– Это не посторонние, и они меня не побеспокоили. – Старик похлопал Монику по руке. – Они пришли навестить своего дядю Макса. Это дети моей сестры Сандры.

– Сестры?

– Троюродной сестры, – уточнил я.

– Что все это значит? – требовательно спросила Дженна.

– Не знаю, – ответил я, – но звучит правдоподобно.

Дженна устало вздохнула.

– У вас нет троюродной сестры, мистер Майерсон.

– Разумеется, есть, – возразил дядя Макс. – Точнее, была. Она умерла. Что очень печально для всех нас, поскольку она готовила очень вкусный салат из фасоли.

– Должен поправить вас, дядя Макс, – вмешался я. – Мама готовила сказочно вкусный салат из фасоли. А кто из нас не любит фасолевый салат?

– Уходите, Виктор, – велела Дженна Хатэуэй.

– Мы еще не закончили.

– Немедленно, – приказала она, и что-то пугающее в ее глазах помешало мне продолжить.

– Простите, дядя Макс, – сказал я, – но, наверное, нам придется идти.

– Так приятно было повидаться с вами, – улыбнулась Моника.

– Ты будешь меня навещать? – спросил дядя Макс.

– Когда буду в городе.

– Тогда удачи тебе в отношениях с приятелем. Передай ему привет, от одного бухгалтера – другому.

– Обязательно, – сказала она, вставая.

– А в следующий раз, – попросил старик, – принеси мне этого фасолевого салата.

Мы направились в коридор. Дженна, сжимая и разжимая кулаки, загородила нам дорогу.

– Сейчас вы пройдете в офис, и я вызову полицию.

– Вы уверены, что это необходимо? – спросил я.

– О да. Вы ответите за свою выходку по полной программе. – Она повернула голову к Монике. – А вы кто такая?

– Простите за невежливость, – сказал я. – Разрешите представить вас. Моника, это Дженна Хатэуэй. Ее отец, в прошлом детектив, – сосед по палате дяди Макса. Дженна, познакомься, пожалуйста, с Моникой Эдер.

Дженна Хатэуэй уставилась на Монику с выражением благоговения, смешанного с недоверием, а потом, изумив нас до глубины души, обняла ее за плечи как вновь обретенную сестру и расплакалась.

Глава 39

– Это продолжается уже около года, – сказала Дженна Хатэуэй.

Мы стояли скорбной группой под ярким солнцем на автостоянке «Пансионата для престарелых Шелдона Химмельфарба». Дженна, склонив голову набок, крутила в пальцах ключи от машины и казалась моложе, чем я привык думать.

– Что продолжается? – спросила Моника.

– Отец больше никого не узнает. Ни мать, ни старых друзей. Я для него просто женщина, которая каждый день приходит поздороваться. Как будто из его памяти исчезли все имена, кроме одного.

– Твоей сестры, – сказал я Монике.

Моника кивнула без удивления, словно навязчивую идею о Шанталь должны были разделять все вокруг. Принимая во внимание тех, кто окружал ее в данный момент, союз «словно» можно убрать.

– У каждого детектива есть нераскрытое дело, которое преследует его всю жизнь, – сказала Дженна. – Для отца таким делом стало исчезновение вашей сестры, Моника. Он не мог смириться с мыслью, что такая юная и жизнерадостная девочка вдруг исчезла. Он не закрывал дело, пока работал в полиции, а когда ушел на пенсию, взял документы домой и продолжил над ним работать. Это стало его увлечением. Но со временем увлеченность переросла в одержимость. Каждый день и каждую ночь он просматривал документы, фотографии, вырезки из газет, подолгу глядел на зажигалку, которую нашел в ящике вашей сестры. Похоже было, что весь мир для него сосредоточился на одном уже не существующем человеке – Шанталь.

Я понял это сразу, после того как предупредил детектива Хатэуэя, что хочу задать ему несколько вопросов. «Вы ее нашли? – перебил он меня. – Знаете, что с ней случилось? Где Шанталь?» «Не знаю», – ответил я. «Я должен выбраться отсюда. Должен ее найти. Вы мне поможете?» – «Не думаю, что смогу это сделать, детектив». – «Вы должны, вы обязаны. Мне нужно ее найти». – «Нам всем нужно ее найти», – вздохнул я.

– Через некоторое время мать не выдержала, – сказала Дженна Хатэуэй. – Она схватила дело Шанталь со всем содержимым и сожгла. Она надеялась, что освободит отца от навязчивой идеи о пропавшей девочке. Но ничего не получилось, он только глубже ушел в себя. Нам хотелось верить, что он по собственному желанию вычеркнул нас из своей жизни. Так нам было легче смириться с его заболеванием, чем признать истинную причину – одержимое желание найти Шанталь. К тому времени уже было поздно что-нибудь делать.

– Но вы все же пытались, не так ли? – спросил я.

В ту же секунду ее спина выпрямилась, в глазах блеснул гнев. Дженна, страдающая дочь, превратилась в помощника федерального прокурора Хатэуэй. Потом она снова поникла.

– Я считала, что сумею докопаться до истины. Возможно, если бы отец узнал, что действительно случилось с Шанталь, он забыл бы ее.

Моника взяла Дженну за руку.

– Я вас понимаю, – сказала она, и женщины посмотрели друг на друга с печальным осознанием их тайной связи: родители обеих были одержимы мыслями о пропавшей девочке.

– А как вы вышли на Чарли? – спросил я.

– Для того чтобы раз и навсегда покончить с остатками банды Уорриков, была создана оперативная группа. Вообще-то я не занималась гангстерами, но меня включили в состав группы, чтобы определить, можно ли применить к лидерам обвинение в уклонении от налогов.

– Как Аль Капоне, – пояснил я Монике. – В тюрьму «Алькатрас» его отправили, обвинив именно в этом, а не в ограблениях и убийствах.

– Однажды во время совещания, – сказала Дженна, – всплыло имя Чарли Калакоса. Прошел слух, что ему надоело бегать от закона и он хочет вернуться домой. Однажды он уже предоставил сведения об Уорриках, и на его свидетельских показаниях можно было построить обвинения в коррупции, которые стерли бы с лица земли эту банду. Но я помнила, что отец рассказывал о своих подозрениях относительно связей между Чарли Калакосом, ограблением фонда Рандольфа и пропавшей девочкой. Поэтому попросила, чтобы мне передали дело Чарли Калакоса, а на него самого натравила агентов ФБР. Вот почему они дежурили рядом с домом матери Чарли, когда вы пришли к ней.

– А почему вы так яростно выступаете против сделки с ним?

– Хочу узнать то, что знает он.

– Но вы отказываетесь освободить его от уголовного преследования.

– Если он причастен к тому, что случилось с девочкой, то должен понести наказание. Если вы с этим не согласны, спросите, что думает Моника на сей счет.

Мы оба посмотрели на нее.

Моника кивнула на Дженну:

– Я согласна с ней.

– Спасибо за поддержку, – сказал я Монике и обратился к Дженне: – Ладно, как насчет такого решения: я составляю черновик соглашения о сотрудничестве с моим клиентом, отправляю вам, и вы дополняете его условиями, касающимися исчезновения Шанталь? Я, в свою очередь, смотрю, как можно их выполнить.

Дженна с подозрением посмотрела на меня:

– Это почти разумное предложение. В чем ловушка?

– Никакой ловушки. Но я буду признателен, если вы вернете мне исправленное соглашение лично, чтобы мы могли обсудить его. Пару дней меня трудно будет застать в городе, но в среду утром я должен быть в семейном суде. В этом деле для ребенка не существует опасности, поэтому судья в первую очередь рассмотрит более неотложные дела и мне, возможно, придется ждать несколько часов. Достаточно времени, чтобы поговорить. А в деле Калакоса имеются нюансы, которые могут вас заинтересовать.

– Какие нюансы?

– Скажу при встрече. Но они вас не разочаруют.

Она снова посмотрела на меня, пытаясь понять, что у меня на уме, потом перевела взгляд на Монику.

– А как повстречались вы двое? – спросила Дженна.

– Я сам начал искать Шанталь и нашел Монику. Прежде чем мы расстанемся, позвольте спросить: что ваш отец рассказывал об этом деле?

– Только то, что уверен в связи между ограблением и исчезновением, а кроме того, он подозревал пятерых местных парней, и один из них – Чарли.

– Что он рассказывал о Фонде? Не подозревал ли кого-нибудь?

– Там были две женщины, которые явно вели между собой борьбу не на жизнь, а на смерть. Одна – молодая латиноамериканка, вторая – старая леди, которой отец абсолютно не доверял. Забыла ее имя.

– Лекомт?

Она удивленно взглянула на меня:

– Да, точно. Скажите, Виктор, почему вы так интересуетесь этим делом? В первую очередь почему начали расследовать исчезновение Шанталь?

– А вы не знаете?

– Нет. Откуда мне знать?

– Потому что кому-то это известно. Кто-то сделал все возможное, чтобы имя пропавшей девочки навсегда врезалось в мою память, и я думал, что это, возможно, вы.

– Не имею понятия, о чем вы говорите…

– Никакого понятия?

– Никакого.

Я внимательно посмотрел на нее. Ни тени улыбки на лице, ни насмешливого блеска в глазах. «Черт побери, а я-то думал…»

– Хорошая женщина, – сказала Моника, после того как Дженна Хатэуэй выехала с автостоянки.

– По-моему, вы друг другу понравились.

– Помните, что она сказала? Мы с ней должны как-нибудь встретиться и выпить кофе. Я, наверное, позвоню ей. У нас немало общего.

– Вы скажете ей, чем зарабатываете на жизнь?

– Заткнись.

– Да? Тогда перейдем на ты. Я заметил, что людям больше по вкусу вымышленная работа и вымышленные отношения. Поэтому, наверное, тебе следует солгать Дженне и завязать вымышленную дружбу.

– Виктор, если хочешь быть моим психоаналитиком, получи лицензию.

– Замечание принято.

– Что?

– Так говорят адвокаты, когда собеседник прав.

– Ты действительно думаешь, что Дженна имеет отношение к татуировке?

– У меня была такая мысль.

– Но теперь она пропала, не так ли? Так куда мы едем?

– Я думаю, к миссис Лекомт, в фонд Рандольфа.

– Поехали.

– По-моему, мне лучше поехать одному, Моника. С миссис Лекомт, несмотря на то, что ей уже за семьдесят, следует считаться. Она будет использовать весь свой шарм, и, пожалуй, я позволю себя обмануть.

Глава 40

– Да вы настоящий Сэмми Глик, – сказала Агнес Лекомт, наклоняясь вперед.

Она сидела в огромных солнечных очках, положив локти на стол, и медленно помешивала чай со льдом длинной серебряной ложечкой.

Мы расположились на веранде кафе, что рядом с Риттенхаус-сквер. Ярко светило солнце, мимо нас лился поток прохожих. Женщины улыбались мне, предполагая, что я обедаю со своей бабушкой.

– У вас есть наставник, Виктор? – спросила она.

– Увы. Были люди, которые мне помогали, но в основном я сам пробивался чрез тернии закона.

– Я говорю не о юриспруденции. Что я о ней знаю! Я имею в виду другое. В жизни многому можно научиться, прислушиваясь к советам старших. – Она поджала морщинистые губы и с наигранной скромностью опустила ресницы.

– Полностью согласен с вами, миссис Лекомт. Я как раз хотел выяснить вашу точку зрения на ограбление фонда Рандольфа, которое произошло тридцать лет назад.

– Почему вы спрашиваете об этом меня? – сказала она, продолжая помешивать чай. – Почему не обратитесь к своему клиенту? Уверена, он знает гораздо больше.

– Убежден, что так и есть, но в данный момент я не могу с ним связаться – он в бегах. Так что вам известно об ограблении?

– О, не хочу вспоминать о той глупой истории. Разве нам больше не о чем поговорить?

– Ну хорошо, – сдался я. – Кто этот Сэмми Глик, с которым вы меня сравнили?

– Вы ревнуете меня к другому мужчине? – Она засмеялась. – Сэмми Глик – герой романа, написанного много лет назад. Это юноша с лицом, похожим на мордочку хорька, и невообразимым честолюбием.

Я подпер голову рукой.

– Считаете меня мелким хищником?

– Скорее перспективным молодым человеком. Известно ли вам, Виктор, что определенные отношения между лицами разного пола и возраста необычайно полезны? Одна сторона набирается опыта, другая возвращается в юность. Вы читали Колетт?

– Нет, простите. Она хорошая писательница?

– Она увлекательно пишет, и ей есть что сказать о достоинствах зрелой женщины.

«Боже, разговор принимает странный характер», – подумал я и пообещал купить книгу Колетт.

– А теперь мы можем вернуться к ограблению?

– Лучше не надо.

– Но меня направил к вам сам мистер Спурлок. Он будет разочарован, если узнает, что вы отказались отвечать на вопросы.

При упоминании имени президента Фонда на лице мадам появилось злобное выражение.

– Я работала в Фонде до его рождения и буду работать после того, как его выкинут с должности. – Она взяла дольку лимона с блюдечка, впилась в нее пожелтевшими зубами. Губы скривились, как у королевы из старого фильма. – Что вы хотите знать, Виктор?

Я наклонился вперед, понизил голос.

– Как им это удалось?

– Никто точно не знает. Вы сами видели здание Фонда. Это крепость – неприступная, неуязвимая даже для тарана. А следов взлома не обнаружили. Двери были крепко заперты, окна целы. Но подобно грекам в Трое они сумели проникнуть внутрь. Как они это сделали, до сих пор остается загадкой. Как только грабители пробрались в здание, они связали охрану, отключили сигнализацию и отомкнули шкафы и сейфы, где хранились самые ценные экспонаты.

– Как же им удалось забраться в Фонд?

– Не представляю. У каждой из двух наружных дверей стоит охранник и никого не пропускает без специального разрешения и регистрации в журнале. Даже мне приходится регистрироваться при входе и выходе. Мистер Рандольф всегда боялся краж произведений искусства или актов вандализма. Всего за несколько лет до ограбления какой-то сумасшедший в Риме разбил молотком скульптуру Микеланджело «Скорбь», и мистер Рандольф распорядился усилить меры предосторожности. Тогда-то охранники и начали заносить фамилии всех посетителей в журнал, а после закрытия Фонда тщательно обыскивать все этажи.

– Может быть, кто-то оставил незапертым окно?

– Охранники утверждают, что в тот вечер все проверили и перепроверили. Тем не менее полицию кое-что насторожило. Она обнаружила отпечатки мисс Чикос на папке со схемой сигнализации. Мисс Чикос только что закончила магистратуру и поступила к нам на работу куратором. Обеспечение безопасности не входило в ее компетенцию, поэтому она стала основной подозреваемой. Косвенной улики не хватило на то, чтобы вынудить ее уволиться из Фонда. Я вообще-то ее не любила. У нее был немного вульгарный вкус и слишком длинная шея.

– Слишком длинная для чего? – полюбопытствовал я.

Она проигнорировала мой вопрос и задала свой:

– Есть ли шанс, что ваш клиент вернет Рембрандта Фонду?

– Шанс есть.

– А как насчет Моне? Это была маленькая картина, но такая очаровательная. Ваш клиент что-нибудь говорил о ней? – Лекомт опустила подбородок и с вызовом посмотрела на меня из-под темных очков.

– Нет, – ответил я.

– Жаль. Это было одно из моих любимых изображений.

– Кстати, об изображениях. – Я вынул из кармана фотографию Шанталь Эдер. – Вам знакома эта девочка?

Она взяла фотографию, тщательно изучила и вернула мне.

– Нет, никогда не видела. Очаровательная девочка. А я должна ее знать?

– Вероятно, нет. Вам известно, где можно найти мисс Чикос?

– Я слышала, она живет в Рочестере. Как раз подходящее место для нее.

– Почему?

– Потому что там живут такие, как Сэмми Глик.

– Например?

– О, Виктор, у нас у всех есть свои маленькие тайны, не так ли? Мне было интересно поговорить с вами. Нам нужно встретиться снова. Возможно, в более интимной обстановке, чем открытое кафе. И может быть, вы действительно прочтете сочинения Колетт. Понимаете, те из нас, кто хоть раз прошел через особые отношения, которые описывает она, больше всего хотят передать молодым свой опыт. Я могу многому научить вас, если позволите.

Глава 41

– Да, с Ральфом круто обошлись, – сказал мой отец, усаживаясь в свое фирменное кресло.

Он отпил пива и негромко рыгнул. Я понял, что смерть Чуллы не задела его сердце.

– Дубина Ральф не заслужил такого – получить пулю в голову в доме матери.

– Такого никто не заслуживает.

– Есть идея, кто это сделал?

– Похоже на головореза из банды братьев Уоррик.

– Не знал, что Ральф был связан с этими подонками.

– Он был связан с Чарли Калакосом, а этого для них оказалось достаточно.

– Кто следующий в списке?

– Джоуи Прайд, Чарли и двое остальных, наверное. Почему-то мне кажется, что они охотятся за всеми, кто участвовал в налете на фонд Рандольфа.

– Выходит, готовится массовое убийство.

– Получается, так.

– Тяжелый случай.

– Да.

– Действительно тяжелый.

Отец задумался, но не о том, как трагическая смерть Дубины Ральфа повлияет на наши судьбы, а о том, стоит ли оставаться трезвым в свете последних новостей. Так я решил, потому что он попросил принести с кухни еще пива.

– Конечно, па.

– А заодно захвати чипсы.

Когда я вернулся в гостиную, держа в руках пакет с чипсами «Лейз» и две банки «Айрон-сити», телевизор уже работал. Отец, подтверждая мою теорию о том, что он готов смотреть все, что ни показывают, внимательно наблюдал за маленькой белой точкой, летящей по нестерпимо голубому небу.

– Гольф?

– «Филадельфия» играет в Лос-Анджелесе.

– Но ты же не любишь гольф.

– Зато люблю смотреть, как у игрока вытягивается лицо. Обожаю лошадиные лица. Так и слышишь: «О-о-о, я зарабатываю шесть миллионов в год плюс премии за победы, но вот только что попал мячиком в воду! О-о-о!»

Я протянул ему пиво и чипсы, подошел к телевизору и сделал звук тише. Он посмотрел на меня словно ребенок, у которого отняли шоколадку.

– Ты чего себе позволяешь? – спросил он, нажимая кнопку громкости на пульте управления.

Я опять убрал звук.

– Нам нужно поговорить, па.

– Ты собираешься со мной порвать? – Он снова прибавил звук. – Закрой дверь, когда будешь уходить.

– Па, ты действительно без Джонни Миллера не знаешь, что игрок должен загнать мячик в лунку?

– Комментарии создают соответствующую обстановку.

– Нам нужно поговорить о том, чем ты обязан миссис Калакос. Она повесила твой долг мне на шею, как ярмо.

Отец внимательно посмотрел на меня, подумал И до минимума убавил звук. Открыл банку пива, сделал глоток. Я сел в кресло напротив него и тоже открыл банку.

– Это не мой долг. Отца, – сказал он. – Ты многого не знаешь о своей бабушке.

– Так расскажи.

– Она была художницей. По крайней мере считала себя таковой.

– Не припоминаю картин бабушки Гильды.

– Это было до того, как ты родился. Наш дом был увешан ее картинами. Кроме того, она писала стихи и любила петь. Я был маленьким, когда мы переехали из северной Филадельфии в Мейфэр и поселились…

– Рядом с семьей Калакос?

– Совершенно верно. В местном культурном центре работал кружок живописи, и каждый вторник и четверг мать паковала кисти и краски в плоский деревянный ящик и отправлялась на занятия. В тот же кружок ходила… Догадайся кто.

– Миссис Калакос?

– Правильно. Однажды вечером я ошивался с друзьями возле культурного центра. Мать вышла на улицу, держа в левой руке этюдник, а через правую руку был переброшен рабочий халат. Но странным было не это. Странным было то, что она смеялась: это необычное для нее поведение. А рядом с ней, тоже смеясь, шел высокий, сутулый, нескладный мужчина с сияющей лысиной и трубкой в пухлых губах. Ничего особенного, но этот сукин сын сумел рассмешить мою мать. Его звали Гернси.

– Гернси?

– Да, как племенных коров. С тех пор мать сильно изменилась. Притихла как-то. До этого она всегда указывала отцу, что делать, ругала меня за бесцельное времяпрепровождение. И вдруг стала какой-то отрешенной, словно ее начало беспокоить совсем другое. В доме воцарилась тишь да гладь. А потом, в четверг, она ушла на занятия и не вернулась.

– Гернси.

– Она позвонила отцу, чтобы он не волновался. Сообщила, что уходит от него, переезжает к Гернси и становится художницей. Мать была еще молода, тридцать с небольшим. Она сказала, что должна порвать с отцом, прежде чем ее поглотит прозаический быт жены сапожника.

– Как к этому отнесся дедушка?

– Не слишком хорошо. Во вторник вечером он пошел к местному культурному центру. Я увязался за ним. Когда закончились занятия кружка живописи, он подошел к матери и принялся умолять ее вернуться домой. Она отказалась. Он выругался на идише, она ему ответила. В гневе он набросился на Гернси, размахивая своими маленькими кулачками. Я оттаскивал отца, а высокий сутулый мужчина в страхе убежал. Я до сих пор помню дырки в его подметках… Мать оттолкнула отца так, что он упал, и кинулась догонять Гернси. Та еще была сцена. Миссис Калакос все видела. Она подошла к отцу и сказала с сильным греческим акцентом: «Не волнуйся». Отец взглянул на нее с жалкой печалью в глазах. «Жена и мать должна принадлежать семье. Я верну тебе твою жену». И вернула. Через неделю миссис Калакос гордо вошла в нашу гостиную, а за ней покорно следовала мать с этюдником в руке. Родители с миссис Калакос сели за стол и обо всем договорились.

– Как? – спросил я.

– Не знаю. Они выгнали меня из дому. Когда я вернулся, все было так, как будто ничего не случилось. Мать вела хозяйство – отец работал; мать бранила отца, а тот лишь посмеивался. Вот и все. Больше об этом никогда не вспоминали.

– Бабушка Гильда.

– По-моему, после этого в глазах у матери застыла печаль. Больше она не писала картины, не сочиняла стихи, не пела. Но отец навсегда остался благодарным миссис Калакос. Каждый раз после встречи с ней он напоминал мне, чем мы ей обязаны.

– Бабушка Гильда. Не думал, что она была такой.

– Поэтому я в долгу у миссис Калакос. А теперь можно прибавить звук?

– Ты не хочешь поговорить об этом? Что ты чувствовал?

– Растерянность, тоску.

– Правда?

– Ладно, хватит. Что случилось, то случилось. Но вот что я тебе скажу. При первой же возможности я записался в армию. Я был готов на все, что угодно, лишь бы свалить из этого дома.

– Я тебя не виню.

– Вот и хорошо, теперь мы все уладили. – Он направил пульт управления в телевизор.

Завопили спортивные комментаторы. Я принес с кухни еще пару пива.

Мы сидели и смотрели гольф. Солнце склонилось к горизонту, и начался бейсбол. Что бы ни говорили о бейсболе, его интереснее смотреть по телевизору, чем гольф. Однако я, попивая пиво, думал не о бейсболе, а о бабушке.

Я помнил ее старухой. Она вечно причитала. Мне казалось, что она была такой всю жизнь. А оказывается, был момент, когда она попыталась изменить судьбу. Ушла от мужа к высокому, неуклюжему Гернси, чтобы жить с ним во грехе и заниматься живописью. Это был романтичный поступок. Так Елена, героиня эпической поэмы, бросила Менелая ради Париса; Луиза Брайан, знаменитая журналистка, оставила приличную жизнь ради Джона Рида; Пэтти Харрисон, жена «битла», поменяла Джорджа на Эрика Клэптона. И в одном ряду с этими бессмертными женщинами – по крайней мере на протяжении недели – стояла моя бабушка Гильда.

Интересно, как сложилась бы ее жизнь, если бы у нее все получилось? Скорее всего она начала бы изводить Гернси придирками насчет грязных тарелок в раковине, разбросанной одежды, отсутствия честолюбивых стремлений и скучного домашнего существования. Но этого не произошло с моей бабушкой Гильдой, потому что вмешалась миссис Калакос.

В античной мифологии есть три сестры-фурии, которые рыскали по земле в поисках грешников, чтобы замучить до смерти. Одна из фурий, Мегера, имеет вид высохшей старухи с крыльями летучей мыши и головой собаки. Она доводит грешников до самоубийства. Не сомневаюсь, что она заваривает спитой чай и наглухо закрывает окна шторами. Бьюсь об заклад, что она жжет ароматические палочки, чтобы скрыть запах смерти в своем дыхании. Ставлю все, что угодно, на то, что она яростно подавляет волю и выступает против любой возможности стать кем-либо другим, нежели назначено судьбой.

– Кстати, у меня есть для тебя сообщение, – сказал отец.

Я неожиданно занервничал.

– От миссис Калакос?

– Нет, от Джоуи Прайда. Ему нужно поговорить с тобой. Он сказал, что завтра в то же время будет ждать у твоего дома.

– Это опасно. Позвони и предупреди его.

– Скажи сам. Не я ему звоню, а он мне.

– Па, за мной постоянно следят. Мне кажется, именно я навел на Ральфа убийцу. Джоуи тоже ищут. Если он будет ждать меня у дома, его найдут.

– Это проблемы Джоуи.

– Па.

– Если он позвонит, я ему передам.

– Плохо дело.

– Для Джоуи.

– Твое сострадание к этим парням впечатляет.

– Они были хулиганьем, – сказал отец. – Какими были, такими и остались. Если они участвовали в том ограблении, о котором ты рассказывал, значит, взялись не за свое дело и теперь за это расплачиваются. Так всегда происходит. Нужно понимать, на что ты способен, а на что нет.

– Как твоя мать?

– Да, верно. Знаешь, по возвращении домой она выбросила на помойку все свои картины и больше никогда не бралась за кисть.

– Картины были хорошие?

– Не-а. Но она точно получала удовольствие, когда их рисовала.

Глава 42

На следующее утро я пришел на работу пораньше, заполнил кое-какие бумаги, кое-куда позвонил. Затем направился в муниципалитет.

Муниципалитет Филадельфии занимает чудовищно огромное строение в самом центре города. Оно больше, чем здание конгресса США. Так шикарно не размещается никакой другой муниципалитет в стране. Восемнадцать тысяч двести квадратных метров кирпичной кладки в стиле Второй французской империи. Первый этаж облицован гранитными плитами. Стены толщиной шесть с половиной метров. Бронзовая статуя Уильяма Пенна на крыше – самая высокая в мире из себе подобных. Чтобы дать вам представление о мощи этого кирпичного монстра, приведу пример. Лет десять назад во время ремонта с муниципалитета сняли тридцать семь тонн голубиного помета. Тридцать семь тысяч килограммов. С крыши. Только задумайтесь на минутку. Это приличный груз гуано даже для здания, где заседают политики. Если вы не заблудитесь в коридорах муниципалитета Филадельфии, считайте, что вам повезло.

Я вошел через юго-западную дверь, поднялся по мраморным ступеням на второй этаж и направился к офису протонотария.[13] Ну и что? Одни чизбургер называют здоровой пищей, а другие, говоря «член городского совета», подразумевают мошенника и вора. У каждого своя терминология. Я вошел в офис, вышел, оглядел коридор и не заметил ничего подозрительного. Потом продолжил экскурсию по зданию, переместившись к офису мэра. У дверей приемной стоял коп, наверняка для того, чтобы в кабинет не проникли агенты ФБР и не установили прослушивающую аппаратуру. На лифте поднялся на четвертый этаж, прошел мимо дверей бюро выдачи разрешения на брак и суда по делам о наследстве и опеке – двух учреждений, где мне, слава Богу, еще не доводилось быть. Спустился по широченной лестнице на третий этаж, миновал кабинеты членов городского совета и почувствовал, что мой моральный облик как-то потускнел. У лифта я осмотрелся и опять спустился на второй этаж.

Когда я проходил мимо офиса мэра, коп, стоящий у дверей, подозрительно меня оглядел.

– Ты кого-нибудь ищешь, приятель?

– Да. К счастью, безрезультатно.

По другой, такой же широкой лестнице я спустился на первый этаж. Теперь я находился в северо-восточном секторе здания – как раз напротив того, где вошел. Я выскользнул из магистрата, вышел на тротуар и поднял руку.

Передо мной остановилось старое, побитое желтое такси с сигналом «занято». Я открыл дверцу и сел. Такси резко пересекло несколько полос и направилось на север.

– Надеюсь, для всех этих уловок и уверток есть причина, – сказал сидевший за баранкой Джоуи Прайд.

– Пытаюсь сократить военные потери, – ответил я.

– О ком именно идет речь?

– О вас.

– Тогда, мальчик, мы продолжаем. По крайней мере на твоего посыльного приятно посмотреть.

– Это точно, – сказал я и улыбнулся Монике Эдер, на лице которой не было ни тени грима.

Моника отлично справилась с заданием: перехватила Джоуи у моего дома и доставила к муниципалитету. После того, что случилось с Чарли в Оушн-Сити, я понял, что нужно принимать особые меры предосторожности.

– Итак, Джоуи, – спросил я, – зачем вы хотели меня видеть?

– Твой мальчик хочет меня надуть, – сказал Джоуи Прайд, – а я просил передать ему, что не нужно этого делать.

– Не имею понятия, о чем вы толкуете.

– Может, нам стоит высадить пассажирку, прежде чем обсуждать дела.

– Моника своя. Все, что говорят мне, можно слышать и ей. В ее профессии тоже много секретов.

– Тогда ладно. Помнишь парня, о котором мы говорили до того, как Ральф получил пулю в голову? Который раздавал сотенные?

«Лавендер Хилл. Проклятие!»

– Да, помню.

– Он снова со мной связался. Сказал, что скоро заключит сделку с нашим клоуном и что тот по своему греческому великодушию уже решил, какова будет моя доля.

– И какой же она будет?

– Ну, он подумал, что, поскольку в нашей давней проделке участвовали пятеро, я должен получить одну пятую.

– Это разумно.

– Это было разумно тридцать лет назад, а сейчас не имеет смысла. Ральф мертв, Тедди не видно с того момента, как украли картину, а учитывая то, во что он нас втравил, он вообще не заслуживает ни цента. А Хьюго не будет претендовать на свою долю – это я могу гарантировать.

– Почему?

– Не важно. Важно то, что, по моему разумению, мы должны получить поровну.

– Прекрасно, но избавьте меня от подробностей. Я не могу участвовать в этих переговорах.

– Ты уже участвуешь, Виктор. Ты сам их затеял.

– Откуда вы знаете?

– Иначе они бы не состоялись, поэтому не притворяйся, что носишь белые одежды и сияешь как ангел. Свяжись с нашим парнем и передай, что деньги нужно разделить поровну или он нарвется на неприятности.

– Какого рода неприятности?

– У него ведь есть мать и сестра. А у них есть дом. Очень неразумно относиться несерьезно к отчаявшемуся человеку, спасающемуся от призраков.

– Ты слышала, Моника?

– Слышала.

– Это угроза. Как законопослушный гражданин, я обязан докладывать о всех намечаемых преступлениях.

– У меня есть сотовый телефон, – сказала Моника. – Хотите позвонить?

– Пока нет. – Я наклонился к Прайду: – Позвольте дать вам совет, Джоуи. Не связывайтесь с миссис Калакос. Она разделает вас подчистую. Из мяса накрутит котлет, а из костей сварит суп.

Он некоторое время поразмышлял над моими словами.

– Она старуха.

– Не такая уж старуха.

– Значит, пятая часть? Ну, тогда, наверное, придется согласиться.

– Хорошо. А теперь я задам вам несколько вопросов.

Я вынул фотографию из кармана и показал ему. Джоуи, не снимая рук с баранки, взглянул на снимок, посмотрел вверх и опять на фотографию.

Машина вильнула влево, сбоку засигналили, и такси вернулось на свою полосу.

– Научись ездить! – проорал Джоуи в окошко.

– Вы ее узнали? – спросил я.

– Нет.

– А если порыться в памяти?

– Посмотрите еще раз, – попросила Моника. – Пожалуйста.

Он нервно взглянул в зеркало заднего вида.

– Ее звали Шанталь Эдер, – сказала Моника. – Она моя сестра.

– Твоя сестра?

– Она исчезла двадцать восемь лет назад. Посмотрите, пожалуйста, еще раз.

Джоуи снова посмотрел на фотографию.

– Никогда не видел ее раньше.

– Чарли тоже так ответил, – сказал я ему, – но он соврал, так же как врете вы.

– Ты обвиняешь меня во лжи?

– Успокойтесь. Давайте немного поговорим о случившемся после того, как Тедди произнес перед вами речь в пивной. Когда он предложил ограбить фонд Рандольфа?

– В тот же вечер. Он выложил нам все, а потом ушел, чтобы мы подумали. Я уже сидел за решеткой и совершенно не хотел туда возвращаться. У Ральфа никогда не было воровских наклонностей, а Чарли просто не тот человек. Но когда Тедди ушел, нас продолжил убеждать Хьюго. Мол, это не просто разговор о том, что мы изменим свою судьбу, ведь мы действительно можем сделать намеченное. Нужно всего лишь набраться смелости.

– Он договорился с Тедди с самого начала.

– Хьюго?

– Конечно, – ответил я. – Откуда еще Тедди мог узнать так много о вашей жизни? Из вашего рассказа я понял, что Тедди уже договорился с одним из вас. До того как вошел в бар.

– Хьюго. Черт побери!

– Итак, вы все согласились.

– Разговоры о новой жизни кружили головы сильнее, чем выпивка. Поэтому мы столковались, а у Тедди имелся план для каждого из нас.

– Вы занялись сигнализацией.

– Да, это была моя работа, правильно: сигнализация и машина. Тедди где-то достал схемы электропроводки. Система была сложной, чертежи выглядели как тарелка со спагетти, но я в конце концов разобрался, как отключить сигнализацию. Провод всегда остается проводом, ток – током. Не слишком сложно заставить электроны танцевать под свою музыку, если знаешь как.

– Что должен был делать Ральф?

– Выполнять всю черную работу во время операции. Кроме того, он тайком оборудовал в подвале дома матери мастерскую, где собирался переплавить драгметаллы в слитки, чтобы их можно было спокойно продавать.

– Что вы сделали с орудиями преступления после ограбления?

– Спрятали – там же, у Ральфа в подвале. Разбили цементный пол киркой и закопали. Яму залили бетоном. Насколько я знаю, все по-прежнему там.

Я взял это на заметку, чтобы сообщить Шейле.

– А Чарли должен был заняться сейфом, так?

– Да. Тедди сказал: если сейф вскрыть не удастся, он взорвет чертов ящик. Весь его план состоял из одних «если, то…», «если, это…», «если не так, то так».

– Как вы попали в Фонд?

– За это отвечал Хьюго. Он был крепким и хитрым парнем, как лис, у которого вместо когтей кастеты.

– Как он пробрался внутрь?

– Я не буду говорить о Хьюго.

– Почему?

– Помнишь, что я говорил о призраках? Одни из них опаснее других. К тому же материальнее.

– Тогда скажите, как в дело оказалась замешана девочка.

– Какая девочка?

– Девочка с фотографии. Шанталь Эдер.

– Никогда ее не видел.

– Джоуи!

– Нет, я узнал фотографию. В свое время она была напечатана во всех газетах. Девочка потерялась примерно в то же время, когда мы ограбили Фонд. Это та девочка, правильно?

– Правильно, – сказала Моника.

– Но не она ошивалась вокруг все то время, когда мы готовились.

– О чем вы говорите? – спросил я. – Кто ошивался?

– Тедди был настоящий Крысолов из сказки. Его любили все дети. У него всегда находилась конфетка или игрушка. Таким он был человеком. А один ребенок все время вертелся вокруг нас, вертелся, как мотылек у света. Светловолосый мальчик.

– Как его звали? – спросила Моника.

– Да разве сейчас вспомнишь, – ответил Джоуи. – Кто его знает…

– Я знаю, – сказал я.

Глава 43

Расследование буксовало, потому что отсутствовал ключевой свидетель. Иногда бывает трудно найти человека, а иногда – легче легкого.

– Что вы здесь делаете? – крикнул он.

В душной и грязной комнате царил жуткий беспорядок. На полу валялась одежда и остатки еды, постель была скомкана. Пахло нездоровым, кислым потом. На экране компьютера, перед которым он сидел, мертвенно-бледные и красноватые тона человеческой плоти неожиданно сменились фотографией покатого зеленого холма под голубым небом с редкими облаками.

– Сюда никому не разрешается входить, – сказал он. – Убирайтесь к черту! Оба.

На нем была грязная футболка, рваные трусы, черные носки. На носу сидели очки. Руки дряблые, лицо небритое, ноги, покрытые черными волосами. Когда он повернулся к нам, на его лице отражалось испуганное негодование святого имама, в чью мечеть ворвались мрачные крестоносцы.

– Привет, Ричард, – сказал я. – Как порнушка?

– Моника, – захныкал он, – убери его из моей комнаты.

Она посмотрела на беспорядок, покачала головой, подняла с пола мятые тренировочные штаны и бросила их брату.

– Надень.

Он прикрылся штанами.

– Уходите. Прошу вас.

– Это вряд ли, – сказал я. – Нам нужно поговорить о деле.

– Моника.

– Надень брюки, Ричард, – попросила она.

Он посмотрел на сестру, потом на меня, опять на сестру, встал и повернулся к нам спиной. Кожа цвета крутого яйца обвисала на пояснице, шею покрывали прыщи. Я вдруг осознал, насколько свежий воздух полезен для здоровья. Ричард натянул тренировочные штаны и повернулся к нам лицом.

– Теперь уйдете?

Я подошел к столу, заваленному объедками, банками из-под содовой, обрывками бумаги, журналами, свернутыми колготками. «Колготки?» Я поработал мышкой, и зеленеющий холм сменился мертвенно-бледной плотью. Склонив голову, я подождал, и на экране восстановились конечности, груди, губы и мужские орудия любви.

– Вот это да, – сказал я. – Ищете материалы для своего веб-сайта, Ричард?

Он нажал кнопку на мониторе, и экран опустел.

– Чего вы хотите?

– Как я уже говорил, нам нужно обсудить одно дело.

– Какое дело?

Я указал на опустевший компьютерный экран. Ричард посмотрел на него, потом перевел взгляд на сестру. Она пожала плечами.

– Мы обсудили этот вопрос, – ответила она. – Я готова тебя выслушать.

– Хорошо. Отлично. – Ричард потер руки. – Я знал, что могу на тебя рассчитывать, Виктор. Я уверен, что у нас все получится. Присаживайтесь.

– Куда? – спросил я, обводя взглядом комнату.

– Сюда. – Он бросил покрывало поверх вороха простыней и одеял. – Садитесь сюда.

Я посмотрел на грязное покрывало, покачал головой и прислонился к дверному косяку.

– Я постою.

– Присаживайся, Моника.

Ричард указал на постель.

Моника неуверенно примостилась на краешке кровати, сложив руки на коленях.

– Хорошо. – Ричард развернул кресло, сел в него и наклонился вперед, словно заключающий сделку коммивояжер. – У меня есть опыт работы с такими сайтами, поэтому я знаю, что нас ждет успех. Начнем с фотографий и небольшого чата. Вести его буду я, потому что знаю, что хотят услышать парни и как уговорить их расстаться с деньгами. Кроме того, я буду отвечать на электронные письма. Возможно, потом мы установим веб-камеру, но только потом, когда ты освоишься. А пока хочу начать с малого. Несколько фотографий, немного объявлений, минимальная плата за разговор с Моникой по Интернету и немного предметов на продажу.

– Каких предметов? – спросил я.

– Ну, нижнее белье, которое носила Моника.

– Ричард, тебя не смущает, что мои фотографии окажутся на таком сайте? – спросила Моника.

– Это всего лишь цифровые фотографии. Все виртуально. Положись на меня, Моника. По сравнению с тобой половина девочек на сайтах, которые приносят большие деньги, – настоящие чучела. Все дело в отношении. Тебе просто придется немного поработать.

– Что насчет фотографий? – спросил я.

– Я буду снимать сам. У меня есть фотокамера. Мы можем устроить студию в подвале, натянуть пару простыней для фона. Или снимать можешь ты, Виктор, если захочешь.

– Какого рода будут снимки?

– Послушайте, я не говорю о жестком порно. Пока. Всего лишь немного задницы, немного груди. Длинные ноги, надутые губки. Можно поднять рубашку. Это просто приманка, чтобы заставить аудиторию раскошелиться.

– И ты действительно хочешь, чтобы я это делала? – спросила Моника.

– Мы говорим только о фотографиях, – ответил Ричард. – А деньги придут большие, намного больше, чем ты зарабатываешь рабским трудом у этих дурацких адвокатов. Не будем делать ничего, что тебе не понравилось бы, Моника. Если хочешь, даже подберем новое имя.

– Например, Шанталь, – сказал я.

Он вздрогнул, словно получил пощечину. Выражение восторженности на его лице поблекло.

– Я имею в виду, что нужно быть последовательным, Ричард. Вы собираетесь торговать одной сестрой. Так почему бы не использовать имя другой сестры, той, которую вы уже продали?

– О чем ты? О чем он говорит, Моника?

– Мы говорим о Тедди, – объяснил я. – Мы говорим о том, как ваш дорогой друг Тедди покончил с Шанталь.

– Моника?

– Я тебя не виню, Ричард. Ты был такой же жертвой, как она. Просто нам нужно знать, что произошло.

У Ричарда задрожали губы.

– Я ничего не знаю. Я говорил тебе раньше. Я всем уже говорил. Ничего.

– О, Ричард! – Моника встала с кровати, подошла к брату, опустилась перед ним на колени и прижалась головой к его ляжкам. – И ты все время держал это в себе… Как ты страдал!

Губы у Ричарда дрожали сильнее, на глазах появились слезы.

– Моника, – с трудом выдавил он.

– Оглянись вокруг, Ричард. Посмотри, что случилось с тобой. Посмотри на эту комнату. Ты мой старший брат, мой герой. Взгляни на себя. Держать все в себе и жить так, как живешь ты, тяжелее, чем рассказать правду о том, что произошло.

– А как же насчет веб-сайта? – спросил он.

– К черту веб-сайт, – ответил я. – Расскажите о Шанталь.

Крупные слезы потекли по его щекам.

– Но я не знаю, что произошло, – сказал он сквозь рыдания. – Не знаю.

Моника поднялась с колен, взяла в руки его уродливое мокрое лицо, прижала к груди и тоже расплакалась.

– Расскажи нам что знаешь.

– Нет.

– Все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Нет, не хорошо.

– Все образуется, – пообещала Моника. – Мы найдем ее. Я знаю, что найдем, я чувствую – она говорила со мной. Но нам нужна твоя помощь.

– Я не могу.

– Можешь, дорогой, можешь. Расскажи что знаешь.

И затем, всхлипывая и плача, сквозь рыдания о загубленной жизни он начал говорить.

Рикки Эдер был по натуре одиноким бродяжкой. Он любил шляться по улицам и переулкам и бегать по узким дорожкам Дисстон-парка за белками. Двадцать восемь лет назад район был безопасным, поэтому матери отпускали детей на прогулку без присмотра. «Пойди поиграй», «Пойди подыши свежим воздухом». Осваивая городской ландшафт, Рикки фантазировал: на Дитман-стрит у него стоял дом с привидениями; на Олгард-стрит жил тролль-террорист; на Тьюлип-стрит, над храмом Девы Марии, обитала ведьма, которая дожидалась темноты, чтобы вместе с летучими мышами вознестись в темном небе. В одно из своих путешествий Ричард повстречался с волшебником – тот сидел на лавочке и курил сигарету.

– Эй, малыш, – позвал волшебник. – Ты здесь живешь?

– Недалеко отсюда, – сказал Рикки, не приближаясь, потому что раньше не видел этого человека.

– Хочешь сигарету? Конечно, хочешь.

Рикки отступил на шаг. Мать и отец курили, и он не прочь был попробовать, однако без разрешения родителей боялся. Ему было девять лет.

– Нет, спасибо.

– А как насчет жевательной резинки?

– Хочу.

– Подойди, – сказал человек, запуская пятерню в карман.

Рикки приблизился. Незнакомец поманил его ближе и приказал вытянуть руку. Мальчик сделал так, как его просили, и человек шлепнул ладонью о ладонь Рикки, ненадолго задержав движение, как будто исполнял фокус. Когда волшебник убрал свою руку, на ладони у Ричарда лежала пластинка жевательной резинки в серебристо-зеленой обертке и сигарета.

– Никому не говори, – сказал человек с ласковым смешком. – Это будет наш секрет.

– Ладно.

– Возвращайся завтра, и я вытяну коробок спичек из твоего уха.

– Мне запрещают играть со спичками.

– Не волнуйся, малыш. Я никому не скажу.

– Заметано, – сказал Рикки и убежал от незнакомца.

Назавтра он вернулся и получил коробок со спичками, а также огромный желтый леденец. Он сунул конфету в рот и только к вечеру добрался до пряной красной начинки. На другой день волшебник подарил ему шоколадку и таинственное стекло, под которым исчезала двадцатипятицентовая монета. Он проделал этот фокус дважды, прежде чем объяснил, в чем дело. На третий день он подарил Рикки шоколадку «Три мушкетера» и свисток.

На этот раз волшебник был не один. Вместе с ним на лавочке сидели его друзья – огромный парень с сильно выпяченным подбородком, маленький чернокожий толстячок и симпатичный юноша в джинсах.

– Эй, малыш, а у тебя есть друзья? – спросил волшебник.

– Нет.

И это было грустной правдой. Рикки не был ни спортсменом, ни музыкантом, ни зачинщиком, поэтому у него не было друзей.

– Но у меня есть сестра.

– Правда? Сколько ей лет?

– Шесть.

Волшебник криво ухмыльнулся:

– Приведи ее завтра, и я ей тоже что-нибудь подарю.

На следующий день Рикки привел Шанталь. Он все тщательно продумал. Идея показалась ему блестящей – ведь Шанталь согласилась отдать ему половину конфеты, которую получит от добряка.

Рикки был уверен, что ничего страшного не произойдет. Он обладал обостренным инстинктом самосохранения – это была его особенность. Например, он чувствовал повышенный интерес к нему седовласого мужчины в библиотеке или агрессивный настрой собаки, трусящей на хозяйском поводке. Он интуитивно ощущал опасность, но не уловил ее со стороны волшебника.

– Привет, малыш, – сказал волшебник, вставая с лавочки и глядя не на Рикки, а на маленькую девочку рядом с ним. – Кто это?

– Моя сестра, – ответил Рикки. – Шанталь.

– Какое красивое имя! – Волшебник погладил ее по голове. – Шанталь. Привет, Шанталь. Меня зовут Тедди, я очень рад с тобой познакомиться. Чем занимаешься, Шанталь?

– Я танцую, – сказала она.

– Не сомневаюсь.

– Меня показывали по телевизору.

– Это здорово.

– Ты человек, который дает конфеты? – спросила Шанталь.

– Он самый, – ухмыльнулся Тедди. – Какие тебе нравятся больше всего, Шанталь? Шоколадки? С орехами? Суфле?

– Нуга, – сказала она.

– Нуга? Я даже не знаю, что такое нуга. – Тедди рассмеялся.

– Я тоже, – сказала Шанталь, – но в рекламе говорят, что она вкусная.

– Значит, в следующий раз будет нуга. Ты ведь придешь в следующий раз, правда?

Девочка пожала плечами.

– Протяни руку, – попросил Тедди.

Шанталь выполнила просьбу. Тедди ладонями прикрыл ее ладошку, долго подержал так, а когда отпустил, в ладошке остался шоколадный батончик и доллар. Глаза Шанталь засветились восторгом.

– Вот так, малыш, – сказал Тедди, бросая Рикки такой же батончик.

Деньги Ричарду не достались.

По дороге домой он напомнил сестре:

– Мне причитается половина.

– Я согласилась поделиться только конфетой, – возразила хитрая Шанталь.

– Это нечестно.

– Ты тоже получил шоколадку. А доллар… – На хорошеньком личике Шанталь появилась самодовольная улыбка. – Сам заработай.

Это было так похоже на Шанталь.

Она была эгоистичным ребенком, обожавшим только красные туфельки. Милая Шанталь. Обворожительная Шанталь. Всеобщая любимица, танцующая куколка Шанталь. Она была звездой семьи. Она покоряла любого элегантным шажком и очаровательной улыбкой. В присутствии взрослых она была идеальным ребенком, вежливым, послушным, готовым угодить. «Да, мамочка». «Нет, мамочка». «Пожалуйста, мамочка». «Ты так добра, мамочка». Но, оставаясь наедине с братом, Шанталь превращалась в самую подлую ведьму на Земле. Она крала у него игрушки и не делилась тем, что ей дарили. Он завидовал успеху сестры, ее умению так обходиться со взрослыми, что на его долю не выпадало ничего, кроме раздражения. «Успокойся, Ричард, и сиди тихо, Шанталь танцует. Продолжай, Шанталь, дорогая. Попробуй еще раз».

А теперь на ее очарование купился волшебник. Это было уже слишком. Досада заглушила внутренний радар Рикки. Он не почувствовал опасности в том, что волшебник снова и снова повторял имя сестры, в том, что назвал ей себя, хотя не открывался перед ним, в том, что долго-долго держал ее руку в своих ладонях. И в том, что дал ей доллар. Рикки должен был почувствовать опасность, но не почувствовал ничего. А может быть, почувствовал приближение беды, но не захотел ее предотвратить.

– Почему-то, – сказал Ричард, вытирая глаза рукой, – мне расхотелось ходить к волшебнику. Но Шанталь настаивала, и я отводил ее. А однажды он позвал ее в подвал, чтобы показать что-то. Когда Шанталь вернулась, она сияла, словно получила самый дорогой подарок в мире. Я спросил: «Что он тебе дал?» – но она не ответила. Она никогда, никогда, никогда не хотела делиться подарками.

– Что он ей дал? – спросил я.

– Зажигалку. Тяжелую, золотую. Она спрятала ее в ящике с игрушками, но я нашел. После этого у меня совсем пропало желание ходить к волшебнику.

– Но Шанталь продолжала бывать у него?

– Да. Она показывала конфеты, которые он ей дарил, и смеялась надо мной, потому что я к нему больше не ходил.

– Что случилось с Шанталь?

– Не знаю. Но как только она пропала, я понял, что виноват волшебник, этот Тедди.

– Вы кому-нибудь сказали об этом?

– Не сразу. Как я мог? Ведь это я отвел ее к волшебнику. Я был в ответе. Мама с папой убили бы меня, выбросили на улицу.

– Тебе было девять лет, – сказала Моника. – Ты не понимал, что делал.

– Нет, я все понимал. Когда Шанталь исчезла, родители изменились ко мне. Они больше не кричали: «Успокойся, Ричард. Сиди тихо, потому что Шанталь танцует». Они говорили: «О, наш милый Ричард, оставайся дома, Ричард, береги себя». Меня обнимали, целовали и баловали. Меня больше не выпускали на улицу, что меня вполне устраивало, потому что я боялся Тедди. Нет, я не хотел, чтобы Шанталь вернулась.

– Неужели ты так ее ненавидел? – спросила Моника.

– Нет. Да. Не знаю.

– Кому ты рассказал о волшебнике?

– Детективу. Он пообещал, что ничего не скажет папе с мамой, и я ему все рассказал.

– Детективу Хатэуэю? – спросил я.

– Да, точно. И он сдержал обещание. Никогда не говорил, что во всем виноват я. Он сказал, что найдет волшебника, но так и не смог это сделать.

– Хорошо, Ричард, – сказал я. – Думаю, достаточно.

– Это все? – спросил он.

– Это все. Спасибо.

Он посмотрел на Монику, и на его лице отразился отчаянный страх.

– Ты расскажешь об этом маме?

– О, дорогой, – сказала она, утирая слезы. – Тебе было всего девять лет.

– Не говори маме.

– Жить, как ты жил до сих пор, невозможно, просто невозможно. Нам нужно как следует убраться в этой комнате, нам нужно вытащить тебя из дома.

– Мне и здесь нравится.

– Так жить нельзя. Это просто невозможно.

– Я хочу так жить.

– О, Ричард, дорогой! Посмотри, что волшебник сделал с тобой. Посмотри, что он сделал со всеми нами.

Я покинул брата и сестру, агорафоба и танцовщицу, подражающую пропавшей девочке. Я оставил их в растрепанных чувствах. Моника была права: Тедди действительно виноват перед ними. Перед своей семьей, включая Шанталь. Я должен найти этого ублюдка.

И я знал, откуда начать поиски.

Но прежде следовало оставить кое-кому сообщение.

Глава 44

Для этого я выбрал самое непривлекательное место из всех возможных. «У грязного Фрэнка». Название говорило само за себя. А что делалось в туалетах! Такая гадость!

Забегаловка «У грязного Фрэнка», расположившаяся на углу Тринадцатой улицы и Пайн-стрит, официально именовалась притоном. В этом прибежище бородатых байкеров и хрупких, непрерывно курящих студентов-художников стояли замусоренные кабинки с низким потолком, имелась постоянная, не отличавшаяся вежливостью клиентура и играл великолепный музыкальный автомат, на котором крутились старые классические сорокапятки – маленькие виниловые пластинки. В этой забегаловке всегда висел густой сигаретный дым и царил запах немытого тела и пролитого пива.

Я нарочно опоздал, чтобы окружающая обстановка осела на его бледную мягкую кожу. Я нашел его в баре, он сидел между двумя пьяными байкерами перед стаканом вина.

– Я не знал, что в этом притоне подают красное вино, – сказал я.

Лавендер Хилл в бордовом вельветовом костюме с отвращением понюхал вино в стакане.

– Нет, не подают, – сказал он. – Это не вино, а кошачья моча, разбавленная кровью ягненка и приправленная йодной настойкой.

– Фирменный напиток.

– Хорошенькое же место вы выбрали.

– Для вас только лучшее, Лав. Я подумал, что это будет прекрасным местом для наших тайных переговоров.

– Тайных? Да, Виктор, в этом костюме – мешочная ткань, не так ли? – вы похожи на местную шантрапу. Но я не совсем подхожу для подобных мест, или вы не заметили? Если бы вы намекнули на тип заведения, в которое меня направили, я бы надел черный кожаный комбинезон.

– Не хочется признаваться, но мне жаль, что я упустил это из виду.

– О, я уверен, вы были бы очарованы моим костюмом. Тем временем я пью это ужасное пойло, из-за дыма глаза слезятся, что плохо сказывается на гриме, а неандертальцы по обе стороны от меня готовятся устроить соревнование по пуканию.

Байкер, сидящий за спиной Лава, при этих словах оторвал голову от стойки бара.

– Что ты сказал?

– Я адресовал свой комментарий не вам, сэр, – сказал Лавендер Хилл. – Будьте добры, займитесь своим пивом. Единственное, чем может привлечь это заведение, Виктор, – очень вероятная возможность пьяной драки. Ничто так не возбуждает кровь, как хорошая пьяная драка.

– Я не любитель пьяных драк.

– Я это уже понял.

– И вас не принял бы за драчуна.

– Поверьте, что вы вообще неправильно меня принимаете. Может быть, найдем более укромное место для разговора? А вот пустая кабинка. – Он соскользнул с сиденья у стойки. – Закажем пару пива? Боюсь, что пойло, которое здесь называют вином, слишком вредно для пищеварения.

Он засеменил к выгородке с грязным столом и рваной обшивкой сидений. Подошла барменша и стала наблюдать за ним вместе со мной. Это было то еще зрелище. Подойдя к кабинке, Лав заглянул внутрь, грустно покачал головой, вытащил платок и расстелил его на стуле, прежде чем усесться.

– Ваш друг? – спросила барменша, красивая женщина в черной рубашке.

– Деловой партнер.

Она посмотрела на нетронутый стакан вина.

– Оно ему не понравилось?

– Не очень.

– Не представляю почему. Я только что открыла ящик.

– Его вкусы слишком утонченны.

– Наверное, вы правы – от него очень хорошо пахнет.

– Кувшин китайского пива и два стакана, – сказал я, положив десятку на стойку.

Лавендер сидел в кабинке, пытаясь найти достаточно чистый кусочек стола, чтобы опереться локтями, но его усилия были напрасны. Он взглянул на меня с явным раздражением и уронил маленькие ручки на колени. Я сел напротив и наклонился над столом.

– Как я понимаю, вы связывались с моим клиентом.

– Мы разговаривали. Не знаю, откуда ваш клиент получил мой номер, – он подмигнул, – но что было, то было, и последнее время мы часто общаемся. Он поделился с вами содержанием наших бесед?

– Нет.

– Тогда как вы узнали?

– От Джоуи Прайда.

– Ах да, от непокорного мистера Прайда. После того, что случилось с его другом, отыскать Джоуи было нелегко.

– Как вы его нашли?

– У меня есть свои способы.

– Вы говорили с ним лично или по телефону?

– Он не пожелал встретиться со мной лицом к лицу. Наверное, его огорчила смерть друга.

– Убийство, – уточнил я.

– Полиция в этом уверена?

– Он был убит выстрелом в голову.

– О, довольно страшная смерть. Случаем, не самоубийство?

– Ему дважды выстрелили в голову. После того как ранили в колено. На месте преступления оружие не найдено.

– А, понимаю. Небрежная работа, но ведь и обучают в наши дни просто отвратительно. Итак, полагаю, причиной смерти действительно является убийство. Да, это достойно сожаления, хотя не такого, как это заведение.

– Джоуи сказал, что его не устраивают условия, которые предлагает Чарли. Он хочет не одну пятую, а половину.

– Ничего удивительного. Но боюсь, он может остаться ни с чем. Первоначальная восторженность вашего клиента от моего предложения, похоже, пошла на убыль.

– Он колеблется?

– Да, к сожалению. Это могла бы быть такая чистая сделка, такая выгодная для всех заинтересованных сторон, но этот жалкий олух не перестает лепетать о своей матери.

– Он к ней привязан.

– Состояние, достойное сожаления. Вы близки со своей матерью, Виктор?

– Не совсем.

– Это означает, что вы все еще слишком близки, чтобы приобрести душевный комфорт. Возвращайтесь ко мне, когда возненавидите ее с той убийственной страстью, которая будет кипеть в крови спустя десятилетия после того, как ее похоронят в грешной и грязной земле, и тогда мы поговорим. О Боже, у нас незваный гость!

– Где? – Я повернул голову, но увидел всего лишь подходившую к нам барменшу с подносом и кувшином пива.

– Не в зале, а на столе.

И действительно, «гость» стремительно мчался к моему локтю. Я отдернул руку, и жирный коричневый таракан пронесся к краю стола, покружил и застыл, пошевеливая усиками. Потом побежал в ту сторону, откуда явился, и опять замер, теперь уже навек, потому что на него опустился графин с пивом. Две пенящиеся капли, как две слезы, упали на стол.

– Вот ваш «Юн-лу», – сказала барменша и поставила рядом с кувшином два стакана. – Захотите еще, крикните.

Лавендер Хилл некоторое время смотрел на меня с веселой искоркой в глазах. Цвет его радужки вполне гармонировал с цветом твари, только что сновавшей по столу. Лав засмеялся, взял кувшин с пивом и доверху наполнил стаканы. Когда он наклонил кувшин, я увидел безжизненное пятно, прилипшее к стеклянному дну.

– Иногда приходится выступать в роли кувшина, – сказал Лав, – а иногда – в роли таракана. Поговорите от моего имени с вашим клиентом. Убедите, что эта сделка в его интересах.

– Вы хотите сказать: «Убедите его совершить преступление». Нет, спасибо.

Я несколько раз приложился к стакану. Странно, но на вкус пиво оказалось великолепным – прохладным и терпким. Может быть, причиной тому был раздавленный таракан – ведь кладут же червяка в бутылку с текилой.

– У меня есть идея, – сказал Лав с лицемерной искренностью в голосе, как будто идея только что пришла ему в голову. – Вам нужно поговорить с его матерью. Как я понимаю, вы с ней общаетесь. Посоветуйте ей выбрать тот путь, который вы считаете самым выгодным и безопасным для сына. Вы не будете уговаривать Чарли нарушать закон, но сделаете то, что, вполне возможно, спасет ему жизнь.

– Если хотите встать на сторону матери Чарли, то ради Бога, но это вряд ли поможет. Ей нужно, чтобы сын вернулся домой, – ради этого все и затевалось. Поверьте мне, Лав, не стоит вставать у нее на пути.

– Вот как. – На его полных губах заиграла улыбка. – Думаю, что смогу с ней справиться.

– Тогда захватите с собой армию. – Я допил пиво, поставил стакан на стол и сказал, понизив голос: – На кого вы работаете?

– Вам следовало бы знать, что мне платят не только за работу, но и за благоразумие.

– О, я тоже могу быть благоразумным, когда захочу, но меня удивляют некоторые обстоятельства. Из фонда Рандольфа похитили две картины, Рембрандта и Моне. Вы же говорили только о Рембрандте. Почему так?

– В «Новостях» упоминали только Рембрандта.

– Такой умный человек, как вы, Лав, человек, который, по вашему утверждению, всегда готовит домашние задания, наверняка спросил бы о двух картинах.

– Моего коллекционера не интересует вторая картина.

– Верится с трудом. Если он такой, каким вы его описывали, то ничто не доставит ему большее наслаждение, чем приобрести два шедевра в процессе одной незаконной сделки.

– Кто может познать непостижимый разум непристойно богатых? Фицджеральд прав: они отличаются от обычных людей – от вас и меня.

– Конечно, отличаются – они платят меньше налогов. Но немного настораживает то, что вы не спросили о второй картине. Словно ваш коллекционер уже знал, что Чарли доступен только Рембрандт. Как он узнал об этом?

– Как он узнал, меня не касается.

– А как вы догадались, что нужно связаться с Ральфом и Джоуи, когда решили, что не договорились со мной? Почему вы выбрали именно их?

– Они старые друзья Чарли.

– Но они были больше чем друзьями, не так ли? Они хотели получить долю с картины, и вы об этом знали. И каким-то образом узнали также о моем отце.

– К чему вы клоните?

– Мне кажется, вы работаете на того, кто участвовал в происшествии, имевшем место тридцать лет назад. Мне кажется, вы работаете на человека, которому наплевать на картину, – он просто хочет купить молчание. И не только Чарли, но и остальных. Ральфа он уже с вашей помощью заставил замолчать. Такая же участь ждет и Джоуи, если вам удастся встретиться с ним лично.

Лав насмешливо зааплодировал:

– Ну разве вы не смышленый мальчик? Довольно остроумная версия, если исключить, что она полностью и чудовищно неверна. Если бы я убил Ральфа, его смерь быстро списали бы на самоубийство, можете мне поверить. Что касается того, что картина не важна для моего клиента, это ложь, ложь и еще раз ложь. Уверяю: все, что мне нужно, – это приобрести Рембрандта. Мне платят только на этих условиях, и я намерен получить свои деньги. И наконец, по поводу предположения, что основной целью моего клиента является молчание свидетелей. Мне неизвестны его истинные намерения, но позвольте спросить: зачем ему это? Я не адвокат, но знаю, что срок давности по этому ограблению истек. Зачем губить человеческие жизни, если история уже закончилась?

Из кармана пиджака я вынул фотографию и бросил ему. Он поднял ее, посмотрел, прищурившись.

– Никогда не любил детей.

– Ее зовут Шанталь Эдер. Это снимок тридцатилетней давности. Она исчезла одновременно с картиной Рембрандта. С тех пор от нее ни слуху ни духу.

Он опять посмотрел на фотографию, закусил нижнюю губу, пытаясь понять, что мне нужно.

– Именно историю с девочкой не хочет предавать огласке ваш клиент, – сказал я.

– Она мертва?

– Возможно. А может быть, ее незаконно удерживают, как украденную картину. Держат где-нибудь взаперти, изредка навещают. Кто знает.

– И вы намерены заняться ее поисками, я правильно понял?

– Правильно.

– И будете искать ее до тех пор, пока вам не заплатят хорошие деньги.

– На свете нет таких денег.

– Хорошие деньги всегда есть и будут, Виктор, и вы это должны знать.

– Не думаю, – ответил я, развязал галстук и начал расстегивать рубашку.

Глаза Лавендера Хилла метнулись в сторону бара, чтобы проверить, не наблюдают ли за нами, потом он наклонился ко мне. Он смотрел, как каждая пуговка выскальзывает из петли. Увидев татуировку, он широко открыл глаза, прочитал имя и расплылся в улыбке:

– Вот это сюрприз!

– Почему бы нам с вами не договориться, Лав?

– О да, конечно. – Он с удовольствием потер руки. – Я как раз гадал, когда же мы приступим к нашим деликатным переговорам. По-моему, мы одинаково мыслим. Я почувствовал это с самого начала. Итак, Виктор, каковы ваши условия?

– Я передам ваше предложение миссис Калакос – это все, что я могу сделать. Она достаточно умна, чтобы понять выгоду сделки, и достаточно независима, чтобы при любом исходе принять собственное решение.

– Прекрасно. Вы приведете Чарлза с картиной ко мне, если соглашение в конце концов будет достигнуто.

– Я могу отвести его с картиной только в полицию.

– Я ему не верю. Почему-то я больше доверяю вам. Если мы достигнем соглашения, вы гарантируете, что картина попадет ко мне. И разумеется, тем самым вы защитите своего клиента от моих смертоносных замыслов.

Я немного подумал. Как бы Чарли ни решил распорядиться картиной, понял я, мне придется быть участником событий. Шансы Чарли получить пулю в голову были примерно равны шансам остаться в живых и получить деньги. Я обещал миссис Калакос, что доставлю его домой в целости и сохранности, и не мог изменять своему слову – отчасти потому, что боялся ее, а отчасти из-за семейных обязательств.

– Ладно, – сказал я. – Если он решит, я помогу осуществить передачу имущества, но только в целях защиты Чарли.

– Великолепно. А что попросите взамен?

– Вы немедленно пойдете к своему клиенту и передадите ему сообщение от меня.

– Каким же будет это сообщение, Виктор?

– Вы скажете, что я приду за ним.

Лавендер Хилл на мгновение склонил голову набок, а потом громко захохотал. В его смехе звучало и предупреждение и настоящий восторг, он был настолько громким, что мог привлечь внимание, но, казалось, Хилла это не беспокоило. В конце концов хохот стих, но осталась улыбка на лице. Он покачал головой, словно я был шаловливым мальчиком, а он снисходительным педагогом.

– Я в вас полностью ошибся, – сказал Лавендер Хилл. – Все-таки вы любитель подраться.

Глава 45

Семейный суд – это последний бастион вежливых отношений, где отцы и матери борются за опекунство над несовершеннолетними детьми. Конечно, ведь и в хоккей играют очень деликатные люди с великолепными зубами.

Мы сидели в семейном суде, убивая время в ожидании, когда появится судья Систин. Большая часть времени адвоката уходит на такие проволочки, и это меня вполне устраивает. В тот день свидетельские показания должен был давать Брэдли Хьюитт.

Бет воспользовалась несколькими днями, которые предоставила нам судья Систин, чтобы собрать массу благожелательных отзывов о реабилитации Терезы, о ее новой работе, новом доме, новой жизни. Мы достаточно убедительно доказали, что для Белль будет полезно проводить часть времени с матерью. Но судье придется решать более простой вопрос: сумеет ли Тереза заботиться о дочери, послужит ли совместное опекунство интересам Белль. Брэдли Хьюитт с прекрасными манерами, красиво одетый, имеющий роскошный дом и высокооплачиваемую работу, наверняка разыграет убедительный спектакль. И честно говоря, я не знал, как доказать, что совместное опекунство будет лучшим решением для ребенка. Но у меня был план, и в него входила пустая трата времени.

Брэдли Хьюитт, самоуверенный и самодовольный, сидел рядом со своим адвокатом, Артуром Галликсеном. Его свита в форменных темных костюмах расселась на скамье позади хозяина. Галликсен адресовал мне победную улыбку как раз в тот момент, когда двери зала открылись.

Мы повернулись и посмотрели на вошедшую. Это была Дженна Хатэуэй.

Я взглянул на Галликсена. На его лице застыло озадаченное выражение. Я бы с удовольствием рассказал ему о Дженне Хатэуэй, но заранее выяснил, что он с ней знаком. У него был клиент из старого уважаемого рода, принадлежащий к высшему обществу, который скрывал активы не только от жены, что само по себе плохо, но и от Налоговой службы США. Дженна Хатэуэй налетела, как ангел мщения, и усадила его в федеральную тюрьму в Моргантауне на полные семь лет. Галликсен гадал, что могло означать появление Дженны, а я встал и подошел к ней.

– Спасибо, что пришли, – тихо сказал я.

– Вы уверены, что это подходящее место для разговора? – спросила она.

– Вполне. Судья вечно занята срочными делами по социальной защите детей. Это дело откладывалось столько раз, что мне уже надоело. Вы прочитали соглашение о взаимодействии?

– Оно явно недоработанное, а у вас хватило наглости передать его мне как законченное. Я добавила несколько страниц.

– Я так и предполагал. Давайте посмотрим, что у нас получилось.

Она достала из портфеля большую красную папку, в которой я передал ей соглашение. Взяв ее, я посмотрел на Галликсена. Он, не сводя с нас глаз, что-то быстро говорил своему клиенту.

– Я поправила некоторые выражения в показаниях Чарли и возможные наказания за похищение Шанталь Эдер, – сказала Дженна.

– Они чрезмерно строги?

– Возможно, вам покажется, что так и есть.

– Не возражаете, если я внесу свои изменения?

– Вы сказали, что у вас кое-что есть для меня.

Я обратил ее внимание на Брэдли Хьюитта, который смотрел на нас с некоторой тревогой. Мой жест был достаточно скромным, чтобы не компрометировать Дженну, и достаточно откровенным, чтобы впечатлить Брэдли.

– Вы не знаете, кто это?

– Нет, – сказала она.

– Его зовут Брэдли Хьюитт. Ваша контора расследует его участие в деле о коррупции. Помните, ваши ребята пытались установить подслушивающую аппаратуру в кабинете мэра и попались с поличным? Он один из посредников мэра. Сегодня он выступает против моего клиента. Можете послушать, что он скажет.

– Это дело меня не касается.

– Уверен, что федеральному прокурору захочется узнать, что Хьюитт сегодня скажет.

– Что-нибудь интересное?

– Не исключено.

Она взглянула на двери зала суда, посмотрела на часы.

– Ладно. Спасибо, Виктор.

Я помахал папкой.

– Спасибо вам, что принесли ее.

Прижимая к груди большую красную папку, я вернулся к столу адвоката. Галликсен оказался рядом со мной, прежде чем я успел сесть.

– Что она здесь делает?

– Это открытое заседание, – сказал я. – Может быть, пришла послушать показания.

– А что в папке?

– Бумаги. Всякое разное.

– Я не позволю вам задавать вопросы, касающиеся его бизнеса.

– Если бизнес вашего клиента незаконный и по нему ведется расследование, то судья обязана это знать.

– Это абсолютно нечестный прием.

– Я занимаюсь адвокатской практикой не ради участия в игре, а ради победы. Сделайте одолжение, Артур, спросите у своего клиента, как ему нравится отбивная из телятины в ресторанчике «Ла Фамилья».

В этот момент судья Систин решила почтить нас своим присутствием.

– Встать, суд идет.

Все присутствующие встали, а Систин, не обращая ни на кого внимания, прошла к судейскому месту.

– Садитесь.

– Слушается дело «Уэллмен против Хьюитта», – объявила секретарь суда.

– На чем мы остановились? – спросила судья. – Кажется, сегодня мы должны заслушивать мистера Хьюитта. Вы готовы, мистер Галликсен?

– Ваша честь, прошу предоставить нам немного времени, – сказал Галликсен.

– У вас и так было полчаса, пока я отсутствовала вследствие непредвиденных обстоятельств. Сколько еще времени вам нужно?

Галликсен взглянул на меня.

– Определенные заявления мистера Карла свидетельствуют, что в данном споре можно достигнуть соглашения. Полагаю, что изучение этого вопроса – в интересах обеих сторон.

– Сколько вам потребуется времени для совещания?

– Ваша честь может дать нам пятнадцать минут?

– Прекрасно. И должна сказать, мистер Галликсен, что меня радуют совместные усилия сторон, направленные на благо ребенка. Даю вам пятнадцать минут.

– Что это значит, мистер Карл? – спросила Тереза Уэллмен, когда мы ждали в коридоре, пока Галликсен образумит своего упрямого клиента.

– Это означает, что мы придем к некоему соглашению, если вы не станете жадничать.

– Как насчет выходных, Тереза? – сказала Бет. – Именно это здравое предложение адвокат Брэдли пытается вбить в его голову. Пусть Белль живет с Брэдли по будням и продолжает ходить в частную школу.

– Я хочу жить с ней постоянно, – сказала Тереза. – Она моя дочь.

– И дочь Брэдли, – возразила Бет. – Забота о ребенке всю неделю может помешать вашей работе. Согласившись с нашим предложением, вы вернете себе дочь и разовьете достигнутые успехи. Но если будете настаивать на своем, а Брэдли скажет «нет», то не получите ничего. Считайте это предложение подарком судьбы, а дальше будет видно.

– Не знаю…

– Думайте скорее. – Бет посмотрела на часы. – На решение у вас остается десять минут.

Тереза Уэллмен отошла в сторонку, чтобы собраться с мыслями.

– Что было в красной папке? – спросила у меня Бет.

– Соглашение о взаимодействии с Чарли Калакосом.

– Да-а, – протянула она, – я никогда не рискнула бы судиться с тобой. – И, помолчав, сообщила: – Вчера приезжали из жилищной инспекции.

– Каков их вердикт?

– Бойлерная в руинах, водопроводные трубы нужно менять, крыша течет.

– Значит, ты раздумала покупать?

– Конечно, нет. Со мной была Шейла, она осталась в восторге. Она снижает цену.

– Бет, этот дом – старая развалина.

– Инспектор сказал, что формы хорошо сохранились.

– Это дом, а не фотомодель.

– Мой ипотечный кредит одобрили, на следующей неделе я получаю документы. Будешь моим адвокатом?

– Не слишком ли ты спешишь?

– Шейла говорит, что это великолепная возможность.

– Шейла – риелтор, у нее практически отсутствует совесть.

– Она мне нравится.

– Мне тоже, но не в этом дело.

– А в чем же?

– Ты уверена, что дом способен решить твои проблемы, какими бы они ни были?

– Видел, как счастлива Тереза? Она действительно изменила свою жизнь.

– Будем надеяться, что ради дочери она свернет горы.

– Она само воодушевление. Если она смогла это сделать, то я тоже смогу.

– Ради дома?

– Это только начало. Во время инспекции я ходила по комнатам, представляла, как они будут выглядеть, после того как я сделаю ремонт. Представляла, как гости будут толпиться на кухне.

– Ты не устраиваешь вечеринок.

– Буду устраивать в новом доме.

– Кухня – настоящая волчья яма.

– По утрам в нее заглядывает солнце.

– Только в апреле.

– Я представляла, как друзья остаются ночевать в спальне для гостей. Представляла, как смогу, когда захочу, работать дома, в собственном домашнем офисе.

– Фантазировала о детской комнате?

– Ты не хочешь, чтобы я покупала дом, Виктор?

Хороший вопрос. На самом ли деле я опасался, что ее способ решения экзистенциальной дилеммы с помощью недвижимости приведет к разочарованию, или просто завидовал, что она покупает дом и начинает новую жизнь, в то время как сам я вряд ли способен на такой шаг? И почему вдруг покупка дома осложнила наши отношения?

– Нет, Бет, – ответил я. – У меня нет возражений. Это хорошее приобретение.

– Как насчет подписания кредита?

– Приеду. Обязательно приеду.

Глава 46

Теперь вернемся к Сэмми Глику.

«Да вы настоящий Сэмми Глик», – сказала Агнес Лекомт во время нашего свидания на Риттенхаус-сквер. От презрительного тона старой карги в моей душе остался едкий осадок. Чтобы в полной мере понять степень унижения, которому она меня подвергла, я решил обратиться к первоисточникам. Для чего, во-первых, выяснил по Интернету, кто такой Сэмми Глик, во-вторых, купил книгу «Что движет Сэмми», в-третьих, отправился в Рочестер.

– Я уже говорила вам по телефону, что мне нечего сказать, – повторила Серена Чикос.

Это была стройная смуглая симпатичная женщина небольшого роста лет пятидесяти, с живыми глазами и строгим выражением лица – как у человека, привыкшего давать указания и проверять, как они исполняются.

– Я надеялся, что, если появлюсь лично, вы оцените серьезность моего расследования.

– Напрасно надеялись. А теперь простите, у меня много дел.

– Смею уверить вас, мисс Чикос, что все сказанное вами останется в тайне.

– Но мне не нужна конфиденциальность. Как я уже неоднократно говорила, я не желаю обсуждать свою работу в фонде Рандольфа.

– На это есть причина?

– Это давняя история, часть моего прошлого, которую я предпочитаю не обсуждать.

– А там знают об этом? – Я кивнул в сторону коридора. – Знают о том, что произошло в фонде Рандольфа?

Я стоял в дверях довольно тесного кабинета. Мы находились на втором этаже художественной галереи Рочестерского университета. Серена Чикос сидела в отделе кураторов. Дальше по коридору располагался кабинет директора.

Она натянуто улыбнулась:

– Я работаю здесь двадцать лет, мистер Карл. Местную администрацию давно не заботит моя квалификация.

– Значит, ответ отрицательный.

– Мне жаль вас разочаровывать, но вам не удастся шантажом принудить меня к разговору. Я пришла в фонд Рандольфа сразу после окончания магистратуры. Об этом открытым текстом говорится в моем резюме. Кстати, помог мне устроиться сам мистер Рандольф незадолго до своей кончины.

– Какая оплошность!

– Что вы имеете в виду?

– Я слышал, что вас подозревали в причастности к ограблению его Фонда.

– Кто вам сказал? – резко спросила она, и я успел заметить быстрый взгляд, невольно брошенный на открытую дверь.

– Может быть, мы обсудим этот вопрос в более приватной обстановке?

На мгновение ее глаза сузились, потом Серена Чикос покачала головой:

– Нет, мистер Карл. Меня не заставят разговаривать о фонде Рандольфа злобные слухи, которые кто-то распространяет. Мне жаль, что вы зря потеряли время. Если хотите, могу дать вам пропуск в галерею. Здесь замечательная коллекция.

– Но не такая, как в фонде Рандольфа.

– Вы правы. Коллекция в фонде Рандольфа… потрясающая. – Она помолчала, словно вспоминая одну картину за другой. – Прощайте, мистер Карл. Мне нужно работать.

– На вашу причастность к ограблению намекала миссис Лекомт.

Серена Чикос вопросительно подняла брови:

– Правда? Как поживает старая ведьма?

– Стареет. Но все такая же игривая и до сих пор восседает на троне. Сказала, что вы вынесли некие схемы незадолго до преступления.

– Это неправда.

– Утверждала, что нашли отпечатки ваших пальцев.

– Это была ошибка.

– Она также сказала, что у вас несколько вульгарный вкус.

– Что она знает о вкусах? Видели, на каких каблуках она ходит?

– И что у вас слишком длинная шея.

– В фонде Рандольфа выставлено тринадцать шедевров Модильяни.

– Вы, наверное, хотите сказать, что мистеру Рандольфу нравились длинные шеи?

Ее рука непроизвольно дернулась к горлу. В кабинет заглянули проходившие мимо мужчина и женщина. Серена Чикос постучала пальцами по столу и вздохнула.

– Где вы остановились, мистер Карл?

– В «Холидей инн», в аэропорту.

– Я смогу уделить вам несколько минут после работы.

– Чудесно. Я буду ждать вашего визита.

* * *

Его звали Сэмюель Гликштейн. Конечно же, он был евреем, и в этом определенно заключалась значительная часть насмешки миссис Лекомт. Она все еще жила понятиями старой Филадельфии, где быть евреем считалось непристойным; с работы не выгоняли, но все же… «Да вы настоящий Сэмми Глик». Маленький шмок Гликштейн из Нижнего Вест-Сайда, рассыльный в вымышленном издательстве «Нью-Йорк рекорд». «Он постоянно бегал, – сообщает рассказчик. – Всегда выглядел голодным». Сэмми Глик.

Роман «Что движет Сэмми» Бадда Шульберга вышел в свет в 1941 году. Это тот самый Шульберг, что в пятидесятых годах опубликовал роман «В порту», дабы оправдаться перед подкомиссией Маккарти, которую назвал «антиамериканской». «Я мог бы стать известным и богатым. Мог стать победителем». Сомнительные делишки помогли Сэмми Глику пробиться в высшее общество, а Бадда Шульберга сделали богатым.

Поджидая Серену Чикос в отеле, я следил за стремительным полетом Сэмми от посыльного до обозревателя, от обозревателя до голливудского сценариста, от сценариста до продюсера и главы киностудии, женатого на богатой рыжеволосой красавице. Вот так, приятель. Конечно, ему пришлось переступить границы, отдавить немало мозолей, приписать себе несколько чужих сценариев и разогнать профсоюз, но все, что он совершил на протяжении повествования, не сильно отличалось от того, что обычный конгрессмен проворачивает перед завтраком.

Роман меня встревожил. Проблема была не в том, что я идентифицировал себя с Сэмми Гликом, а в том, что я не поступал так, как он. Всю свою жизнь я мечтал совершить безжалостный путь к богатству и успеху, не говоря уже о рыжеволосой красавице. Но не смог. Я всегда давал слабину там, где Сэмми Глик проявлял стальную волю. Если в моей жизни существовало проклятие, то оно заключалось в том, что я был не в состоянии взять от жизни то, чего хотел. Все исторические личности имели стальные души Сэмми Глика. Если думаете, что Ганди был слабаком, то, значит, вы никогда не пробовали накормить его сандвичем с ветчиной.

Я вспомнил о кучке золота и драгоценных камней в ящике письменного стола. Лавендер Хилл предлагал гораздо больший гонорар. Я должен был убедить Чарли или передать Рембрандта Фонду и вернуться к матери, или продать картину и удалиться в далекие края. А я, вместо того чтобы сделать правильный выбор, ударился в донкихотство, принялся бесплатно разматывать клубок событий, произошедших около тридцати лет назад. И как меня после этого назвать? Романтическим болваном, не иначе. Я очень остро осознавал свою глупость, когда читал о восхождении Сэмми Глика по голливудской лестнице успеха, которое никогда не повторю.

Но я читал роман не только для того, чтобы проникнуться печалью или изведать всю глубину оскорбления миссис Лекомт, и даже не для того, чтобы скрасить ожидание Серены Чикос, хотя добился и того, и другого, и третьего. Нет, я читал роман, потому что чувствовал: замечание миссис Лекомт не было случайным, где-то в книге крылась разгадка того, что случилось с Шанталь Эдер. «И черт меня побери, если я ошибаюсь», – думал я.

– Меня подставили, мистер Карл, – сказала Серена Чикос. Возможно, она услышала мой вздох, неизбежный, когда кто-то говорит мне, что его подставили, потому что тут же добавила: – Меня действительно подставили. Правда.

– Кто?

– Точно не знаю, а наводить напраслину не хочу.

– Подозрения пали на вас.

– Совершенно верно.

– Но почему этот человек захотел подставить именно вас?

– Чтобы отвлечь внимание и избежать опасности. Когда был жив мистер Рандольф, его Фонд напоминал Версаль – змеиное гнездо подхалимов, соперничающих за внимание короля.

– А вы были молодой и красивой, с длинной шеей, так?

В ответ она нетерпеливо постучала пальцами по круглому столику в кафе гостиницы, где мы обосновались для разговора. Потом на ее тонких, напряженных губах появилась легкая улыбка, и я увидел все: молодую выпускницу художественного колледжа, старого миллионера – собирателя картин, взаимное восхищение и старческие костлявые руки, ласкающие длинную красивую шею посреди шедевров Моне, Матисса, Модильяни.

– Мне не хотелось бы об этом говорить, – сказала она.

– У вас есть дети?

– Трое. Два мальчика и девочка. Они ждут дома.

– Я расследую ограбление фонда Рандольфа, потому что примерно в то же время случилось еще кое-что. Пропала маленькая девочка. Детектив, занимавшийся ее исчезновением тридцать лет назад, считал, что ограбление каким-то образом с этим связано. От имени семьи я пытаюсь понять, так ли это. Все, что я могу знать об ограблении, окажется невероятно полезным.

– Я уже говорила, что не имею к нему отношения.

– Верю, но вы можете указать правильное направление.

– Сомневаюсь.

– Когда девочка пропала, ей было всего шесть лет. Хотите посмотреть на фотографию?

– Нет. – Серена Чикос откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди, немного подумала. – Мы с мистером Рандольфом встречались, пока меня не вынудили уйти с работы после ограбления. Были подозрения, что грабителям помогал кто-то из Фонда. Этот человек должен был уйти. Меня выбрали в качестве козла отпущения.

– Выбрал мистер Рандольф?

– Нет, другие.

– И мистер Рандольф не попытался удержать вас?

– Два человека в Фонде оказывали большое влияние на Уилфреда – во всяком случае, пока я там работала. Во-первых, его жена, весьма грозная дама. Их брак сам стал музейной редкостью, он был скорее мертв, чем жив. Но она находилась рядом с ним, когда он был еще бедным, и помогала собирать коллекцию. Она знала все его секреты.

– Даже про вас?

– В то время мне не было об этом известно, но позже я узнала, что они обсуждали между собой все без исключения. Они жили духом своего времени, времени Кинсея, Мастерса и Джонсона. Во многих отношениях это было время большей личной свободы, чем мы имеем сейчас. Но Уилфред всегда немного боялся жены. А также Агнес Лекомт.

– Миссис Лекомт? Как она приобрела такую власть?

– Во-первых, она стала близким другом мистера Рандольфа. До того как наши отношения с Уилфредом стали… личными, он много времени проводил с ней. Они были любовниками десять лет.

– Пока он не поменял ее на вас.

– Совершенно верно. Эти две женщины убедили его, что ради безопасности Фонда меня нужно уволить.

– Похоже, у Лекомт были веские основания для того, чтобы вас подставить.

– Да, это очевидно. Мы никогда не были подругами, и вначале ее негодование было весьма ощутимым, но когда она вернулась, все пошло по-другому.

– Вернулась? Откуда?

– Из творческого отпуска. После того как Уилфред дал ей понять, что нашел другую, а миссис Рандольф отказалась взять Лекомт под свою защиту, она уехала и отсутствовала больше полугода.

– И чем она занималась все это время?

– Говорили, что путешествовала, хотя сама миссис Лекомт помалкивала – она никогда ни с кем не откровенничала. Когда вернулась, все пошло по-другому. Она как-то успокоилась. В то время я не понимала причины, но сейчас, кажется, поняла. По-моему, во время путешествия она кого-то встретила и влюбилась. Вернувшись, она энергично включилась в работу Фонда и приняла активное участие в моей карьере. Может быть, даже слишком активное. Разумеется, наши отношения всегда оставались натянутыми, но она постаралась стать моей наставницей.

– Получилось?

– Не слишком хорошо. У меня уже был наставник в лице Уилфреда. Он был блестящим человеком. Он очень много читал, и с ним никогда не было скучно. Это редкое качество у мужчин, даже у адвокатов.

– Расскажите об ограблении.

– Здесь почти нечего рассказывать. В тот день музей был закрыт: ни посетителей, ни занятий. Уилфред работал с миссис Лекомт в саду. Фонд содержал удивительный сад с редкими растениями, собранными по всему миру. Весь тот день я просматривала документы с миссис Рандольф. Когда пришла ночная охрана, мы все разошлись по домам. Открыв музей на следующее утро, мы обнаружили охранников связанными, с кляпами во ртах.

– Как грабители залезли внутрь?

– Очевидно, кто-то открыл им дверь.

– Кто это мог быть?

– Не представляю.

– Может быть, сами охранники?

– Они работали в Фонде целую вечность. Их начальник был старым другом Рандольфа. Естественно, полиция стала проверять их, но ничего не нашла. Подозрения были сняты со всех, кроме меня.

– Отпечатки пальцев на папке со схемами.

– Улики можно было легко сфабриковать, поэтому мне так и не предъявили обвинений. Папку можно без труда заменить. Мои отпечатки имелись на многих папках. А подпись в журнале регистрации, должно быть, подделали. Сами посудите: если бы я выносила схему сигнализации, зачем было ее регистрировать?

– Все верно.

– Я свободно могла взять домой любые папки и никому об этом не сообщать. Но всем было выгодно обвинить именно меня. Уилфред во всеуслышание говорил о том, что женится на мне. Я этого не хотела, но, как узнала позже, миссис Рандольф была шокирована тем, что муж может с ней развестись. А миссис Лекомт озаботилась моим растущим влиянием в Фонде. Уилфред накладывал на меня все больше и больше обязанностей.

– А когда вы ушли, брак миссис Рандольф и место миссис Лекомт остались в целости и сохранности.

– Да. Но Уилфред заботился обо мне даже после того, как меня вынудили уйти. Давал деньги, когда я нуждалась, а потом нашел место в этой галерее. Он действительно был очень добр ко мне. У вас есть еще вопросы?

– Куда она ездила?

– Кто?

– Миссис Лекомт. Во время творческого отпуска. Где она путешествовала?

– По Европе, Азии, Австралии. Возвращалась через Западное побережье.

– Через Калифорнию.

– Верно.

– Через Голливуд.

– Наверное.

– Некоторое время там жила.

– Кажется, да.

– Завела любовника.

– Мне так показалось.

– Бьюсь об заклад, я знаю, кто он.

– Правда? – Она наклонилась вперед, на мгновение увлекшись слухами из своего прошлого. – Кто же это?

– Сэмми Глик.

Глава 47

Передо мной снова высилось коричневатое здание фонда Рандольфа с огромными красными дверьми.

Теперь я не мог на него смотреть без мысли об этой омерзительной истории. О любвеобильном Уилфреде Рандольфе, его многострадальной жене, склоке между двумя любовницами. О драгоценностях, унесенных пятеркой местной шпаны, которым помог кто-то из музея. О красивой молодой женщине, которую обвинили в пособничестве преступникам.

«Печально, если коллекция переберется в другое место, – подумал я. – Она должна принадлежать этому зданию. Печально, но не трагично. Фонд Рандольфа был памятником человеку и его деньгам, но что полотну великого Сезанна или портрету Матисса до такого памятника? Им все равно, где висеть, – в музее или в борделе, они в любом случае будут сиять. В конце концов, картины, собранные Рандольфом, слишком прекрасны, слишком совершенны для того, чтобы их контролировать. Сдержать и обуздать можно только посредственность, а величие коллекции Рандольфа уже переросло ту клетку, которую он для нее соорудил».

У меня появилось искушение постучать в дверь и войти, чтобы еще раз осмотреть музей, но был не второй понедельник месяца, и не поочередная среда, и даже не Страстная пятница. Кроме того, я пришел не затем, чтобы насладиться искусством.

Я нашел ее за зданием. Прежде чем прийти, я позвонил, и мне сказали, что сегодня она работает в саду. «Не хотите ей что-либо передать?» – «Нет».

– Итак, вы наконец пришли ко мне, мой дорогой, – сказала миссис Лекомт. – Хотите обсудить мое предложение?

Она сидела на зеленой тележке и, наклонившись, пропалывала клумбу ярких цветов – таких же красных, как ее губная помада. Она взглянула на меня, когда я подходил, и вернулась к работе. Миссис Лекомт была одета в комбинезон и широкополую шляпу, на руках были перчатки. Она выглядела бы как типичная провинциальная вдова, ухаживающая за своими посадками, если бы не туфли на неправдоподобно высоких каблуках и не мраморные статуи в саду.

Каждое дерево, куст и цветочная грядка были помечены аккуратной зеленой табличкой с надписью на латыни. Команда работников в синих халатах подрезала деревья и ровняла граблями землю.

– Нет, спасибо, – ответил я. – Боюсь, мне придется разочаровать вас.

– Зря. Я обнаружила, что в отношениях «наставник – протеже» даже легкое сексуальное желание со временем перерастает в неодолимую страсть.

– Говорят, что через пять миллиардов лет наступит конец света.

– О, не волнуйтесь, Виктор. Я уверена, что, какое бы отвращение я ни испытывала к вам сейчас, оно обратится в свою противоположность, если вы будете достаточно пылким.

– Именно это и случилось между вами и мистером Рандольфом? Отвращение к нему сменилось страстью?

– С кем вы разговаривали?

– Я только что вернулся из Рочестера.

– Как поживает маленькая потаскушка?

– Постарела, завела детей.

– Так ей и надо. Все, что она вам сказала, – ложь. Нас с Уилфредом с самого начала неистово влекло друг к другу. Наша страсть была сильнее сил природы.

– Пока существовала.

– Но пока она существовала, жизнь была восхитительной. Я не променяла бы это время ни на какие богатства мира. Это был самый драгоценный период моей жизни.

– Пока не закончился.

– Завершение – всегда проблема. Вы недавно смотрели какой-нибудь фильм? Уилфреда, особенно в последние годы, влекло к молодым. Моя молодость уходила, ее – расцветала. И она носила на шее эти отвратительные бирюзовые бусы, словно дразня его. Но в конце концов мы с Уилфредом помирились и стали лучшими друзьями с общим деликатным прошлым. Мы часто сидели в этом саду, Уилфред с миссис Рандольф и я, пили вино и разговаривали обо всем на свете.

– О вашей сексуальной жизни?

– Рандольфы были весьма раскрепощенными, а миссис Рандольф особенно нравилось слушать подробности. Она скорее предпочитала слушать, а не участвовать.

– Но, полагаю, не о любовнике, которого вы завели, после того как завершилась ваша связь с Рандольфом и перед тем как вы с ним помирились. Это тоже были отношения «наставник – протеже»?

– Он был таким молодым, ему нужно было многому научиться. А я благодаря Уилфреду обладала богатым опытом, который переполнял меня, и нужно было им поделиться.

– И вы нашли Сэмми Глика. Честолюбивого, безжалостного, старательного ученика.

– Нас познакомил общий друг из Филадельфии. Кстати, о пылком любовнике. Уилфред был страстным мужчиной, но немного мягким там, где нужно обратное, если вы понимаете, о чем я говорю. Я уверена, что вы похожи на него. Но Тедди был совсем другим. Требовательным, яростным и жадным. Ох! Я до сих пор трепещу.

– Тьфу, гадость, – сказал я.

– Вы брезгливы, Виктор?

– Абсолютная правда. Так у кого же возникла идея ограбить Фонд? Вы, естественно, ее поддержали, чтобы отомстить любовнику, который вас бросил.

– Она просто пришла нам на ум. Мы всю ночь провели на пляже в объятиях друг друга, и нас осенило.

– Не сомневаюсь.

Она засмеялась.

– А потом на пляже, на мягком песке и под бархатным небом, рядом с костром, прижавшись друг к другу обнаженными потными телами, мы все обдумали.

– Любовь вдохновляет на похищение шедевров. Как вам это удалось?

– О, Виктор, некоторые тайны должны остаться тайнами, вы так не считаете?

– Удивляюсь, что вы так много мне рассказали.

– Я плохо реагирую на грубость.

– Я стараюсь быть вежливым.

– Я не о вас. Ваши манеры мне так же безразличны, как манеры дождевого червяка, копающегося у меня в клумбе.

– Значит, за последние несколько дней он дал о себе знать.

– Не прямо, но напомнил о себе. Должно быть, вы его раздражаете. По какой-то причине он решил отправить мне сообщение.

– Давайте я угадаю. Оно звучит так: «Спрячь Моне и держи рот на замке».

– Не старайтесь быть слишком умным, Виктор, иначе закончите свои дни в больнице.

– А вы его не послушались. Не боитесь того, что он может с вами сделать?

– Я крепче, чем кажусь, дорогой. Я все еще люблю его, но если мы снова встретимся лицом к лицу, я выцарапаю ему глаза. – Она быстрым движением сорвала цветок. – Какой яркий малиновый цвет. Разве он не прекрасен?

– Где Тедди?

– Не знаю.

– Вы должны иметь представление.

– Нет. Никакого. Уже нет.

– Когда вы последний раз его видели?

– Позавчера. Он сказал, что пошлет за мной.

– И вы все еще ждете.

– Я думаю о нем в темноте ночи, когда ветер мягко развевает шторы на окне. В ночи всегда кто-то приходит, как призрак.

– Вам что-нибудь известно о девочке?

– Какой девочке? А, той, что на фотографии? Почему вы спрашиваете о ней?

– Потом объясню. Кто передал вам сообщение? Человечек с приятным запахом и южным акцентом?

– Не говорите глупости. Что может быть общего у меня с таким существом?

– Тогда кто?

– Вы знаете, какое сейчас время, Виктор?

– Около полудня?

– Нет, дорогой мой. Это время, когда приближаются сумерки и манит ночь. Прекрасное время, чтобы свести старые счеты.

– Для этого я пришел, – весело сказал я.

– Он попросил об одолжении. Это случилось много лет назад, когда я перестала ждать вызова, подобно Фальстафу. Некоторое время после расставания мы еще общались. Телефонные звонки, пустая болтовня о нашей совместной жизни. Мы рассчитывали перебраться в Австралию. Я там была; он сказал, что хочет побывать, но пока не может. «Это было бы слишком подозрительно», – говорил он. В те дни он жил в Калифорнии, где мы впервые встретились. Мне хотелось броситься к нему, но Тедди говорил, что следует соблюдать осторожность. Что мне было делать? Проходили годы, страсть угасала. А потом он позвонил – голос из моего прошлого – и попросил об одолжении. Молодой адвокат искал место в крупной, процветающей фирме. Ему очень помог бы престижный клиент, которого он смог бы привести с собой. Не могла бы я убедить мистера Рандольфа встретиться с этим молодым человеком? Когда он появился в Фонде, свежий, хорошо одетый, я сразу его узнала и тем не менее замолвила за него словечко.

– Что значит «сразу его узнала»?

– Он был одним из них, одним из грабителей.

Оставался только один человек.

– Хьюго Фарр?

– Сейчас у него другое имя. Я считала, что помогаю молодому человеку пережить трудный период. Он был достаточно симпатичным, достаточно молодым, а я, как дура, верила, что у меня появился шанс получить что-то новое в жизни. Но вместо любовника я привела в Фонд шпиона, чьей целью было, как я вскоре узнала, взять меня под контроль и заставить замолчать.

– Кто это? – спросил я.

– Думаю, моя работа в саду закончена. Спасибо, что навестили. Было очень приятно с вами поговорить, но, по-моему, мне пора паковать вещи.

– Снова собираетесь в путешествие?

– Я ждала достаточно долго. Если попадете на другой конец страны, пожалуйста, не ищите меня.

– Что он собирался сделать с деньгами?

– Чего может хотеть человек с деньгами на Западном побережье? Для этого все на самом деле и затевалось. Он собирался стать продюсером.

В моей голове что-то щелкнуло, как затвор камеры. Клик, клик, Сэмми Глик.

Глава 48

Я припарковал машину напротив своего офиса и направился на Либерти-плейс. Небоскреб. Пятьдесят четвертый этаж. Огромный просторный холл с сияющим паркетным полом и антикварной мебелью. Фирма «Талботт, Киттредж и Чейз».

– Мне нужен мистер Куик, – сказал я секретарше.

– У вас назначена встреча?

– Нет, но он со мной встретится. Передайте, что его хочет видеть Виктор Карл.

Через несколько минут в холле появилась молодая стройная и очень серьезная женщина в синем костюме. Я подумал, что того, к кому она идет, ожидает очень неприятный сюрприз. Она подошла ко мне.

– Мистер Карл?

– Да.

– Вы хотите видеть мистера Куика?

– Совершенно верно.

Внезапно я ее узнал – это была секретарша Куика. Дженнифер.

Она жестом пригласила меня пройти к огромному окну во всю стену, выходящему на восточную часть города. Ее волосы были аккуратно зачесаны назад, на губах лишь угадывалась помада, она сияла девственной красотой молодости. Когда мы подошли к окну, она понизила голос:

– О чем вы хотели поговорить с мистером Куиком?

– О вопросе, связанном с фондом Рандольфа. А что, возникли проблемы?

– А этот вопрос не связан с внезапной командировкой?

– Насколько мне известно, нет.

Дженнифер быстро отвела взгляд.

– Простите, мистер Карл, но мистера Куика нет сегодня на работе.

– Вы не знаете, где он?

– Нет. В этом все дело. Он не позвонил и не сказал, где находится. – Она нервно рассмеялась. – Мистер Куик звонит каждые десять минут, если он в отъезде. А в этот раз как в воду канул. – Она сцепила пальцы. – Он уже два дня не давал о себе знать.

– Может быть, он дома?

– Он не отвечает по сотовому, а его жена говорит, что его нет, но я не слишком ей доверяю. Она не самая надежная женщина. – Дженнифер поджала губы. – И кроме того, злоупотребляет спиртным. Честно говоря, я волнуюсь.

– Может быть, причина в том, что он не хочет, чтобы в офисе знали, где он находится. Возможно, он болен или играет в гольф. Он член какого клуба?

– «Загородного клуба Филадельфии».

– Ну конечно. Если вы дадите его домашний адрес, я заеду к нему и все узнаю.

– Мы не даем домашние адреса.

– Мы со Стэнфордом старые друзья, Дженнифер. Я уверен, он не хотел бы, чтобы вы так беспокоились о нем.

Она согласно кивнула.

– Как только я что-нибудь выясню, обязательно позвоню.

– Пожалуйста, позвоните, мистер Карл. – Ее ладонь легла на мою руку. – Мне действительно очень хочется знать, что с ним все в порядке, а миссис Куик относится ко мне не слишком сердечно.

«Удивительно, до чего доводят служебные романы», – подумал я, когда она продиктовала мне номер своего сотового телефона и домашний адрес Стэнфорда Куика.

– Могу я задать вам вопрос, Дженнифер? – спросил я.

– Конечно.

– Сколько вам лет?

– Двадцать один. – Она распрямила плечи. – Я только что закончила Пенсильванский университет.

– Надо сказать, Стэнфорду очень повезло.

По дороге в пригород я вел машину левой рукой, а в правой держал сотовый телефон.

– «Загородный клуб Филадельфии», – ответил голос в трубке.

– Могу я поговорить с диспетчером?

– Подождите минутку.

В наших местах славились два клуба: «Мерион» и «Загородный клуб Филадельфии». Если человек хотел поиграть в гольф на прекрасном поле, то вступал в «Мерион», а если мечтал завязать дружбу с высокопоставленными особами, становился членом «Загородного клуба Филадельфии». Я бы охотно посещал и тот и другой, желательно одновременно, но шансов попасть туда у меня не было никаких. Сказать по правде, я даже не смог бы устроиться туда на работу в качестве мальчика на побегушках.

– Диспетчерская слушает. С вами говорит Крис.

– Привет, Крис. Я договорился с мистером Куиком сыграть сегодня после обеда, но задерживаюсь. Он, случайно, не ждет меня на поле?

– Нет. Мистер Куик сегодня не появлялся в клубе.

– Он не оставлял для меня сообщения?

– Вы, должно быть, перепутали день. Через сорок пять минут у нас начинаются женские соревнования по стрельбе. Поле для гольфа освободится не раньше пяти.

– Значит, я ошибся. Спасибо.

– Если я увижу мистера Куика, что-нибудь ему передать?

– Конечно. Попросите его позвонить Карлу, если он захочет поменять время, потому что мне не терпится выйти на поле.

Я всегда представлял, что живу в массивном каменном доме эпохи Тюдоров. Широкий газон, ивы неподалеку от крыльца, гамак, мягко качающийся на ветру, палевая собака под деревом. К отдельно стоящему кирпичному гаражу в конце длинной извилистой подъездной дорожки прикреплен баскетбольный щит, чтобы дети могли упражняться в дальних бросках. Границу участка охраняют высокие густые кусты. Газон подстрижен, деревья подрезаны, солнце сияет. А в гараже стоит монстрообразный джип, рядом с ним – аккуратный черный «БМВ», не очень эффектный, примерно пятой серии (ведь нельзя же требовать от судьбы слишком многого).

Польза от этих фантазий прямая: если я когда-нибудь наткнусь на грузовик, полный денег, не буду долго гадать, на что их истратить.

Собака под ивой навострила уши, когда колеса моей машины коснулись подъездной дорожки. Я вышел из машины, пес бросился ко мне, и я протянул руку ладонью вверх. Четвероногий сторож понюхал, лизнул ладонь и позволил мне почесать складки на мохнатой груди.

– Как поживаешь, дружок? – спросил я.

Собака отступила и громко гавкнула.

– Да, – сказал я. – И тебе того же.

Входная дверь массивного каменного дома эпохи Тюдоров была сделана из красного дерева, как и дверь в фонде Рандольфа. Милое совпадение, не так ли? Я стукнул по двери тяжелым деревянным молотком один раз, потом другой. Собака залаяла. Я едва удержался, чтобы не крикнуть: «Дорогая, я вернулся!»

Дверь широко раскрылась, и появилась женщина, пес проскользнул мимо меня и встал рядом с хозяйкой. Везет же ему.

– Здравствуйте, – сказала женщина.

– Миссис Куик?

– Да.

Она была высокой, привлекательной, лет на тридцать моложе мужа. «Интересно, – подумал я, – ее тоже зовут Дженнифер?» На ней были джинсы и белая трикотажная рубашка с открытым воротом, светлые волосы были коротко подстрижены. Она робко улыбнулась и взяла собаку за ошейник.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да, думаю, можете. Меня зовут Виктор Карл. Я адвокат и ищу вашего мужа.

Она склонила голову набок, посмотрела на меня отсутствующим взглядом, словно я был мозаичной головоломкой, которую ей отнюдь не хотелось собирать.

– Простите, я не понимаю. Почему вам нужно видеть мужа дома, а не на работе?

– У меня к нему дело, которое не терпит отлагательств.

– Если вам нужно передать судебную повестку или что-нибудь подобное, оставьте в офисе. Он не занимается делами дома.

– Видите ли, его нет в офисе.

Судя по выражению ее лица, она это знала.

– Извините, ничем не могу помочь.

– Вы не скажете, где он, миссис Куик?

– Ма, я опаздываю, – раздался голос за ее спиной.

Она посторонилась. Я увидел мальчика лет восьми, одетого в бейсбольную форму: темно-бордовая футболка, темно-бордовые носки, кепка с крупными буквами LM.

– Подожди секунду, Шон.

– Но я опаздываю.

– Сейчас освобожусь. – Она повернулась ко мне: – Простите, но мне нужно идти.

– Сколько времени он отсутствует?

Ее глаза медленно сфокусировались на мне, как будто я только что материализовался ниоткуда. Она шагнула вперед вместе с собакой и закрыла за собой дверь.

– Вас показывали по телевизору, вы тот самый адвокат, чей клиент хочет отдать картину.

– Совершенно верно.

– Стэнфорду это очень не понравилось.

– Еще бы.

– Оставьте его в покое. Оставьте нас всех в покое.

– Вам нужно думать не обо мне, миссис Куик. Вы знаете, где ваш муж?

– Нет, не знаю.

– Когда вы его видели в последний раз?

Она перевела взгляд на свой идеальный газон с изящной ивой.

– Вчера утром. Он уехал рано и был очень расстроен.

– Ваш муж сказал, куда едет?

– Он всего лишь сказал, что, возможно, будет отсутствовать несколько дней. У кого-то из старых друзей неприятности.

– Он звонил после этого?

– Нет.

– Вы пробовали ему дозвониться по сотовому?

– Все, чем я располагаю, – это его голосовая почта. Я оставила для него четыре сообщения.

– На каком автомобиле он уехал?

– Он взял «вольво»-универсал. Зеленого цвета.

– Хорошо. Спасибо.

– Вы найдете его?

– Постараюсь.

– А если найдете, передайте, что я его прощаю.

– Да, мэм, обязательно передам.

Вначале я даже не знал, куда еду. Я крутил баранку своей старой побитой серой машины, останавливался на красный свет и продолжал двигаться на зеленый, но не обращал внимания на окрестности. Моя рассеянность объяснялась тем, что я отгонял синих птиц счастья, которые порхали надо мной и гадили на голову. Почему они гадили мне на голову? Потому что это были синие птицы не моего счастья, они принадлежали Стэнфорду Куику, каким-то образом укравшему жизнь, к которой я все время стремился.

У него был прочный дом, молодая жена, хорошо оплачиваемая работа, членство в престижном клубе и даже любовница. Дженнифер, правда, не присутствовала в моих фантазиях, но определенно усиливала зависть. А то, как он это все получил, по-настоящему разрывало мне сердце. Он просто подошел и взял. Тедди Правитц предложил Хьюго Фарру перепрыгнуть через бездну и стать новым человеком, и Хьюго Фарр воспользовался подвернувшейся возможностью. Ну и что, что он нарушил закон, поменял имя и присвоил чужую биографию? Он взял то, что хотел от жизни, и плевать ему на всякие мелочи.

Хьюго Фарр. Стэнфорд Куик. Счастье на блюдечке с голубой каемочкой. Сэмми Глик. Сукин сын.

Но сильнее всего вызывало досаду то, что он сумел внутренне перестроиться, сделать то, на что я никак не решался. Он подавил в себе рассуждения, которыми я оправдывал свои неудачи, типа: «Мы те, кто мы есть. Жизнь сложилась, и нам остается только выполнять повеления судьбы. Мне могут поручить дело на миллион долларов, я могу встретить любовь всей моей жизни, с неба на меня может свалиться невиданное счастье, но в действительности ничего не изменится. Я навсегда останусь Виктором Карлом, буду играть во второй лиге, ездить на побитой машине и никогда не стану тем, кем надеялся стать».

Стэнфорд Куик открыл мне глаза на меня самого. Он доказал, что изменить судьбу можно. А если у меня что-то не получается, то виноват один я. Просто мне не хватает мужества взять судьбу за рога и повернуть в нужную сторону.

Я уныло посмотрел в боковое окно, чтобы определить, куда же несет меня судьба, и внезапно осознал, что еду отнюдь не бесцельно. А когда сообразил, куда еду, то понял, зачем и почему. Стэнфорд Куик, по словам жены, получил известие от друга, попавшего в беду, а это означало, что он поехал в свое прошлое – в безоблачном настоящем таких друзей у него не могло быть.

Я искал зеленый «вольво»-универсал. Вначале я проверил старую улочку, на которой некогда жил Хьюго Фарр. Ничего. Потом старую улочку Тедди Правитца. Ничего. Потом – Ральфа Чуллы. Опять ничего. Я готов был направиться к дому миссис Калакос, когда вспомнил, что за каждой жилой улочкой с одинаковыми домами есть переулок. И я обнаружил «вольво»-универсал сразу за домом Дубины Ральфа.

На маленькую расшатанную веранду вела деревянная лестница. Поперек лестницы висела желтая полицейская лента. Рядом с дверью лежали обрывки той же ленты, но дверь не была опечатана. Ничего неожиданного. Я поднялся по лестнице, нырнув под ленту. Ручка легко повернулась, но дверь не открылась. Я нажал плечом. Дверь слегка приоткрылась. После второго толчка я проскользнул в дом.

По узкому коридору я прошел в заплесневелый подвал с неровным бетонным полом, странными, сложенными друг на друге ящиками, сваленной в кучу и готовой рухнуть мебелью. Было душно, пахло сыростью и хозяйственным мылом. Через открытую дверь и грязное окно в подвал попадало немного света, тем не менее я разглядел в углу громоздкие формы старой стиральной машины и сушилки. Вдоль одной стены выстроились змеевидные медные трубки, на самодельном верстаке из литых труб громоздились причудливые приспособления.

– Мистер Куик? – крикнул я.

Звук быстро замер. Ответа не последовало.

Я сделал шаг вперед и услышал, как что-то скрипнуло. Повернулся, ничего не увидел и внезапно понял. Наверное, я понял это, как только в холле «Талботт, Киттредж и Чейз» ко мне подошла серьезно настроенная Дженнифер.

С левой стороны подвала наверх вела узкая деревянная лестница. Я поднялся по прогибающимся скрипящим ступенькам к двери. Открыл ее и вошел в залитую солнцем кухню. Она была просторной и старомодной – времен моего детства – с кухонными принадлежностями цвета авокадо и желтым линолеумным полом, грязным и сильно истертым.

– Мистер Куик? Стэнфорд?

Никто не ответил. Я почувствовал знакомый неприятный запах. Скопившиеся за десятилетия, въевшиеся в стены ароматы чесночной подливки, колбасы и специй, смешанные со зловонием смерти. Неестественной, насильственной смерти. Смерти Ральфа Чуллы. Его тело было найдено в этом же доме.

Запах смерти был свежее, чем мне запомнилось, если такой запах можно назвать свежим.

Я поднял рукоять рубильника. Зажглась лампа на кухне, загорелась старая оловянная люстра в столовой с зелеными обоями. Я включил свет, чтобы защититься от того, что определенно должен был найти.

Из дверного проема я осмотрел гостиную и, никого не увидев, ощутил облегчение, как вдруг заметил ногу в брючине цвета хаки и начищенный коричневый ботинок, твердо стоявший на полу. Кто-то сидел в кресле и спокойно ждал, пока я подойду и поздороваюсь.

– Привет, – сказал я. – Мистер Куик?

Ответа не было.

Глава 49

Стэнфорд Куик сидел в кресле, том самом, в котором сидел я, когда пытался сдержать рвоту. Брюки цвета хаки, однотонная рубашка, синий блейзер, в руке стакан с чем-то коричневым и водянистым. Он удобно откинулся на спинку, на лице – веселое выражение, будто он рассказывал смешную историю и запнулся на полуслове. Запнулся потому, что получил пулю в голову. Наверное, это была не такая уж смешная история.

Гостиную осветила вспышка, затем вторая, но вся сцена осталась такой же странной. Такой же кровавой. Еще одна вспышка, и еще одна.

– Может, пройдемся по твоей истории еще разок? – сказал Макдейсс, хватая меня за лацканы пиджака и отвлекая от созерцания забрызганного кровью кресла и трупа Стэнфорда Куика, в то время как фотографы продолжали работать. Полиция снова наводнила дом Чуллы. Снаружи опять развернулся балаган: шумная толпа, репортеры, телевизионные фургоны с направленными вверх спутниковыми антеннами. Удивительно, как убийство может оживить небогатый на новости вечер. – Ты ездил по округе в поисках этого Стэнфорда Куика, – сказал Макдейсс.

– Совершенно верно, – сказал я.

– И у тебя возникла блестящая идея поискать его тут.

– Я подумал, что может существовать связь.

– И вдруг – о чудо! – ты нашел машину, которую тебе описала жена мистера Куика.

– Интересно, что, когда ты рассказываешь историю десятый раз, все детали сходятся, верно, детектив?

– И вот ты входишь прямо в опечатанный дом, который до сих пор считается местом преступления, что вполне в твоем характере.

– Дверь не была опечатана.

– Ты поднялся по лестнице и включил свет во всех комнатах.

– Я боюсь темноты.

– Оставил уйму отпечатков.

– Это мой маленький подарок команде криминалистов. По крайней мере меня не вырвало, потому что я знаю, как они это любят.

– А потом ты нашел его сидящим в этом кресле, в этой же позе и вызвал полицию.

– Вначале налил ему выпивку.

– Не понял?

– По-моему, его мучила жажда.

– И ты ничего не трогал?

– Ни единой вещицы.

Я немножко солгал. Прежде чем вызвать полицию, я предпринял кое-какие поиски, нашел и проверил то, что искал, а потом тщательно обтер эту вещь и вернул на место.

– Не хочешь рассказать о связи между Стэнфордом Куиком из Глэдвайна и Ральфом Чуллой из Тэкони?

– Думаю, что подожду Слокума и Дженну Хатэуэй. Ты же знаешь, как я ненавижу снова и снова рассказывать одну и ту же историю. А вот они и приехали.

Слокум вошел в дом, как капитан на шканцы, его глаза за стеклами очков были насторожены, бежевый плащ драматично распахнут. На улице не было холодно и не шел дождь, что в какой-то степени снижало эффект, тем не менее можно было сразу понять, что место преступления стало привычной частью его среды обитания. Дженна Хатэуэй являла собой совсем иную картину – нерешительно вошла и остановилась сразу, как увидела труп. Она долго смотрела на него, потом резко отвернулась и поднесла руку ко рту. Ее отец часто бывал на месте преступления, а в кругах, расследующих неуплату налогов, мертвецы встречаются не слишком часто.

– Сейчас вернусь, – сказал Макдейсс. – Жди здесь и никуда не уходи.

Он направился было к Хатэуэй, но вдруг остановился и оглянулся.

– Что? – спросил я.

– Даже не дергайся, – сказал он и пошел дальше.

Позвонив в полицию, чтобы сообщить о мертвом человеке в кресле, я попал прямо на Макдейсса. Как бы я ни относился к нему, моими чувствами руководил профессиональный интерес. Поэтому я попросил Макдейсса вызвать на место преступления Слокума и Хатэуэй, поскольку имелось уже два трупа, а мой клиент все еще пытался вернуться домой. Пора было прекращать хитрить.

– Что, по-твоему, произошло? – спросил Слокум, когда мы вчетвером наконец уселись на кухне и я в одиннадцатый раз рассказал свою историю.

– Надо думать, убийство, – сказал я.

– Вы полагаете? – спросила Дженна Хатэуэй. – Что привело вас к этому выводу? Дырка во лбу?

– Есть идеи, кто это сделал? – сказал Слокум.

– Тот же, кто убил Ральфа, – ответил я.

– Почему ты так считаешь?

– Ну, это та же комната, тот же дом, а из того, что сказал мне Макдейсс, я понял, что пуля того же калибра и стреляли с левой руки.

– Нет, почему один и тот же парень убивает двух столь разных людей? Ральф Чулла был рабочим из Тэкони, а Стэнфорд Куик – влиятельным корпоративным адвокатом из Глэдвайна. Где здесь связь?

– Фонд Рандольфа.

– Стэнфорд Куик был адвокатом Фонда. Ральф Чулла, возможно, участвовал в ограблении двадцать восемь лет назад. Вряд ли есть связь.

– Есть, и прочнее, чем кажется, и корнями уходит в прошлое, – возразил я.

– Хватит темнить, Карл, – сказал Макдейсс. – Ты расскажешь нам все, что знаешь.

Я посмотрел на часы.

– Немножко поздно для длинной истории.

– Или расскажешь ее сейчас, или позже, в камере для допроса, – предложил Макдейсс.

– Лучше сейчас, – быстро согласился я и поведал все, что знал об ограблении фонда Рандольфа, пятерых местных неудачниках, которые его совершили, а также о том, что произошло с четырьмя из них позже.

– Ты хочешь сказать, – произнес Макдейсс после того, как я закончил, – что Ральф Чулла, Джоуи Прайд, твой клиент и этот Стэнфорд Куик сумели ограбить Фонд?

– Совершенно верно.

– Тогда почему двое уже мертвы?

– Чтобы никто ни о чем не узнал. Чтобы Чарли оставался в бегах, а картина – в тайнике. Чтобы скрыть связь между ограблением фонда Рандольфа и парнем из этой пятерки, которого я пока не знаю. Этот парень договорился со Стэнфордом Куиком встретиться для чего-то в старом доме Ральфа и застрелил его здесь, в той же комнате, что и Ральфа.

– Тедди Правитц, – сказала Дженна Хатэуэй.

– Значит, вы считаете, что он вернулся и убивает своих старых друзей? – спросил у нее Макдейсс.

– Примерно так, – ответил я за Дженну. – Или кого-нибудь нанял.

– Но срок давности по делу об ограблении уже истек. Зачем ему множить трупы? Чтобы это преступление опять всплыло?

– Потому что дело не только в ограблении, не так ли, Дженна? – сказал я и повернулся к ней.

– Да, не только, – подтвердила она.

– Тут замешана девочка. Ее брат рассказал мне то, что говорил вашему отцу: он видел их вместе. А после ограбления этот ублюдок взял ее с собой. Я уверен в этом.

– Думаете, она все еще у него?

– Не знаю.

– Прошло двадцать восемь лет.

– Понимаю. Но нужно выяснить, что с ней произошло.

– Как?

– Мы пинаем соглашение о взаимодействии взад-вперед, как футбольный мяч. Двое уже убиты, и это не конец, если мы с вами и Слокумом сейчас не договоримся.

– Может, мне кто-нибудь объяснит, о чем идет речь? – вмешался Макдейсс.

– Она вам все объяснит, – пообещал я. – После того как мы заключим сделку.

Слокум внимательно посмотрел на меня, стараясь понять, что из сказанного правда, а что абсолютное словоблудие, затем перевел взгляд на Дженну. Та кивнула.

– Итак, освобождение от уголовного преследования, – сказал я. – И защита свидетеля. Выберите для Чарли какое-нибудь теплое место, но только не с сухой жарой. Если предоставить ему неприкосновенность, он расскажет вам все о мафии, ограблении и девочке.

– И о картине тоже, – напомнил Слокум. – Не забывай об этой маленькой детали.

– Он согласился на ваше предложение? – спросила Хатэуэй.

– Я заставлю его согласиться.

– А что именно он нам расскажет?

– Еще не знаю, но наверняка выясню.

– Хорошо. Мы дадим ему освобождение от преследования по всем пунктам, если он не связан с исчезновением девочки. А если он будет сотрудничать по ее делу, а мы будем располагать правдивой историей и арестуем преступника, я обещаю два года проживания под защитой, а затем смену места проживания – в зависимости от того, что в действительности произошло.

Слокум повернулся ко мне:

– Это подойдет?

– Это подойдет.

– Кто его приведет к нам?

– Я.

– Ты? – В голосе Слокума прозвучала насмешка.

– Да, я.

– У тебя есть бронежилет?

– Нет.

– Тогда обзаведись.

– Все это очень трогательно и приятно, – сказал Макдейсс, – но вам лучше сказать, о чем вы, черт побери, толкуете, и побыстрее. Но прежде ответьте на два вопроса. Первый: кто этот парень, убивающий всех подряд?

– Вы проверили на отпечатки пальцев записку, которую дал мне Джоуи Прайд? – спросил я.

– Два соответствия, – сказал Макдейсс. – Твои и того, кто звонил в полицию по поводу смерти Ральфа Чуллы.

– Это пальцы Джоуи. Он не убийца, он сам на мушке. Парень, который положил двух человек в этом доме, – наверняка наемный убийца из Аллентауна, ветеран корейской войны. У него прическа под «ежик» и огромные ручищи. Он работает по наводке банды Уорриков. Два головореза из этой банды по имени Фред и Луи следят за мной. Приклеились крепче тени.

– Если увидишь их снова, будь добр, дай мне знать.

– С удовольствием.

– Вопрос второй. На кой черт Стэнфорду Куику понадобилась мотыга? Мы нашли ее в багажнике его «вольво».

Глава 50

Пока Слокум на крыльце делал заявление для прессы, не говоря толком ничего, я попросил у Макдейсса разрешение покинуть дом через заднюю дверь. Разумеется, я хотел избежать вспышек фотокамер и громких вопросов, которые заставили бы выглядеть виноватым даже папу римского. А кроме того, надо было проверить подвал. Я надеялся, что обойдусь без сопровождения, но Макдейсс отрядил полицейского в форме по имени Эрни, чтобы тот убедился в моем убытии. Очень мило со стороны детектива, не правда ли?

При включенном свете подвал уже не выглядел столь угрожающе. Темные ящики превратились в картонки со всякой всячиной. Кучка причудливых приспособлений на самодельном верстаке оказалась инструментами сварщика: горелка, маска, воспламенитель, мотки припоя, и все это было покрыто слоем пыли и мусора. Печальные останки неисполнившейся мечты Ральфа Чуллы.

Когда Макдейсс задал вопрос о мотыге в машине Стэнфорда Куика, я просто пожал плечами и сказал что-то насчет сада в усадьбе Куиков в Глэдвайне. Я нарочно не рассказал Макдейссу об оборудовании, одежде и оружии, погребенном в подвале Ральфа Чуллы, и у меня были на то причины. Риелтор Шейла сделала мне одолжение и пресекла поползновения потенциальных покупателей этого старого дома. Она сказала, что к нему проявили удивительный интерес. Я не хотел, чтобы пошли слухи об обыске в подвале, прежде чем выясню, от кого именно исходит такой интерес.

– На выход сюда, мистер Карл.

– Спасибо, Эрни. Если хотите, можете вернуться. Я найду дорогу сам.

– Ничего, – сказал Эрни и открыл передо мной дверь. – Всегда рад помочь.

Под его пристальным взором я сел в машину, завел мотор и выехал в переулок, обогнув «вольво» Стэнфорда Куика. Похоже, сейчас полицейских обучают лучше, чем раньше.

Когда машина выезжала из переулка, перед капотом неожиданно возникла темная фигура. Я едва успел ударить по тормозам.

Неустрашимая Ронда Харрис.

Я опустил оконное стекло. Она обогнула капот и оперлась рукой о дверцу.

– Может, подвезете?

– Вы пропустите заявление мистера Слокума для прессы, – сказал я.

– Он говорит что-нибудь важное?

– Нет.

– Тогда я лучше поговорю с вами.

– Это вряд ли, Ронда. Мне нечего сказать прессе.

Она лукаво улыбнулась:

– Я чувствую себя виноватой, после того как ушла от вас тем вечером.

– Это оказалось для меня неожиданностью.

– Дело, которым я занималась, завершилось быстрее, чем предполагалось. Я зашла к вам домой, но вас не было.

– Вы действительно приходили?

– Да. Где вы были?

«Трахал риелтора Шейлу».

– Зашел к знакомой.

– Мне следует вас ревновать?

– Не надо.

– Хорошо. Так как насчет подвезти?

Я на секунду задумался. Голос разума подсказывал, что сажать репортера в машину – большая ошибка. Я к нему не прислушался, поддался своей извечной слабости. Ощутив жар исходившей от Ронды чувственности, я сказал:

– Конечно, подвезу.

Ронда ослепительно улыбнулась и сообщила, что на время работы над статьей переселилась в гостиницу «Лоуз» на Маркет-стрит. Я выехал на шоссе и направился на юг, в сторону Сентер-Сити.

– Как было там, в доме? – спросила она.

– Скажем так: от вас пахнет гораздо лучше, чем от мертвеца.

– Можете сказать, кто он?

– Полиция уже объявила его имя?

– Нет. Она говорит, что подождет, пока не известит семью.

– Тогда я тоже подожду.

– Это все из-за картины?

– Не хочу об этом говорить, Ронда, лучше не спрашивайте. Я согласился всего лишь подвезти вас, а не дать интервью.

– Да, но я репортер. Почему бы мне не сделать несколько предположений? Если я ошибаюсь, вы меня опровергнете, если нет, промолчите.

– Этому трюку вы научились на факультете журналистики?

– Нет, от Роберта Редфорда. Вы готовы?

– Начинайте.

– Убитый в доме как-то связан с Ральфом Чуллой.

– Никаких комментариев.

– Он тоже имеет отношение к краже картины.

– Также никаких комментариев.

– В журналистских кругах прошел слух, что он был известным адвокатом.

– Мне нечего сказать.

– И что смерть грозит другим людям, в том числе вашему клиенту.

– Может быть, прекратим?

– И что все происходит из-за человека, которому отчаянно хочется заполучить картину.

– Не думаю, что это так, – сказал я. – И вообще, по-моему, убийство не связано с картиной.

– Нет? Тогда с чем оно связано?

– Я не отвечаю на вопросы, помните об этом?

– Но все это каким-то образом связано: ограбление, картина, ваш клиент, двое убитых – правильно?

– Никаких комментариев.

– Ладно, это было здорово. – Она достала сотовый телефон, нажала кнопку быстрого вызова, подождала, пока ей ответят. – Джим? Это Ронда. Все, как я тебе говорила… Верно, все события связаны. Поэтому имеем Рембрандта, бандита, который ударился в бега, и два трупа. Возможно, это еще не конец… Да, чудесно. Не думаю, что нужно ждать интервью, давай заканчивать… Отлично. Дай мне знать… Чао.

– С кем вы разговаривали? – спросил я. – С редактором?

– Нет, с моим агентом.

– С каким агентом?

– Я вынуждена публиковать эту историю в виде документального детектива: искусство, смерть, секс.

– Секс тоже?

– Секс есть всегда.

Она как бы невзначай положила ладонь на мое колено. Я подумал, что она собралась прямо здесь и сейчас воплотить главу из книги, и слегка оробел.

– Пара издателей уже приняли заявку, остальные размышляют. Они считают, что без интервью Чарли книга выглядит незаконченной. Но теперь появился второй труп и разговор с Чарли перестал играть существенную роль. Я должна получить аванс завтра утром.

– В доме лежит убитый человек. У него жена и двое детей.

– Да? Жаль их.

– Почему вы так настойчиво гоняетесь за сенсациями в мире искусства?

– Потому что все художники – сволочи. Ладно, не будем больше о деле, я обещаю. Как поживаете?

– Честно говоря, немного ошеломлен.

– О, извините, Виктор. – Она перенесла ладонь на мою щеку. – Я забыла, что у вас слабый желудок.

– Да нет, дело не в желудке, а в том, что я завидовал ему целый день. У него было все, чего я так и не добился в жизни: красивый дом, престижная работа, семья.

Рука опустилась.

– Теперь его место свободно.

Я рассмеялся.

– Вы советуете позвонить его жене?

– После соответствующего траура.

– И сколько же он должен длиться?

– Зависит от обстоятельств. Она красивая?

– Да, красивая.

– Тогда не откладывайте надолго.

– Вы жестокая женщина, не так ли?

– Мы живем в жестоком мире, Виктор. Нужно брать от него все.

– Считаете меня достаточно крутым для этого?

– Виктор, с вами все в порядке?

– Просто спрашиваю. Как вы считаете?

– Никаких комментариев, – сказала она.

– Думаю, это и есть ответ.

Я остановился перед гостиницей «Лоуз». Типичное современное здание: прилизанное, с чистыми линиями и большими окнами, без каких-либо излишеств. Я не мог не подумать, что занятие любовью в этой гостинице будет похоже на любовь в шведском кинофильме. Ронда внешне немного напоминала актрису Лив Ульманн.

После продолжительного молчания она спросила:

– Хотите подняться?

– Не знаю. Может быть, но не сегодня. Я все еще вижу его. Он сидел в кресле и держал в руке стакан с выпивкой.

– Стакан с выпивкой? Это потрясающе. Я должна позвонить и рассказать об этом своему агенту. Такая подробность сама по себе делает книгу. Когда она выйдет из печати, Виктор, я сделаю вас звездой, обещаю.

– Я не чувствую себя звездой.

– Пока не чувствуете. А интервью с вашим клиентом все-таки мне необходимо. Оно будет великолепным завершающим штрихом. Вы спросите у него?

– Да, спрошу.

– Спасибо.

Ронда поцеловала меня. Вежливое чмоканье в щеку переросло в страстное объятие. Она прижалась ко мне так, что я почувствовал ее груди, а когда она открыла рот, мы стукнулись зубами. Ее язык был сильным и шершавым. Я ощутил сексуальное возбуждение.

– Поднимайся, – сказала она, неожиданно охрипнув. – Мы закажем в номер шампанское с клубникой, что скажешь? Отпразднуем предстоящий аванс за книгу.

– Не думаю, что это нужно.

– О, Виктор, не думай так много.

– Не могу. Это мой жизненный крест. Мне очень жаль, но вынужден отказаться. Кроме того, мне нужно паковать вещи. Я уезжаю из города.

– Куда?

– Еще не знаю, – ответил я. – Но вечером обязательно буду знать.

Глава 51

В итоге я оказался в Лос-Анджелесе. Меня это нисколько не удивило: если ищешь Сэмми Глика, не стоит ехать в Англию.

Сидя в красной машине с откидным верхом на Четыреста пятой улице, я чувствовал себя так, будто обрел свое место в мире. Я раскошелился на этот автомобиль, потому что нашел его невероятно сексуальным из-за помадного цвета и подвижной крыши.

Верх машины был опущен, однако ветер не развевал мои волосы, так как Четыреста пятая улица больше напоминала автостоянку, чем главную артерию города. Солнце припекало плечи, а от тошнотворного запаха горячего асфальта и автомобильных выхлопов было трудно дышать. Единственным утешением служила пальма, маячившая впереди слева.

От нечего делать я размышлял над тем, как меня воспринимают окружающие. Видят ли они во мне молодого человека с многообещающим будущим, или я кажусь им жалким бледнолицым туристом в дешевом костюме и солнечных очках, купленных на автозаправке, который пытается с помощью крутой тачки, взятой напрокат, выдать себя за преуспевающего жителя Лос-Анджелеса? Придя к неутешительному выводу, я решил, что мне нет никакого дела до чужого мнения. Я был здесь, сидел в автомобиле с откидным верхом, рядом сидела красивая молодая женщина, и я направлялся на встречу с киномагнатом. Жизнь прекрасна, когда несешься по крайней левой полосе.

«Но когда же пробка рассосется?»

Проводив тоскливым взглядом Ронду Харрис до гостиницы, я позвонил Скинку и договорился с ним о встрече. Свидание состоялось в его пыльном офисе. Перекинувшись парой дежурных шуточек, мы принялись гадать, где прячется этот ублюдок Тедди Правитц. Дабы раскрепостить мысли, Скинк снял ботинки и лег на диван, а я ослабил узел галстука и сел в кресло.

– Что у нас на него есть, приятель? – спросил Скинк.

– Не много, – ответил я. – Жил в Калифорнии. Хотел заниматься кино.

– А кто не хочет? – сказал Скинк. – У меня самого была такая идея – снять фильм про частного детектива во Фресно, который валит банду рокеров, чтобы помочь одной огорченной дамочке. Суть в том, что она не так сильно огорчена и не такая уж дамочка. Осталось только написать сценарий. Кстати, что требуется, чтобы написать сценарий?

– Несколько свободных часов. Значит, ты жил во Фресно, да, Фил?

– Итак, он на Западном побережье, – уклонился от ответа Скинк.

– Надеюсь.

– Западное побережье большое.

– Возможно, район поиска удастся сократить. – Я вынул из кармана пиджака клочок бумаги и передал его Скинку.

– Что это такое?

– Список абонентов нашего мертвеца.

– Что-то я не понял.

– Здесь все входящие, исходящие и непринятые звонки за последнюю неделю с сотового телефона Стэнфорда Куика.

– Тебе его дали копы?

– Не совсем.

– А, теперь понял. Ты обыскал труп. – Скинк восхищенно улыбнулся.

– По всей видимости, один из номеров принадлежит парню, которого мы ищем. Для начала следует заняться Западным побережьем.

Скинк азартно приподнялся.

– Я попробую определить фамилии каждого абонента. Кроме того, пробью фамилии, которые накопал, пока следил за этим парнем, Лавендером Хиллом, и посмотрю, не подходят ли они.

– Прекрасно, – сказал я. – Тем временем я попробую получить другую наводку.

– От кого, приятель?

– От знакомой.

– Встречаешься с ней по делу или ради удовольствия?

– Она риелтор.

– А… Ну, с риелтором можно встречаться только по делу. – Скинк опять улегся на диван.

– Ты так и не объяснил мне свой план, – сказала Моника, сидя рядом со мной в красной машине с откидным верхом, взятой напрокат.

Она старалась перекричать рокот транспортного потока и громкое гудение ветра над головой, поскольку мы снова ехали.

– Какой план?

– У тебя нет плана?

– План может оказаться ошибочным. С другой стороны, стратегия – это способ действий, неизмеримо более подходящий к нашей ситуации. Предпочитаю стратегию.

– Хорошо. Ты так и не поделился со мной своей стратегией.

– Какой стратегией?

– У тебя нет даже стратегии?

– Я над ней работаю.

Моника повернулась ко мне и нахмурилась. Должен отметить, вид у нее был очаровательный. Черные волосы, убранные в аккуратный пучок, огромные круглые солнечные очки. Водителям, которые заглядывали в нашу машину, она должна была казаться спешившей на съемки восходящей звездой. А я, наверное, выглядел как ее бухгалтер.

– Все будет хорошо, – сказал я. – Эй, мы подъезжаем к Тихому океану. Чувствуешь запах?

– Нам нужно где-нибудь повернуть налево.

– Знаю. Но ведь это так здорово. Расслабься и дыши морским воздухом. Тихий океан, причалы Санта-Моники, пляж бодибилдеров…

Я выбрался с забитой машинами Четыреста пятой улицы, свернув на бульвар Венеции, и направился на запад, в сторону Тихоокеанского шоссе. Возможно, не самый короткий путь, но определенно красочный.

– Может, накачать бицепсы, чтобы восхищались местные?

– Лучше уж раздать всем увеличительные стекла.

– Веди себя прилично.

– Правда, Виктор. Какой у тебя план? Мы просто войдем и потребуем рассказать правду?

– Потребуем. Но учти: он подготовился к нашему визиту. Не знаю, упрячет ли он нас в кутузку или очарует до смерти, но в какую бы игру он ни играл, нам придется приспосабливаться. Я специально наделал шуму, чтобы он знал: за ним идет охота. И он занервничал. Предупредил меня через миссис Лекомт, чтобы я не мутил воду, и убил Стэнфорда.

– Как ты узнал его новое имя?

– Мне помогли.

Кафе «Китайские деликатесы на берегу озера» находилось отнюдь не на берегу и предлагало совсем не деликатесы. Принимая во внимание голые столы, разбитую вывеску и написанное иероглифами меню, клиент мог рассчитывать на одно – подхватить ботулизм. Но если он хотел отведать удивительное блюдо дим-сим, если не претендовал на льняную скатерть и серебряный подсвечник и если не страшился оказаться белой вороной среди желтой стаи, то лучшего места, чем «Китайские деликатесы», не было во всей Филадельфии.

– Ты совсем не ешь, – сказал я Шейле.

– Я не голодна.

– Но я заказал все это для нас. – Я указал на металлические пароварки и маленькие круглые тарелочки с аппетитными клецками.

– Я уверена, что ты найдешь им применение.

Она оказалась права. Я вдруг почувствовал зверский аппетит, словно кто-то твердил мне: «Наедайся, пока цел, потому что завтра можешь оказаться в кресле с недопитой выпивкой в руке и пулей в голове, и какой-нибудь мерзкий тип будет копаться в твоих карманах в поисках сотового телефона». Я поднял палочками клецку, окунул в соус и положил в рот: «С креветками. Вкусно».

– Если ты не голодна, – спросил я, – то зачем пришла?

– Потому что ты попросил.

– Все так просто?

– Почему бы и нет?

– Как жених?

– Прекрасно. Спасибо.

Улыбка была лукавой, губы коралловыми, глаза блестящими. Крашеные светлые волосы локонами ниспадали на плечи. Шейла относилась к тем женщинам, которые от встречи к встрече кажутся все красивее. «Интересно, как это у нее получается?»

– Ты продала квартиру в том кондоминиуме? – спросил я.

– Она тебя интересует?

– Нет, если предлагаешь купить пай.

– Это хорошо. По-моему, она тебе не подходит. – Шейла опустила взгляд, обвела кончиком пальца бумажку с китайским гаданием. – Но если хочешь еще раз на нее посмотреть – просто чтобы убедиться, – можно устроить.

– Не сегодня, спасибо. У меня был тяжелый день.

– Очень жаль. Сегодня я в игривом настроении.

– Ты собираешься встречаться со мной после свадьбы?

– Не знаю. Позвони после свадьбы, и мы решим.

– Твоему жениху повезло.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Он кто, инвестиционный банкир?

– Ну конечно. Но у меня есть для тебя подарок, Виктор. Одно имя.

Я положил палочки для еды.

– Продолжай.

– Помнишь тот дом, который ты просил меня попридержать? Дом Чуллы. Объявился риелтор, который проявляет к нему удивительный интерес. Его зовут Даррил. Вчера я с ним обедала. Мы поговорили, посмеялись и слишком много выпили. Одним словом, дружески пообщались.

– Представляю.

– И неверно. Он низенький, потный, носит парик на макушке, и тем не менее уверен, что я готова с ним переспать.

– Мужики все одинаковые.

– В ходе нашего подогретого напитками обеда мы решили поработать вместе – сформировать синдикат, чтобы самим купить дом Чуллы, а потом продать с наибольшей выгодой; денежки пополам. Это неэтично и незаконно, но именно поэтому так привлекательно.

– Хорошо придумано.

– Разумеется, даже образуя синдикат, риелторы сохраняют в тайне свою клиентуру. Но после пятой порции выпивки Даррил выболтал имя своего клиента. Он назвал его Регги.

– Регги – сокращение от Реджинальда?

– Верно.

– Регги.

– Да, и он живет на Западном побережье. Даррил очень доволен тем, что имеет клиента на Западном побережье. Он несколько раз повторил: «Мой клиент с Западного побережья».

– Регги живет на Западном побережье.

– Это тебе поможет?

– Да-да, поможет. Ты просто великолепна, знаешь об этом?

– Пустяки.

– Нет, это определенно не пустяки, но я имел в виду другое. Ты на самом деле великолепна.

– О! – Она чуть не покраснела. – Спасибо за комплимент.

– Я не мог понять, почему каждый раз, когда тебя вижу, ты кажешься мне все прекраснее, теперь понял.

– Почему же, Виктор?

– Потому что, несмотря на внешность и прочее, несмотря на твои эскапады, браслеты и довольно-таки пугающую профессию, а также несмотря на попытки казаться другой, на самом деле внутри ты просто прелесть. Я попросил тебя об одолжении, не сказав, зачем мне это нужно, а ты, чтобы помочь, затеяла пьяный обед с этим Даррилом. Ты слишком мила, чтобы выразить это словами, и чем чаще я тебя вижу, тем больше ты мне нравишься.

Она опустила голову и, помолчав, наконец произнесла:

– Если кому-нибудь это расскажешь, я вырву тебе сердце.

– Не сомневаюсь, что ты это сделаешь.

– Милый риелтор никому не нужен.

– Пообещай мне только одно.

– Что именно?

– Если у тебя не получится с твоим инвестиционным банкиром, дай мне знать, хорошо?

Она подавила улыбку и взяла палочки.

– Наверное, мне тоже стоит попробовать, – сказала она, поддевая клецку.

Итак, у нас были номера с сотового телефона Стэнфорда Куика, имя, которое дала риелтор Шейла, и интересная информация, переданная одним из агентов Скинка в Саванне. Наш друг Лавендер Хилл кое о чем проговорился некоему партнеру с дурной репутацией. Лавендер сказал, что думает заняться кинобизнесом. У него лежал готовый сценарий о торговце произведениями искусства, драгоценной вазе и растраченном потомственном богатстве, а теперь по счастливому стечению обстоятельств у него появился клиент, который может купить этот сценарий.

– Все почему-то считают, что могут заниматься кинобизнесом, – сказал я Скинку. – Как называется кинокомпания?

– «Сара что-то-там продакшнс». Мой информатор не слышал разговор целиком, но сказал, что название похоже на имя. «Сара что-то-там».

– Эта кинокомпания существует на самом деле?

– Не знаю. Смотрел в регистре кинокомпаний, но там нет ничего, что начиналось бы с «Сара».

– Сара, – сказал я. – «Сара что-то-там». – Я на секунду задумался. – Как насчет Заратустры?

– Что?

– Заратустра, начинается с «зэ», а не с «эс». О нем писал Ницше, а наш мальчик был его поклонником.

– Это не тот лысый парень, который играл за команду «Пэкерс»?

– Конечно, тот. Проверь «Заратустра продакшнс».

И все совпало. Офис компании находился в северном Голливуде. В Интернете о ней почти ничего не было – лишь несколько телефонных номеров, но один из них принадлежал Реджинальду Уинтерсу. Регги с Западного побережья. Я расхохотался, когда увидел. Идеальное имя для еврейского паренька из Тэкони, который стремится пробиться наверх, имя, намекающее на то, что он, подрастая, играл в теннис, проводил лето на острове Маунт-Дезерт и имел кузенов в Эндовере. Реджинальд Уинтерс. Чем дольше я вертел это имя в голове, тем больше склонялся к мысли, что оно фальшивое. Это имя мог выбрать ребенок, помешанный на комиксах. Реджинальд Уинтерс. До каких пределов лживости способен дойти человек?

Но имя оказалось настоящим.

* * *

– Я нашел на него все, что смог, – сказал Скинк, порывшись в своей базе данных. – Родился в Огайо, закончил Северо-Западный университет, начал карьеру корректором в «Парамаунт пикчерс».

– Сколько ему лет?

– Двадцать с небольшим.

Вот так. Не тот парень, совсем не тот парень. Прощай, моя версия о фальшивых именах.

– Какая у него должность?

– Вице-президент.

– Вице-президент какого направления?

– Хозяйственного.

– Ну да. Как раз работа для двадцатилетнего парня. Еще один Ирвинг Талберг.[14] Мальчик на побегушках. Поэтому имеет дело с риелтором Даррилом. На кого он работает?

– В «Заратустра продакшнс» главная шишка – парень по фамилии Перселл, – сказал Скинк. – Теодор Перселл.

– Теодор?

– Да. Он работает в этом бизнесе уже лет двадцать.

– Компания успешная?

– Была. Помнишь «Влюбленного Тони», хит начала восьмидесятых?

– Это сентиментальное дерьмо о двух обреченных любовниках?

– Я тоже не плакал, когда смотрел, приятель. Мне не стыдно в этом признаться. Ее выпустил Теодор Перселл. И фильм с Джином Хэкменом – о погоне за автомобилем. А потом «Танцевальные туфельки».

– «Танцевальные туфельки»?

– Сейчас у компании какие-то проблемы.

– Неудивительно. Что известно о Перселле?

– Не много. Собственно, кроме фильмографии, ничего.

– Откуда у него деньги на постановки?

– Неизвестно.

– Спорим, что я знаю, – сказал я и подумал: «Каков наглец! Даже не соизволил поменять имя». – У тебя есть его адрес?

– Я смотрел, но не нашел. Он явно не хочет, чтобы его обнаружили.

– А в телефонном списке Стэнфорда Куика есть номера, которые можно увязать с Перселлом?

– Ничего конкретного. Но есть номер, по которому ему несколько раз звонили и который отсутствует в справочниках. Об этом номере нет вообще никаких сведений. Я несколько раз набрал его, меня спросили, кто я такой, и велели больше не беспокоить. В достаточно грубой форме. Судя по произношению, отвечал какой-то китаец.

– Позвони еще раз. Скажи, что у тебя посылка для мистера Перселла – подарок от киностудии «Юниверсал пикчерс», но ты не можешь найти нужный дом. Постарайся получить подробные инструкции, как к нему подъехать. Может, этот китаец даст тебе улицу и номер дома.

– Думаю, на это он купится.

– Я знаю людей из Голливуда: они обожают подарки.

Дом стоял в горах Санта-Моники. Дорога была извилистой и крутой. Асфальтированный серпантин поднимался все выше над ущельем – коричневой пустыней с зелеными пятнами растений. Я остановил машину около переговорного устройства, укрепленного на ржавых воротах. Под динамиком висел почтовый ящик без указания фамилии получателя корреспонденции или номера дома, поверх ворот была установлена камера наблюдения. Я нажал кнопку переговорного устройства.

Ничего.

Нажал еще раз и еще.

Ни ответа ни привета.

– Ты уверен, что это правильный адрес? – спросила Моника. – Может, мы проехали нужный дом?

– Это тот самый дом, – сказал я и опять нажал кнопку интеркома.

Наконец из переговорного устройства раздался голос.

– Зачем вы так часто ее нажимаете? – попрекнул меня кто-то с восточным акцентом – не с китайским, но что-то похожее. – Мы не глухие. Мы вас слышим. Что вам нужно?

– Мы к мистеру Перселлу, – сказал я.

– У вас назначена встреча?

– Нет, сэр.

– Тогда зачем нажимать кнопку? Уезжайте. Мистера Перселла для вас нет.

– Думаю, он меня ожидает.

– Нет, не ожидает. Мистер Перселл отдыхает. Мистер Перселл болен. Мистер Перселл в Нью-Йорке. Мистера Перселла для вас нет. Что у вас, сценарий? Мы не принимаем сценарии, если только не просим привезти, а мы никогда такого не просим. Положите его в почтовый ящик и не ждите от нас ответа. А теперь уезжайте. У мистера Перселла болит голова, его нельзя беспокоить.

– У вас, наверное, ученая степень по юриспруденции.

– Зачем вы меня оскорбляете, если я всего лишь делаю свою работу?

– Передайте мистеру Перселлу, что его хочет видеть Виктор Карл.

– Виктор Карл?

– Совершенно верно.

– Вы Виктор Карл?

– Да, это я.

– А, мистер Карл. Давно пора.

– Простите?

– Вот уже несколько дней, как мы вас ждем. Поторопитесь, поторопитесь. Мистер Перселл вас ожидает.

– Еще бы, – сказал я.

Ворота медленно открылись. Мы с Моникой неторопливо двинулись вперед. Подъездная дорожка вела вверх, огибая участок, залитый солнцем. Цветущие кусты, тенистые деревья, неподстриженные лужайки.

– Должно быть, он решил очаровать нас пейзажем, – сказал я, подруливая к дому.

– Но сам мистер Перселл меня наверняка не очарует, – отозвалась Моника.

– Не будь так самоуверенна. Он мастер втирать очки. При любых обстоятельствах помни одно.

– Что?

– Что он лжец. Если секрет успеха в Голливуде – не говорить ни слова правды, то он овладел им в совершенстве. Его доводы будут звучать убедительно, его искренность будет литься через край, он будет топить нас в ней. Не удивлюсь, если он будет не отрываясь смотреть нам в глаза и внушать, чтобы мы доверились ему во всем. Он отлично умеет манипулировать сознанием. Ни в коем случае не забывай, что он лжец по рождению. Так змея рождается, чтобы ползать, а тигр – убивать.

– Так зачем же мы сюда приехали, если все, что услышим, – вранье?

– Потому что даже самый великий лгун опирается на факты. В каждой лжи есть зерно правды, а именно ее мы ищем. Правды о том, что этот подонок сделал с твоей сестрой.

Глава 52

Человек, с которым я разговаривал по интеркому, ждал нас у парадного входа в дом. Он был низкорослым и худым, с копной очень черных и очень фальшивых волос, неловко сидевших на макушке лысого черепа с морщинистой кожей. Он носил сандалии, белые брюки и свободную рубашку с цветочным узором, на его лице застыло хмурое выражение. Ему, наверное, было лет девяносто, а может быть, и больше. Самый старый филиппинский слуга в мире.

– Вы Виктор Карл? – спросил человек, на которого мой вид явно не произвел впечатления.

– Да, это я.

– А кто подруга?

– Просто подруга.

– По-моему, мистеру Перселлу будет приятнее увидеть ее, чем вас. По мне, так точно. Оставьте машину у крыльца и идите за мной.

Вход в дом был оформлен в стиле дорогого бутика или очень дорогого борделя – округлый портик с мраморным полом и темно-бордовым навесом. Он был бы впечатляющим, если бы не густые пучки сорной травы между мраморными плитами.

Филиппинец провел нас через двойные деревянные двери в пустой центральный холл, а потом в просторную гостиную без мебели, если не считать одинокой кушетки перед камином. Журнальным столиком служил деревянный ящик. Ковров не было. Стены были темными, с не успевшими полинять пятнами там, где прежде висели картины. Вдоль стен на треногах стояли снимки в серебряных рамках – фотографии красивых загорелых мужчин с белозубыми улыбками и женщин с глубоким декольте.

– Где все остальное? – спросил я.

– В чистке, – ответил слуга.

Из соседней комнаты донесся простуженный голос:

– Лу, это Энглторп?

Лу издал отрывистый смешок.

– Не Энглторп, а Виктор Карл.

– Какого черта?

Мы услышали скрип кресла, что-то упало на пол, и перед нами предстал светловолосый молодой человек в блейзере и кремовых летних брюках. Он был худым, очень загорелым и удивительно безликим.

– Вы Виктор Карл? – спросил человек в блейзере, растягивая имя, словно я явился для него большим разочарованием.

– Совершенно верно.

– Я представлял вас другим. Может быть, покрупнее. И в шляпе. Как вы сюда попали?

– Прилетел с Восточного побережья.

– Я говорил, что он приедет, мистер Уинтерс, – сказал Лу. – Вы должны Лу еще одну сотню. Скоро я отниму у вас автомобиль.

– Копи деньги, маленький мошенник. – Регги Уинтерс перевел бесстрастный взгляд на Монику: – А вы кто?

– Мой компаньон, – ответил я.

– Дерринджер из «Дерринджер и Карл»?

– Почти угадали.

– Фирма наносит нам визит в полном составе. Какой приятный сюрприз! Но вы приехали не в лучшее время. Где вы остановились?

– Сняли пару комнат рядом с аэропортом. А что?

– Мистер Перселл сейчас занят очень важными делами, его нельзя беспокоить. Уверен, вы поймете. Оставьте телефон своей гостиницы, и мы свяжемся с вами, когда он освободится.

– Вы серьезно? – спросил я. – Лу, он говорит серьезно?

– О, мистер Уинтерс очень серьезный молодой человек. Всегда. Он не шутит, – заверил меня филиппинец.

Регги Уинтерс фыркнул.

– Вы не можете вламываться сюда как стадо…

– Но уже вломился, не так ли, Регги? Где босс, Лу? На заднем дворе?

– У бассейна, – сказал Лу. – Я покажу.

Регги Уинтерс одарил нас сердитым взглядом и гордо прошествовал в дальний конец гостиной. Лу неодобрительно покачал головой и повел нас в том же направлении.

Мы пересекли огромную комнату без мебели и миновали бильярдную со стенами из красного дерева. Лу повернул направо и вывел нас к большому бассейну с грязно-зеленоватой водой. Около бассейна стояло несколько продавленных шезлонгов, слева виднелось выносное джакузи, вдалеке серела пустынная ширь Тихого океана.

– Э-э-э… у тебя нет недели, чтобы прочитать сценарий, – проворчал кто-то справа. – Мне нужно знать твое мнение завтра.

Мы с Моникой повернулись на голос.

Маленький человек в махровом купальном халате и красивая женщина в деловом костюме сидели под зеленым пляжным зонтом за кованым железным столиком. Мужчина разговаривал по сотовому через гарнитуру. Женщина делала заметки в блокноте и держала телефон. Почтительная поза Регги Уинтерса объяснила нам, кто есть кто.

– Э-э-э… положись на меня. Это лучший сценарий, который я видел за многие годы, – сказал Теодор Перселл. – Просто блестящий. И я отдал его тебе первому, малыш. Помни это, когда будешь получать «Оскара».

Перселл предварял каждое предложение гортанным звуком, как будто слова толпились у него во рту и он прилагал усилие, чтобы выпускать их по порядку.

– Э-э-э… но мне нужно знать как можно скорее… Приходи завтра вечером – мы устраиваем просмотр моего последнего фильма. Будет грандиозная вечеринка. Тогда и скажешь, что ты думаешь… Точно… Хорошо. Э-э-э… сделай одолжение: переспи от моего имени со своей новой женой. – Смешок. – Знаю, знаю. Э-э-э… мы сделаем хороший фильмец, малыш… Правильно. Завтра.

Перселл махнул рукой, женщина нажала кнопку телефона. Перселл взял со столика дымящуюся сигару и обратился к женщине:

– Он собирается меня надуть, как пить дать. Э-э-э… свяжись с Джорджем и скажи, что у меня есть для него сценарий.

– У нас проблемы, – сказал Регги.

Перселл снял наушники с микрофоном и повернулся к Регги:

– Э-э-э… ты можешь их уладить, малыш? У меня сейчас нет времени.

Регги выразительно поднял брови.

– Какие проблемы?

– По-моему, он имеет в виду меня, – сказал я.

Человек в купальном халате повернулся всем телом и удивленно вытаращился на меня. Голубые глаза за большими круглыми очками казались огромными, черные волосы были гладко зачесаны назад, на обнаженной груди висел золотой медальон. Кожа на лице была загорелой, гладкой, без морщин.

– Ты кто, черт тебя подери? – спросил он.

– Виктор Карл, – представился я.

Перселл смерил меня взглядом.

– Лена, поднимись и подготовься к приходу Энглторпа.

Женщина встала из-за стола, улыбнулась нам и направилась к дому.

Перселл обратился ко мне:

– Э-э-э… какого дьявола ты заявился так поздно?

– Вас нелегко было найти.

– Достаточно легко. Для парня из Филадельфии. Регги, я тебе говорил? Для парня из Филадельфии нет ничего невозможного, как только он выберется из этого города.

– Это вы ему говорили, мистер Перселл, – сказал Лу. – А теперь он должен мне сто долларов.

– Расплачивайся, малыш. Здесь так принято. Мы всегда платим за свои промахи.

– Ладно, заплачу, – сказал Регги.

– В следующий раз будете расплачиваться своей машиной, – предупредил Лу.

Перселл остановил взгляд на Монике.

– Кто эта красотка?

– Ее зовут Моника, – сказал я. – Моника Эдер.

– Хм, Эдер?

Я думал, что это имя подействует на него как удар в солнечное сплетение, но он ничуть не обеспокоился.

– Родственница? – спросил он.

– Сестра, – ответила Моника.

– Не знал, что у нее была сестра.

– Я родилась после того, как Шанталь исчезла.

– Интересно. Ты выглядишь ничуть не хуже. Э-э-э… а может, даже лучше. Чем занимаешься, Моника Эдер?

– Работаю в адвокатской конторе.

– Какое расточительство! Когда-нибудь снималась в кино?

– Нет.

– Тебе нужно пройти пробы. В тебе есть что-то особенное. Здоровое. Как у Коннели, прежде чем она стала худой как скелет. Зубы мы можем поправить. Вы взяли с собой купальные костюмы?

– Мы приехали не отдыхать, – сказал я.

– Это Лос-Анджелес, малыш. Здесь кругом отдых. Но сейчас у меня нет времени. Ко мне едет Энглторп. Мы поговорим позже. Все втроем.

– Нужно поговорить сейчас, – сказал я.

– Мне бы тоже этого хотелось, правда; у меня есть что рассказать, но сейчас не могу. Просто не могу. Э-э-э… Лу, дай этой парочке полотенца и купальные костюмы. Для нее принеси красивый и облегающий. И что-нибудь выпить. Ты пьешь, Виктор?

– Не слишком удачно.

– Тогда учись. В этом городе, малыш, нужно уметь перепить денежные мешки, чтобы они свалились под стол, а ты их вытряс дочиста. Приготовь им что-нибудь покрепче, Лу. Поболтаем позже, обещаю. А сейчас меня ждут великие дела. Когда должен приехать Энглторп?

– Час назад, – сказал Регги.

– Ублюдок. Виктор, пока ждешь, взгляни-ка на это. – Перселл взял со стола пачку сшитых листов и передал мне. – Только что пришло. Блестяще. Гениально. Посмотрим, есть ли у тебя нюх.

Он встал и быстро прошел мимо нас к ведущей в дом крытой аллее. Он был ниже ростом, чем я представлял, – почти на полголовы ниже меня. Регги двинулся за ним как раболепная жена.

– Ты звонил дважды? – спросил его Перселл, не поворачивая головы.

– Дважды.

– Что он сказал?

– Ничего.

– Э-э-э… этот сукин сын опоздает на собственные похороны.

– Что случилось с моей сестрой? – громко спросила Моника.

Перселл остановился, обернулся и пристально посмотрел на нее.

– Я не обязан вводить тебя в курс дела, малышка, – наконец произнес он. – Со временем расскажу, помяни мое слово, но в нашем бизнесе на первом месте всегда стоит бизнес.

– Но мы не уедем, – предупредил я.

– Был бы разочарован, если бы вы уехали. Эта татуировка, о которой рассказал мне Лавендер, она настоящая или нарисованная?

– Настоящая.

– С ней что-нибудь связано?

– Я пытаюсь узнать об этом.

– Еще бы. Ты бульдог, малыш. Я восхищаюсь тобой. Парни из Филадельфии достаточно крутые, чтобы наделать шуму в этом городе. – Он махнул рукой в сторону бассейна и лежащего за ним океана. – Но то, что ты вцепился в косточку, не означает, что нужно заниматься только ею. Можно насладиться отдыхом.

Он сунул сигару в рот, пососал ее, повернулся и пошел к дому. Исчез, как облако табачного дыма от дуновения ветра, ни на секунду не выпустив из рук инициативу.

– Я о вас позабочусь, – сказал Лу, – найду купальники подходящего размера. – Он указал на маленькую кабинку, стоявшую рядом с бассейном: – Сюда. Здесь вы переоденетесь.

Глава 53

Если вы подумали, что я объяснил Лу, куда он может засунуть купальные костюмы, что я бросился за загадочным Теодором Перселлом, требуя объяснений, что я решил немедленно разобраться со всеми подлыми делами, то вы ошиблись. У меня была тысяча веских причин для терпения, в том числе жара: пиджак и рубашка пропитались потом, и возможность поплавать – даже в мутной воде бассейна Тедди Перселла – казалась достаточно соблазнительной. Это ведь Лос-Анджелес, малыш, и если этот бассейн не совсем такой, как в отеле «Беверли-Хиллз», здесь я вряд ли найду лучше.

В позаимствованных плавках, туго перевязанном, словно макинтош, махровом халате, солнцезащитных очках и со сценарием в руках я подошел к краю бассейна.

Над океаном висело щедрое солнце.

Дом за моей спиной походил на плохонький отель третьесортной развивающейся страны.

Я посмотрел на свои ноги. Пальцы выглядели как испуганные мышата-альбиносы.

– Почему вода зеленая? – спросила Моника, неслышно подойдя ко мне.

– Может быть, мальчика для чистки бассейна вывезли из дома вместе с мебелью, коврами и прочей утварью.

– Неужели Перселл на самом деле сделал что-то с моей сестрой?

– Он просто сказал, что в свое время знал твою сестру. Остальное можно толковать по-разному.

– Но что бы он ни сделал, его не мучает совесть, да?

– Нет, он не похож на парня, которого терзает чувство вины. Он также не похож на человека, который убивает старых приятелей.

– Может быть, здесь ты ошибаешься?

– Не думаю.

– Что будем делать?

– Давай поплаваем.

Я искоса глянул на нее, потом посмотрел пристальнее и не смог отвести взгляд.

Моника Эдер была рождена носить купальник в виде двух полосочек. В ней было нечто американское, дышащее здоровьем. Она была слишком хороша. Впрочем, между друзьями нет места для слова «слишком».

– Не думаю, что нам следует пользоваться его гостеприимством. В этой усадьбе я чувствую себя грязной.

– Похоже, он хочет о чем-то рассказать. Полагаю, нам стоит остаться, вести себя непринужденно и дать ему возможность исповедаться.

– Значит, праздное времяпрепровождение у бассейна – часть нашего плана?

– Ну конечно, Моника. Неужели ты думаешь, что мне здесь очень нравится?

Появился Лу с подносом в руках; на подносе стоял украшенный зонтиком запотевший стакан.

– Я принес коктейль, – сказал Лу. – Свежий, прямо из банки.

– Я посижу здесь, Лу. Положите, пожалуйста, эти вещи вон там.

Я показал на шезлонг в тени навеса, развязал халат, скинул его и протянул вместе со сценарием Лу.

– Конечно. Для Лу нет ничего желаннее, чем сделать человеку приятное.

– Большое спасибо. Принесите, пожалуйста, такое же пойло для моей подруги. И знаете, Лу, следите, чтобы оно не кончалось.

Лу раздраженно засопел и удалился. Я широко улыбнулся Монике. Она приподняла руку, ослепленная белизной моей улыбки. Или белизной моей истосковавшейся по солнцу кожи?

– Не подозревала, что ты такой бесстыжий, – сказала она, рассматривая узкие плавки, выданные мне Лу. – На мое бикини ушло гораздо больше материала.

– Это все, что нашлось у Лу.

– Обноски Тедди Перселла.

– Как ты можешь такое говорить? Это меня убивает.

– Я ни за какие деньги не полезу в воду такого цвета. Похоже, там размножаются мутанты. Того и гляди вылезет что-нибудь отвратительное.

– Куда деваются спасители, когда они так нужны? – сказал я, вглядываясь в воду.

Дно невозможно было разглядеть. Вместо того чтобы нырнуть, я сел на край бассейна и свесил ноги в мутную воду.

Из дома вышла молоденькая девушка, забралась на вышку и скользнула в воду, как изящный лучик света. Вынырнув, она грациозно поплыла вдоль бортика, затем без усилий выбралась из бассейна. «Если для нее вода чистая, значит, и для меня сойдет», – подумал я и опустился в бассейн, однако окунуться с головой не решился. Прохладой и мягкостью вода напоминала озерную.

Выбравшись из бассейна, я подошел к шезлонгу, стоявшему в тени под тентом, и вытерся махровым халатом. Белая ткань приобрела странный зеленоватый оттенок. Я сел в шезлонг, сделал большой глоток коктейля и откинулся на спинку с необъяснимым чувством удовлетворения. Только вчера я находился в старом сыром доме в компании мертвеца, а сегодня оказался в гостях у удачливого голливудского продюсера в уединенном поместье в горах. Эти два места, без сомнения, были чем-то связаны, тем не менее покидать усадьбу и возвращаться в Филадельфию мне не хотелось.

Девушка вновь забралась на вышку и развела руки в стороны.

На ней было синее бикини в желтый цветочек, гармонирующее с соломенным цветом волос. Длинноногая, с высокой грудью и угреватой кожей подростка на высоких скулах, она излучала сияние, избыток девственной энергии, но в то же время в ней чувствовалась будущая женщина. На секунду я заподозрил, что это и есть пропавшая Шанталь, но потом вспомнил о разнице в возрасте. Шанталь, по идее, сейчас за тридцать, а девушка выглядела лет на четырнадцать-пятнадцать. Она резвилась под полуденным солнцем, как будто бассейн и внутренний дворик принадлежали ей. «Может, так оно и есть. Не исключено, что она дочь Теодора Перселла», – подумал я и испугался, что мой приезд станет концом ее безмятежной жизни. Потом, вспомнив о своей миссии, я задавил жалость и снова приложился к коктейлю. От нечего делать открыл сценарий и погрузился в чтение.

С самого начала можно было сказать, что сценарий не слишком хорош – пошлое название, остроумный, но беспредметный диалог. На третьей странице я задремал.

– Кто такая Шанталь?

Я вздрогнул и открыл глаза. Девушка стояла рядом с шезлонгом и смотрела на меня.

– Простите?

– Шанталь. Имя на вашей татуировке. Это ваша мама? Обычно на татуировке еще пишут «Мама».

– Это не моя мама, – сказал я. – Так зовут одну девушку. А меня зовут Виктор.

– А меня Брайс. Это Шанталь? – спросила она, показывая на Монику, которая спала в шезлонге рядом со мной: жара, разница во времени и несколько бокалов коктейля, принесенного Лу, ее сморили.

– Нет, ее зовут Моника. Она моя подруга. Мы вместе работаем.

– Вы тоже делаете кино?

– Вряд ли.

– Тогда почему у вас на животе открытый сценарий?

– А, это… – Я отложил сценарий в сторону. – Мистер Перселл дал почитать.

– У дяди Теодора всегда есть новый сценарий, который нужно прочитать. Это блестяще, гениально, – подражая Перселлу, сказала Брайс хрипловатым голосом. – Взгляните и скажите, что вы об этом думаете.

– Значит, он твой дядя?

– Он не родственник, просто я его так зову. Мне нравится ваша татуировка.

– Спасибо и на этом.

– У вашей подруги Моники красивый цветок на лодыжке. И мне нравится голубка у нее на плече. Я хотела выколоть себе рыбку на спине, но мама не разрешила. Она сказала, что я еще маленькая.

– Знаешь, Брайс, думаю, это очень разумно. Татуировку легко сделать, но трудно свести.

– Но это была красивая рыбка, голубая с желтыми полосками. Я видела такую, когда плавала под водой в Кабо-Сан-Лукасе с дядей Теодором.

– Твоя мама здесь?

– Она работает в доме. Ее зовут Лена. Она секретарь дяди Теодора. Она работала у него еще до моего рождения. Вы жалеете, что сделали татуировку?

Я на мгновение задумался.

– Не уверен.

– Я бы тоже не жалела, это была очень красивая рыбка.

Брайс ослепительно улыбнулась, развернулась и направилась к джакузи.

– Кто это был? – спросила Моника, зевая.

– Брайс.

– Кто такая Брайс?

– Не знаю. Но здесь что-то не так, и это меня беспокоит.

– Как сценарий?

– Ужасный.

– Очень жаль. У меня есть идея насчет фильма.

– Ничего странного. У каждого есть идея насчет фильма.

– Это фильм о девочке, которая бесследно пропадает.

– Почему-то меня это не удивляет.

– А спустя десятилетия возвращается. Изюминка в том, что ей столько же лет, сколько было в день исчезновения. Она вся в белом и светится.

– А потом спасает мир.

– Откуда ты знаешь?

– Случайно догадался. Ну и почему она пропадает?

– Я еще точно не знаю. Может, похищают инопланетяне, но добрые, а не злые.

– Это утешает.

– Или, может быть, к исчезновению причастен святой.

– Или клоун.

Тут я заметил Перселла. Он выходил из дома в сопровождении до тошноты подобострастного Регги и искренне преданного Лу.

Теодор Перселл, явно чем-то расстроенный, жевал сигару. Взглянув на нас, он на секунду остановился и что-то сказал уголком рта. Лу кивнул и поспешил к нам, а Теодор скинул халат. Над узкими тесными плавками нависал круглый живот. Протянув халат Регги, Перселл залез в ванну, где купалась Брайс. Послышался громкий девичий смех.

– Любите цыплят? – спросил Лу, появившись за моим креслом.

– Это неполиткорректно с вашей стороны, Лу.

– Я имею в виду птиц. Жареных. С кедровыми орехами и ананасами.

– Звучит заманчиво.

– Я приготовлю специально для вас и вашей девушки, оставайтесь на ужин.

– Это приглашение на ужин в доме?

– Вы что, думаете, я закажу ресторан?

– А мистер Перселл будет за ужином?

– О да, только вы втроем. Он сказал, что это будет семейный обед. Больше никого. Прислуга уйдет домой. Останется только Лу, чтобы готовить и убирать.

– Полагаю, у мистера Перселла найдется что нам рассказать.

– Может, и найдется. А может, он захочет заняться с вами групповым сексом.

Я посмотрел на старика в ванне.

– Будем надеяться, что дело ограничится рассказом.

– Значит, остаетесь?

В джакузи Теодор Перселл ласкал шейку Брайс. Девушка млела от его прикосновений. Регги смотрел в сторону.

– Такого я не упущу, – сказал я.

Глава 54

– Как тебе понравился сценарий, малыш? – спросил Теодор Перселл.

– Не очень, – ответил я, расправляясь с цыпленком. – Не произвел впечатления.

Перселл вздернул голову так, словно я оскорбил его мать.

– Напомнил мне время, когда я играл в Первой лиге, – сказал я. – Много бесполезной суеты и никаких результатов.

– Ну а как бы поступил ты, умник?

– Нанял бы литератора, чтобы он переписал все от начала до конца.

Теодор Перселл гневно посмотрел на меня и вдруг разразился громким гортанным смехом.

Мы сидели в большой и совершенно пустой, если не считать круглого стола у окна, комнате. Стол, покрытый свежей накрахмаленной скатертью, на котором стоял прекрасный фарфоровый сервиз и лежали серебряные столовые приборы, шатался при каждом движении ножа по тарелке, словно выбирал подходящий момент, чтобы рухнуть.

Лу в смокинге то и дело наполнял наши бокалы белым, очень сухим и очень старым вином с приятным привкусом персика и дубовых листьев. Никакой гадости с калифорнийских виноградников для Теодора Перселла. Все было настолько мило, что хотелось забыть о цели нашего приезда.

– Думаешь, тебе удалось бы такое в Лос-Анджелесе, малыш? – спросил Перселл, уняв смех. – Думаешь, ты смог бы посидеть за столом с продюсером?

– А что в этом сложного? Полистать Ницше, украсть парочку картин, кинуть своих приятелей. Что может быть проще?

– Попробуй, молокосос, и посмотри, что из этого получится. Лос-Анджелес – крутой город, особенно для тех, кто мечтает выбиться в люди. У меня ушли годы, чтобы протиснуться в щелку. Было ли мне трудно? Еще бы. Я был такой, как ты, малыш. Я не кончал гарвардов, у меня не было богатенького папаши. Все, что у меня было, – азарт охотника. И решимость взять.

– И какой же ценой?

– Любой. Я положил жизнь на то, чтобы стать другим, стать лучше. Хотите послушать, как это было?

– Мы хотим узнать о Шанталь, – сказала Моника.

– О, она часть моего пути. Лучшая часть. Итак, слушайте и записывайте, ребята. У вас даже может появиться шанс выбиться в люди.

Я работал барменом в Дель-Рее, пока не нашел свою дорогу в кино. Почему я стремился в кинобизнес? По той же причине, что и другие. Если хотите жить в Лос-Анджелесе припеваючи, без кино не обойтись. Но мне никак не удавалось туда пробиться, а кроме того, я стал так мастерски готовить коктейли, что мне это осточертело.

Итак, однажды вечером я разговорился с одним из подвыпивших завсегдатаев бара – оказалось, что он журналист. Написал книгу. Книгу издали, но она не имела успеха, и поэтому он сейчас пьет. Старая история. Я попросил экземпляр, прочел и сразу понял, что сие никогда не раскупят. Книга была бессодержательная, но в самом начале имелась захватывающая интрига. Оплатив его счет в баре, я выкупил у него авторские права на эту вещь. Вот так вдруг я стал продюсером.

Я встретился с заправилами всех киностудий в городе. У меня появилась собственность, поэтому у местных шишек вдруг возникло желание со мной пообщаться. Я расхваливал книгу, как коммивояжер, но никто на нее не клюнул. Книга не принесла мне ни копейки, однако я получил урок. «Я вернусь, обязательно вернусь, как только в моем баре появится другая книга», – сказал я себе.

И она появилась. На этот раз благодаря не писателю, а красивой женщине с потекшей от слез тушью. Я спросил, что случилось. Женщина ответила, что все в порядке, она читает. «Должно быть, чертовски захватывающая книга», – сказал я. «Она тронула меня до глубины души», – ответила женщина. Я попросил рассказать содержание, и она согласилась.

Она говорила всю ночь. Черт, она довела меня до слез своим рассказом. На следующий день, не читая книги, я позвонил автору. Оказалось, у сукина сына имелся агент, а это означало, что книга обойдется дороже, чем счет в баре. Агент сказал, что она будет стоить мне пятьдесят тысяч долларов.

Как она называлась? Уж поверьте, она как-то называлась. «Влюбленный Тони». Точно.

Это был шанс, которого я ждал. И я знал, как подать эту книгу, знал, кому ее предложить, но если бы только у меня были такие деньги… В этом городе у тебя есть или деньги, или собственность. Все, что кроме этого, можно в расчет не принимать. Я не собирался вступать в игру, не имея собственности. Это было похоже на выигрышную партию в покер, но чтобы сделать ставку, нужно достать пятьдесят тысяч долларов.

На первый взгляд безнадежно, но у меня возникла старая как мир идея. Нужно найти женщину, старше меня, богатую, готовую влюбиться и оплатить мою мечту. В большом городе такое случается каждый день. Но я знал: такая женщина не переступит порог вонючего бара в Дель-Рее.

А потом мне улыбнулся случай. Один парень с киностудии был родом из Филадельфии, из престижного района. Он симпатизировал мне как земляку и пригласил меня на вечеринку. Уйма кинозвезд, кинодеятели, хипповая музыкальная группа. И там я ее заметил. Она полностью отвечала моему плану. Зрелый возраст, волосы высоко подобраны, роскошный наряд, нервный рот. По ее виду я понял, что и она кого-то ищет. Ищет меня.

Я сунул две сигареты в рот. Она вынула зажигалку. Когда пламя коснулось сигарет, я накрыл ее руку своей. Я угостил ее сигаретой, она предложила мне огоньку. Все просто.

Она хотела учить, я хотел учиться. Мы оба были полны желания, с этим ничего нельзя было поделать. Было ли это больше, чем корысть? По правде говоря, она была мне не слишком приятна. Но в свое время мне попадалось кое-что похуже, а кроме того, сладкое бывает только на десерт. Однажды ночью на берегу я заставил ее поверить, что она нашла того, кого искала, а после этого, когда мы смотрели на звезды, сказал, что люблю ее. Это Голливуд, малыш, фабрика грез, и я подарил ей самую прекрасную грезу. А когда она клюнула, рассказал, что мне нужно. Она ответила, что у нее нет денег, и это был удар ниже пояса. Но у нее была идея. Довольно неожиданная. Кража. «Почему кража?» – спросил я, и она ответила, что у нее есть на то свои причины. «План сработает, – заверила она, – денег будет больше, чем ты можешь себе представить».

Юноша с отражением звезд в глазах и горьким вкусом на губах, с темным прошлым и более чем туманным будущим, я обдумывал ее предложение. Риск был огромен, но кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Вице-президент одной кинокомпании дал мне почитать книгу. У него была мания совать ее кому ни попадя. Он хотел казаться начитанным и современным. Все верно. Ницше. К концу года вице-президент вернулся к себе, в Уокиган, а книга осталась у меня. Вот из нее я извлек самый важный урок: мы можем реализовать свою волю к власти. «Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, канат над пропастью». И я поверил этому. На одном краю пропасти был Тедди Правитц, бармен из Филадельфии, медленно идущий ко дну неудачник, на другом – незнакомец, которого я едва мог разглядеть. Теодор Перселл – такое имя я придумал человеку, у которого появится свой бизнес, человеку, которым я всегда хотел быть. Оставался один вопрос: достаточно ли я силен, чтобы перепрыгнуть пропасть и вступить в новую жизнь.

Очень занятно было слушать, как Теодор Перселл оправдывает свой жизненный выбор. Он наслаждался возможностью рассказать свою историю тем, кто знал, откуда он вышел и чего добился. Он не извинялся – наоборот, был горд и напорист! Повествуя о том, как он уговорил Хьюго, как подключил к делу остальных старых приятелей, как все организовал, Теодор Перселл прямо-таки лучился самодовольством. Рассказывая, он подавался вперед и наклонялся над столом. Его предложения походили на боксерские удары, короткие и сильные. Вот, мол, что я сделал, вот как стал настоящим магнатом. И кто, черт побери, вы такие, чтобы судить о моей жизни?

– Должно быть, вы устроили целое представление в том баре, – сказал я, – убеждая Чарли, Джоуи и Ральфа принять ваш сумасшедший план.

– Я убедил их тем, что убедило меня: Ницше. Я нахваливал план так, как будто продавал сценарий продюсеру, и они подключились к разработке операции прямо в баре. Все напоминало голливудский боевик. Характерные герои, сюжетные переплетения, кульминация, побег. Эта операция – самое крупное достижение в моей жизни. Даже по сравнению с успехом, которого я добился. Я рискнул и прыгнул через пропасть. Вот так-то, малыш. А тебе когда-нибудь приходилось полностью менять свою жизнь?

– Нет, – сказал я.

– Это не так легко, поверь мне.

– Как вы, ребята, сумели попасть в Фонд?

– Это была ее идея, – сказал Перселл. – Когда она увидела Хьюго, ее осенило, как все можно устроить. Он был ростом со старика, так же сложен и с таким же цветом волос. А старик был единственным, кто входил и выходил без регистрации. Она тайком вынесла его костюм и шляпу, загримировала Хьюго, научила ходить и сутулиться, как старик. Когда она со стариком гуляла в саду, Хьюго проник в заднюю дверь и спрятался в туалете. Потом пришли остальные.

– И вы удрали, прихватив с собой целое состояние.

– Ну, не совсем целое. Мадам была чересчур оптимистична – некоторых драгоценностей, на которые мы рассчитывали, той ночью не оказалось. И потом, разумеется, мы знали с самого начала, что картины продать невозможно: они слишком известны.

– Тогда зачем вы их взяли?

– Одну для нее – это было все, что она хотела получить; сентиментальное желание, как она сказала. А другую для себя, на случай если попадемся. Всегда имей запасной план, малыш, иначе стервятники заклюют тебя.

– И вы оставили этот «козырь в рукаве» у Чарли?

– Да, верно. У Чарли.

– Почему именно у него?

– У кого-то надо было оставить. Видишь ли, выбор был небогатый. После того как Ральф переплавил золотые украшения в слитки, а скупщик краденого взял остальное, у нас оказалось около семидесяти тысяч баксов. Достаточно для того, чтобы я смог начать собственное дело, но слишком мало для дележа на четверых. Поэтому я забрал все и сбежал. Все равно остальные спустили бы деньги при первом удобном случае, я знал это. Ральф – на девочек, Джоуи – на машины, Чарли – на тщетную попытку расстаться с матерью. Они оказались в западне, а у меня был шанс. Поэтому я забрал все и купил свой шанс.

– Роман «Влюбленный Тони».

– Фильм имел огромный успех, малыш. Я поставил свою жизнь на карту и выиграл. Причем не просто продал сценарий, хотя имелись желающие его выкупить, а заключил выгодную сделку: подписал контракт на три картины, обзавелся продюсерской компанией, офисом на киностудии и креслом за обеденным столом руководства. С тех пор обедаю там.

Я отодвинул тарелку с остатками цыпленка.

– Обедаете на останках ваших старых приятелей.

– Обедаю на останках моей прежней жизни. Тедди Правитц не мог надуть старых друзей. Но Тедди Правитц был всего лишь барменом в дешевой забегаловке. Я похоронил его труп и стал новым человеком. Законно поменял имя – на случай, если старые приятели будут меня искать, и стал тем, кем мечтал стать. Вот что нужно, чтобы выжить в этом мире, малыш. Ставишь на карту все и смотришь, что получится.

– И поэтому испугались, что все обратится в дым, когда до вас дошел слух, что Чарли хочет обменять картину на освобождение от уголовного преследования.

– Не то слово – «испугался».

– Умерли со страху?

– Нет, ты неправильно понял. Увидел возможность помочь своим старым приятелям. Я уже помог Хьюго закончить юридический факультет, сменить имя, учредил для него крупную фирму. Считал, что, купив картину и дав возможность остальным поделить выручку от продажи, смогу расплатиться с ними и при этом остаться в тени. Дать возможность достойно встретить старость.

– Поэтому послали Лавендера Хилла, чтобы тот заключил сделку.

– Верно.

– И собирались купить картину.

– Правильно.

– На что? Я смотрю вокруг и вижу комнаты без мебели, бассейн без обслуги, сад без ухода. Вижу человека на краю финансового краха.

– Это превратности бизнеса, малыш. Да, сейчас мне не везет, но я возвращался в дело столько раз, сколько не снилось бессмертным. Кроме того, у меня выходит фильм, который принесет состояние.

– Но если у вас сейчас не лучшие времена, какие деньги вы собирались дать Чарли?

– Я все продумал. У меня есть банкир в Швейцарии, который увлекается кино и живописью. Он повесит картину над камином и будет ей любоваться.

– И вы получите свою долю.

– Боже, храни Америку.

– А что насчет убийств?

– Да, что насчет них? Кто убийца?

– Вы.

Он покачал головой:

– Это не моих рук дело, малыш. Когда-то все они были моими друзьями. Я только хотел помочь. Лучшее, что приходит в голову, – все убийства связаны с Чарли. Он попал в плохую компанию после нашей маленькой операции. Его бывшие приятели-гангстеры не хотят, чтобы он вернулся домой и заговорил, в этом все дело. Поэтому мне нужно, чтобы он принял предложение Лавендера и держался подальше от материнского дома. Поэтому я согласился принять тебя. Ты должен убедить Чарли, что ему ради самосохранения необходимо принять мое предложение.

– Это все, чего вы хотите?

– Ты правильно понял. Нужно заключить сделку, отправить его куда подальше. Может быть, в Белиз. Ты когда-нибудь был в Белизе?

– Вообще-то да.

– Я слышал, прекрасное место, чтобы прожить остаток дней.

– Не совсем так, – сказал я. – Но почему у меня такое чувство, Теодор, что, как только вы найдете моего клиента, он умрет так же быстро, как Ральф и Хьюго?

– Не будь глупцом. Они были моими друзьями. С какой стати я стал бы убивать своих друзей?

– Из-за Шанталь.

Он откинулся назад, уставя на меня большие голубые глаза.

– Ты не находишь, что несколько легкомысленно выкалывать на груди имя девочки, которую ты никогда не видел?

– Безусловно.

– Это восхитительно, черт возьми! У тебя наверняка есть задатки продюсера. Но ответь мне, малыш, зачем?

– Наверное, чтобы я не забыл. – Я поднял бокал. – Чтобы меня не прельстила ни роскошь, ни развлечения. – Я выпил вино и поставил бокал на стол.

– Ты ее ангел мщения, не так ли?

– Возможно.

Он засмеялся.

– Почти романтично, малыш, за исключением того, что ты имеешь худшее представление обо всем случившемся.

– Вы сказали, что Шанталь была лучшей частью вашей истории. Что вы имели в виду? – спросила Моника.

– Только то, что сказал. Если думаешь, что я строил свою новую жизнь только на преступлениях, то ошибаешься. Было и кое-что героическое. Я не обижал твою сестру, я спас ее. Дал ей жизнь, о которой она мечтала.

– Мы должны в это поверить? – поинтересовался я.

– Лу, – позвал Перселл, – подавай десерт. У меня сегодня вечером свидание. Ей двадцать четыре. Челюсть боксера, зато двадцать четыре года. И она хочет сниматься в кино. Можешь себе это представить?

– Вы ведь на самом деле не думаете, что от нас можно отделаться голословными утверждениями? – спросил я.

– Если бы я так думал, вас здесь не было бы, малыш.

– Тогда расскажите, что случилось с Шанталь.

– Зачем спрашивать меня? Почему бы не спросить у нее?

– У Шанталь? – переспросила Моника.

– Конечно, детка. Как насчет завтра? Днем вас устроит? Я обо всем договорюсь. Пора встретиться с сестричкой, как по-твоему?

Глава 55

– Кажется, меня тошнит, – сказала Моника Эдер.

– По сценарию это мои слова, – ответил я.

– Нет, правда. Останови машину. Мне нужно выйти. Пожалуйста.

– Мы на автостраде, Моника. Если мы остановимся посреди дороги, нас кто-нибудь пристрелит.

– О Господи, Господи, Господи!

– Успокойся.

– Не могу успокоиться. У меня будет сердечный приступ прямо здесь, в этой паршивой машине.

– Но я взял лучшую модель. Эта машина обходится мне в лишние семьдесят пять баксов в день.

– У меня какие-то вспышки в глазах.

– Это блики солнца на бампере. У тебя разыгрались нервы, Моника. Все будет хорошо.

– Откуда ты знаешь? Ты что, доктор?

– Если бы я был доктором, то отлично играл бы в гольф. Дело даже вовсе не в глупой игре, а в прикиде и прочих прибамбасах. Безрукавки, белые перчатки, брюки в клеточку.

– Заткнись, Виктор.

– Тебе не нравятся брюки в клеточку?

– Нужно принять закон, запрещающий клетчатые брюки.

– А в Коннектикуте это парадные брюки.

– Почему мы говорим о брюках в клетку?

– Потому что у тебя стресс, а кричащая мужская одежда – лучшее лекарство от стресса.

– Поэтому ты носишь такой галстук?

– Да, он понижает порог тревожности.

– Порок? Ты считаешь меня порочной?

– Нет, конечно.

– Просто мне кажется, что наступает самый важный момент в моей жизни.

– А может быть, и нет.

– Я встречусь с Шанталь. Наконец-то, после стольких лет разлуки, встречусь со своей сестрой.

– А может быть, и нет.

– Нет, встречусь. Я это чувствую. Все это время она общалась со мной. Через твою татуировку, пропавшую картину, через все эти беды в Филадельфии она притягивала меня к себе.

– А ей не проще было бы позвонить?

– Не прикидывайся дурачком, Виктор. Святые так не поступают. Они не звонят по телефону и не пользуются электронной почтой. Они посылают таинственные сообщения, ставят препоны на твоем пути, вынуждают слепо двигаться к ним.

– А разве твоя сестра святая?

– Почему бы и нет?

– Если ты настолько веришь, зачем так нервничать?

– А если я недостойна? Что, если она отвергнет меня? Виктор, не говори ей, чем я занимаюсь. Обещай, что не скажешь.

– Обещаю.

– Я работаю в адвокатском бюро. Встречаюсь с приличным молодым человеком. У меня есть собака.

– Но у тебя на самом деле есть собака.

– Виктор.

– Моника, можешь говорить ей все, что захочешь. Это между вами. Я тут только зритель.

– Ты до сих пор не веришь в то, что она жива.

– Помнишь, что я рассказывал тебе о Тедди Правитце?

– Но возможно, он говорит правду.

– А еще говорят, что рыбы летают, а птицы плавают.

– Но ведь иногда так оно и есть, правда? Это вопрос веры, Виктор. Ты веришь хоть во что-нибудь?

– В страдания и деньги. Все остальное у меня вызывает сомнение.

– Печально. На самом деле. Нет, правда. Тебе нужно изменить взгляд на жизнь. Может быть, для начала загореть.

– А во что веришь ты, Моника?

– В Шанталь.

– Тебе хочется узнать что-то необычное? Мне тоже, но у меня на это свои причины.

В бумажке, которую дал мне Перселл, значилось: западный Голливуд, к северу от Голливудского бульвара. Это оказался жилой комплекс. Прочитав фамилии жильцов на табличке, я с трудом поверил, что они живут не в собственных особняках, а в этом здании. Двухуровневые квартиры, маленький бассейн с подогреваемой водой, молодой, покрытый татуировками управляющий, поржавевшие кованые перила лестницы и старая бледная женщина из двадцать второй квартиры, которая, запахивая домашний халат и открывая дверь посыльному, доставившему выпивку, рассказывает, что когда-то она снималась в кино с самой Джин Харлоу, да-да, с Джин Харлоу, настоящей звездой – не то что сегодняшние тощие, никуда не годные актриски. Жилой комплекс назывался «Прощай, оружие», однако ближайшее поле для гольфа находилось всего в двенадцати кварталах к югу.

На подземной стоянке места для посетителей были заняты, поэтому мы припарковались как смогли – если точнее, на двадцать второй площадке. Думаю, что никому не помешали, поскольку машину старухи из двадцать второй квартиры, наверное, давным-давно изъяли за неуплату кредита. У главного входа в здание Моника немного потопталась и нажала кнопку семнадцатой квартиры.

Она собиралась уже нажать еще раз, когда из домофона раздался голос:

– Кто там?

Женский, удивительно знакомый голос.

Моника застыла, не в состоянии ответить, ее рука повисла в нескольких сантиметрах от кнопки, как пальцы Адама Микеланджело – от длани седобородого парня.

– Нас прислал мистер Перселл, – сказал я в микрофон. – Мы приехали, чтобы встретиться с Шанталь.

– Вас только двое?

– Да.

– Тогда входите. – Раздался зуммер. – Не бойтесь Сесил. Если будете держать руки в карманах, он их не откусит.

Сесил – белый тупоносый пес, с одним черным, другим белым ухом – лежал в шезлонге у бассейна. При виде нас он спрыгнул на пол и рысцой затрусил в нашу сторону. Он был некрупный, мне по колено, но с первого взгляда стало ясно, что эта торпедообразная зверюга способна разодрать меня на кусочки неторопливым щелчком пасти и одним рывком головы. Я сунул руки в карманы. Сесил понял это как угрозу и затрусил быстрее.

Я попятился, Моника присела. Пес подбежал к нам. Моника протянула руку ладонью вверх. Сесил обнюхал ее пальцы, наклонил голову, словно сбитый с толку, и вдруг потерся мордой о протянутую руку.

– Вот хороший мальчик, добрый мальчик, – сказала Моника. – Он похож на моего Люка и хочет только, чтобы его погладили.

– Сесил, ко мне, – послышался голос неподалеку от нас.

Пес быстро лизнул руку Моники, подбежал к открытой двери и потерся носом о ногу высокой молодой девушки в джинсах и футболке.

Брайс.

Почему-то я не удивился.

– Обычно ему не нравятся чужие, – сказала Брайс, уперев в меня холодный беззастенчивый взгляд.

– Это твой? – спросила Моника, поднимаясь.

– Его хозяин – управляющий домом. Но я за ним ухаживаю.

– Как дела, Брайс? – спросил я.

– Хорошо. Я так и думала, что это будете вы, принимая во внимание татуировку и все остальное.

– Ты знаешь Шанталь? – спросила Моника.

– Думаю, да, но называю ее по-другому.

– А как ты ее зовешь? – спросил я.

– Мама.

– О, дорогая! – сказала Моника, шагнув к ней. – Посмотри на себя. Посмотри, какая ты хорошенькая. Ты знаешь, кто я?

– Нет.

– Мне казалось, твою мать зовут Лена, – заметил я.

– Да. Или звали. Или еще как-нибудь, я не знаю. Это ведь Лос-Анджелес, да?

– А что насчет отца? Кто твой отец, Брайс?

– Он живет в Техасе. Его фамилия Скотт.

– Скотт, хм? Ты часто с ним видишься?

– На каникулах и так, от случая к случаю.

В это время позади Брайс появилась ее мать. В этой женщине не осталось и следа от компетентной, уверенной в себе секретарши киномагната. На ней были джинсы и белая блуза свободного покроя. Светлые волосы убраны в пучок, руки нервно сомкнуты.

Моника сделала шаг ей навстречу.

– Вы Шанталь?

Женщина кивнула.

– О Господи, Господи, Господи! Привет. Я твоя сестра. Моника. Как ты? О Боже мой! Не могу поверить, что я наконец-то тебя нашла.

Моника расплакалась и бросилась с объятиями к обретенной сестре. Измученная неутихающей болью от потери родного человека, одержимая идеей найти Шанталь с раннего возраста, она не заметила, как посторонилась Брайс, не заметила, как Сесил, фыркая, вернулся к шезлонгу у бассейна, как на лице Лены проступило выражение тревоги и страха. Она ничего не заметила, потому что на мгновение пустота в ее жизни наполнилась чем-то богатым и ярким, чем-то любящим и теплым, чем-то похожим на счастье.

Глава 56

Буду называть ее Лена, потому что так к ней обращался Теодор Перселл.

Лена, плотно сжав губы, сцепив руки на коленях, напряженно сидела на краю дивана. Много лет назад она снялась в нескольких картинах. Теодор помог ей получить роль, когда она еще училась в школе. Эпизодическая роль в боевике, героиня второго плана в фильме ужасов, который принес большие сборы… Лена была не склонна превозносить свой успех до небес. Пожав плечами, она сказала, что в Голливуде снимались тысячи таких же хорошеньких девочек, не обладавших ни талантом, ни яростной решимостью сделать карьеру в кино.

– Мам, ты не знаешь, где та блузка? – позвала Брайс.

– Какая блузка?

– Та, со штучками, ну ты знаешь…

– Висит в ванной, на душе.

– Спасибо.

Мы расположились в гостиной. Диванная обшивка выцвела, сиденья стульев залоснились от старости, однако обои на стенах были новые, картины яркие, а к широкоэкранному жидкокристаллическому телевизору были подключены всякого рода электронные устройства. Лена с Брайс хорошо жили, если сравнивать их квартиру с моим филадельфийским разгромленным логовом.

Лена сказала, что была замужем. Мужа звали Скотт. Он был ковбоем, который сменил лошадь на лимузин. Однажды он подвез Теодора и Лену на великосветскую премьеру. Скотту Лена понравилась, он ей тоже, и они стали встречаться. Скотт был старше Лены, крайне хорош собой, очень эмоционален, что одновременно пугало и привлекало ее. В то время ей было всего девятнадцать, и она отчаянно хотела вырваться из дома. Теодор держал ее в строгости, следил за тем, как она проводит время. Никакого спиртного, никаких поздних свиданий или дискотек. Она считала, что достаточно молода, чтобы наслаждаться жизнью, и определенно была слишком молода, чтобы мыслить разумно, поэтому убежала со Скоттом. Некоторое время они жили в Техасе, после рождения ребенка вернулись в Лос-Анджелес. Скотт полагал, что пора попросить у Теодора немного денег и какую-нибудь работу. Но Теодор, отличавшийся злопамятством, велел ему убираться с глаз долой. Когда накопились долги и забота о ребенке потребовала слишком много сил, Скотт наконец убрался – с ее глаз. Ей на помощь опять пришел Теодор. Он буквально спас ее.

– Ма.

– Что, милая?

– Подойди, пожалуйста, на минутку.

На лице Лены появилось выражение ласкового недовольства.

– В чем дело, Брайс?

– Мне что-то нужно, а что – не знаю.

– Вы не возражаете? – Лена встала.

– Конечно, – сказала Моника, – иди.

Лена ушла. Я взглянул на Монику. Она одернула кофточку и промокнула платком глаза.

– Дочь взяла мою бижутерию, – сказала Лена, вернувшись. – У нее много безделушек, Теодор щедр к ней, но мои вещи ей больше нравятся. Она чувствует себя в них взрослой. Не знаю… Не помню себя такой молодой.

– А я себя помню, – сказала Моника. – Это было отвратительно.

– О, я уверена, что у такой красивой девушки, как ты, не могло быть особых проблем, – улыбнулась Лена.

– Я округлилась немного позже, – сказала Моника, – а подростком была очень нескладной.

– Каким образом Теодор спас вас? – спросил я.

– Он дал мне работу, решил мои финансовые проблемы, заставил закончить школу. Он сделал меня личностью. Именно благодаря ему я стала тем, кем стала. И кем стала Брайс – тоже. Он с самого начала взял на себя заботу о девочке. Когда Скотт сбежал, Теодор заменил ей отца.

– Когда придет машина? – крикнула из комнаты Брайс.

Лена посмотрела на часы.

– С минуты на минуту.

– Вот дьявол. Где твоя заколка?

– Лежит на комоде. И не нужно слишком много косметики. Ты же знаешь, дядя Теодор не любит много косметики.

– Знаю, знаю. Но немножко нужно.

– Куда она собирается? – спросил я. – На свидание?

– Слава Богу, нет. Брайс только четырнадцать. Она идет на первый просмотр фильма. В доме. Теодор устраивает по этому поводу грандиозную вечеринку.

– А ты не пойдешь? – спросила Моника.

Лена посмотрела на Монику и улыбнулась:

– Лучше я познакомлюсь поближе со своей сестрой.

Моника зарделась от такой любезности и снова промокнула глаза.

Лена сказала, что сейчас работает у Теодора. В компании она числится исполнительным продюсером нескольких фильмов, но в действительности всего лишь отвечает на телефонные звонки, руководит работой офиса, улаживает проблемы на съемочных площадках. Эмоционально это тяжело, работа у Теодора – всегда стресс, зато платят достаточно, чтобы содержать квартиру и растить Брайс. Последние пару лет она встречается с мужчинами, имеет несколько постоянных поклонников, но обычно проводит время в офисе, в доме Теодора или с Брайс. Конечно, она мечтала не о такой жизни, но все же это хорошая жизнь. Во всех ошибках она винила только себя, а все хорошее, кроме Брайс, пришло от Теодора.

– Он очень добр ко мне, – сказала Лена. – У него золотое сердце, хотя, глядя на него, не скажешь.

– Вы правы, – согласился я. – Глядя на него, я бы этого не сказал.

Лена обиженно посмотрела на меня, и тут раздался сигнал домофона. Она поднялась. В комнату вбежала Брайс. Плотно прилегающие джинсы, шелковая ковбойская рубашка, тщательно расчесанные прямые светлые волосы, яркий макияж. Сейчас ей нельзя было дать четырнадцати лет, она выглядела неестественно взрослой, старше своей матери.

– Уже иду, – сказала Брайс в домофон, прежде чем подойти и обнять мать.

Она попрощалась с Моникой, потом повернулась ко мне, загадочно посмотрела и сказала:

– Думаю, мы еще увидимся.

– Безусловно, – ответил я.

– Я долго не задержусь, – пообещала она матери и выскочила за дверь.

– Чудесный ребенок, – заметил я.

– Она моя любовь, – сказала Лена. – Моя жизнь. Я сделаю для нее что угодно. Все случившееся когда-то стоит того, потому что у меня появилась Брайс. – Она секунду помолчала, снова сжала руки. – Наверное, у вас есть вопросы.

– Да, конечно, есть, – сказала Моника. – Но ничего страшного. Если хочешь, можем поговорить потом.

– Я даже не думала ни о чем все эти годы. Похоже на смутные воспоминания о фильме, который видела давным-давно и сейчас не можешь припомнить, кто играл главную роль.

– Тогда поговорим позже, – предложила Моника, – когда будешь к этому готова.

– Ты довольна своей жизнью, Моника?

– Наверное, да.

– Чем ты занимаешься?

– Работаю в офисе. У меня есть друг.

– Я рада, – сказала Лена. – Рада, что у тебя все складывается. Как мама с папой?

– Хорошо. Они несчастливы. Так и не смирились с твоим исчезновением.

– Если бы я осталась, становилось бы все хуже и хуже. Мне было жаль покидать их, но я должна была это сделать. Как объяснил Теодор, у меня отсутствовал выбор. Это был единственный способ.

– Единственный способ для чего? – спросил я.

– Спасти всех, – сказала Лена. – Спасти семью.

Подробности тех дней ускользнули из памяти Лены, воспоминания были нечеткими и отрывистыми. Она сохранила смутный образ матери. Отец, насколько она помнит, был крупным мужчиной, огромным. А она любила танцевать. Особенно любила концерты, сольные концерты. И свои красные туфельки. Она помнит, как была взволнована и вместе с тем испугана, когда пришла на телевизионное шоу. У нее сохранились некоторые воспоминания о радостных минутах детства, но отчетливее всего ей запомнился страх.

– Страх? – спросила Моника.

– Я никогда не могла от него избавиться, – ответила Лена.

Он всегда был с ней, огромный, сильный, тянущийся к ней, бьющий, хватающий, причиняющий боль. Трогающий ее. Трогающий там, где не должен был прикасаться. Заставляющий делать кошмарные вещи. Она не понимала, была слишком мала, чтобы понять, но даже тогда знала, что все это слишком ужасно, чтобы рассказать кому-нибудь, что он делал с ней сам и заставлял делать ее.

– Кто это был? – спросил я. – Это был Тедди? Тедди Правитц?

– Кто это?

– Теодор.

– Почему вы о нем так думаете и почему называете Тедди Правитцем?

– Тогда его так звали.

– Я этого не помню. Но нет, конечно, нет. Он никогда не прикасался ко мне. Он слушал. Теодор был единственным, кто меня слушал. Он был хороший, угощал конфетами, делал подарки и слушал. Я всем рассказывала, но никто мне не верил, никто. Я рассказывала маме, нашему священнику. Никто.

– А что же Ронни? – сказала Моника.

– Нет. Он тоже думал, что я все сочиняю. А Теодор мне верил. Он спас меня. Увез меня с собой.

– Кто знал, что Теодор взял вас с собой? – спросил я. – Кому Теодор рассказал?

– Никому. Ни маме, ни папе, ни своим друзьям. Никто не знал. Это была тайна. Теодор сказал, что если бы кто-нибудь узнал, то меня сразу вернули бы домой, и ничего бы не случилось, и я снова оказалась бы в его власти на всю оставшуюся жизнь. А если даже и поверили, то забрали бы из дома, его посадили в тюрьму, и семья была бы разлучена. Я не хотела, чтобы он попал в тюрьму, я только хотела, чтобы все прекратилось.

– Тебя обижал отец? – спросила Моника.

– Разве ты не знаешь, Моника? Разве ты не знаешь?

– Нет, не знаю, – ответила она.

– И слава Богу. Значит, это прекратилось еще до твоего рождения. Или это было только со мной, как я всегда предполагала. Больше всего меня пугало, что такое же может случиться с кем-нибудь еще. Но Теодор сказал, что единственный способ остановить это и защитить меня, защитить всех, не дать разлучить семью, – это сбежать. Что все прекратится, если он увезет меня, увезет в безопасное место.

– Кто это был, Шанталь? – спросила Моника. – Кто прикасался к тебе? Кто тебя обижал?

– Ты действительно не знаешь?

– Не знаю. Кто?

– Значит, это прекратилось. Для всех. Какое облегчение! Значит, я все правильно сделала. Я правильно сделала, что сбежала. Сделала правильно для всех.

– Кто это был?

– Мой брат, – сказала она. – Наш брат. Это был Ричард.

– Ричард?

– И никто не остановил его. Возможно, это была ревность. Возможно, он с этим родился, но никто его не остановил. Я хотела убить его, убить себя, пока не появился Теодор.

– Не понимаю, – сказала Моника. – Ричард?

– Он был намного больше меня, такой сильный и такой злой. Я не могла остановить его, просто не могла.

– О, бедняжка! – сказала Моника, Придвигаясь на диване ближе к Лене. – Бедняжка.

Она протянула руки к сестре, обняла ее, крепко прижала. Обе женщины расплакались. Свет тускнеет, камера отъезжает, музыка звучит громче.

Глава 57

– Вы долго жмете на кнопку звонка, это очень раздражает, – послышался голос Лу в громкоговорителе за закрытыми воротами поместья Перселла. – У меня уже разболелась голова. Чего надо?

– Посмотреть новый фильм, поговорить с хозяином.

– Он вас приглашал?

– Конечно, приглашал. Сказал приходить, когда захочу. Сегодня вечером будут хорошенькие женщины?

– На просмотр всегда приходят красивые женщины. Думаете, вам сегодня повезет, Виктор Карл?

– Почему бы нет?

– Я слишком плохо говорю по-английски, чтобы объяснить, почему вам не повезет.

– Хватит скромничать, Лу; по-моему, вы могли бы перещеголять самого Шекспира, будь у вас желание.

– Ну ладно, вы умнее, чем кажетесь, что, наверное, не так уж важно. Я впущу вас, но только не съешьте все мои канапе. Они только для приглашенных гостей.

– Идет, – сказал я.

Секундой позже ворота медленно отворились.

Петляющая неухоженная подъездная дорога, кучка припаркованных машин, швейцар в красной ливрее у переднего входа.

– Помнете бок, наплевать, – сказал я, протягивая ключи слуге. – Она взята напрокат.

Я ожидал увидеть в просторной гостиной толпу завсегдатаев светских тусовок, но она была почти пуста – целующаяся парочка, расположившаяся на полу в углу, изумленный и озадаченный мужчина у окна с выпивкой в руке. Поднос с бутербродами на полуразваленном кофейном столике и Брайс на диване, подобравшая ноги и листающая журнал.

– А где вечеринка? – спросил я.

Брайс подняла глаза и улыбнулась. Почему-то ее улыбка вдруг скрасила мне день. У меня появилось странное ощущение, что это улыбается Шанталь, настоящая Шанталь.

– Не знала, что вы приедете, – сказала она.

– Я тоже.

– Вы привезли маму?

– Она решила остаться и поговорить с Моникой.

– Наверное, это хорошо, – сказала Брайс слегка разочарованным тоном.

– Скорее всего Моника у вас заночует.

– Как в гостинице?

– Примерно так. Мама когда-нибудь упоминала имя Шанталь?

– Никогда. Сегодня она сказала, что придут люди и будут называть ее Шанталь, но потом она все объяснит.

– И у тебя не возникло вопросов по этому поводу?

– Мама – актриса, она всегда играет какую-нибудь роль.

– Она играет их для дяди Теодора?

– Если не слишком занята в офисе.

– Понятно. А где все?

– В просмотровом зале. Внизу, как раз напротив бильярдной. Теодор показывает свой самый новый фильм.

– Почему ты не там?

– Мне не разрешают. Теодор очень строгий.

Я шагнул к ней, наклонился, чтобы видеть ее глаза.

– Что значит строгий?

– Он заботится обо мне, оберегает меня. Не знаю. Он очень добр ко мне, но только чересчур требователен. Любит, чтобы я была рядом, но ничего мне не разрешает. Никаких мальчиков, никаких ошибок в речи. Он как суровый дедушка или что-то вроде того, понимаете? Ну не знаю. Во многих вещах он старомоден.

– Ладно, – сказал я выпрямляясь. – Хорошо.

– Когда вы с Моникой уезжаете?

– Завтра.

– Не опоздайте на самолет.

– Не волнуйся. Где просмотровый зал?

Она кивнула в сторону лестницы. Я сунул в рот канапе и пошел на звуки, доносящиеся снизу. Неприятные, первобытные звуки.

Это была просторная комната с разнообразными креслами и кушетками, расставленными перед огромным экраном. Видеопроектор был прикреплен к потолку, а звук вырывался из подвешенных вдоль стен колонок. Кресла и кушетки в основном были заняты, в воздухе плавал табачный дым, картинка была яркая, диалоги громкие и предельно ясные.

Потому что нет ничего яснее, чем «О, малышка, да, так мне нравится, давай еще раз, а потом еще и еще!»

Хотя работа сделала меня циником, а прожитые годы притупили остроту восприятия, я порой цепляюсь за надежду, что не все так грязно в этом мире, как кажется. И всякий раз, когда надеюсь на это, попадаю в дерьмо.

Новейшее кинотворение Теодора было откровенным порно. Не той фривольностью, которую ханжи в нашей стране называют чернухой, а настоящей жесткой порнографией, которую не увидишь даже на ночном телеканале во второсортной гостинице. Я был настолько шокирован, что поперхнулся и зашелся кашлем. Большинство присутствующих обернулись и раздраженно уставились на меня.

Один из взглядов исходил от самого Теодора Перселла с неизменной толстой сигарой во рту. Он сидел на кушетке подле высокой красотки с тяжелой челюстью. Она что-то шептала ему на ухо. Положив одну руку на его плечо, другую – на колено. Изменение положения собеседника не повлияло на ее элегантную позу.

Перселл что-то сказал ей, и женщина оглянулась на меня. Перселл с трудом поднялся. Не говоря ни слова, прошел мимо меня и гордо прошествовал в бильярдную.

Когда я вошел следом, он закрыл дверь. Комната была светлой, тихой, если не считать стонов, доносившихся из просмотрового зала. Кончик сигары тлел. Бильярдный шар одиноко и красноречиво лежал на длинном зеленом сукне. Из окна был виден мрачный бассейн, странно поблескивающий в темноте. Я почти готов был увидеть там тело, плавающее лицом вниз, но потом вспомнил, что оно обычно появляется в третьем акте.

– Э-э-э… не ожидал увидеть тебя здесь, малыш, – сказал Теодор Перселл.

– Подумал, что мне нужно отметиться на просмотре вашей новой картины, – ответил я. – Не знал, что по такому поводу теперь устраивают чудесное семейное развлечение. Давно занимаетесь порнушкой?

– Не очень. Съемки порно напоминают блицкриг: мотор – начали, мотор – кончили, а в результате – мешок баксов. В этом городе есть правило: несколько провалов, и ты считаешься проигравшим, но я снова делаю ставку, готовлюсь вернуться в игру. Я получил сценарий, который не смог не принять. Лучший сценарий из прочитанных мной. Не порно, а совершенно законный.

– Тот, что показали мне вчера?

– Нет, то была дрянь, я просто хотел тебя проверить. То, что я получил, – настоящее дело. Гениальный, блестящий сценарий. Еще один «Влюбленный Тони», но лучше оригинала. Он вернет мне положение в обществе. Хочешь взглянуть?

– Нет, спасибо.

– Возможно, в проекте мне понадобится помощник продюсера.

– А что же Регги?

– Это ему не по зубам. Мне нужны свежие ребята, сообразительные и решительные. Готовые зарабатывать доверие, мечтающие проявить себя в этом бизнесе. Черт побери, все хотят быть в этом бизнесе. Интересуешься?

– Нисколько.

– Подумай. Предложение остается в силе. Однако удивлен, что ты пришел. – Перселл с силой толкнул большой белый шар, а когда тот, ударившись о бортик, покатился назад, ловко остановил его. – Я думал, ты все еще разговариваешь с Шанталь.

– Она не Шанталь. Это самозванка, и при этом не очень успешная.

– Она настоящая, малыш.

– Наверное, такая же настоящая, как и все в этом городе.

– А как считает твоя подруга Моника?

– Ей хочется верить, очень хочется, но обман все равно остается обманом.

– Почему ты так уверен?

– О, всего понемножку, – объяснил я. – Ваша Шанталь ничего не знает о жизни семьи Эдер, о ее друзьях и родственниках. Когда Моника упомянула Ронни, свою и, разумеется, Шанталь двоюродную сестру, Лена не знала, кто это. Попыталась угадать, но неверно: Ронни – не мальчик, а сообразительная белокурая девочка, которая, возможно, была самым важным человеком в жизни Шанталь.

– Она подавила большую часть своих детских воспоминаний.

– Бросьте, Тедди. Она не знала того, чего вы не могли ей рассказать. И потом, вы велели ей взвалить вину не на того парня. Ричард не животное, в нем нет этого. Он трус, всегда им был. Но самое главное – Лена сказала, будто ни один из ваших друзей не знал, что вы забрали ее с собой. Но это не так. Чарли в курсе того, что случилось с Шанталь.

– Он тебе это сказал?

– Нет.

Перселл снова катнул шар к дальнему бортику, опять быстрым, четким движением схватил его.

– Значит, строишь догадки.

– Конечно. Это то, чем занимаются все адвокаты, но я прав.

– Если у тебя есть ответы на все вопросы, малыш, чего же ты хочешь от меня? Зачем приехал?

– Сначала хотел лишь отвезти Брайс домой.

В его голубых глазах мелькнул испуг. Перселл жадно затянулся сигарой и выпустил целое облако дыма. В тот же момент я почувствовал, как его страх перед разоблачением сменился облегчением от того, что противник еще недостаточно осведомлен, чтобы причинить ему вред.

– Значит, у тебя нет ответов на все вопросы, малыш?

– На все – нет, но на некоторые – есть.

– Сила в знании, малыш. То, чего не знаешь, будет каждый раз мешать тебе. Ты меня неправильно воспринял. Я не извращенец.

– Сомневаюсь. Однако уже не считаю, что Брайс угрожает опасность. А это означает, что я до сих пор не знаю о случившемся с Шанталь. Раньше я был уверен, что вы надругались над ней, ситуация вышла из-под контроля и вы ее убили, но теперь так не думаю.

– И правильно делаешь. Просто я люблю детей, люблю, чтобы они были рядом. А Шанталь… В ней было что-то особенное. Упрямство.

– Тогда почему она исчезла?

– Может, сбежала. А может быть, ты ошибаешься насчет Лены.

– Нет, потому что произошло нечто ужасное. Я в этом уверен.

– Откуда ты можешь что-то знать, молокосос?

– Потому что картина находится у Чарли, а это говорит о многом. Вы украли ее для того, чтобы поторговаться с правосудием, если вас поймают. Но картина оказалась у Чарли. И я догадываюсь почему. Вы отдали ему Рембрандта, чтобы заткнуть рот. По этой же причине хотите убрать его подальше от Филадельфии, откупиться от него. Вам нужно, чтобы он молчал. Потому что Чарли все знает.

– И что же он знает, малыш?

– Ему известно все, что вы натворили по пути к новой жизни. Вы сказали, что поступили с Шанталь правильно, что это чуть ли не геройский поступок, и держу пари, что вы до сих пор так считаете. Вы перешли грань дозволенного, не так ли? Сначала продались миссис Лекомт. Потом обокрали музей и кинули своих друзей. Но этого было недостаточно, чтобы бежать без оглядки. Все решило одно действие, и оно было связано с Шанталь. Вы убили ее – я знаю, что вы это сделали. Единственный вопрос – зачем. Зачем вы это сделали?

Перселл еще раз толкнул шар, на этот раз к ближнему борту, а когда шар катился назад, быстро поднял его и бросил мне в голову.

Перселл наверняка пробил бы мне череп, не будь он слабосильным стариком с выпирающим животиком. Я уклонился, шар с грохотом ударился о разукрашенную деревянную мишень для игры в дротики, дротики разлетелись, доска свалилась на пол.

Дверь распахнулась, и в бильярдную ворвались Регги и Лу. Первый выставил кулаки, как Брюс Ли, второй пистолет – как Стивен Сигал. Они хотели испугать меня, но только у Лу парик съехал на нос, а Регги испытывал откровенный страх перед оружием – куда больший, чем я.

– Что ты знаешь о том, как изменить судьбу? – спросил Перселл. – Ничего. Ты никчемный человечек, плывущий по течению, и останешься таким до конца своих дней. Ты слабак, обыватель. Ты ничего не получишь от жизни, потому что заслуживаешь только то, что имеешь.

– Мы все получаем то, что заслуживаем, – сказал я. – Регги, не могли бы вы направить пистолет в другую сторону? Вы так дрожите, что на вас больно смотреть.

– Убери пистолет, Регги, – сказал Перселл. – Виктор слишком ничтожен, чтобы его убивать.

Регги еще пару секунд подержал пистолет направленным на меня, потом убрал в карман пиджака.

– Ну и что ты собираешься теперь делать, малыш?

– Собираюсь вернуться на восток, – сказал я. – Собираюсь привести Чарли домой. Собираюсь докопаться до истины.

– Ты не знаешь, что такое истина, черт побери.

– Чарли мне расскажет.

– Может, и расскажет, – сказал Перселл. – Если я не найду его первым. Тебе следует обдумать мое предложение. Я даю тебе шанс стать новым человеком.

– И взять на работу Регги, чтобы он как бобик бегал за мной и наставлял на моих врагов дешевый пистолетик?

– Я не бобик, – обиделся Регги.

– Конечно, бобик, малыш, – сказал Теодор. – И не забывай об этом.

– Я вице-президент, – напомнил Регги.

– Вице-президент по лизанию зада президента, – сказал Перселл. – И тем не менее ты добился от жизни намного большего, чем Виктор; этот ни на что не способен, потому что он прирожденный неудачник, обреченный умереть с тем, с чего начал.

– Позвольте спросить, Теодор, – произнес я. – Каково это – прыгнуть через пропасть, стать совершенно другим человеком, а потом обнаружить себя в новом обличье дряхлого старика?

– Хочешь знать, как себя при этом чувствуешь, малыш? Вот что я тебе скажу: когда сидишь с бокалом старого вина перед вкусной едой, а телка с огромными грудями тычется тебе в колени, чувствуешь себя чертовски приятно.

Глава 58

Думаете, мне не было обидно? Еще как было!

«Что ты знаешь о том, как изменить судьбу? – спросил Теодор Перселл. – Ничего. Ты никчемный человечек, плывущий по течению, и останешься таким до конца своих дней. Ты слабак, обыватель. Ты ничего не получишь от жизни, потому что заслуживаешь только то, что имеешь». «Не забывай, от кого ты это услышал, – напомнил я себе. – Чему меня может научить убийца, извращенец с криминальным прошлым и покалеченной душой?» И тем не менее мне было обидно. Почему? Я скажу почему. Потому что он был прав, и глубоко в душе я понимал это.

Весь перелет из Лос-Анджелеса в Филадельфию я размышлял над словами, которые Теодор Перселл бросил мне в лицо. Моника, замкнутая и мрачная, сидела рядом. Она встретила меня в аэропорту кивком и мучительной печалью во влажных глазах. Что я мог ей сказать в утешение? Как разубедить верующего?

– Как ты? – спросил я, пока мы дожидались посадки.

– Давай не будем разговаривать, ладно, Виктор?

– Ты выбрала правильного попутчика, Моника. Если не хочешь разговаривать, значит, так оно и будет. Я буду нем как…

– Тс-с-с, – сказала она, и я ее понял.

Поэтому в салоне мы сидели молча. Моника безучастно смотрела через иллюминатор на крыло самолета, а я думал обо всем, чего не сумел добиться в жизни.

Всю свою карьеру я жаловался, что мне не везет. Клиенты не платили по счетам, оппоненты в суде давили логикой, мешок с миллионом долларов так и не постучался в мою дверь. Ой-ой-ой! Я превратился в жалкого нытика, постоянно твердя, что практика рушится, личная жизнь не вытанцовывается, квартира лежит в руинах. «Но я в этом не виноват», – убеждал я себя. Ой-ой! Тедди Правитц взял судьбу за рога и стал Теодором Перселлом, и каковы бы ни были результаты ограбления, по крайней мере он не сидел на месте и не скулил. То же самое можно сказать о Стэнфорде Куике, который начал действовать и забрал все то, к чему стремился: мою работу, мой дом, мою собаку, мой джип, мою красавицу жену, мою жизнь. Мою жизнь. Они воспользовались открывшейся возможностью, а я свою даже не искал.

В итоге я так разозлился на себя, что захотел сделать больно кому-то другому, и сказал Монике:

– Ты знаешь, это не твоя сестра.

– Знаю, – ответила она.

Это меня откровенно потрясло.

– Когда ты догадалась? Когда она назвала Ронни «он»?

– Еще до того. Знала это с самого начала.

– Откуда?

– Просто знала.

– Почему же осталась ночевать?

– Она мне понравилась, – ответила Моника. – И мне захотелось понять, зачем меня к ней направили.

– Этот лживый ублюдок просто захотел тебя подставить, – сказал я.

– Нет, я уверена, что за этим кроется что-то другое. Лена пригласила меня навещать ее при случае. Возможно, даже пожить у нее некоторое время.

– Но ты же не приняла всерьез ее приглашение?

– Она была добра ко мне.

– Это все спектакль.

– Нет, не все. Все в жизни имеет свою цель, Виктор. Во всем заключено свое послание, нужно только уметь слушать.

– Просто ей нужна твоя помощь.

– Ты опять становишься гадким.

– Ложь не поколебала твою веру?

– Это может сделать только правда.

– Ну, ее мы узнаем в Филадельфии. Ты готова узнать правду, Моника?

– Я готовилась к ней всю жизнь.

– Мы это выясним, не так ли?

– А что ты собираешься делать?

– Собираюсь найти твою сестру, – сказал я, – и заодно изменить свою судьбу.

– Как это?

– Пока не знаю.

И до конца долгого пути домой я размышлял над тем, как это сделать. Может быть, пришло время воспользоваться опытом Тедди и Стэнфорда Куика. Разумеется, оба были полными подонками, тем не менее знали намного больше меня о том, как перехватить бразды судьбы и направить ее по новому пути. И конечно же, Ницше был натуральным психом, виновным в кровосмешении и отличавшимся патологической боязнью женщин, но в чем-то этот парень оказался прав. Прыгни через пропасть или всю жизнь копошись в дерьме.

Хватит рассуждать о законе «или–или», хватит оставлять невозделанными плодороднейшие поля ради внешнего приличия или из-за старомодного сомнения в своей правоте. Пора воспользоваться возможностями. Взять судьбу в свои руки. Последовать примеру Сэмми Глика и в конце концов добиться треклятого успеха. Пора, черт меня побери, схватиться за канат.

И пусть я буду последним сукиным сыном, если не придумаю какой-нибудь план.

Глава 59

– Я приведу его домой, миссис Калакос.

В благовонной полутьме она неловко приподнялась на своем смертном ложе, протянула трясущуюся руку к моему лицу.

– Ты хороший мальчик, – сказала она, легко гладя меня по щеке искривленным артритом пальцем. – Ты хороший мальчик.

Внезапно она влепила мне пощечину. Сильную. Удар прозвучал как щелчок пастушьего кнута.

– За что?

– Это предупреждение, – сказала она. – Чтобы ты не свалял дурака и не привел к Чарли врагов, как в прошлый раз. Из-за тебя его чуть не зарезали как ягненка.

– Я думал, что принял все меры предосторожности.

– Плевать я хотела на твои предосторожности. Они для трусливых мужиков, недостойных женщины, с которой они встречаются. Ты должен быть уверен.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Тебе будет лучше, если сил окажется достаточно, Виктор.

– Это угроза, миссис Калакос?

– Я гречанка, Виктор. Я не угрожаю. Я режу на куски. Очень тонкие. От этого мясо становится еще нежнее.

– Мы опять разговариваем о ягнятах?

– Да, конечно. Таласса очень хорошо готовит ягнятину с чесноком и кофе. По особому рецепту. Хочешь поглядеть на мой разделочный нож?

– Нет, спасибо, мне достаточно было вида вашего револьвера.

– Этой маленькой игрушки?

– Я буду очень осторожен, миссис Калакос.

– Хорошо. Тогда я по-прежнему буду тебе доверять, и мой сын тоже, потому что я ему скажу, чтобы он доверял. Встретишься с ним в том месте, которое я укажу, и приведешь прямо сюда, ко мне.

– Надежнее будет привести его в нейтральное место. Я прикинул, что лучше всего, если полиция встретит его в…

– Не нужно мне говорить, что лучше для моего сына. Всю жизнь я знала, что для него лучше. Приведешь его сюда, ко мне.

– Это единственное место, где его наверняка убьют, миссис Калакос. Это ненадежное место.

– Сделай его надежным и приведи ко мне сына. Не знаю, сколько дней мне осталось жить, сколько часов. Я ждала достаточно долго. Приведешь его прямо сюда, домой.

– Не думаю, что это благоразумно…

– Ты со мной споришь? Все, хватит спорить, Виктор. Сделаешь так, как я говорю.

– Ладно, – пожал я плечами. – Мой клиент сказал, что музыку заказываете вы. Я приведу его к вам, но на двух условиях. Во-первых, списывается наш семейный долг. Мы квиты, навсегда. Больше никаких одолжений.

– Договорились.

– Кстати, у меня вопрос. Когда вы нашли мою бабушку с тем человеком, она была счастлива?

– Что такое счастье, Виктор? Что такое счастье в этой жизни?

– Быть футболистом. Жениться на супермодели. Быть футболистом, женатым на супермодели. Но моя бабушка, перед тем как вы притащили ее домой, была счастлива?

– Хочешь узнать правду?

– Да, хочу.

– Твоя бедная бабушка плакала каждую ночь в маленькой квартирке с этим чуждым ей человеком. Она поняла, что сделала ужасную ошибку. Но боялась, что муж не пустит ее обратно. Я привела ее к твоему деду не потому, что этого хотел он, а потому, что этого хотела она.

– И бабушка была вам благодарна?

– Мои мальчики не покупали обувь до конца ее жизни. «Сделай им ботинки бесплатно», – говорила она твоему деду.

– Бьюсь об заклад, что ему это не нравилось.

– Он тоже был мне благодарен. Они прожили хорошую жизнь. Твоей бабушке казалось, что она хотела большего, а на самом деле она осталась ни с чем. Жизнь может оказаться очень горькой, если все время хочешь большего и большего.

– Кстати, о большем, – сказал я. – Вот мое второе условие. Вы оплатите мне работу в интересах вашего сына.

– А разве…

– То, что вы мне дали, – аванс. Его хватило лишь на то, чтобы я согласился взяться за дело.

– Ты хочешь больше.

– С нашей первой встречи я проделал значительный объем адвокатской работы.

– Теперь это так называется? Какой объем адвокатской работы ты проделал, Виктор Карл?

– Встречи, переговоры, расследования. Если хотите, я представлю счет и роспись дел, вплоть до мельчайших деталей, с точностью до пяти минут, и тогда вы заплатите мне наличными. Если у вас нет наличных, я найду финансовую компанию, которая с готовностью выдаст вам ссуду под заклад дома. Убежден, что Таласса не будет возражать.

– Это хорошо, что ты убежден, Виктор, потому что я совсем в этом не уверена.

– Можно договориться о другой оплате, если вы не возражаете.

– У тебя уже есть идея? Ну конечно, есть.

– Когда вы доставали из ящика драгоценные камни и цепочки, я заметил, что вы достали не все.

– Ты хочешь получить остальное – так я поняла, Виктор Карл?

– Совершенно верно.

– Ты ничего мне не оставишь? Отнимешь последнюю безделушку у старой, умирающей женщины?

– Я адвокат, миссис Калакос.

– Ты уверен, что не грек?

– Вполне уверен, но по правде говоря, с каждым днем все больше напоминаю грека.

– Я приведу Чарли домой, па, – сказал я в телефонную трубку, – но мне нужна помощь.

– Чем я могу помочь? – спросил отец. – Я едва способен подняться по лестнице.

– От тебя требуется другая помощь. Мне нужно, чтобы ты на некоторое время скрылся из города. Может быть, отдохнул на побережье.

– Ненавижу побережье.

– Снимешь на недельку домик у моря. Сходишь на пляж.

– Ненавижу пляжи.

– Хот-доги длиной в полметра, босоногие девушки в бикини, мороженое…

– Я понял: ты хочешь моей смерти.

– Рад стараться.

– Прекрати, иначе мое сердце не выдержит.

– Послушай, па, один человек в Калифорнии не остановится ни перед чем, чтобы помешать мне привести домой Чарли, в том числе перед насилием. Мне не хочется, чтобы он навестил тебя и пытался меня остановить.

– Почему он захватил именно меня?

– Потому что он тебя знает.

– Кто же этот предположительно страшный человек?

– Тедди Правитц.

Пауза.

– Мне всегда нравился Стоун-Харбор.

– У меня есть знакомая риелторша – я попрошу ее заняться этим делом. Она с тобой свяжется.

– Попроси, чтобы квартира была на первом этаже.

– Хорошо. Но мне от тебя потребуется кое-что еще. Чтобы осуществить задуманное, мне нужен помощник.

– Какой именно?

– Водитель.

– Собираюсь привести Чарли домой, – сказал я. – Но прежде чем я это сделаю, мне нужно письменное соглашение о сделке с правосудием.

Мы сидели в кабинете Слокума – Макдейсс, Слокум, Дженна Хатэуэй и я. Эти трое не сгорали от счастья в моем присутствии. Имея на руках два убийства, они несколько дней пытались связаться с важным свидетелем и были злы как черти, узнав, что он покинул поле их юрисдикции и не отвечает на телефонные звонки. Одна из маленьких радостей жизни, как я обнаружил, – это выключить сотовый телефон.

– У вас есть ответы на вопросы, которые нас беспокоят? – спросила Хатэуэй.

– Есть.

– Вы нашли ее?

– Не совсем, но я нашел его.

– Боже мой! Где?

– Сообщу после того, как буду иметь на руках подписанное соглашение и доставлю домой своего клиента.

– Чарли готов дать показания против него?

– Когда я покажу ему соглашение о сделке, он заговорит. И не только Чарли. Заговорит также Джоуи Прайд, которого вы искали и не смогли найти. Он расскажет об убийстве Ральфа Чуллы и событиях, предшествовавших ограблению фонда Рандольфа, если вы согласитесь помочь и ему.

– Какого рода сделку хочет заключить Джоуи? – спросила Дженна.

– Полное освобождение от уголовного преследования.

– Он ваш клиент?

– К тому времени как вы его задержите, я буду представлять его интересы.

– И мы можем предъявить ему обвинения после стольких лет? – удивился Слокум.

– Абсолютная правда. Его можно упрятать за решетку до конца его жалкой жизни. И поверь мне, Ларри, твой босс будет очень доволен своей популярностью. Ему будут звонить из «Тайм» и «Ньюсуик». Пока мы здесь разговариваем, кое-кто уже пишет бестселлер.

– Нас волнует не популярность, – сказала Дженна.

– Политиков всегда волнует популярность. А ваш отец, Дженна, наконец-то сможет закрыть то самое дело.

Она секунду подумала и кивнула.

– Звучит заманчиво, – сказал Слокум. – Где мы его возьмем?

– В доме матери.

– Не будь дураком, – возразил Макдейсс. – Это чертовски опасно.

– Это обсуждению не подлежит, – заявил я. – В доме его матери, и точка. Я дам знать, когда именно. Чарли должен побыть с матерью наедине. Потом вы его заберете.

– Из-за тебя его убьют, – сказал Макдейсс.

– Не убьют, детектив, потому что ты будешь его защищать, а я в тебя верю.

– Даже не пытайся взять меня лестью, – усмехнулся Макдейсс. – Как ты его туда проведешь?

– Придумаю что-нибудь. – Я кивнул в сторону Слокума. – А когда придумаю, позвоню Ларри по сотовому и сообщу точное время и дату. Он передаст вам.

– Это все? – спросил Слокум. – Обо всем договорились?

– Ну, почти обо всем, – ответил я.

– Ну вот, началось, – сказал Макдейсс.

– Зачем так цинично, детектив?

– Я уже имел с тобой дело, и теперь при каждой встрече держусь за кошелек.

– Помните ту картину? Рембрандта? Короче, Чарли, возможно, ошибся насчет картины. Когда-то он знал, где она хранилась, но сейчас он не уверен, сможет ли ее найти. Картина вполне могла исчезнуть. Ошибочка с моей стороны.

– Картины нет, – сказал Слокум.

– Извини.

– Ты что, издеваешься?

– Хотелось бы, но нет. Это плохо, очень плохо. Мне всегда нравились изображения парней в смешных шляпах, но похоже, Чарли поднял вопрос о Рембрандте только чтобы привлечь к себе интерес.

– Но возвращение Рембрандта с самого начала было условием сделки.

– Может быть, так оно и было сначала, но теперь ключом к сделке являются показания Чарли о банде Уорриков и пропавшей девочке. Все, что я могу сказать: эта картина всем по барабану, и вам, и мне. Фонду Рандольфа придется обойтись пятьюстами остальных шедевров.

– Продажа краденых произведений искусства является преступлением, – напомнил Слокум.

– Может, я забыл смысл слов «освобождение от преследования»?

– Мы не можем поощрять преступление.

– Вспомните: я говорил, что картины нет.

– А если мы не согласимся?

– История все равно выйдет наружу, я об этом позабочусь. Самым надежным союзником моего клиента всегда была пресса, и мы обратимся к ней как к последнему средству. Одно из двух: вы или получите свидетеля, который будет давать показания, или все узнают, что вы оставили на свободе убийцу из-за нерушимой любви к искусству.

– Собираюсь привести Чарли домой, – сказал я в телефонную трубку.

– То есть сделать глупость, – уточнил Лавендер Хилл. – Большую-большую глупость.

– Я знал, что вы обрадуетесь. Ваш клиент доволен нашим визитом?

– Он в восторге.

– Он терпит неудачу за неудачей.

– Уверяю вас, он не сдастся без борьбы.

– И вы, Лав, – его воинствующий защитник?

– Я всего лишь сводник.

– Это хорошо, что вы нашли подобающее место в жизни. Значит, у него есть кто-то другой, кто выполняет грязную работу, не так ли?

– Вы носитесь, как откормленный гусь с отрезанной головой, поэтому работа будет не такой уж грязной. Все еще ищете девочку, чью фотографию показывали мне?

– Да, ищу.

– Узнали правду?

– Узнал. И смею вас заверить, он и здесь потерпит неудачу. Какие финансовые договоренности имеются у вас с клиентом?

– Не ваше дело, мой дорогой.

– Думаю, он заплатил аванс, потому что оперативник вашего калибра не работает в кредит. Но заплатил ли он за интересующий нас предмет?

– У нас существуют определенные договоренности.

– Условное депонирование?

– Не совсем. А что?

– Что случится, если условием доставки этой маленькой игрушки будет то, что она не попадет к вашему клиенту в Лос-Анджелес?

– Переговоры возобновляются?

– С моим дополнительным условием.

– Вы неиссякаемый источник сюрпризов. Я деятельный человек, Виктор. Предвидя возможные финансовые затруднения первоначального клиента, я переговорил с другими коллекционерами, с которыми работал в прошлом.

– Значит, даже если картина не попадет в Лос-Анджелес, за нее все равно заплатят?

– Вы на редкость сообразительны.

– Передайте другим коллекционерам, чтобы готовили чековые книжки. Может быть, мы откроем торги, повысим комиссионные.

– Какая восхитительная перспектива!

– Не исчезайте.

– О, Виктор, можете на меня положиться – я ни за что не исчезну. Но позвольте спросить: мы стали немножко жадными, дорогой мой?

– Скажем так, Лав, – я решил, что пришло время прыгнуть через пропасть.

Глава 60

– Что конкретно тебе от меня нужно? – спросила Бет, когда мы шли к маленькому типовому строению в старом районе недалеко от Коббс-Крик-парквей в западной Филадельфии.

– Мне нужно, чтобы ты проверила, насколько хорошо Макдейсс организовал охрану дома Чарли.

– Хочешь, чтобы я выступила в качестве приманки для бандитов?

– «Приманка» – некорректный термин.

– А разве корректно подставлять меня под заряженные пистолеты?

– Можешь отказаться, если боишься.

– Нет, Виктор, я не боюсь. И хочу тебе помочь. Просто ты старательно не допускал меня ко всему, что касалось Калакоса, включая бесполезную поездку в Лос-Анджелес, из которой ты вернулся толстый и загорелый. А сейчас вдруг хочешь, чтобы я бегала с нарисованной на спине мишенью.

– Не допускал, чтобы уберечь от неприятностей.

– Скажи уж: приберегал на крайний случай – и то будет звучать правдоподобней. Когда ты собираешься провернуть дело?

– Завтра.

– Что требуется от меня?

– Держать при себе сотовый и быть готовой к отъезду, когда я позвоню.

– Хорошо.

– Возможно, тебе придется взять напрокат машину. Сообщу, какую модель, как только узнаю сам.

– Хорошо.

– Ты сказочная женщина.

– Я дурочка.

– И это тоже. Мы надолго?

– Нет, – сказала она, когда мы подошли к нужному дому. – Просто зайдем, поздравим, может быть, выпьем по бутылочке пива.

– Ненавижу эти вещи.

– Для Терезы это была большая победа. Она снова получила свою дочь. Теперь хочет отметить событие и поблагодарить нас.

– Если бы не мое благородство, я бы лучше выпил в одиночестве.

Мы поднялись по ступенькам нового дома Терезы Уэллмен. Через открытую дверь доносилась музыка, громкая и ритмичная. На крыльце толпились люди. Мы протиснулись в прихожую.

– Привет, – сказала неудержимо веселая Тереза Уэллмен, перекрывая грохот музыки.

На ней было ситцевое платье и, на мой взгляд, слишком много бижутерии, в руке она держала стакан.

– Спасибо, что пришли. Вы герои дня.

– О, мы только привели доказательства, – сказала Бет. – Героиня дня – вы.

– Не принижайте своих достоинств. Вы спасли мне жизнь, вернули мою девочку. Спасибо. Вам обоим.

– Что вы пьете? – спросил я.

Она посмотрела на свой стакан, потом подняла взгляд на меня.

– Газировку. На кухне есть еще газировка, а в столовой переносной холодильник с пивом. Расслабьтесь, Виктор. Почему вы пришли на вечеринку в костюме?

– Я и на пляж хожу в костюме.

– Мы сами найдем пиво, Тереза, – сказала Бет. – Спасибо.

– Виктор, Бет. Правда, я очень рада, что вы пришли. Спасибо вам. Спасибо за все.

Она обняла Бет, а мне подарила улыбку. Иногда мне кажется, что ради этого стоит работать. Может быть, ребята в придорожных магазинчиках получают больше, но их никто не обнимает, когда они продают блок сигарет со скидкой.

Это была достаточно шумная и веселая вечеринка. Музыка гремела разудалая, люди смеялись и танцевали, а присутствие множества женщин заставило меня ослабить галстук.

Я протолкался сквозь толпу в гостиную и нашел переносной холодильник. Пока выбирал любимый сорт пива, Бет рассматривала деревянную обшивку стен.

– Очень даже ничего, – сказала она. – Может быть, мне следует тоже обшить стены деревянными панелями.

– По-моему, дерево тебе подойдет.

– Не груби. Посмотри на эти полы.

– Да, это действительно полы.

– Нет, ты посмотри на материал, на отделку. Думаю, что первым делом, после того как оформлю документы на дом, займусь полами. Отциклюю их до белизны. До приятного бледного цвета.

– Интересно. Я хочу сделать то же самое. Но меня немного беспокоит твоя одержимость новой ролью домовладелицы.

– Ты просто завидуешь, что я вступила в клуб, в котором тебе пока нет места.

– В мире полно клубов, в которых мне нет места. Клуб домовладельцев волнует меня меньше всего.

– Я просто взволнована. Как будто в моей жизни открывается новая глава.

– Мы назовем ее «Тридцать лет выплаты долгов за мимолетный проблеск утреннего солнца».

– Разве ты за меня не переживаешь?

– Конечно, переживаю. Конечно. Конечно.

– Я хочу газировки.

Кухня была узкой, скромно обставленной, но чистенькой. Риелтор Шейла: «Экономно спланированная, но со старомодным очарованием». На маленьком столе выстроились бутылки с газировкой и выпивкой, широкое ведерко со льдом и высокие стаканы. Бет налила себе низкокалорийной колы. Я сделал глоток пива. Удивительно, сколько гостей собралось в этом доме. Похоже, у Терезы Уэллмен было больше друзей, чем она давала понять во время наших бесед. Наверное, хитрость заложена в человеческой природе.

– Давай поднимемся, – предложила Бет. – Интересно, сколько спален в этом доме.

«Увлечение недвижимостью перерастает в болезнь», – подумал я, поднимаясь по лестнице вслед за Бет. Покупка дома хуже, чем покупка катера. Всегда найдется катер, который еще больше, быстрее и красивее. Всегда найдется дом, который еще просторнее и современнее. Именно поэтому я всегда снимаю квартиру – чтобы не заболеть этой болезнью.

Я ощутил одновременно и печаль и удовлетворение, когда почувствовал запах. Кисло-сладкий запах, как в студенческой спальне вечером в четверг.

– Что это? – спросил я у Бет.

– Что именно?

– Запах.

– Ой… – испугалась она.

– Вот именно, – усмехнулся я.

– Это действительно то, что я думаю?

– Да.

– Что же нам делать?

– Как бы мне ни хотелось сбежать, не думаю, что это лучший выход.

– Это не она, я уверена, – сказала Бет.

– Так же уверена, что ее газировка была лишь газировкой?

– Мы же не можем совать нос в чужие дела?

– Не знаю, – сказал я, – но, по-моему, мы должны осмотреть спальни, просто чтобы успокоить свою страсть к недвижимости.

– Это можно, – ответила Бет.

По мере того как мы поднимались, запах становился сильнее.

В коридор выходило четыре двери, все были закрыты. На одной красовалась надпись «Туалет». Я оглянулся, приложил ухо к соседней двери, но ничего не услышал. Повернул ручку, заглянул. Стенной шкаф для постельного белья.

– Хорошая кладовка, – сказал я.

– О, просторные кладовки – большое достоинство дома.

Я наклонился к следующей двери, послушал. Оживленный разговор. Оживленный разговор по телевизору. Я медленно повернул ручку, приоткрыл дверь. Никаких клубов дыма. Я осторожно заглянул в комнату, увидел телевизор, по которому показывали какой-то мультфильм, и постель, потом открыл дверь пошире и наткнулся на взгляд огромных красивых карих глаз.

– Привет, – сказал я.

– Здравствуйте, – ответила девочка.

– Ты, должно быть, Белль.

– Да.

– Что показывают?

– Программу мультфильмов. Хотите посмотреть?

– Если не возражаешь.

– Не возражаю, если не будете слишком много разговаривать.

– Обещаю, – кивнул я.

– Не обещай слишком многого, – посоветовала Бет.

– У меня есть идея, – обратился я к ней. – Почему бы тебе не посмотреть остальные комнаты и не поискать Терезу? По-моему, нам нужно поговорить.

После того как за Бет закрылась дверь, я повернулся к Белль и протянул руку.

– Меня зовут Виктор.

– Тс-с-с!

– Понял, – сказал я.

Разве не смешно наблюдать, как адвокат, стараясь быть умным, задает каверзные вопросы и идет на различные ухищрения, чтобы поставить истину с ног на голову ради своего клиента, а мудрый адвокат противной стороны делает то же самое в интересах своего клиента, в то время как сидящий перед ними судья просто принимает решение? Это очень разумная система, потому что она снимает ответственность со всех участников. Мы лишь винтики в великом колесе правосудия. Наша должностная инструкция звучит так: «Будь как можно мудрее и надейся на лучшее». И сейчас, сидя рядом с Белль, находившейся на попечении матери, я почувствовал себя донельзя мудрым.

На экране телевизора скелет в просторном черном балахоне гонялся за двумя детишками, распевавшими веселую песенку. Я никогда такого не видел. Это те вещи, по которым скучаешь, если у тебя нет кабельного телевидения, что не есть хорошо. Впрочем, я также скучаю по броскам знаменитого Пэта Бернелла. Поэтому не все ли равно, по какому поводу скучать? Белль явно не занимал мультфильм: ее лицо ничего не выражало. Она была похожа на ребенка, который очень старается не расплакаться. Я хотел спросить, сколько она здесь сидит, тоскует ли по отцу и что думает о мудрых адвокатах, но вспомнил, что обещал молчать, и прикусил язык.

Минут через десять Бет распахнула дверь. Она была неожиданно бледной. Казалось, будто некий призрак восстал из-под светлых деревянных полов, схватил ее за руку и заставил забыть про увлечение недвижимостью.

– У тебя есть телефонный номер Брэдли Хьюитта? – спросила она сквозь зубы.

– Могу найти.

– Тогда немедленно позвони ему.

Глава 61

Я свернул со скоростной автострады на междугородное шоссе и поехал на юг через Честер, а потом, обогнув Уилмингтон, направился к Балтимору и дальше, к Вашингтону, округ Колумбия. По дороге я периодически посматривал в зеркало заднего вида и не замечал ни одной подозрительной машины, однако это еще ничего не значило. После истории на пляже я понял, что не имею никакого представления, как обнаружить «хвост».

Я не сомневался, что за мной следят, потому что рассказал всем и каждому, что в скором времени привезу Чарли домой. За мной следили, но я не замечал слежки. Тем не менее продолжал осторожничать. Зачем? Потому что преследователи ждали, что я буду осторожничать.

На границе с Мэрилендом я заплатил за проезд и продолжил путь на юг. Как бы ни была удобна эта трасса, она не отличалась живописным видом. Я ерзал на сиденье, пытался поймать что-нибудь интересное по радио. Спортивные комментарии, новости, классический рок. Почему всегда классический рок? Почему бы не написать свою музыку? Ну да, конечно, они написали, она им не понравилась, поэтому заводят нашу музыку. Я еще немного покрутился на сиденье, как будто мне не терпелось отлить. Хорошо, вот и стоянка. Я свернул направо, подрезал фургон и въехал на площадку.

Ударил по тормозам, выпрыгнул из машины, пару раз оглянулся и заскочил в здание. Здесь были обычные придорожные забегаловки: «Бургер кинг», «Булочки миссис Филдс», «Пицца-хат экспресс», «Попайс фрайд чикен» и, наконец – бальзам на душу, – «Ти-си-би-уай йогурт». Стоит посетить хотя бы из-за названия, как вы считаете? Но в здании также находилась кофейня «Старбакс», чтобы не заснуть, и туалет, чтобы вылить весь тот кофе, что не дает вам заснуть. Я направился сразу в туалет, слева от входа. Огляделся и открыл дверь одной из кабинок, второй с конца. Она оказалась занятой.

– Ну что, начнем, приятель? – шепотом спросил Скинк, передавая мне синий комбинезон и кепку.

Он был одет в точности как я, вплоть до галстука и туфель.

– Хорошо выглядишь, Скинк.

– В следующий раз, когда захочешь, чтобы я стал похож на тебя, оденься получше. Поторопись.

– Мне вроде как нужно пописать, – возразил я.

– Нет времени.

Я бросил ему ключи от машины и начал залезать в комбинезон.

– Я припарковался в третьем ряду сзади, прямо напротив выхода.

– Отлично.

– Ты совсем не похож на меня.

– Ничего не поделаешь. Я здесь еще немного поошиваюсь, потом закрою лицо рукой. К тому времени как они сообразят, что я не ты, вы будете уже далеко.

– Если появится мой водила.

– Это уж от тебя зависит, приятель.

– Веди себя повнимательней на выходе. Если они тебя узнают – придется туго.

– Это им нужно быть повнимательней.

– Пошел.

Я натянул кепку, пару раз качнул головой и неуклюже ссутулился, словно двенадцать часов подряд провел за баранкой большегрузной фуры. Дружески хлопнул Скинка по плечу и вышел из кабинки.

Все еще сутулясь, внимательно оглядел туалет, пока мыл руки. У писсуара стоял старик, молоденький парнишка спускал воду в кабинке. Вроде бы ничего, о чем можно было бы беспокоиться. Я состроил рожу в зеркале, поправил кепку и вышел из туалета.

Дверь, через которую я вошел в здание, была справа, и я нырнул направо, в магазинчик, продающий сладости и книги. В задней части магазинчика находился запасной выход, ведущий на заправку. Как только я переступил порог двери, со стоянки на меня рванулось бело-зеленое такси. В последнюю секунду вильнув вправо, оно притормозило прямо передо мной. Я открыл дверцу, заглянул в салон и на мгновение заколебался, прежде чем скользнуть на переднее пассажирское сиденье.

Такси рвануло к выезду на шоссе.

– Какого черта она здесь делает? – спросил я.

– Дамочка настояла на том, чтобы ехать со мной, – ответил Джоуи Прайд.

– Нужно ее где-нибудь высадить.

– Не думаю, что она согласится.

– Моника, – сердито сказал я, повернувшись к заднему сиденью. – Какого черта ты тут делаешь?

– Ты сказал, чтобы я встретилась с Джоуи.

– Передала ему сообщение – и только.

– Я забыла насчет «и только».

– Моника!

– Чарли расскажет тебе, что он знает о сестре?

– Да, расскажет.

– Тогда мне нужно быть с тобой. Я уже говорила, что слишком долго ждала правды.

– Вы что, не могли от нее избавиться, Джоуи?

– Пробовал. Так же успешно, как ты.

– А почему мы в такси? Я просил отца передать, чтобы вы взяли другую машину.

– Я так и сделал. Я взял машину у моего друга Хуки.

– Но это же все равно такси.

– Но не мое. Итак, куда мы едем?

– Скорее всего в морг. Все пропало. Это полный бардак. За вами следили?

– Нет.

– Уверены?

– У меня ястребиные глаза. Мы «чистые».

– Пока «чистые». Моника, мы никак не сможем избавиться от тебя?

– Нет, – ответила та.

– Вот дерьмо. Ладно, мне нужно позвонить. Джоуи, поезжайте на север до Двести девяносто пятой Восточной улицы, потом сверните к мемориальному мосту через Делавэр. Нам нужно попасть в Нью-Джерси.

Глава 62

Мы ехали на восток. «Если все идет по плану, – подумал я, – Скинк уведет Фреда и Луи через Балтимор к Вашингтону. Для столицы вряд ли имеет значение – двумя бандитами больше или двумя меньше. Пусть их выберут в сенат или сделают лидерами партии – может быть, тогда страна чего-нибудь добьется».

– Будет быстрее, если поедем по автостраде, – сказал Джоуи.

– Не надо, подойдет и эта дорога, – сказал я.

Нам действительно подходила двухполосная бетонка, петлявшая между городишками и фермерскими полями, пугавшая маленькие рынки, где продавали помидоры и лук. Мы ехали медленно и время от времени теснились к обочине, пропуская машины. Было похоже, что нас никто не преследует.

– Не видел Чарли лет пятнадцать-двадцать, – сказал Джоуи. – Он для меня больше память, чем реальность, легкая струйка воспоминаний. Уж и не знаю, обнять его или дать в морду.

– И того и другого понемножку, – предложил я. – Я разговаривал о вас с прокурорами, Джоуи.

– И что эти милые люди ответили?

– Они согласились на сделку. Они освободят вас от ответственности, если расскажете все, что знаете об ограблении.

– Только об ограблении?

– И о девочке тоже.

– Ну да, я так и знал, что она в этом замешана. Что значит «освобождение от ответственности»?

– Они не будут предъявлять обвинения.

– А вдруг, все рассказав, я окажусь недостойным освобождения от ответственности?

– Есть много других способов искупить вину.

– Да ну. Какие, преподобный?

Я на секунду задумался.

– Тридцать лет назад вы пытались изменить жизнь к лучшему с помощью преступления. У вас получилось не слишком хорошо. Может быть, на этот раз вам удастся изменить ее, честно признав, кто вы и что вы. Может быть, вы искупите вину, став лучше, потому что поняли правду.

– Я лучше помолчу и отсижу.

– Вам решать. Вы лучше меня знаете, каково сидеть за решеткой.

– Ты договорился за меня о сделке?

– Да.

– Чем я могу отплатить?

– Вы платите, ведя машину. Остановитесь здесь.

– Стоянка пустая.

– Ну и отлично, – сказал я.

Мы остановились на заброшенной фермерской стоянке на левой стороне дороги. «Фермерский рынок Шмидта». Торговые палатки развалились, вывески, рекламирующие молодую кукурузу и свежие помидоры, поблекли и обтрепались. Я вышел из такси и быстро осмотрел бывший рынок. Трава и кустарник разрослись, центральная часть напоминала поляну посреди дремучего леса. Между разваливающимися ларьками и дорогой был насыпан гравий, за торговой площадкой находилась еще одна стоянка, заросшая высокой травой и густым кустарником. Сбоку стоял стол для пикника, сохранившийся в довольно приличном состоянии. Это место теперь явно служило стоянкой для отдыха туристам, которые воскресным вечером возвращались домой с побережья.

– Как далеко мы от океана? – спросил я у Джоуи.

– Миль двадцать, наверное.

– Ладно, мне нужно позвонить.

– Он знает, что я с тобой? – спросил Джоуи.

– Узнает.

Я отошел в сторону, еще раз огляделся и открыл сотовый телефон.

– Поехали, – сказал я, забравшись в такси. – Продолжай двигаться на восток и смотри указатели к Оушн-Сити.

Чарли сидел на скамейке на набережной. На нем была бейсболка, черные очки и, как обычно, сандалии с носками. Прекрасное представление о маскировке. После того, что случилось последний раз, я вряд ли предпочел бы это место для встречи, но миссис Калакос приказала мне найти Чарли в том же месте, поэтому выбора у меня не было.

– Хороший костюм, – сказал я, усевшись рядом с ним и протянув ему рожок с ванильным мороженым.

– Я выгляжу как автогонщик. Я похож на автогонщика?

– Особенно сандалиями. Вам что, было трудно выбрать какое-нибудь другое место?

– Кому может прийти в голову мысль, что мы как придурки встречаемся на одном и том же углу набережной?

– Не мне, – сказал я.

– Все готово?

– Да.

– Какие условия сделки?

– Вы отвечаете на все их вопросы. Ничего не утаиваете. Рассказываете все, что знаете о банде Уорриков и ограблении – особенно о старом друге, Тедди Правитце, – и попадаете под арест не больше чем на два года. После этого программа защиты свидетелей вам обеспечена.

– Они могут передумать?

– Вряд ли. У меня на руках условия сделки в письменном виде. Кроме того, я предпринял кое-какие меры предосторожности. Они должны сдержать слово.

– Мне нужно рассказать им все?

– Да.

– Даже о девочке?

– Это самая важная часть.

– Не хочу.

– Вы долго держали это в себе, правда, Чарли?

– Не хочу об этом говорить.

– Когда-то вы сказали, что ваша жизнь превратилась в кошмар. По-моему, во всем виновато случившееся с девочкой – именно это перевернуло вашу жизнь и жизнь ваших приятелей. Вы задумали ограбление, чтобы начать новую жизнь, но посмотрите, чем все закончилось – новыми преступлениями, новой грязью. А потом вы бежали, превратились в бродягу. И все из-за девочки. Нельзя начать новую жизнь, не осознав порочность прошлых деяний.

– А что говорит мама?

– Она лишь хочет, чтобы вы вернулись домой. Чтобы попрощаться.

– Как она?

– Вообще-то выглядит бодро. Хотела показать мне свой разделочный нож.

– Я с самого начала сказал, что она переживет нас обоих. А как насчет того парня, с которым вы обещали меня свести? Как бишь его? Лайлак?

– Лавендер.

– Точно.

– Здесь вот какое дело. Я договорился с прокуратурой, что вам не нужно возвращать картину. Единственное, что может нарушить соглашение, – это ваши недомолвки. Продажа картины Лавендеру Хиллу будет противозаконной, но это преступление не оговорено в соглашении. Ложь о том, что вы не можете найти картину, поставит под угрозу сделку с прокуратурой. Но в то же время за картину можно выручить бешеные деньги. Я не могу принимать за вас решение, но могу передать мистеру Хиллу любую записку. Положите ее в запечатанный конверт, не показывая мне, и я отдам его Лавендеру. Содержание записки и ваше соглашение с Хиллом меня не касаются.

– Значит, я могу втайне от вас сказать Хиллу, где находится картина, а потом соврать копам?

– Повторяю: это может поставить под угрозу соглашение о сделке, но в принципе возможно.

– Сколько лет мне дадут за продажу картины?

– Чуть больше того, что получите.

– Может, стоит это провернуть?

– Решать вам.

– Как, по-вашему, я должен поступить?

– Вы получите кучу денег, Чарли. С такими деньгами можно жить припеваючи всю оставшуюся жизнь.

– Дайте подумать.

– Пожалуйста. Когда сделаете выбор, я отвезу вас к матери.

– Меня трясет.

– От счастья или от страха?

– А как вы думаете?

– Думаю, что вы забыли о мороженом.

Взглянув на растаявший рожок в руке, на расплывшуюся обсыпку, Чарли встал и выбросил мороженое в урну у скамейки.

– Вы готовы? – спросил я.

– Нет.

– Хорошо, тогда поехали начинать еще раз новую жизнь.

Глава 63

Это была встреча друзей, не видевшихся пару десятков лет и посвященных в страшную тайну.

Такси стояло на боковой улочке, начинавшейся от набережной. Когда мы подошли, Джоуи стоял, облокотившись на капот и сверля Чарли тяжелым взглядом. Последовало обычное рукопожатие, затем повисло неловкое молчание – не зная, что сказать друг другу, они ковыряли асфальт мысками ботинок. Я представил Чарли Монике. Услышав ее фамилию, он вопросительно склонил голову.

– Такая же, как у той девочки, – сказал он.

– Да.

– Вы родственницы?

– Я ее сестра.

Они внимательно посмотрели друг на друга и отвели глаза. И тут, разряжая обстановку, Джоуи выплеснул свой гнев.

– Ты хотел украсть нашу долю, паршивый греческий ублюдок! – заорал он. – Хотел оставить старых друзей по ту сторону счастья.

– Я бы не смог этого сделать, Джоуи.

– Мы все заслужили свой кусок добычи.

– Я это знаю, Джоуи. Я понимаю.

– Слышал о Ральфи?

– Да.

– Его прикончили твои старые приятели. Они искали тебя.

– Они уже давно мне не приятели.

– Если бы ты не раскрывал свою пасть и жил спокойно, ничего такого не случилось бы.

– Это все мать…

– О чем ты говоришь?

– Просто мать…

– Старая песенка, не так ли, Чарли? Когда ты станешь самостоятельным мужиком?

– Мне казалось, что уже стал.

– Дурак. Она будет лежать в могиле, а ты по-прежнему будешь цепляться за ее юбку: «Мама, мама, что мне делать?» Что ты собираешься делать, Чарли?

– Наверное, нам нужно рассказать полицейским о случившемся.

– Наверное, нужно. Что насчет картины?

– Не знаю.

– Она все еще у тебя?

– Я знаю, где она.

– Продашь ее?

– Может быть.

– Тогда слушай меня, греческий ублюдок. – Джоуи сделал шаг вперед и наставил указательный палец в грудь Чарли. – Мне больше не нужна доля с этой картины.

– Что?

– Можешь распоряжаться деньгами единолично.

– Ты уверен?

– Я до сих пор ее вспоминаю.

– Да, я тебя понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Я тоже о ней думаю. А после того как Виктор показал мне фотографию, я вспоминаю о ней все чаще.

– Ну и поделом тебе.

– Ребята, – прервал я их. – Это очень милая и нежная встреча, но нам нужно ехать. У нас куча дел; не забудьте, что нас ищут и хотят убить.

– Хотят убить его, – сказал Джоуи, ткнув большим пальцем в сторону Чарли.

– Думаю, им все равно, кого убивать, как по-вашему? Поехали.

Мы сели в такси: я рядом с Джоуи, Чарли и Моника сзади – и тронулись к выезду из Оушн-Сити. Поехали через кольцевую развязку на Сомерс-пойнт с ее барами и винными магазинами. Указатели советовали направиться на парковую автомагистраль Нью-Джерси, которая вела в Атлантик-Сити и прямо в сердце Филадельфии.

– Поехали туда, откуда приехали, – сказал я.

– Это совсем не по дороге, – возразил Джоуи.

– Это верно, но нам нужно сделать еще одну остановку.

– Где?

– Купим помидоров. Нет ничего лучше джерсийских помидоров прямо с грядки.

– Мы не голодны.

– Я бы не отказался от… – подал голос Чарли с заднего сиденья.

– Нужно закончить дела, – оборвал его Джоуи. – Мы не голодны.

– Это хорошо, – сказал я, – потому что их, наверное, уже раскупили.

Мы направились мимо длинных пассажей к извилистой двухполосной дороге, по которой ехали на восток. Я приказал Джоуи внимательно поглядывать в зеркальце заднего вида и сообщать обо всем, что вызывает подозрения; он ответил, что пока все чисто. Километров через пятнадцать показался заброшенный «Фермерский рынок Шмидта».

Напротив него стояла серебристая машина средних размеров, явно взятая напрокат. На столе рядом с ларьками расположилась большая корзина для пикника, из которой свисал край красно-белой клетчатой скатерти. На скамье перед корзиной, скрестив красивые ноги, с гостеприимной улыбкой на лице сидела Ронда Харрис и махала нам рукой.

Я сказал, чтобы Джоуи остановился на поросшей травой стоянке за ларьками. Такси может привлечь нежелательное внимание, в то время как одинокий автомобиль и несколько туристов, перекусывающих за столом, выглядят абсолютно естественно. Ронда подняла планку правдоподобия на новую высоту. После нескольких минут приветствий и обустройства мы все уселись за накрытым скатертью столом перед картонными тарелками с жареными цыплятами и картофельным салатом, бумажные стаканчики были наполнены газировкой и вином. В пластиковых стаканчиках горело несколько свечей.

Ронда начала было задавать Чарли вопросы, но я потребовал:

– Пообещайте, что не будете ничего предпринимать, пока я не разрешу.

– Клянусь, – сказала Ронда Харрис.

– Не хочу, чтобы мерзавец, стоящий за всеми преступлениями, удрал прежде, чем до него доберется полиция. Кроме того, я даю Чарли возможность изложить свою историю для печати до того, как им займутся федералы.

– Чтобы заставить быть честным прокурора или вашего клиента?

– И того и другого, – ответил я. – И чтобы гарантировать, что наш друг в Лос-Анджелесе получит сполна за содеянное. – Я взглянул на Чарли: – Вы готовы?

Тот кивнул.

– Ладно, Ронда, – сказал я. – Приступайте.

– Счастлива познакомиться, Чарли, – начала она с приветливой улыбкой. – Я давно вас искала.

– Тогда вам повезло, – сказал Чарли.

И прямо под гул проезжавших машин Ронда взяла интервью у Чарли Калакоса и Джоуи Прайда, записала на магнитную пленку печальную и фантастическую историю величайшего ограбления музея в городе, известном своими грабежами и воровством.

– Как насчет вашей жизни в бегах, Чарли? – спросила Ронда, как только старик закончил излагать подробности ограбления. – Расскажите, чем занимались после того, как пятнадцать лет назад внесли залог и скрылись.

– А что тут говорить? – откликнулся Чарли. – Это была не жизнь, а дерьмо.

И он начал описывать свои скитания и тягости изгнания: отвратительные квартиры, которые удавалось снимать без документов, холопскую работу, благодаря чему удавалось держаться на плаву, неспособность в отсутствие матери поставить перед собой мало-мальски значимую цель в жизни. Слушая его исповедь, я размышлял о миссис Калакос. Кем она была – чудовищем, пожирающим фантазии, или спасительницей, мешающей близким раствориться в мечтах? Столпом этого мира или утесом, о который разбивались окружающие?

– Ладно, – сказала Ронда, когда Чарли перешел к рассказу о первой встрече со мной и решении вернуться домой. – Теперь, пожалуйста, о Рембрандте. Что случилось с картиной?

– Это связано с девочкой, – потупился Чарли.

– С какой девочкой?

– С той, из-за которой заварилась вся каша, – ответил я. – Вы здесь именно для того, чтобы написать об этой девочке.

Ронда бросила на меня чуть испуганный взгляд. Желтоватые отблески заката придали ей странный, демонический вид.

– Никто не говорил мне о девочке. Что за девочка?

– Ее звали Шанталь Эдер, – сказала Моника. – Это моя сестра, и я здесь из-за нее. Чтобы услышать рассказ Чарли о Шанталь.

– Джоуи знает столько же, сколько я, – буркнул Чарли. – Мы все знали. Мы все в этом участвовали. Пусть он говорит.

– Но ты там был, – воспротивился Джоуи. – Именно тебе отдали картину. Так что это твоя история, малыш Чарли. Говори.

Чарли долго сидел неподвижно.

– Давайте, Чарли, расскажите нам о девочке, – попросила Ронда Харрис, перематывая пленку в диктофоне.

И после затянувшегося молчания Чарли заговорил.

Глава 64

Всю ночь Чарли преследовал страх. Он боялся, что их поймают на месте преступления, что выбегут охранники и начнут стрелять, что его матери придется платить за него залог в полицейском участке, что она вытрясет из него душу, когда наконец приведет домой. Ничто в его жизни не выходило так, как было задумано, поэтому он был уверен, что сумасшедшая кража не получится. Но она получилась. План Тедди сработал как хорошо отлаженный механизм, и перед ними открылся весь мир.

Когда Джоуи вез их домой в фургоне Ральфа, заваленном кучей инструментов по металлу и награбленной добычей, Чарли охватила настоящая эйфория – она охватила их всех. Он видел ее в улыбках и на залитых румянцем лицах, в сжатых кулаках. Они чувствовали себя могучими, ловкими, молодыми и энергичными, обновленными, особыми, непобедимыми. Они чувствовали себя так, словно действительно перепрыгнули пропасть, о которой говорил Тедди, и открыли в себе новых людей. И когда ехали в фургоне к своему вдруг ставшему безграничным будущему, сильнее всего они чувствовали любовь – да-да, любовь друг к другу: один за всех, и все – за одного.

Мать Ральфа была глухой, поэтому подвал его дома признали лучшим местом для заключительной фазы операции. Чарли осторожно вынул драгоценные камни из оправ. Ральф с Хьюго переплавили золотые статуэтки, серебряные медальоны, платиновые браслеты, кольца в бруски. Джоуи в это время отслеживал по приемнику рапорты полицейских о задержании подозрительных лиц и о прочесывании местности, а Тедди вел переговоры с барыгой. В сейфе было немного наличных, несколько тысяч, которые они разделили между собой, договорившись не тратить ни цента, пока не уляжется шум, но основная часть дохода должна была поступить от продажи драгоценных слитков и камней.

Однако трофеи оказались не настолько богатыми, как обещал источник информации в Фонде, хотя и таких денег они не видели ни разу в жизни. Но они не слишком огорчились. Для них важнее было то, что они приняли решение, рискнули и справились с задачей. Перед ними неожиданно открылись блестящие возможности, которые недавно выглядели такими же далекими, как луна.

А потом, всего через несколько дней после ограбления, когда газеты все еще пестрели крупными заголовками типа «Великое ограбление фонда Рандольфа», а полиция все еще рыскала в поисках грабителей, Тедди приехал на маленьком красном спортивном автомобиле, который Чарли видел впервые, и остановился прямо под верандой. Ральф в это время был на работе, чтобы не вызывать подозрений, Джоуи прослушивал полицейскую волну дома, а Хьюго ошивался в городе, поэтому Чарли один возился в подвале с награбленными сокровищами.

– Мне нужна добыча, – сказал Тедди, вынимая из багажника деревянные ящики.

– Какая добыча? – спросил Чарли.

– Вся. Я договорился с одним парнем, он возьмет улов оптом и заплатит больше, чем мы думали.

– Но разве не опасно отвозить все сразу?

– Не опасней, чем держать это здесь. – Тедди задрал рубашку и показал пистолет за поясом. – Не волнуйся, Чарли, у меня все под контролем. Помоги. Мне нужно забрать все.

– Все?

– Да, включая картины. Одну я должен отдать моему информатору.

– Хорошо, но при чем здесь вторая? Мне казалось, ты говорил, будто это наша страховка.

– Здесь не стоит оставлять ничего, – сказал Тедди. – Дом Ральфа становится опасным. Перевезу улов в другое место.

– Ребята знают об этом?

– Конечно, знают, я договорился со всеми. Просто помоги мне погрузить вещи, ладно?

– Конечно, – сказал Чарли, хотя его мучили сомнения, большие сомнения.

Тедди был какой-то не такой, какой-то чужой. Чарли хотел позвонить Ральфу на работу или пойти спросить у Джоуи, но Тедди спустился в подвал и начал собирать разбросанные по полу вещи – драгоценности и слитки металла. Не зная, как поступить, Чарли принялся упаковывать их в ящики. Они почти закончили, когда в подвал проскользнула девочка.

Вначале они ее не заметили. Они говорили о картинах, о драгоценностях, о том, как прошла операция. Они выболтали все, а она неподвижно стояла в дверях и слушала.

А потом она переступила порог, и они разом повернули головы и увидели ее широко раскрытые глаза.

Чарли знал эту совсем маленькую красивую темноволосую девочку. Она была среди тех детей, которые приходили к Тедди в переулок за подарками. Сначала пришел мальчик, потом он привел сестру, эту девочку, а затем, как голуби на крошки, слетелись другие дети. Тедди любил, когда они собирались вокруг него, любил слушать их смех, видеть неподдельную жадность – как только ребенок получал конфету, он просил еще. Но эта девочка нравилась Тедди больше всех. Тедди не был извращенцем, не испытывал сексуального тяготения к детям, но когда остальные начинали говорить, что собирать вокруг себя детей не лучшая идея, он отмахнулся. Сказал, что дети служат им прикрытием, что тем самым дом Ральфа приобретает хорошую репутацию. Но настоящая причина была в другом, и остальные это понимали. Тедди испытывал крайнюю необходимость в том, чтобы его боготворили, и дети были его паствой.

И вот теперь одна из них, его любимица, стояла в подвале с широко раскрытыми невинными глазами, но не такими невинными, какими они были накануне.

– Привет, Шанталь, – сказал Тедди.

– Привет.

– Что ты здесь делаешь?

– Просто зашла поздороваться. Услышала голоса.

– Ты не постучалась. Надо всегда стучаться.

– Хорошо. Постучусь. В следующий раз. Обещаю.

– Кстати, об обещаниях. Мы упаковываем некоторые вещи. Подойди поближе, я хочу тебе кое-что показать.

– Что?

– Подойди.

Она сделала шаг вперед.

– Посмотри на это. – Тедди протянул ей на ладони крупный блестящий предмет. – Ты знаешь, что это?

Она отрицательно покачала головой.

– Это бриллиант, – сказал Тедди. – Посмотри, какой он красивый. Какой замечательный. Хочешь его потрогать?

– Хочу.

– Вот, потрогай.

– Тедди, – сказал Чарли. – Какого черта ты делаешь?

– Заткнись, Чарли. Вот, Шанталь. Потрогай.

Она протянула руку, погладили бриллиант, словно котенка, и ее глаза разгорелись.

– Хочешь, подарю?

– Очень хочу.

– Помнишь, я подарил тебе зажигалку – она ведь тебе понравилась, да? Я мог бы подарить тебе бриллиант. Небольшой. Если ты дашь обещание. Ты можешь дать обещание, Шанталь?

– Да.

– Ты обещаешь, что никому не расскажешь о том, что сегодня видела здесь?

– Какой бриллиант ты мне подаришь?

– С твой ноготок.

– Правда?

– Конечно. Но ты обещаешь?

– Обещаю. А почему здесь яма в полу?

– Мы чиним трубы. Ты обещаешь, правда ведь?

– Обещаю.

– Вот и хорошо, Шанталь. Теперь мы с Чарли погрузим ящики в машину, а потом я подарю тебе бриллиант, ладно? Ты посиди на этом ящике и подожди меня.

– Хорошо.

– Молодец. Давай, Чарли, пошли грузить.

И они погрузили все в машину. Груз был тяжелым, но на удивление компактным – вся добыча поместилась в багажник спортивного автомобиля.

– Ладно, Чарли, – сказал Тедди, когда они закончили. – Покатайся немного по округе. Заправься. Я провожу Шанталь домой и встречу тебя здесь через полчаса.

– Она все знает, – предупредил его Чарли.

– Она никому не расскажет.

– Обязательно расскажет, она всего лишь ребенок.

– Не расскажет. Я дам ей бриллиантик и провожу домой. Буду здесь через полчаса.

– Может, мне стоит остаться?

Ответ он прочитал в глазах Тедди, холодных и безжалостных; во взгляде не было злости – лишь жестокое понимание необходимости предстоящего поступка. Чарли хотел покачать головой, но не смог – он будто окаменел. И в тот момент почувствовал, как уходит радость и надежда – особенно надежда, – утекает, словно кровь из рассеченной вены.

– Давай, Чарли, – сказал Тедди.

– Не думаю, что это стоит делать.

– Не надо думать, иди и выполняй то, что сказано.

– Тедди?

– Иди.

– Не могу.

– Кстати, Чарли, насчет той картины, которую мы взяли на случай, если все пойдет не так, как задумано… Может быть, ты ее сохранишь для всех нас?

– Куда я ее дену?

– Не знаю, придумай. Но тебе надо уехать, немного покататься. Встретимся здесь через полчаса.

И Чарли уехал. Он сел в машину, отъехал от дома, заправился, покатался по округе, а когда вернулся, Тедди ждал его под верандой. Он сказал, что отвел Шанталь домой. Сказал, что все нормально, что он гарантирует: девочка не скажет ни слова. Пообещал Чарли, что вечером встретится со всеми в этом доме, принесет деньги и они поделят их и отпразднуют удачу. А потом, когда Чарли стоял под маленькой верандой с картиной Рембрандта в картонном футляре, Тедди Правитц уехал с плодами их великого и благородного акта самосозидания.

И больше Чарли его не видел.

Глава 65

Стемнело, лица освещались только трепещущим пламенем свечей и светом фар то и дело проезжавших автомобилей. Но даже в этом неровном свете я видел слезы в глазах Чарли и на щеках Моники, видел, как Джоуи отводит жесткий взгляд. Только Ронда спокойно отнеслась к рассказу. Следя за тем, чтобы в диктофоне не кончилась пленка, она спросила:

– Почему вы его не искали?

– Думали, что он с нами свяжется, – ответил Джоуи. – Вначале мы испугались, что с ним что-то случилось. Но когда в газетах не появилось никаких сообщений, решили, что Тедди кому-нибудь из нас когда-нибудь позвонит.

– Он что-то говорил об Австралии, – сказал Чарли, утирая нос запястьем. – Что нам было делать – отправляться в Австралию? На самом деле нам не очень-то и хотелось искать этого ублюдка. Он показал мне пистолет не только чтобы доказать, что готов к неожиданностям. Это было предупреждением.

– Австралия служила для отвода глаз, – подтвердил я. – Он собирался кинуть вас с самого начала.

– Что насчет Шанталь? – спросила Моника. – Что еще вам известно? Что он с ней сделал?

Чарли взглянул на Джоуи, но тот отвернулся и уставился в землю.

– Что такое? – сказала Моника. – Скажите мне.

– Мы закапывали все, что было связано с преступлением, в подвале: одежду, оружие, оборудование для плавки металла, – ответил Джоуи. – Закапывали все, что могло нас уличить. Думали, что это надежнее, чем отвезти все на свалку. Еще раньше мы купили цемент, песок и щебень, чтобы заделать яму. Мы увидели это на следующий день после исчезновения Тедди.

– Что? – спросила Моника. – Что вы увидели? Скажите точно.

– Краешек простыни. В ней было что-то завернуто, а сверху она была присыпана землей и цементом. Я сразу понял, что там.

– О Боже мой! – проговорила Моника и разрыдалась. – Все это время… Но я бы знала. Я бы это почувствовала.

– Что вы сделали, Чарли? – спросил я.

– А что мы могли сделать? Мы вчетвером все закопали и постарались забыть.

– Именно поэтому нам не очень-то хотелось охотиться за Тедди, – сказал Джоуи. – А вы бы что сделали на нашем месте?

– Это погубило все, – вздохнул Чарли. – Все наши мечты умерли вместе с ней. Хьюго бросил нашу компанию через несколько недель, Ральфи и Джоуи терпели. Я знал кое-кого из крутых ребят и решил, что теперь гожусь только для одного дела, поэтому шепнул кому надо, что умею обращаться с замками и сейфами, и скоро вскрывал один замок за другим в банде Уорриков, но никогда больше не чувствовал радости от работы.

Я ему поверил. В истории пяти соседских парней, совершивших ограбление века, было что-то восторженное, поэтому последствия преступления были такими плачевными. Тедди и Хьюго поменяли имена, и теперь я знал, почему они это сделали. Ральф и Джоуи не добились успеха в жизни, и теперь я знал причину. Жизнь Чарли стала абсолютным кошмаром, и теперь я понимал, с чем это связано. Их попытка заново открыть себя была основана на худшем из худших преступлений – убийстве ребенка. Откуда же у них могло появиться что-то яркое и радостное?

Я поднес руку к свече, посмотрел на часы.

– Нам нужно ехать. У вас все, Ронда?

– Конечно. Спасибо вам. Это хорошая история.

– Попридержите статью, как обещали. Когда я буду готов, сообщу вам, кем стал Тедди Правитц в новой жизни после ограбления.

– Это будет интересно читающей публике?

– Это наверняка будет на первых полосах, и вы попадете в штат. А теперь сделайте одолжение, отвезите Монику домой.

Ронда повернулась к Монике, которая, казалось, пребывала в ступоре.

– Разумеется.

– Нет, – сказала Моника. – Я останусь с Виктором.

– Это опасно. Тебе лучше уехать.

– Полиция сегодня вечером будет вскрывать подвал?

– Возможно.

– Тогда я остаюсь.

– Моника…

– Не отговаривай меня, Виктор. Это моя сестра. Кто-то из семьи должен присутствовать.

Я секунду подумал и кивнул.

– Поезжайте, – сказала Ронда. – Я приберусь.

Мы медленно направились к поросшей травой стоянке и забрались в одолженное Джоуи зеленое такси. Моника села сзади и прислонилась к дверце, как можно дальше отодвинувшись от Чарли. Тот наклонился вперед, нервно потирая руки, а Джоуи нетерпеливо застучал пальцами по баранке. Я вынул сотовый телефон.

– Куда теперь, Виктор?

– Домой, – сказал я, нажимая кнопку вызова Бет.

Мы собирались отъехать, когда я увидел, что к нашей машине, прижимая сумочку, направляется Ронда.

– Подожди, – сказал я Джоуи, закрывая телефон.

Ронда облокотилась на оконный проем машины с моей стороны.

– Могу я задать еще один вопрос? Совсем о нем забыла.

– Давайте.

Она повернулась к Калакосу:

– Чарли, вы говорили, что Тедди отдал вам Рембрандта, но не сказали, что вы с ним сделали.

Я оглянулся на Чарли – тот отрицательно покачал головой.

– Он не знает, что случилось с картиной, – ответил я. – Она исчезла.

– Правда? – спросила Ронда. – Не имеете представления?

– У меня есть одна идея, – сказал Чарли. – Чертовски хорошая идея.

– Чарли, успокойтесь.

– Нет, Виктор. Джоуи не хочет иметь ничего общего с картиной, и я тоже.

– Вы уверены?

– Пусть забирает этот чертов музей. Меня будет тошнить от каждого цента, заработанного на ней. Вы сказали, что я не могу начать новую жизнь, не заплатив за прошлую. Так как же я могу ее начать с бумажником, набитым наличными, заработанными на том, что случилось?

Я ощутил знакомое разочарование, а потом вдруг понял, насколько Чарли прав.

– Хорошо, Чарли.

– Так где же картина? – поинтересовалась Ронда.

– Верстак Ральфи до сих пор стоит в подвале? – спросил Чарли.

– Да, – ответил я.

– Он сделан из водопроводных труб и деревянных досок. Я отодрал одну доску, сунул картину в трубу и вновь ее заколотил. Картина должна быть там.

– Фантастика, – сказала Ронда.

– Это не пойдет в печать, пока я не дам «добро», – предупредил я.

– Обещаю, – согласилась Ронда.

А потом перегнулась через оконную раму, как будто захотела крепко поцеловать меня. Мне стало неловко при мысли о поцелуе перед всеми после того, что мы услышали, и я отшатнулся. Ронда же цапнула ключ зажигания, заглушила мотор, вытащила ключ и шагнула прочь от машины.

– Что вы делаете? – возмутился я.

– Извините, Виктор, но я не могу дать вам уехать.

– Почему?

– Потому что мне платят не за это, голубчик.

Она открыла левой рукой сумочку, вынула аккуратный пистолетик и приставила к моему виску.

Глава 66

Я сразу догадался, что происходит. Когда Чарли ругнулся при виде пистолета, Моника испуганно ахнула, а Джоуи засмеялся, у меня в голове что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Может, я не самый ловкий адвокат, но приставьте к моей голове пистолет, и я мгновенно поумнею.

Тедди подослал ее к нам. Она была тем самым «другом из Аллентауна». Ронда, а не какой-нибудь седовласый ветеран. Она застрелила с левой руки Дубину Ральфи и Стэнфорда Куика, а теперь вознамерилась завалить нас, скопом. Моника встречалась с Тедди в Калифорнии, поэтому тоже должна была умереть. «Кто следующий?» – спрашивалось в записке, обнаруженной на груди Ральфа. Следующими оказались мы. Моя глупость доставила всех четверых к ней как жертвенных ягнят.

Но ведь я же ее проверял. Позвонил в «Ньюсдей», спросил, работает ли у них Ронда Харрис, пишущая статьи об искусстве, и меня заверили, что да, работает. Но я не спросил, как она выглядит, а разве трудно умненькой киллерше украсть чужую личность на время выполнения заказа? Кроме того, я никогда не сомневался – ни на секунду, – что должен быть кто-то, кто решит проблемы Тедди в его родном городе. Я четко усвоил, что у него всегда есть выбор. «Всегда имей запасной план, малыш, иначе стервятники расклюют тебя заживо», – сказал Теодор Перселл, и теперь его запасной план холодил мне висок.

– Значит ли это, что вы не пишете книгу? – спросил я, лихорадочно соображая, как выпутаться из неприличного положения.

– Зачем корпеть над словами, если есть гораздо более простой способ заработать? – сказала она.

– Никаких агентов? Никаких предложений перейти в штат? Никаких гонораров? Я думал, у нас есть будущее.

– О, Виктор, – она помахала пистолетом, – у вас есть будущее. Только очень короткое.

– Что происходит? – воскликнула Моника. – Виктор?

– Эта дама собирается нас убить.

– Естественно, она собирается убить нас. Но почему?

– Это расплата за то, что мы сделали с твоей сестрой, – сказал Джоуи. – Карма с пистолетом.

– Вряд ли Шанталь хотела бы мести.

– Но она ее получит, – сказала Ронда. – А после того, что я слышала, похоже, и обрадуется.

– Хорошо выглядите для ветерана корейской войны, – заметил я.

– Ветеран корейской войны – мой отец. К сожалению, с двумя протезами в бедрах он передвигается не так хорошо, как раньше, поэтому я взяла на себя управление семейным бизнесом. Это немногим сложнее, чем дрессировка.

– Это ты, идиот, привел нас к ней, – сказал Чарли.

– Выходит, я.

– Как адвокат ты ничего, Виктор, – вздохнул Чарли, – но как телохранитель…

Прежде чем он закончил, я рванул ручку и что есть силы толкнул дверцу плечом. Я надеялся, что удар отбросит Ронду от машины, но она легко отпрыгнула в сторону и дверца широко распахнулась. Я чуть не вывалился наружу, если бы не ремень безопасности. Дверца громко захлопнулась и стукнула меня.

Ронда открыла дверцу и ногой ударила меня в грудь так, что я повалился на Джоуи.

– Не будем устраивать спектакль и мусорить, – сказала она. – «Чистильщики» уже в пути.

Она направила пистолет на Чарли. И тут мы услышали резкий звук.

Рев автомобильного двигателя.

Ронда посмотрела в ту сторону, откуда раздался звук. Темный маленький автомобиль вылетел из кустарника и устремился прямо к нам.

Ронда быстро повернулась.

Стремительно приближающийся автомобиль ослепил нас светом фар.

Ронда выбросила руку в сторону невесть откуда взявшейся машины.

Автомобиль рванул вперед.

У моей головы грохнул выстрел. А затем – порыв горячего воздуха, беспорядочная путаница рыжих волос и белокожих конечностей, вопль и скрежет рвущегося металла.

Пистолет, открытая дверца и Ронда Харрис исчезли.

Глава 67

Ну, не совсем исчезли. Ронда и дверца лежали метрах в пятнадцати от нашего такси грудой окровавленной плоти и исковерканного металла. Рядом с этой грудой стоял маленький автомобиль с работающим мотором, заливая светом фар высокую траву на дальней стороне рынка. Когда я расстегнул ремень безопасности, автомобиль начал медленно разворачиваться.

Я неловко выбрался из потерявшего дверцу такси. Колени дрожали так, что я оступился и упал, порвав брюки. Ночь пахла выхлопным газом, порохом и ужасом цвета рыжей меди. И еще чем-то сладковатым и смутно знакомым. Я поднялся на ноги и огляделся. Мои спутники тоже вылезли из такси, такие же потрясенные, как я. Все трое озадаченно уставились на меня. Я пожал плечами. Мы медленно, с опаской, приблизились к маленькому автомобилю. Нам он казался диким зверем, сменившим обличье, чтобы подманить нас поближе и, прыгнув, свирепо разодрать в клочья.

Я попытался разглядеть, кто сидит в автомобиле, но свет фар слепил глаза и, даже загородившись рукой, я не смог разобрать ничего, кроме погнутого бампера, дырки от пули в ветровом стекле и треснувших стекол на приближавшихся фарах.

Неожиданно автомобиль затормозил, и дверца с водительской стороны открылась. Человек вышел, ступил вперед и попал в свет фар.

Лавендер Хилл.

– Ну, привет, Виктор. Прекрасная ночка сегодня. Чем-то напоминает юг Луизианы. Не то чтобы я был любителем тех диких мест – ведь у меня все зубы целы и я не пробовал похлебку из пиявок, – но этот район Нью-Джерси на самом деле наполнен ароматом насилия, не правда ли?

– Лав, приятель. – И это было все, что мне удалось произнести.

– Да, кхм, вы, как всегда, ироничны, не так ли, Виктор? Вы должны мне рассказать о своем путешествии на Западное побережье. Видели кинозвезд? Алан Лэдд[15] – вот он действительно был звездой. Не знаете, он все еще жив?

– Что вы здесь делаете, Лав?

– Вы сказали, что привезете своего клиента домой, чтобы он мог продать мне картину. Я подумал, что не мешает вас подстраховать. Мало ли что случается в дороге. – Лавендер кивнул на Чарли: – Это он?

– Да, – сказал я и оглянулся на Калакоса: – Чарли, это Лавендер Хилл.

– Привет, – улыбнулся Чарли. – Спасибо за…

– За то, что спас вам жизнь? Пустяки. – Лавендер взглянул на останки Ронды Харрис. – Ну, может быть, не совсем пустяки.

– Как же вам удалось выследить меня? – удивился я. – Ведь я предпринял массу предосторожностей.

– Уверен, что вы великолепно все спланировали, однако с исполнением не справились, учитывая, что в конце концов все оказались под прицелом пистолета. Но нет, я не следил за вами, дорогой Виктор.

– Тогда как вы сюда попали?

– Я следил за ней, – сказал Лавендер, показывая на бесформенную окровавленную груду из плоти и металла. – С самого начала почувствовал, что она опасна. Я знаю этот человеческий тип. Сам такой же. Разве я не говорил вам, что она убийца?

– Мне казалось, вы говорили образно.

– Вы не знаете, что меня нужно понимать буквально, Виктор? Мы знакомы достаточно долго, вам уже следовало бы это понять. Я проследил за ней до этого места. Понял, что она готовит встречу. Поставил машину на полянку в кустах и принялся ждать. Нас было трое: я, машина и направленный микрофон. Отличная игрушка, но я никогда не стал бы пользоваться ею прилюдно. В наушниках я выгляжу как лопоухая принцесса Лейя из «Звездных войн».

– Значит, вы слышали наш рассказ о девочке? – спросил я.

– Да, слышал. Очень печальный рассказ, поэтому не хочу даже вспоминать о нем. – Лавендер взглянул на часы. – Женщина с пистолетом упомянула о каких-то «чистильщиках». Полагаю, она имела в виду друзей Чарли из банды Уорриков. Наверняка они сейчас спешат сюда, чтобы скрыть трупы. Полагаю, нам следует прекратить болтать попусту. Чарлз, вы готовы продать картину?

– Нет, – ответил Калакос, – извините, я, конечно, вам обязан, вы спасли нас и все такое прочее, но я не продам картину. Я ее верну музею.

– Вы так решили? А я уже договорился о том, чтобы освободить вас от картины, причем не с вашим другом.

– Все равно ничего хорошего из этого не получится. Все, что с ней связано, оборачивается злом, если вы понимаете, о чем речь.

– Не совсем. А как насчет вас, Джозеф? Вы готовы расстаться со своей долей после стольких лет ожидания?

– Да черт с ней, – сказал Джоуи.

– А, опять разочарование, но похоже, здесь я ничего не могу поделать. Вас обоих накрыла волна дешевой сентиментальности, и я далек от мысли нарушать ваш настрой, однако несколько удивлен, что вы, Виктор, не приложили усилий, чтобы переубедить их. Лично я хотел лишь полюбоваться на эту прекрасную вещь, прежде чем доставить ее покупателю. Ну ладно, хорошо. Примите мой совет: бегите отсюда, немедленно. Мне тоже нужно спешить. Меня ждет пасхальное яйцо работы Фаберже на стоянке передвижных домиков в Толидо. Представляете? В Толидо. У изделия история, как и, впрочем, у яиц Фаберже. Кажется, последний владелец этого сувенира был расстрелян Лениным и сброшен в старую шахту. Вот и говори после этого, что прав тот, кто сильней. Чао, друзья мои.

Он забрался в разбитый автомобиль, мигнул нам на прощание фарами, объехал такси, стол для пикника, покосившиеся торговые ряды, выехал на узкую двухполосную дорогу и направился на запад – наверное, к Огайо. Он внезапно влетел в мою жизнь, поугрожал ей, спас ее и неожиданно вылетел. В этом бизнесе встречаешься с самыми разными людьми. Смешно, но я скорее всего буду по нему скучать.

– Нам нужно отсюда выбираться, – сказал я.

– Садитесь в такси, – велел Джоуи.

– Оно без дверцы, – возразил я.

– Я могу вести машину без дверцы.

– Может, оно и так, – согласился я, – но вопрос в том, через сколько минут нас остановят копы. А если не они, то «чистильщики» – Ронда Харрис, вероятно, сказала им, какая у нас машина.

– Но это же машина Хуки. Я не могу ее здесь оставить.

– Мы вернемся за ней и отремонтируем, я обещаю.

– Этот кусок дерьма не стоит ремонта, – отозвался Джоуи.

– Тогда как мы отсюда выберемся? – спросила Моника.

– Возьмем ее машину, – сказал я, показывая на окровавленную массу, лежащую на земле. – Давайте отыщем ее сумочку.

– А что, у нас есть время рыться в поисках мелочи? – полюбопытствовал Чарли.

– Нам нужны ключи от машины, – объяснил я. – И телефон. Джоуи, проверь машину – может быть, она оставила ключ в замке зажигания. А мы прочешем территорию – сумочка должна валяться где-то поблизости.

Пистолет лежал невдалеке от такси. Я осторожно поднял его за скобу спускового крючка и положил в карман пиджака. Джоуи вернулся и доложил, что машина Ронды заперта, поэтому мы продолжили поиски, медленно продвигаясь в сторону груды плоти и металла.

– У нее были красивые волосы, – сказала Моника, когда мы проходили мимо трупа. – Мне всегда хотелось иметь рыжие волосы.

Мы нашли сумочку на краю стоянки. Телефон, бумажник… Ключей от машины не было.

– Должно быть, они отлетели куда-то в кусты, – сказал я. – Вряд ли мы найдем их, даже если потратим еще час.

– Я могу вскрыть машину, – предложил Чарли.

– Разве там нет всяких электронных прибамбасов?

– Их можно отключить, – пожал плечами Джоуи.

Я повернулся и пристально посмотрел на старых подельников.

– Ладно, ладно, – закивал Джоуи, – ведь это ты составлял план. А мы просто слушались.

– Давайте, к черту, выбираться отсюда, – вздохнул я.

Через две минуты мы сидели в автомобиле Ронды с включенным мотором.

– Поехали на восток, – предложил я.

– Обратно, к побережью?

– Обратно, к автомагистрали и скоростной автостраде Атлантик-Сити.

Это несколько удлиняло путь к дому Чарли, но мне не хотелось встречаться с парочкой бандитов на узкой дорожке в Филадельфию.

Глава 68

Я не подозревал, что мы участвуем в гонке.

Конечно, мне бы следовало это знать – ведь все происходило на моих глазах. Но тогда меня заботило одно – остаться в живых. Итак, Джоуи повел машину окружным путем в Филадельфию, а я позвонил Макдейссу. Продиктовал ему номер, по которому в последний раз звонила Ронда, чтобы он отыскал ее сообщников, и дал описание Фреда и Луи. Макдейсс пообещал прислать группу захвата к «Фермерскому рынку Шмидта».

– Полицейских там ждет небольшой сюрприз, – предупредил я. – Труп.

– Черт побери, Карл, что происходит?

– Помнишь сведения о парне, который прикончил Ральфа Чуллу и Стэнфорда Куика?

– Об убийце из Аллентауна?

– Ну, в общем, ты был прав, что убийца из Аллентауна, но совсем не парень.

– Прекрати трепаться и говори по делу.

– Я раскрыл два твоих дела, ты должен прыгать от восторга. У меня в кармане даже лежит орудие убийства. А когда выяснишь, кто она, арестуй ее отца. Именно он основатель семейного бизнеса. Ты готов нас встретить?

– Мы оцепили дом миссис Калакос, а на въезде на мост Тэкони-Пальмира вас ждет эскорт полицейских машин. Вы все еще в бело-зеленом такси?

– Уже нет, – сказал я.

– Что с ним случилось?

– Небольшое ДТП. Мы едем на новой машине.

– Угнали первую попавшуюся с улицы?

– Точно.

– Может, скажешь, какой модели и какого цвета?

– Не скажу. Мне совсем не хочется, чтобы полицейский эскорт указывал всем в городе, где мы находимся. Кстати, сколько машин в эскорте? Могут считаться эскортом две ну очень большие машины?

– Не строй из себя героя дня.

– На это у меня мало шансов. Но не беспокойся, твой эскорт встретит бело-зеленое такси.

– Что-то я не понял.

– Твой эскорт встретит бело-зеленое такси и со всеми почестями проводит к дому миссис Калакос. Там он немного постоит, а потом отбудет к зданию тюрьмы. Таких мер безопасности должно хватить. Мы же встретимся в другом месте.

– Где?

– В другом. Мне нужно, чтобы ты приехал туда тихо-спокойно, без мигалок и прессы. Подожди, пока приблизится эскорт с бело-зеленым такси, а потом незаметно выскользни из дома. Возьми с собой Слокума, Хатэуэй и команду экспертов-криминалистов. Сможешь это сделать?

– Это можно. Где?

Мне не хотелось называть дом Ральфа Чуллы: испуганная ворона куста боится. И я спросил:

– Помнишь мотыгу, которую нашел в машине Стэнфорда Куика?

– Ну?

– Захвати ее. Пригодится на том же месте.

– Ты объяснишь мне, что происходит?

– Улаживаю незаконченные дела, – сказал я и отключил телефон.

Когда мы въехали в город, за рулем сидела Моника. Я не знал, кто нас будет высматривать, но полагал, что красивая женщина за баранкой не вызовет особых подозрений.

На мосту Уолта Уитмена я вызвал по сотовому Бет. Наступило время ввести в игру подсадную утку. Чуть раньше она села на железнодорожном вокзале в бело-зеленое такси и теперь кружила по городу. Водитель не был посвящен к курс дела, но я надеялся, что под защитой полиции ничего с ним не случится, да и Бет сунула ему сотню долларов. Я велел ей ехать к мосту Тэкони-Пальмира.

Когда мы катили по автостраде, Бет позвонила и доложила, что чувствует себя как в раю – ее сопровождают ангелы в полицейских машинах с мигалками и сиренами. Макдейсс знал, как организовать торжественную встречу. Я спросил ее насчет армии бандитов. Она ответила, что не слышит никаких выстрелов. Похоже, Ронда Харрис отозвала своих псов, прежде чем Лавендер Хилл навсегда ее успокоил.

Мы съехали с автострады на Коттмен-авеню, доехали до северо-восточного района и свернули налево, в глухой переулок за домом Ральфа Чуллы. Здесь все выглядело как обычно. Моника остановила серый автомобиль под верандой на заднем дворе.

Я вышел из машины, похлопал по карману, где лежал пистолет, и огляделся. Никого. Подошел к двери в подвал и медленно открыл ее. Внутри было темно.

– Здорово, – тихо сказал я.

– И тебе не хворать, – раздался шепот Макдейсса.

– Есть новости из Нью-Джерси?

– Нашли тело и задержали четырех подозрительных типов, в том числе двоих, которые подходят под описание, что ты дал мне по телефону.

– Потрясающе. Хорошо, подожди минутку.

Я помахал Монике. Она вышла из машины, огляделась и постучала по боковому стеклу. На заднем сиденье выпрямились две фигуры. Я сделал знак выходить. Они быстро выскочили из машины – так быстро, как могут выскочить два старика с затекшими спинами, – и проскользнули в дверь подвала. Мы с Моникой вошли следом.

Когда за нами закрылась дверь, в подвале вспыхнул свет, и мы увидели присутствующих. Два криминалиста с чемоданчиками, полицейские в форме с помповыми ружьями на изготовку, в сторонке – Слокум и Хатэуэй, а в центре подвала Макдейсс, облокотившийся на ручку старой мотыги.

– Рад тебя видеть, Чарли Калакос, – громко сказал Макдейсс. – Мы давно тебя искали.

– Я был в отъезде, – буркнул Чарли.

– Сейчас мы с тобой кое о чем поболтаем, – сообщил Макдейсс.

– Всему свое время, детектив, – вмешался я. – Всему свое время. Вначале нам нужно заняться серьезными делами.

Я повернулся к верстаку и не торопясь, внимательно осмотрел его. Медленно подошел. Верхние доски были оторваны от рамы, сваренной из водопроводных труб. Передние трубы по обеим сторонам были не закупорены. Я посмотрел внутрь каждой. Обе оказались пустыми.

– Сколько вы здесь находитесь? – спросил я.

– Минут десять, – ответил Слокум.

– Дверь подвала была открыта или закрыта?

– Открыта.

– Черт возьми, – сказал я. – Теперь понятно, почему он так спешил попасть в Толидо.

– О ком ты говоришь, Карл? – спросил Макдейсс.

– Я говорю о парне маленького роста, который сейчас носит имя Лавендер Хилл. Я не подозревал, что мы участвуем в гонке, но он это знал. Это он позаботился о нашей подруге из Аллентауна, детектив, а после этого, подслушав в направленный микрофон все, о чем говорил Чарли, поспешил сюда, чтобы забрать картину. Рембрандта еще раз украли.

– Мы найдем его, – посулил Макдейсс.

– Сомневаюсь, – возразил я. – Но картина с самого начала была лишь отвлекающим маневром. Так ведь, Дженна?

– С самого начала, – подтвердила она.

– Готовы к основному событию? Условия соглашения сохраняются?

– Сохраняются, – подтвердил Слокум.

– Хорошо. Джоуи Прайд, вы помните место, где была выкопана яма?

Джоуи посмотрел на меня и кивнул.

– Приступайте, – сказал я.

Джоуи окинул взглядом подвал и сделал шаг к задней стене. Подвинул какие-то ящики и показал на растрескавшийся участок неровного цементного пола:

– Здесь.

Макдейсс поднял мотыгу и кивнул сидящим в углу криминалистам. Один из них встал и направился к Макдейссу. Тут выступил вперед Чарли.

– Дайте мне. Эта дыра в полу преследовала меня полжизни. Можно я сам ее вскрою?

– Вроде как нарыв? – спросил я.

– Что-то в этом роде.

Я взглянул на Макдейсса. Он немного подумал, посмотрел на криминалиста, но тот лишь пожал плечами. Макдейсс повернулся и протянул мотыгу Чарли.

– Я тебе помогу, – сказал Джоуи Прайд и принялся раздвигать картонные коробки.

Мы окружили Чарли Калакоса. Он поднял мотыгу и с силой опустил ее.

Потресканный бетон легко крошился под тяжелыми ударами металлического инструмента. Чарли отгребал бетонные крошки и бил снова. Когда он, устав, начал тяжело дышать, за мотыгу взялся Джоуи.

Медленно, удар за ударом, расчищался путь в страшное прошлое. Мы с Чарли, Слокум и Макдейсс, Дженна Хатэуэй и Моника Эдер, криминалисты и полицейские наблюдали за работой Джоуи – кто-то с бесстрастным лицом, кто-то с готовыми брызнуть слезами. Меньшая часть присутствующих знала, что вскоре обнаружится, и боялась этого момента.

Глава 69

– Я привел его к вам, миссис Калакос, – сказал я.

– Ты хороший мальчик, Виктор, – ответила она. – Я знала, что ты сделаешь точно так, как я просила.

– Спасибо за доверие, – поклонился я.

В комнате было темно, воздух загустел от благовоний, я опять сидел в кресле рядом с постелью, в которой, как обычно, лежала миссис Калакос. Тем не менее старуха выглядела совершенно иначе. Волосы, прежде растрепанные, были красиво уложены с помощью тонких заколок. Щеки рдели от румян, губы были ярко накрашены сердечком, на лифе халата белели кружева. Черт побери!

– Так где же он? Где мой мальчик? – спросила она.

– Ждет за дверями, пока я поговорю с вами.

– Не заставляй меня ждать, Виктор. Я старая женщина, мои дни сочтены. Приведи его ко мне. Сейчас же.

– Чарли тоже очень хочет вас видеть, миссис Калакос. Он взволнован и одновременно испуган.

– Разве можно бояться жалкого мешка с костями?

– Вы его мать, – сказал я. – Этого достаточно, чтобы испугать любого, а Чарли и подавно – он слишком хорошо вас знает.

– Ты пытаешься польстить старой женщине, Виктор?

– Это не входит в мои намерения, мэм. Просто хочу сказать, что ваш сын многое испытал за последние пару недель, особенно сегодня. Несколько часов назад его опять чуть не укокошили. И что очень важно, сегодня ему пришлось откопать нечто крайне темное из своего прошлого. Нечто, связанное с ограблением, случившимся тридцать лет назад.

– Что ты хочешь сказать, Виктор? Не томи меня.

– Была убита девочка.

– Какая девочка?

– Дочка Эдеров, та, что числилась пропавшей.

– Помню.

– Ее убил Тедди, потому что она видела награбленное добро. Чарли в этом не участвовал, но знал об убийстве. Именно поэтому у вашего сына не сложилась жизнь, именно поэтому он оказался в банде Уорриков и в конце концов ударился в бега. И именно поэтому ему придется отсидеть небольшой срок в тюрьме.

– Из-за убитой девочки мой сын Чарли поломал себе жизнь?

– Так точно, мэм.

– Он даже больший дурак, чем я думала.

– Прошу вас, миссис Калакос, будьте помягче с вашим сыном.

– Вы что, думаете, я чудовище, Виктор?

– Нет, мэм, просто мать.

– Ладно, вы меня предупредили. А теперь, Виктор, не будем откладывать. Дай мне взглянуть на моего мальчика.

Я встал с кресла, подошел к двери, открыл ее и кивнул.

Первой напряженно вошла седовласая Таласса.

– Мама…

Миссис Калакос неподвижно распростерлась на постели с закрытыми глазами, как будто несколько дней лежала без сознания, а не говорила со мной всего минуту назад.

– Мама, проснись. Мама. Ты жива?

– Да, – ответила миссис Калакос голосом слабым, но трагическим, словно откликнулась из загробного мира. – Я еще жива. Что ты хочешь мне сказать, дитя мое?

– Пришел Чарлз, – громко и отчетливо оповестила Таласса, словно обращаясь к далекому собеседнику. – Мой брат и ваш сын, Чарлз. Он пришел домой попрощаться с вами.

– Чарли? Здесь? Мой Чарли? Мой сыночек? Приведи его, Таласса, приведи его ко мне, дорогая.

Таласса отступила в сторону, и в комнату вошли Чарли Калакос в наручниках и Макдейсс. Чарли опустился на колени перед матерью и положил закованные руки на постель.

– Мама.

Не открывая глаз, миссис Калакос пальцами коснулась его лысой макушки, опустила ладонь и повела ее вниз по лбу, носу, рту и подбородку.

– Это ты, Чарли?

– Да, мама.

– Ты вернулся ко мне?

– Да, мама.

– Чтобы попрощаться, как я просила?

– Да, мама.

– Наклонись ко мне, дитя мое.

– Да, мама.

Чарли привстал и чуть не уткнулся губами в щеку матери.

Правая рука миссис Калакос резко взмыла вверх и ударила Чарли по щеке. Раздался звук, похожий на выстрел.

– Какой же ты страшный дурак! – сказала миссис Калакос и устремила взгляд на сына. – Как ты мог сбежать от меня так надолго? Как ты мог оставить нас с Талассой в нищете? Как ты мог позволить своему другу убить эту девочку? Ты слабый человек и всегда был слабым. Когда ты встанешь на ноги, Чарли, и будешь мужчиной?

– Мама, – сказал он, вытирая слезы скованными руками.

– Зачем было ждать, чтобы они тебя убили? Лучше бы я убила тебя сама.

– Мама. Я пришел попрощаться.

Она приподнялась в постели.

– Почему «попрощаться»? Разве я куда-нибудь уезжаю? Ты всегда был неудачником, Чарли, вот в чем проблема. Всегда недостаточно умным, всегда недостаточно сильным.

– Мама…

– Твоя жизнь – это сплошная полоса неудач.

– Прости меня, мама, – сказал Чарли и разрыдался.

– Теперь ты оплакиваешь все, что не сделал для меня? Теперь ты плачешь? Думаешь, слезы помогут? Иди сюда, маленький никчемный дурачок. – Она протянула к нему обе руки. – Иди ко мне, сынуля, обними свою мамочку.

– Я виноват, – сказал Чарли.

– Я знаю.

– Мамочка.

– Да, сынуля. Да. Тише, не плачь, иди ко мне.

И Чарли, уже не стесняясь слез, положил голову на ее плоскую, высохшую грудь, а мать накрыла его руками и крепко прижала к себе.

Плакал Чарли, плакала стоявшая в сторонке Таласса, и миссис Калакос, прижимая к груди сына, тоже плакала.

Вся эта история началась с горячей просьбы матери привести сына домой, и теперь семья Калакос снова в сборе – старуха, обладающая мерзкой, всеподавляющей силой, старик, так и не сумевший стать самостоятельным человеком, и его сестра, увядшая в тени матери. Я свел их вместе и был рад этому. Несмотря на пафос разыгравшейся драмы, я не мог сдержать слез. В ходе этой истории мне открылись поведенческие линии разных людей, развернулись ниточки привязанностей, неприязней и предательств, в которых запутался бы сам Фрейд. Не знаю, существует ли в мире искупление, но если такая грязная история способна дать начало чему-то чистому, значит, у человечества есть надежда на светлое будущее.

Глава 70

Шанталь Эдер хоронили ясным летним днем. Газеты сообщали, что семья хочет устроить скромную церемонию прощания, что на кладбище будут только близкие родственники погибшей. Но народ пожелание Эдеров во внимание не принял. На похороны явились делегации от северо-восточных районов: Фрэнкфорда и Мейфэра, Брайдсберга и Оксфорда, Ронхерста и Тэкони, – представители всех рас и религий, молодежь, которая не знала об этой истории, и старики, которые ее успели забыть. Все пришли похоронить дитя города.

В Филадельфии всегда больше оплакивали детей, чем заботились о них.

Я стоял в задних рядах толпы. Сначала говорил священник, потом какой-то парень, похожий на генерала времен Гражданской войны, потом Моника Эдер. Я был слишком далеко, чтобы услышать каждое слово, но уловил общий смысл, интонацию выступлений. Он сводился к тому, что Шанталь была подарком небес, ее убийство – это преступление против всего человечества, а Господь столь милосерден, что, приняв невинную душу в свои божественные объятия, вернул тело домой, семье.

Наверное, в речах вскользь упоминался убийца, но большего и не требовалось. Фотографии, где полиция выводит из голливудского дома в наручниках Теодора Перселла, напечатали все серьезные и несерьезные газеты. Продюсер «Влюбленного Тони» и «Танцевальных туфелек» нанял известного адвоката и наслаждался публичностью судебного процесса. Представитель Перселла, некий Реджинальд Уинтерс, заявил, что не сомневается в оправдательном приговоре и что вскоре великий человек приступит к съемкам фильма по гениальному сценарию, права на который недавно приобрел. Я воочию представлял ликующую улыбку на лице Тедди, в то время как папарацци щелкали фотоаппаратами. Ожидали ли его крупные неприятности? Естественно, ожидали. Тем не менее он опять был в игре.

Чарли Калакос не присутствовал на похоронах: он находился под арестом. Джоуи Прайд сам решил не ходить: после всего содеянного он посчитал, что не имеет права оплакивать ребенка вместе с семьей. Но я был не один, когда маленький гробик опускали в землю. Занита Калакос настояла, чтобы я взял ее с собой. Она, словно восставший дух, покинула постель, на удивление сильная дочь отнесла ее вниз, и вот теперь она сидела в инвалидном кресле рядом со мной.

– Отвези меня к ее семье, – попросила миссис Калакос, когда похороны закончились.

Я взглянул на часы.

– Не могу, я опаздываю. Похороны заняли больше времени, чем я рассчитывал.

– Будь хорошим мальчиком и отвези меня сейчас же. Мне нужно поговорить с семьей этой девочки. Я им обязана.

Я начал было протестовать, но она отмела все мои возражения небрежным движением руки, и я медленно повез ее к полотняному навесу около еще не засыпанной могилы.

Разумеется, там выстроилась очередь. Я снова посмотрел на часы и попытался протолкаться вперед – мол, дайте дорогу инвалиду. Тщетно. Нам пришлось ждать, пока свои соболезнования не выразили все пришедшие на похороны – молодые и старые, незнакомцы и друзья.

Наконец мы очутились под навесом. Я ожидал увидеть покрасневшие глаза и распухшие носы, но ошибся. Вся семья казалась спокойной и даже почти веселой, как будто с нее сняли покров печали и неопределенности, под которым она прожила более четверти века.

– О, Виктор, а вот и вы, – сказала миссис Эдер, вставая, чтобы поприветствовать и тепло обнять меня. – Мы так рады, что вы пришли. Спасибо за все. Моника только о вас и рассказывает.

– Да уж, – смутился я.

– Наверное, трудно поддерживать отношения на большом расстоянии, – сказал мистер Эдер, пожимая мне руку. – Но я уверен: вы, дети, что-нибудь придумаете.

– Какие отношения на большом расстоянии?

– Представь меня, – прервала наш разговор миссис Калакос.

Я послушался.

– Миссис Эдер, мистер Эдер, – начал я. – Позвольте представить Заниту Калакос, мать Чарли.

Миссис Эдер посмотрела на сморщенную старуху в инвалидном кресле, и на ее лице отразилась нерешительность: она не знала, как себя вести. После долгих колебаний она радушно улыбнулась и нагнулась, чтобы пожать руку старухи.

– Я очень сожалею, – произнесла миссис Калакос, – что мой сын оказался замешан в этой истории. Он отчасти виноват в случившемся с вашей прелестной дочуркой.

– Сколько лет вашего сына не было дома, миссис Калакос?

– Пятнадцать лет я не видела своего мальчика.

– Понимаю, как это тяжело.

– Спасибо, моя дорогая.

– Я рада, что он вернулся.

– Да, вижу. Но хочу, чтобы вы знали: часть души сына – может быть, лучшая часть – лежит в могиле вместе с вашей дочерью.

– Думаю, что понимаю вас, – сказала миссис Эдер. – Спасибо за то, что пришли, – это значит для нас больше, чем вы можете себе представить.

– Живите в мире, – сказала миссис Калакос.

Когда разговор закончился, я повез ее вдоль ряда родственников. Ричард Эдер сидел рядом с отцом, его лицо ничего не выражало, зато зрачки прыгали из стороны в сторону, как мячики для пинг-понга. Он был бледен и выглядел нелепо в тесном костюме, но Ричард вышел из дома, что, по-моему, было хорошим знаком.

– Ричард, – кивнул я.

– Привет, Виктор.

– Как дела?

– А как вы думаете?

– Понемногу становится легче.

Когда мы поравнялись с Моникой, она обняла меня и прошептала в ухо:

– Спасибо, спасибо, спасибо.

В тот день она была одета скромно, под старшеклассницу, и должен сказать, что ее приветствие было для меня необыкновенно приятным.

– Это миссис Калакос, – сказал я – Мама Чарли.

– Спасибо, что пришли, – улыбнулась ей Моника.

– Я не могла не прийти, дорогая. – Старуха смерила ее взглядом. – Ты хорошенькая. У тебя в доме есть место для Виктора?

– Нет, мэм. Только для собаки.

– Жаль, хотя это значит, что у Талассы еще есть шанс.

– Выходит, наши так и не начавшиеся личные отношения мы будем поддерживать на большом расстоянии? – спросил я у Моники.

– Да. Я переезжаю. На Западное побережье.

– В Голливуд?

– Почему бы и нет? Ты все время повторяешь, что мне нужно сменить обстановку. Может, так оно и есть.

– Где остановишься?

– Лена сказала, что я могу некоторое время пожить с ней и Брайс.

– Лена?

– Да. Понимаю, что это странно, но мы с ней подружились. Мы почувствовали себя родными, как сестры. Кроме того, Лена обещала помочь мне с работой. Может быть, даже в настоящей юридической фирме. А может быть, я устроюсь кем-нибудь еще.

– Танцовщицей?

– Актрисой. Рекламные ролики и все прочее.

– Ты собираешься сниматься в кино?

– Почему бы нет? Ты же знаешь, я не стесняюсь выступать на людях. При этом ощущаю такую легкость, как будто могу летать и делать все, что вздумается. Знаешь, Виктор, похоже, что все – ты, татуировка, поездка в Лос-Анджелес, где я познакомилась с Леной, Чарли и та ужасная женщина с пистолетом – было предопределено. Шанталь хотела, чтобы я узнала правду. Когда нашли сестру, с меня как бы упали тяжелые цепи. Что делать, когда исчезает цель жизни?

– Лететь в Лос-Анджелес и сниматься в рекламе, – сказал я. – Ты будешь иметь потрясающий успех, Моника, я в этом уверен. Как сказал Тедди, для человека из Филадельфии нет ничего невозможного, нужно только выбраться из города.

– Будешь мне звонить?

– Конечно, буду.

– Виктор, ты знаком с дядей Рупертом и моей двоюродной сестрой Ронни?

Она показала на «генерала времен Гражданской войны». Но не дядя Руперт привлек мое внимание, а женщина, которая ранее сидела рядом с ним, а теперь торопливо уходила. Она с беспокойством оглянулась, и мое сердце дрогнуло.

Я встречался с ней прежде, угощал выпивкой и даже пытался приударить за ней. Черт возьми, это была женщина из бара «У Чосера», с которой я познакомился в ту ночь, когда у меня появилась татуировка. Блондинка на мотоцикле оказалась двоюродной сестрой Моники, Ронни.

– Черт возьми, – пробормотал я.

– Что? – спросила Моника.

– Сейчас вернусь. – Я оставил миссис Калакос на краю могилы и бросился вслед за Ронни.

Заметив, что я иду следом, Ронни прибавила шагу, а потом остановилась и решительно повернулась. Она была милой, носила юбку, но взгляд у нее оказался неожиданно жесткий. Я не сомневался, что она может сбить меня с ног одной левой.

– Как вы это сделали? – спросил я ее. – Подмешали снотворного в выпивку, а потом отволокли в татуировочный салон, чтобы начертать имя кузины на моей груди?

– Да, примерно так.

– Зачем?

– Чтобы хоть кто-то помнил. Детектив Хатэуэй давным-давно сказал отцу, что, по его мнению, между этими пятью парнями и Шанталь есть связь. А тут вы выступаете по телевизору, весь из себя ловкий и умный, и говорите, что пытаетесь выторговать сделку для Чарли Грека. Я подумала, что кто-то должен запомнить навек маленькую пропавшую девочку. У моего друга Тима есть татуировочный салон. Он согласился мне помочь.

– А вы не могли просто послать мне письмо?

На ее красивом лице появилась улыбка.

– Мне казалось, что так будет эффективнее. А увидев по телевизору вашу самодовольную ухмылку, я подумала, что вы этого заслуживаете. – Она опустила голову. – Однако Моника хорошо о вас отзывается, поэтому мне вроде как стыдно.

– И поделом. Я могу добиться вашего ареста за физическое насилие.

– Знаю.

– И предъявить огромный счет по суду.

– Все, что у меня есть, – это мотоцикл.

– «Харлей»?

– Думаете, у вас хватит духу ездить на нем?

– Это была отвратительная идея.

– Знаю. Если хотите, я заплачу за лазерное удаление татуировки.

– Обязательно заплатите. – Я оглянулся на семью Эдер, сидевшую под тентом, около маленькой ямы, в которую опустили крохотный гробик. – Если я буду ее удалять.

Она вопросительно наклонила голову.

– Ну, ваш приятель хорошо поработал, – объяснил я. – Кроме того, я вроде как привык к ней.

– Мне всегда нравились мужчины с татуировками, – сказала Ронни.

Я посмотрел на приятное лицо, на плечи гимнастки.

– Хотите как-нибудь встретиться и поговорить об этом?

Да-да, я знаю, что иногда становлюсь таким слюнтяем, что самому противно.

Глава 71

Из-за похорон я опоздал на подписание документов, и опоздал намного. Ворвавшись в наш кабинет для переговоров с клиентами, ожидая увидеть продавца, риелтора и нотариуса с пошлинными марками и печатями, я увидел лишь Бет, сидевшую перед грудой бумаг.

– Я все пропустил?

– Пропустил, но не много, – ответила Бет.

– Как прошло подписание?

– Никак. Я отказалась.

– Не понял.

– Я отказалась. Не стала покупать дом. Теперь я не обременена долгами и закладными, а также какой бы то ни было недвижимостью.

– Дом тебе разонравился?

– Нет, он мне очень нравится, правда. Он идеально мне подходит.

Я сел за стол и заглянул ей в глаза. Думал, что она расстроена, огорчена или еще что-нибудь в этом духе, но Бет оказалась легкомысленно счастлива.

– Почему же тогда, Бет?

– Считаешь, люди действительно могут измениться?

– Не знаю. Чарли решил вернуть картину в музей, все было по справедливости. Наверное, он действительно изменился. А Тереза Уэллмен опять вернулась к прошлому, так ведь?

– Я пришла в ужас, когда обнаружила ее, накачанную наркотиками. Ей было просто наплевать, что дочь находится в соседней комнате. Мне не нужно было браться за ее дело.

– Ты увидела в ней человека, который нуждается в помощи, и попыталась помочь.

– Я попытался помочь себе в первую очередь. Обнаружив ее, совершенно бесчувственную, я вдруг поняла, в чем моя ошибка.

– И в чем?

– Последнюю пару лет я вела себя как зануда, так ведь?

– Немного.

– Больше, чем немного. Я ныла, жаловалась и была всем недовольна – стала тем, кем всегда боялась стать. А выплата кредита, обустройство дома вообще доконали бы меня. Кроме того, Виктор, мне очень нравится быть твоим партнером, но не слишком нравятся дела, которыми занимается фирма. По-моему, мне нужно отдохнуть.

– Возьми на пару недель отпуск.

– Мне требуется больше.

– Я откажусь от уголовных дел.

– Но тебе нравится заниматься уголовными делами, и ты стал настоящим профессионалом. Ты нашел свое место в жизни, а я все еще ищу свое.

– Мы найдем его вместе.

– Не думаю. Я давно говорила, что хочу объездить мир. Хартум, Пномпень, Катманду…

– Мне казалось, что это просто разговоры.

– Были разговорами, но теперь я решила уехать. Мне всегда хотелось побывать в Катманду. Возможно, я стану другой женщиной, как только сойду с трапа самолета в Непале.

– Значит, на самом деле уезжаешь?

– Не могу дождаться этого момента.

– Когда вернешься?

– Наверное, когда кончатся деньги.

– У меня лежит гонорар за дело Калакоса. Дай мне немного времени, и я отдам тебе твою долю.

– Немного времени? Это что, чек, датированный определенным числом?

– Ну, не совсем чек. Мы работали по бартеру.

– Виктор.

– Не волнуйся, я знаю одного парня, который возьмет все сразу. По-моему, этот товар достаточно дорог.

– Оставь все себе, мне пока хватит. Больше всего меня беспокоит, что я бросаю тебя в тяжелой ситуации. Пусти мою долю на то, чтобы фирма осталась на плаву.

– «Дерринджер и Карл».

– Тебе придется убрать мою фамилию с бланка.

– Ни за что. Ты будешь нашим зарубежным представителем.

– Мне правда жаль уезжать – я влюбилась в тот дом.

– Там есть привидение. Шейла говорила, что там произошло самоубийство и с тех пор по дому бродит привидение.

– Она мне не сказала об этом.

– Не хотела пугать.

– Но я обожаю привидения.

Мы помолчали, размышляя о наших расходящихся судьбах. Потом я рассмеялся.

– Что такое? – спросила Бет.

– Представляю лицо Шейлы, когда ты сказала ей, что раздумала заключать сделку.

– Она была недовольна.

– Еще бы. Я даже вижу, как она тебя душит.

– Шейла не такая. На прощание она даже сказала, что понимает меня, что сама думала отказаться от сделки.

Я снова рассмеялся.

Вот так, в одночасье, я стал одиноким практикующим юристом. Я давно боялся такого поворота событий, боялся остаться предоставленным самому себе. Тем не менее, когда Бет сообщила новость, я почувствовал себя не так уж плохо. У меня была своя фирма, передо мной открывались новые горизонты, а в ящике стола лежала куча краденого добра, которое не нужно ни с кем делить. Естественно, я собирался скучать по Бет, но рассчитывал, что наличные, вырученные за продажу драгоценностей, меня утешат.

Но не утешили.

– Подделка, – сказал Брендан Ларуш.

Мы сидели в его офисе на улице Ювелиров, и он разгребал кучу камней и цепочек, которую я вывалил ему на стол.

– Подделка, подделка, подделка.

– О чем ты говоришь?

– А как ты думаешь, о чем я говорю, Виктор? Это все подделки, и притом не второсортные. Ты их рассматривал как следует?

– Я не силен в этом деле, поэтому не знаю, как их нужно рассматривать.

– Цепочки слишком тяжелые для золота. Скорее всего это свинец с гальваническим медным покрытием. Вместо бриллиантов – стекло. Нет ни искрения, ни глубины. Мне даже не нужна лупа, чтобы это определить. Кроме того, посмотри на цвет рубинов и сапфиров. При современных технологиях можно создавать такие цвета, что только опытный ювелир сможет отличить природный камень от искусственного, но здесь даже не нужен специалист. Подделка, подделка и еще раз подделка.

– Сколько они стоят?

– Такие безделушки продаются на вес.

– Вот это да.

– Ты разочарован?

– Мягко сказано.

– Откуда ты взял эти побрякушки?

– У одной хищной гречанки.

– Может, познакомишь? Люблю иметь дело с крутыми бабами.

– Брендан, даже при твоей крутизне эта женщина тебе не по зубам.

Вернувшись на Двадцать вторую улицу, в неряшливый маленький кабинет, я подвел итог своим приключениям, начиная с того момента, как напился до беспамятства в кабачке «У Чосера». Гонорар за дело Чарли Грека в пересчете на наличные оказался равен стоимости хорошего обеда в ресторане. Партнерство с Бет развалилось. Платить за аренду офиса и ксерокса, за воду и электричество, за услуги секретаря и за право пребывать в коллегии адвокатов нечем. «Похоже, – подумал я, глядя в лицо мрачному будущему, – придется закрыть фирму».

И тут раздался стук в дверь.

В кабинет вошел высокий печальный мужчина в черном костюме и черной шляпе с узкими полями.

Мужчина представился как Сэмюель Бьюрегард.

– Мне стыдно в этом признаться, мистер Карл, – сказал он, – но я нуждаюсь в услугах адвоката.

Я спросил, какие неприятности его преследуют.

– Пока никакие. Но возможно, операции, к которым я причастен, привлекут внимание властей.

Я спросил, какого рода операции и где.

– Об этом я предпочту умолчать. Скажу только, что они отвратительны, хотя способны доставить удовольствие человеку моего темперамента.

Я сказал, что не сомневаюсь в этом.

– Мне нужен надежный человек в этом городе, – продолжил Бьюрегард. – Человек, который знает правила игры и игроков, человек, к которому я могу обратиться в любое время дня и ночи. Человек, который немедленно займется моей ситуацией, если в том возникнет необходимость.

Я спросил, нужны ли ему мои рекомендации.

– О нет, мистер Карл. Мне нужны только вы. Я навел о вас справки и понял, что вы именно тот человек, которого я ищу.

Я сказал, что польщен.

– Значит, вы согласны?

– Возможно.

– Тогда позвольте выдать вам аванс. – Бьюрегард полез в карман длинного черного пиджака, вынул чековую книжку и заполнил бланк. – Надеюсь, этого достаточно за весьма деликатные услуги.

Я взял чек, изучил его и чуть не поперхнулся.

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться о смысле происходящего. Лавендер Хилл, этот по-своему благородный человек, сдержал свое слово, хотя я не давал ему своего. Это были комиссионные за Рембрандта, которого он выкрал из дома Дубины Ральфи и продал частному коллекционеру. Чтобы принять комиссионные за подобную сделку, требовалось нарушить все правила коллегии адвокатов, а заодно и уйму статей Уголовного кодекса штата Пенсильвания. Бет была совестью нашей фирмы, и я знал, как бы она поступила, но Бет покинула меня. Решать, что делать, предстояло мне, здесь и сейчас.

Вся история Чарли, Шанталь, Моники и моей татуировки касалась изменений в судьбе. После путешествия в Голливуд я считал, что понял, в какого человека хочу превратиться. Думал, что стану безжалостным Сэмми Гликом и схвачу за хвост птицу удачи. Но такое превращение не закончилось добром ни для Тедди Правитца, ни для Хьюго Фарра, ни для Чарли с Джоуи и Дубиной Ральфи. Ни даже для моей бабушки Гильды. Не могло оно кончиться добром и для меня. Урок, наверное, состоит в том, что изменить жизнь можно, но с одним предостережением: способ изменения заранее определяет, в кого ты превратишься.

Поэтому я решил, что, наверное, стоит поискать другой путь к благоденствию. Может быть, последовать примеру Чарли и стать человеком более простым, таким, которому можно доверять. Или стать образцом добродетели. Мне понравилось, как это звучит – образец добродетели. Я могу им стать. Могу. Правда. Почему бы и нет? И кто знает – возможно, это изменит мою жизнь так, как я никогда не предполагал. Может быть, меня подтолкнут к самосовершенствованию вибрации добра, а может, законы кармы. Нужно меняться к лучшему – вот в чем дело.

Я внимательно прочитал чек.

Обналичил ли я его?

Догадайтесь сами.

Примечания

1

Лон Чейни (1906–1973) – американский актер, игравший характерные роли в основном в фильмах ужасов. Здесь и далее примеч. пер.

2

Дональд Дж. Трамп (р. 14 июня 1946) – американский предприниматель, инвестор. Главный исполнительный директор «Трамп организейшн» – компании, спекулирующей на рынке недвижимости; основатель компании «Трамп энтертейнмент», владеющей несколькими казино. Его состояние оценивается журналом «Форбс» в 2,9 млрд. долларов.

3

Мейер Лански (настоящие имя и фамилия Майер Суховлински) (1902–1983) – американский гангстер, вместе с Лакки (Чарлзом) Лючиано основал так называемый Синдикат (национальный преступный синдикат) в США. Его называли интеллектуальной движущей силой Синдиката и финансовым магнатом мафии.

4

Джонни Кохран-младший (1937–2005) – адвокат, защищавший знаменитого убийцу О. Дж. Симпсона и поп-звезду Майкла Джексона. Приобрел известность благодаря мастерской защите жертв полицейского произвола.

5

Четырнадцатая поправка к Конституции США позволила федеральным органам власти вставать на защиту прав граждан в случае их нарушения отдельными штатами. Шестнадцатая поправка дала конгрессу США право «устанавливать и взимать налоги с доходов, каким бы ни был их источник, не распределяя эти налоги между отдельными штатами…»; в соответствии с данной поправкой взимается подоходный налог с физических лиц.

6

Логанова ягода – гибрид малины и ежевики.

7

Шерилайн Саркисян Ла Пьер (р. 1946) – американская актриса, певица, автор песен. Среди ее наград премии «Оскар», «Грэмми», «Эмми» и три «Золотых глобуса».

8

Барри Юджин Уайт (настоящее имя – Барренс Юджин Картер) (1944–2003) – американский продюсер, автор песен и певец, лауреат премии «Грэмми». Выпустил 106 золотых и 41 платиновый альбом, его пластинки разошлись общим тиражом 100 млн. по всему миру.

9

Додж-сити – город в штате Канзас. В конце XIX в., во времена покорения Дикого Запада, прославился своим «законом револьвера».

10

Уильям Пенн (1644–1718) – английский политический деятель. Купил у короля Карла II участок земли в Северной Америке для квакеров, которые подвергались преследованиям. Поселение было названо Пенсильвания. Сейчас на этом месте штат с тем же названием.

11

Грант Улисс Симпсон (1822–1885) – 18-й президент США (1869–1877), генерал; во время Гражданской войны – главнокомандующий армии Севера.

12

Жена Лота (Лотова жена) – персонаж из Библии. Она превратилась в соляной столб, когда оглянулась на горящий Содом.

13

Протонотарий – первый или главный секретарь высшей судебной инстанции.

14

Ирвинг Грант Талберг (1899–1936) – кинопромышленник, продюсер. Начинал карьеру в качестве секретаря президента нью-йоркской корпорации «Юниверсал пикчерс». С 1924 г. вице-президент корпорации «Метро-Голдвин-Майер».

15

Алан Уолбридж Лэдд (1913–1964) – американский киноактер, прославившийся в ролях совестливых героев.

Content

Уильям Лэшнер
Меченый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Примечания