Фридрих Незнанский

Прощение славянки

Возмутительница покоя

Запах утреннего кофе проник через полуоткрытую дверь спальни, и Турецкий, учуяв сквозь сон его тонкий аромат, бодро вскочил с постели. С тех пор как ее приятельница Вероника привезла из Италии кофеварку, Ирина полюбила экспериментировать с разными сортами кофе. На вид это была невзрачная металлическая штуковина, состоящая из нескольких частей, но кофе получался отменный. Кофеварка была небольшая, и иногда между супругами возникал спор, кто первым будет пить свежеприготовленный напиток – порция получалась на одного человека. Вероника однажды попыталась их примирить:

– Ребята, они там, на Западе, считают, что эта порция на двоих. Что вы никак не поделитесь?

– Это они там считают, а по нашим русским меркам и на одного маловато будет! – парировал Турецкий и выхватил кофеварку буквально из-под рук зазевавшейся жены.

Ирина тогда обиделась и наябедничала подружке, что Сашка всегда был эгоистом и что горбатого могила исправит. Но Турецкий уже молча наслаждался отвоеванным в неравной борьбе кофе и ехидно усмехался.

– Кто в доме главный добытчик, того и валенки! – наконец удосужился он обратить свое царское внимание на жену, которая с обиженным выражением лица держала кофеварку под мощной струей холодной воды. В горячем состоянии ее невозможно было раскрутить, чтобы насыпать очередную порцию, – руки обжигала.

Но сегодня ситуация выглядела вполне миролюбиво. Турецкий вышел на кухню уже умытый, приглаживая влажной рукой волосы, поцеловал Ирку и добродушно поинтересовался:

– Обскакала меня? Кофе пьешь? Ладно, сам сейчас остужу железяку, – и плотоядно заглянул в чашку жены.

– Кто рано встает, тому Бог подает, – задиристо ответила та, надкусывая нехилый бутерброд, на котором громоздились колбаса, сыр, соленый огурец, а сверху это затейливое сооружение украшали нарезанный кольцами редис, майонез и кетчуп.

– Надо же, – подивился Турецкий. – Такой ротик маленький, а сколько в него впихнуть можно!

Ирка захихикала, но бутерброд из руки не выпускала. Чашку тоже крепко держала. Турецкий уныло поставил кофеварку на огонь и принялся сооружать себе бутерброд. Ирку по утрам лучше не трогать – злая бывает. Вот дочь Нина – совсем другое дело. Просыпается с улыбкой, так же как и папа Саша. Оба они с утра настраиваются исключительно на позитив. Ждут нечаянных радостей – как сказала о них как-то Ирка с некоторой завистью. Ей самой почему-то с утра все не нравилось, в частности – ее безрадостная жизнь с командировочным мужем, который мог в любой момент сорваться в дальнюю поездку, ссылаясь на профессиональный долг. Ирина всегда считала, что в своих командировках он занимается не только выполнением профессионального долга. Иначе не собирался бы так стремительно, не скрывая радостного блеска в глазах. Лицо у него в такие минуты выглядело по-особому одухотворенным, сразу становилось ясно – предвкушает очередную нечаянную радость, что на простом, доступном каждой ревнивой жене языке означало любовное приключение. Эти энергичные сборы и стойка охотника в облике мужа-гулены вызывали у Ирки приступы ревности, и не всегда Турецкому удавалось заглушить их в зародыше. Иногда приходилось вспоминать приемы ловкости и отличной реакции спортсмена, когда в него летели некоторые предметы быта – от здоровенной папки с нотами до тривиальной домашней тапочки на стоптанной подошве. Но Саша уже наловчился играючи хватать на лету все, что попадалось под руку разгневанной жене.

Когда он удобно устроился на стуле, прихлебывая из чашки кофе, мирное семейство обсудило планы на нынешний день. Ирке удалось выцыганить у экономного мужа дополнительные деньги на хозяйство, мотивируя свою расточительность тем, что колбасу она стала покупать подороже – вкуснее. Саша спорить не стал, хотя ему лично не очень нравилась и новая колбаса, он предпочел бы на завтрак манную кашу. Ирка варила ее крайне редко, в минуты особой нежности к мужу, – боялась поправиться. Нинуля ненавидела ее с младенчества, когда бабушка впихивала в нее кашу большими порциями, добиваясь нужного веса согласно графику в книге «Здоровый ребенок». Поэтому варить манку одному Шурику эгоистичная жена считала баловством. Пусть ест что дают. Ему и так весело живется.

Августовское утро было солнечным и не жарким, градусов двадцать. Любимая температура Турецкого. Он взбежал по ступенькам Генпрокуратуры, и возле поста дежурного его рассеянный взгляд скользнул по женской невысокой фигурке с явно знакомым лицом. Едва завидев его, женщина в отчаянии бросилась к Турецкому с возгласом:

– Наконец-то, я боялась, что вас не застану!

Турецкий немного удивился бурной встрече, пригляделся – несомненно, он видел эту женщину, и не раз. Ее измученные, с влажным блеском глаза с мольбой взирали на него.

– Вы меня не узнаете, Александр Борисович? Я Соня Салтанова, из Назрани. Помните, вы останавливались у нас в гостинице «Заря» в прошлом году?

Турецкий тут же вспомнил события минувшего года. Действительно, в прошлом году он в составе комплексной бригады Генпрокуратуры проверял состояние законности в Чечне, Ингушетии и Дагестане. Сам генпрокурор Владимир Михайлович Кудрявцев возглавлял прокурорскую бригаду. В Назрани Александр останавливался в небольшой гостинице, которую ему рекомендовал как самую безопасную и надежную бывший «важняк» и его сослуживец, а ныне прокурор Ингушетии Борис Парамонов. Главным администратором гостиницы как раз и была ингушка Соня Салтанова. Но как же она изменилась за этот год! Соне было едва за тридцать, а сейчас она выглядела на все пятьдесят. Что же она пережила за это время, что оставило свой неизгладимый отпечаток на лице красавицы с синими выразительными глазами? А ведь Саша запал на нее тогда и, если бы не знал, что она без ума от русского капитана по имени Валентин, непременно приударил бы за ней. Но одна из сотрудниц гостиницы, заметив в глазах важного постояльца интерес к хозяйке, не без умысла проинформировала его о романе Сони и капитана Валентина Куликова. Так что Саше обломилось только однажды поужинать с красавицей Соней да послушать ее восхищенные рассказы о геройском капитане, влюбленность в которого она даже не пыталась скрывать. От Сони же он узнал, что Куликов часто бывает в Назрани, останавливается в этой же гостинице, но как раз в то время находился в дальней командировке. Соня ждала его со дня на день, светилась от любви, и Турецкий даже немного приревновал ее к неизвестному капитану. Пришлось благородно отказаться от мыслей поухаживать за понравившейся женщиной, что ему было несвойственно и чем он втайне гордился.

Они сидели в его кабинете, и Турецкий с жалостью смотрел на увядшее лицо женщины. По ее щекам непрерывным ручейком струились слезы, и она не могла их остановить, а напротив – плакала навзрыд, пытаясь сквозь судорожные всхлипы рассказать о своей беде. Картина событий годичной давности была знакома Турецкому. Он помнил тот жестокий бой, когда после очередного штурма удалось освободить ребят, захваченных террористами, и, переворачивая тела убитых и раненых – своих и чужаков-террористов, пересчитывая их, оказывая первую помощь легко раненным, укладывая на носилки тяжелых, все задавались вопросом: как такое могло произойти? кто виноват? почему террористам при нападении на МВД Ингушетии удалось нанести такие потери нашей армии – 79 погибших, 114 раненых?! Еще не остыла ненависть к террористам, еще не успели опомниться от беспредельного горя после потери близких товарищей, а тут еще выяснилось, что бесследно исчез капитан Валентин Куликов. Именно он со своей ротой предотвратил осуществление очередного злодеяния – захвата школы в соседнем поселке. Вовремя была получена информация о том, что террористы подготовили запасной вариант в случае неудачи с нападением на МВД Ингушетии. И капитан Куликов блокировал школу, бойцы окопались возле этого объекта и мужественно держали оборону. Выстояли. Но после боя с боевиками в общей суматохе Валентина не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Если погиб, то где тело? Кто его видел в последние минуты штурма? Ответов не было. Поползли слухи. Каких только предположений не возникало – от «геройски сгорел» до «увели прочь арабские наемники», от «пал смертью храбрых» до «сбежал к «своим», мы его давно подозревали»… У кого-то поворачивался язык и такое предположить.

Соня рассказывала известные Турецкому факты и умоляла об одном – спасти честь возлюбленного и отца их сына Марата, родившегося спустя полгода после исчезновения Куликова. Слухи о том, что Куликов сбежал с террористами и теперь верно служит им, набирали силу. Ведь бывали случаи, когда действительно русские переходили на сторону бандитов.

– А однажды, – Соня понизила голос почти до шепота, – ночью к нам постучал человек и передал привет от Алихана. Дескать, так зовут теперь Валентина. «Ждите, – сказал он, – Алихан-Валентин вернется, когда мы победим». Этот человек попросился переночевать в моем доме, и я пустила его. Ради Валентина, конечно.

По ее рассказам, она впускала на ночлег еще несколько раз и этого террориста, и других, надеясь, что это зачтется при решении бандитами судьбы ее возлюбленного, попавшего к ним в плен. А в том, что он у них в плену, она не сомневалась. Ну не мог такой человек добровольно перейти на сторону бандитов!

– Не верю я в это, не может такого быть! – рыдала Соня уже во весь голос.

Турецкий, как мог, успокоил ее. Взглянув на часы – время уже поджимало, не мог он сидеть с ней больше ни минуты, – назначил ей встречу на вечер, на восемь часов в кафе «Шоколадница» в Столешниковом переулке.

День прошел в обычных хлопотах. Следствие по делу убитого замдиректора горнообогатительного комбината из Уральска наконец сдвинулось с мертвой точки. Нашелся свидетель, который видел человека, выходившего из гостиничного номера в день убийства. Уже составили фоторобот, и дежурная по этажу подтвердила личность неизвестного. Он бывал в гостинице и до убийства, приходил к замдиректора в сопровождении двух подозрительного вида типов. Она даже высказала свое мнение, что все трое явно из уголовного мира, поскольку их оживленный разговор изобиловал блатными словечками. Два часа Турецкий просидел на совещании у начальства, но мысли несколько раз возвращались к разговору с Соней. На душе было тяжело, некий осадок безысходности отравлял настроение.

Ирина с тоской слушала пиликанье Леночки Сомовой, которая старательно исполняла «Этюд» Черни, и констатировала про себя, что это скорбное существо, вопреки ожиданиям матушки, на конкурс юных дарований не попадет. Девочка совершенно не чувствует музыку, да и техника исполнения на слабенькую троечку. Как бы убедить хамоватую, энергичную мамашу, что у девочки нет музыкального дарования? Ну не дал ей Бог! Зато у нее приятный голосок, перевела бы ее мать на хоровое отделение, там ей самое место. И тут же поморщилась от самого своего намерения поговорить с Галиной Петровной. Мать сидела за дверью в коридоре, слушала игру дочери и подсчитывала в уме будущие гонорары, которыми ее завалит Леночка, став лауреатом всевозможных конкурсов, участвуя в мировых турне. Леночка стучала деревянными пальчиками по клавишам, тоненькие косички подрагивали в такт музыке, и всеми движениями своего восьмилетнего тельца девочка выражала ненависть к этюду Черни. Тут Ирина была с ней полностью солидарна. Она его уже слушать не могла. Сколько можно – изо дня в день одно и то же. «Сейчас завою», – подумала строгая учительница Ирина Генриховна, но, взглянув на настенные часы, испытала ни с чем не сравнимое наслаждение: через минуту урок закончится, и она станет вольной пташкой.

Леночка закрыла крышку рояля точно через минуту. Теперь и она на свободе до завтрашнего дня. Мамаша немного потреплется с училкой о великом будущем Леночки, не подозревая, что ее доченька лелеет совсем другие планы. В зоопарке существует кружок юных любителей животных, и туда принимают школьников с пятого класса. Анька и Коляныч, ее дворовая компания, уже ходят в кружок, кормят из соски трех тигрят и чистят шерстку карликовых пони. Вырастут – ветеринарами будут. Леночке тоже осталось уже недолго ждать своего часа. А этот Черни, чтоб он сдох, не веки же вечные будет отравлять ее жизнь. Надо усыпить бдительность мамочки. Пусть видит, что дочка старается. А потом узнает, что ничего толком у нее не получается, тогда легче будет уговорить отпустить в кружок. Ветеринары тоже будь здоров получают. У них во дворе ветеринар тетя Оля на «Ауди» катается, каждому сыну по компьютеру купила, на неделю по сорок долларов на карманные расходы дает. А ее мамочка ни копейки. Говорит: «Сыта, обута, инструмент купили – играй да радуйся. Я в твоем возрасте на одних кашах жила, донашивала обноски старшей сестры и мечтала о губной гармошке. Да и ту мне родители не купили, хотя сосед цыган Яшка предлагал. Его отец после войны спер ее у пленного немца, когда эти фашисты школу ремонтировали».

Леночка верила в эту историю с трудом. Во-первых, война сто лет как закончилась. Во-вторых, на фиг немцы будут ремонтировать в чужой стране школу, если они привыкли воевать? И в третьих, почему нельзя было купить гармошку у цыгана? Гармошка стоит сущие копейки, а ворованная, наверное, тем более. Но мамаша вечно ее воспитывала на примерах своего тяжелого детства. По ее рассказам, она терпела одни лишения. Никакой радости. В это Леночка тоже не верила. Мамаша у нее выглядела важной дамой, жили они обеспеченно. На лице никаких следов нищеты и обездоленности. А наоборот – на пухлых щечках здоровый румянец, ручки с перевязочками, ножки крепенькие, фигурные, формой напоминают ножки рояля. А главной достопримечательностью ее пышного тела было круглое пузико, в которое плавно переходила выдающаяся грудь. Мужики на улице на нее засматривались. А от рыночных вообще отбоя не было.

– Ну как моя Леночка? – Галина Петровна, криво улыбаясь, заглянула в класс. Она недолюбливала Ирину Генриховну, подозревая, что та недооценивает талант Леночки.

– Ну вы же сами все слышали, – уклончиво ответила Ирина. – Девочка занимается, прогресс налицо. – Она решила не портить себе настроение детальной разборкой игры ученицы. Проблема, которая отложена на неопределенное время, как бы упускается из виду, значит, ее и не существует. Хотя бы ненадолго. Ирина любила обнадеживать себя таким образом, когда решение трудной задачи требовало больших душевных сил. Раз уж этой тетке так важно видеть в своем заморыше недюжинный талант, пускай тешит самолюбие. А в свободное время торгует капустой на рынке. И ей радость, и людям польза.

Едва дверь за последней на этот день ученицей закрылась, Ирина чуть не запрыгала от радости. Ура! Сейчас быстренько подкрасить губы, навести марафет – и в Столешников. У нее сегодня предстоит приятный вечер в компании с новой подружкой Еленой Гординой. До чего умная баба! Слушать ее – одно наслаждение. Одним словом, доктор наук. Да еще и психолог. Спасибо Сашке, познакомил их как-то, и теперь обе нашли друг в друге приятных собеседниц. Правда, Елена Станиславовна все-таки вела себя не совсем чтобы на равных, чуть-чуть выпендрежность в ней присутствовала. Но Ира не обижалась. Все нормально – Елена выбрала ее в свои ученицы и с большим удовольствием наставляла Иру в познании тонкой науки психологии. С неменьшей радостью Ирина впитывала новую информацию о малознакомой науке, пока однажды не решила про себя, что новое занятие постепенно так сильно увлекло ее, что затмило любовь к основной профессии. Только теперь она могла признаться себе, что слушать изо дня в день гаммы и этюды не доставляет ей ни малейшей радости. Как-то не об этом она мечтала в дни счастливой юности. В сладких грезах ей представлялся огромный концертный зал, она раскланивается после блестящего исполнения, например, вальса Шопена. Овации, бурные возгласы «браво» и «бис», со всех сторон благодарные поклонники несут букеты… А в суровой действительности имеется рутинная долбежка опостылевших этюдов негнущимися пальцами ее учеников да желание всех без исключения родителей видеть своих детей юными гениями. Это с их-то посредственными способностями! И будь она преподавателем по скрипке, изломала бы смычки об головы некоторых учеников. А так им просто повезло, что рояль неподъемный. Эту свою проблему она с Еленой уже обсудила, и та дала добро на постепенное сворачивание основной профессиональной деятельности Ирины. Сама сдвинутая на психологии, Елена нашла в лице Ирины благодарного слушателя и ученицу, к тому же не без таланта.

– Мы с тобой поработаем в этом направлении! – заявила она Ире, когда они обе в очередной раз сидели в «Шоколаднице» и попивали капуччино. – Это будет наш личный эксперимент – переподготовка для новой профессиональной деятельности под руководством доктора медицинских наук, – не преминула лишний раз напомнить о своей научной степени тщеславная старшая подруга.

Она завалила Ирину литературой, и та вскоре сузила свой «профессиональный» интерес до двух направлений – судебной медицины и психиатрии. Пока решили до поры до времени от Саши скрывать грядущие перемены в Ириной жизни. Пусть будет ему нечаянная радость, когда Ира вполне профессионально однажды блеснет перед ним каким-нибудь термином или даже поможет раскрыть дело. А тем временем Ирина иногда в домашней обстановке упражнялась в небрежном упоминании терминов, которые приводили в легкое замешательство Сашу и в неистовый восторг Ниночку. Оба думали, что новое увлечение судебной медицинской терминологией – результат довольно частых встреч с доктором Гординой. На самом деле кажущаяся легкость владения специфической терминологией была следствием кропотливой работы со специальной литературой.

– Наверняка у этого типа эксперты обнаружат буллезную эмфизему легких, – как-то указала она пальцем на раздавленного тяжелым джипом бедолагу в каком-то очередном бандитском сериале.

– Ой, – восхитилась Нинка, – какие ты интересные слова знаешь, мамочка!

– Подумаешь, мы это тоже учили в свое время, – ревниво заметил Саша, а польщенная вниманием дочери Ирина радостно расплылась в улыбке:

– Я еще и не такое знаю! Вчера в этом сериале одного сгоревшего бандюка показывали. Следователи еще решали – при жизни он сгорел или его сначала укокошили, а потом уже дом спалили, чтобы следы замести. По сюжету только следствие шло, а я сразу догадалась – раз труп находится «в позе боксера», значит, это свидетельствует о прижизненном действии пламени.

– Ну дает женщина! А еще какие признаки прижизненного действия пламени ты знаешь? – решил проверить ее неожиданные познания домашний старший следователь.

– А ты? – ехидно переспросила Ира, надеясь, что Турецкий давно учился и что-то мог и забыть. Тут-то она и блеснет.

– Я первый спросил, – не унимался Турецкий, как раз опасаясь того же – вдруг он забыл какой-то из признаков, на потеху своим женщинам.

– Легко – копоть в трахее и бронхах, высокая концентрация СО в крови и полоска неповрежденной кожи в углах глаз.

– Умница. Ставлю пятерку, – с уважением отметил талант жены Турецкий, удивляясь про себя: чем только не забита голова у его красавицы жены. К тому же добровольно запоминать подобную мерзость для трусихи Ирки – настоящий подвиг. Он еще не догадывался, что не зря жена время от времени поражает его нововыученными словечками, у нее далеко идущие планы, которые к его работе имеют самое прямое отношение. Ирка все больше утверждалась в мысли сменить профессию и шла по новому пути семимильными шагами, наверстывая зря прожитые годы.

Сегодня две подружки с разных концов города поспешали в облюбованную ими «Шоколадницу», потому что и сластенами они были изрядными. Выбор пирожных в кафе был невообразимо широк, и обе дамочки дали себе слово со временем перепробовать все. Гордина привезла порцию психологических тестов, и, увлеченно жуя пирожные и отхлебывая капуччино мелкими глотками, они примеряли тесты к общим знакомым. Но почему-то главным пациентом неизменно оказывался Турецкий, и дам это ничуть не смущало. К концу третьей серии тестов обе были твердо уверены в целом ряде психических патологий, которыми страдает их любимый «пациент». Дамы, впрочем, не сильно горевали, решив окружить его любовью и демонстрировать полное понимание не всегда адекватных его поступков. К одному из них относилось его радостное оживление перед поездкой в командировку.

– Вот скажи мне, Лена, чего он так радуется? Прямо как слабоумный, которому показали конфетку. Ведь каждая командировка сопряжена с огромным риском. Его абы зачем не посылают, всегда расследовать сложное дело, там труп на трупе лежит и трупом погоняет. А ему все хихоньки да хахоньки. А в Назрани? Я вообще не чаяла его живым увидеть. И под обстрелы попадал, и саперы перед ним шли сами на волосок от смерти…

– Низкий порог ощущения опасности… – глубокомысленно изрекла Елена, положив мощную ляжку на другую и покачивая изящной туфелькой. Ее полные, обтянутые рукавами розовой кофточки руки возлежали на столе, и она отдыхала, отставив пустую тарелочку с чашкой подальше, чтобы не мешали почивать пышным грудям, вольготно расположившимся между локтями. Ира взглянула на туфельки и в который раз удивилась маленькому размеру ног при таком крупном телосложении. «И как она ходит, как не падает на таких маленьких ножках?!» – мелькнула совсем глупая мысль, которой Ирина тут же устыдилась. Прав Шурик, когда удивляется вслух, чем забита ее голова. «Это у меня от широты интересов», – утешила себя она.

– Слушай, Ирина, я без очков далеко не вижу, а надевать, чтобы пялиться на людей, неудобно. Там в углу, за твоей спиной, мужик сидит с какой-то чеченкой, так на Александра Борисовича похож. Я уже полчаса наблюдаю, но не уверена. А ну посмотри.

Ира оглянулась и чуть не свалилась со стула. Вот паразит, даже не дожидаясь командировки, принимает чеченок прямо, можно сказать, на рабочем месте. Генпрокуратура же за углом. И ладно, если бы действительно на рабочем месте, можно было бы объяснить их встречу служебной необходимостью. А они мало того что кофе попивают, у них еще и фужеры с какой-то горячительной жидкостью стоят. Может, глинтвейн, может, грог – Ирина в меню видела, но не заказала – при прохождении психологических тестов голова должна быть ясной. Алкоголь в этом случае не для нее – пьянеет с первой рюмки. Она подавила в себе острое желание позвать Сашку и растерянно повернулась к Елене.

– Сашка… – едва выдохнула она. – И чеченская баба. Вот с кем связался, сволочь. Мало ему своих!

Ее лицо покрылось красными пятнами, в голове зашумело, лютая злоба распирала ее, и очень хотелось затеять скандал. Если бы не симпатичные мужики за соседними столиками, поглядывающие на нее с интересом, чуть ли не подмигивая, непременно подкралась бы к Сашке – и по балде его сзади. Тарелкой. А бабе с наглыми голубыми навыкате глазами морду ее кукольную раскорябать… Ирка непроизвольно сжала пальцы в кулаки, ее колотило и колбасило, гнев рвался наружу.

– Спокойно, спокойно, Ирина. Мы не дома. Дома можно дать себе волю, эмоции надо выплескивать, в себе ничего нельзя держать. А сейчас встали, официантке улыбнулись – и мелкой рысью на улицу, на свежий воздух. Только не оглядываться. Там ничего интересного не происходит.

Уже на выходе Ирина не удержалась и оглянулась. Шуркина рука лежала на руке этой выдры с глазами, как будто она страдала базедовой болезнью. Ирина всхлипнула. Сволочь, сволочь, скотина, потаскун!

– Мы еще не дома. Спокойно, – одернула ее Елена. – И вообще, не вижу причин для такой бурной реакции. Он ее что, трахает всенародно? Или целуется взасос? Ну положил ей на ладонь руку. Может, утешает. Это жест примирения, успокоения. Вот если бы он ее гладил, тогда другое дело, тогда это говорило бы об их интимных отношениях.

– Может, это его какая-нибудь бывшая приехала, а он ее утешает. Дескать, ничего, скоро я к тебе опять приеду, натрахаемся вволю, а Ирка дура будет в Москве торчать и, как всегда, ничего не узнает! – По красивому Ириному лицу катились злые слезы, но громко рыдать было неудобно – вокруг шлялся народ, и так уже поглядывали на нее с любопытством. Фигу вам, не дождетесь! Ира взяла себя в руки.

– Значит, так. – Елена продолжала свой сеанс психотерапии. – Вечер прошел замечательно. Мы очень приятно поговорили. Кофе и пирожные были восхитительны. Немножко неувязочка получилась, неожиданно нами был замечен Александр Борисович, проводящий беседу с лицом кавказской национальности. К сожалению, женского пола и привлекательной наружности. Но! – Елена подняла палец. – Что-то я не видела выражения счастья на лице этой бабы. И даже следов нежности на нем не было. Баба чем-то сильно опечалена, видать, кто-то ее резко бортанул. Хорошо бы выяснить, что за проблемы у бабы. У Александра Борисовича тоже на лице ни особой радости, ни тем более угрызений совести. Это если бы он был причиной ее великой печали. И скандал с ним лучше не затевать. Обидится и затаится. А нам нужна правда, и только правда.

– Знаешь, Лен, почему к нему так бабы липнут? – Ира шмыгнула носом, но постаралась сдержать слезы. – Он очень симпатичный. И вообще среди следователей – самый сексуальный.

– Я с тобой согласна. Александр Борисович, несомненно, обладает физической привлекательностью. Невооруженным глазом видно. А это палка о двух концах. Я ведь тебе как-то говорила, что роль физической привлекательности в установлении социальных контактов имеет огромное значение. Это способствует завышению оценки других человеческих качеств: доброты, ума, талантливости. Привлекательные люди кажутся более убедительными. Им легче получить желаемый результат.

– Это ты о чем?

– Не парься, дорогая. Это я о том, что бабы всегда к нему будут липнуть. Ну, во всяком случае, еще лет тридцать. Убедительный он у тебя.

Ирина подозрительно посмотрела на подругу: что, уже и она попала под чары ее мужа?

– Он тебя уже в чем-то убеждал?

– В том, что умница. А насчет его сексуальности ты не волнуйся. У меня не было случая убедиться в этом. Чужие мужья мне по барабану. Так что держи себя в руках и подготовься к серьезному разговору с мужем.

Проинструктировав подругу, Елена чмокнула ее в мокрую щеку и энергично замахала рукой, подзывая такси. Ирина медленно поплелась к метро, ощущая в своей жизни полный крах. В голове гвоздем засело только одно слово «сволочь». И было досадно, что никакие другие слова не хотели вытеснить это банальное уличное ругательство, которое свойственно некультурным ревнивым женам. А она ведь женщина культурная, интеллигентка в четвертом поколении… Но культурные ругательства на ум не приходили. Дома Ира умылась, привела себя в порядок. Подумав, решила не переодеваться в старенькую растянутую футболку и домашние штаны с пузырями на коленях, а выбрала для серьезного разговора с неверным мужем джинсы в обтяжку и маечку с декольте. Пусть, сволочь, оценит ее фигуру в самом выигрышном виде и поймет, чего он может лишиться в одночасье, если она его выгонит на фиг. Ирина посмотрела на себя в зеркало и опять чуть не разревелась. Она в тыщу раз лучше той лупоглазой, которой в обед сто лет, а дурак Сашка ее по руке гладил… Не гладил, ладно, но ведь касался ее руки…

В дверном замке повернулся ключ, и Ира услышала топот Сашкиных ног. Пыль с ботинок стряхивает на коврике, подлизывается. Видать, совесть мучает. Ира встречать его не вышла принципиально, она вальяжно раскинулась в кресле и читала книгу И. Крылова «В мире криминалистики». Расширяла свой кругозор. Сашка привычно выкрикнул из коридора, что он дома, долго мыл руки, пыхтел и плевался, в общем, слышался обычный набор звуков, который свидетельствовал о хорошем настроении мужа. Наконец появился перед ней, улыбаясь, как ясное солнышко, которое не ведает, что грозовая туча уже на подходе и может разразиться неистовым громом.

– Где был? – спокойно спросила Ирина, не поднимая от книги глаз.

– На работе, потом с ребятами заскочили в пивнушку, давно не собирались, – нагло врал Турецкий. А что ему еще оставалось делать? Не признаваться же, что он встречался с женщиной. Ирка таких встреч не понимает, даже если они связаны с его работой. Таких ревнивых еще поискать.

– Не стыдно врать-то? От меня ничего не скроешь! Видела я твоих «ребят». Баба лет пятидесяти, чеченка, глаза навыкате… По ручке ее гладил. Ну и вкус у тебя, Шурик. Совсем сбрендил? – Ира, помня наставления подруги, решила сразу не заводиться. Хоть попробовать свои эмоции держать в узде. А там уж как получится. В конце концов, не железная же она.

Турецкий обалдело уставился на жену. Это ж надо! И как она его углядела? Или кто-то уже успел накапать? А кто? Хоть совесть у него была чиста, но привычка юлить, когда приходилось отметать от себя подозрение в неверности, заставила его и теперь заискивающим тоном объяснить ситуацию:

– Ириш, я действительно сидел в кофейне с одной несчастной женщиной, но все было не так, как ты себе представляешь.

– Банальный ответ. Обычно так в фильмах говорит муж, которого жена застала с любовницей.

А как же все было на самом деле? – ехидно поинтересовалась Ирина.

– Ну, во-первых, эта женщина, Соня Салтанова, ингушка, а не чеченка. А во вторых, у нее беда. Да такая, что врагу не пожелаешь.

– Ну рассказывай, что за беда такая у этой несчастной, что ей на глазах у всего честного народа нужно было ручку гладить!

– А разве я гладил? – искренне удивился Александр. Он действительно не помнил, чтобы гладил Сонину руку. Но раз Ирка говорит, может, так оно и было. – Я ее утешал, потому что действительно ей очень плохо. Она сначала в Генпрокуратуре рыдала, потому что мужик ее пропал. Кстати, офицер, наш, русский. И его теперь подозревают, что он перебежал к чеченцам. А у нее сынок от него. А она мужика своего уже полгода не видела и просит, чтобы я помог его разыскать и восстановить его честь. Не верит, что он на службе у бандитов. Где он, спрашивается, если среди убитых его не нашли и слухи упорные ходят о том, что он сбежал с террористами?..

Турецкий говорил сбивчиво, но, как ему казалось, вполне убедительно. Нормальная жена сразу же прониклась бы жалостью к несчастной женщине, на которую сразу столько бед свалилось: и маленький сынок без отца растет, и сам отец в плену – жив ли он? Но Ирка с ее гипертрофированным чувством ревности, которое не на пустом месте взращивалось всю их супружескую жизнь, все-таки пренебрегла мудрым советом Гординой и накинулась на мужа, как злобная фурия:

– Ты эту историю про несчастную чеченку расскажи кому-нибудь другому! А я твоими историями сыта по горло. Сколько я их переслушала за свою жизнь, кобель ты неугомонный!

Ее понесло, и много чего нелестного услышал про себя Турецкий, на сей раз без вины виноватый. Что было особенно обидно. Впрочем, Иркины обвинения, сдобренные сочными метафорами, мало чем отличались от обычного ее репертуара. Но на этот раз гроза гремела долго, потому что одно дело догадываться, допускать, подозревать и даже представлять, а совсем другое – воочию видеть руку любимого на руке чужой бабы, которую Ирка уже успела возненавидеть на всю жизнь.

– Подожди, не заводись ты так, – пытался усмирить ее яростный гнев Турецкий, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. Он знал, что, стоит Ирке закусить удила, привести ее в чувство будет крайне трудно. Она уже слышит только себя, до нее не достучаться. Но нельзя же было допустить, чтобы она утвердилась в своей правоте и поверила в нее. – Тихо! – заорал он и стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чашка с остатками крепкого кофе, которым Ирка пыталась заглушить свое горе. Жена от неожиданности вздрогнула и на секунду замолчала. Турецкий тут же воспользовался паузой. – Я не обязан тебе докладывать о деталях, которые относятся к делу об исчезновении этого офицера. Фамилию называть не буду. Но чтобы ты убедилась, что мы с Салтановой говорили именно о нем, выслушай хотя бы меня. Впрочем, некоторые сведения у нас в прессе уже сообщались. Помнишь, в газетах писали о нападении террористов на МВД Ингушетии, в результате чего погибли 79 человек и 114 получили ранения? Тогда наших ребят захватили террористы. С тяжелейшими потерями их вскоре освободили федералы. Боевики в то же время подготовили запасной вариант – хотели захватить школу в ближнем поселке на случай неудачи с нападением на МВД Ингушетии. Под командованием этого офицера его рота блокировала школу, бойцы окопались вокруг нее и держали оборону. Но после боя его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Поползли различные слухи, и среди них слух о том, что он сбежал к «своим», якобы кое-кто уже давно подозревал о его связи с террористами. Знаешь, как бывает, когда люди еще не опомнились от горя, потеряв своих друзей?.. Мало ли что приходит в голову людям, ослепленным горем, когда ненависть жжет и нередко указывает перстом на без вины виноватого?.. Так вот, Соня с тех пор его не видела и была в полном отчаянии. Она ни на минуту не верила в его измену, а слухи о том, что он сбежал с террористами, набирали силу. Ведь бывали подобные случаи, когда перебежчики-предатели верно служили террористам. У нее через полгода после исчезновения Валентина – так зовут этого офицера – родился сын, Марат. И она заклинает меня восстановить честь его отца. Каково будет расти мальчику, зная, что он сын предателя?

Ирина слушала мужа, широко раскрыв глаза. Драматическая история звучала вполне правдоподобно. Но почему эта Соня обратилась именно к Турецкому? Откуда она его знает?

– Ты с ней давно знаком? – В голосе Ирины прозвучали нотки ревности, и Турецкий, естественно, не мог их не заметить.

– Она заведовала гостиницей в Назрани, когда я ездил туда в командировку с бригадой из Генпрокуратуры, – уверенно ответил он и посмотрел на нее своими честными глазами. Конечно, нельзя признаваться в том, что Соня ему тогда понравилась, что они даже поужинали однажды вместе в ресторанчике и что он отступился от нее только из чувства мужской солидарности с неведомым ему капитаном Куликовым и из уважения к женской верности.

Честный взгляд мужа не слишком убеждал Ирину в его искренности. Но сомнение в правоте своих действий возникло, и терзаемая сомнениями Ирина не спала всю ночь. Она вспоминала и счастливые минуты их долгого брака, и муки ревности, которые не давали ей никогда расслабиться, поскольку она хорошо знала любвеобильную натуру своего Шурки. Ну что же поделать с тем, что бабы его тоже любили, что ни одна не могла устоять перед его обаянием? Когда она поделилась своими горестями с Еленой Гординой, та сразу же нашла нужный ответ:

– Но ведь выбрал он тебя и всегда к тебе возвращается. Следовательно, ты лучше всех! Я не понимаю, как можно в себе сомневаться, если ты лучше всех! И его поведение это как раз доказывает. Как жаль, что ты поздно заинтересовалась психологией. В частности, психологией межличностных отношений. А еще точнее, отношений мужчины и женщины. Ты тогда давно бы смотрела на его похождения сквозь пальцы.

– Это отчего же? – недоверчиво переспросила Ирина.

– Да оттого, что мужчина природой создан осеменить как можно больше женщин, потому что среди мужчин смертность выше, а нужно оставить как можно больше потомства – для выживания вида.

– Так у него еще и детей по всему свету немерено?! – возмутилась Ирина. Безудержная фантазия нарисовала ей толпы детишек, которые с одинаковыми лицами, точь-в-точь ее Шурик, шагают по планете, взявшись дружно за руки. У нее даже дух перехватило от этой картины и захотелось немедленно задушить любвеобильного самца-производителя. Вождя этого неподдающегося исчислению племени.

– Не факт, – глубокомысленно произнесла Елена. – Кто-то непременно проявился бы за эти годы. Хотя бы требуя алименты. Кто-нибудь требовал?

– Нет, пока никто, – упавшим голосом произнесла Ирина и получила в ответ крепкое рукопожатие подруги. Дескать, все прекрасно, жизнь хороша и семье Турецких не грозит умереть с голоду, выплачивая многочисленным побочным детишкам алименты.

Ирина маялась тяжелыми мыслями, которые не давали ей уснуть, а Сашка рядышком всхрапывал сном здорового человека с чистой совестью. К утру несчастная, сомневающаяся жена сумела себя убедить в том, что Сашка все равно любит и ее, и Ниночку. Но пускай искупит свою вину. Может, тогда она его и простит.

– Доброе утро, – произнес, улыбаясь, виновник ее бессонной ночи, едва разлепив глаза. Все-таки улыбка у него была замечательная.

Он потянулся к ней с поцелуем, но Ирка отстранила его лицо рукой.

– Шурик, я не спала всю ночь. Все думала, думала… Я же люблю тебя до сих пор. Хоть и кровушки ты моей попил за эти годы…

При этих словах на лице мужа появилась виноватая улыбка, и он опять потянулся к ней, чтобы обнять, но Ира была непреклонна и мягким движением руки отстранила его.

– Ты знаешь… Все, что ты мне рассказал, похоже на правду. Но ты не представляешь, как я настрадалась, как измучилась за эту ночь. В общем, я тебе поверю и прощу, если ты найдешь этого человека, Валентина. Живого или…

– Или?.. – Саша горько усмехнулся. – Ты хочешь сказать – на щите или со щитом?

– Именно это я и хочу сказать, – твердо ответила Ирина. – Мне трудно поверить тебе, но я стараюсь. И только ты можешь рассеять мои сомнения и тревогу, только ты можешь помочь мне опять поверить тебе. И я жду тебя со щитом.

– Ирка, ты столько драматизма вкладываешь в эти слова! Прямо какой-то марш «Прощание славянки» получается. Правда, как музыканта я тебя понимаю. – Турецкий невесело посмотрел в грустное непреклонное лицо жены.

– Нет, прощение славянки, – поправила его Ирина. – И ты его получишь, если очень постараешься.

Когда после завтрака Турецкий стал собираться на работу и загремел ключами, открывая дверь, Ирина не вышла его проводить. И прощального поцелуя и подбадривающей улыбки, которой она обычно одаривала его, провожая на работу, он не получил. Дело становилось серьезным.

Невеселые мысли бродили в голове, и не радовало ни солнышко, ни теплое утро, ни красивые девушки, коими так богат славный город Москва. Если Ирка упрется, то не успокоится, пока своего не добьется. Но и он тоже – не срываться же на Северный Кавказ выполнять поручение своей жены! Хотя, по большому счету, в розыске капитана Куликова было заинтересовано множество лиц. Дело переставало быть приватным. Соня слезно умоляла найти своего возлюбленного, Ирка требовала найти капитана из своих соображений, но восстановить честь пропавшего офицера в глазах его боевых товарищей было куда важнее. Турецкий призадумался. И в стенах Генпрокуратуры, занимаясь множеством необходимых дел, время от времени мысленно возвращался к новой задаче. Среди дня, решив перекусить, он направился в буфет. И только поставил поднос с гороховым супом и купатами на столик в укромном уголке, увидел, как к нему направляется со своим подносом Виктор Солонин. Когда-то он стажировался в Международном антитеррористическом центре, в Германии, в Гармиш-Партенкирхене, где располагалась эта секретная школа и где одно время преподавал Турецкий. А потом они вместе участвовали в операциях. А ныне Витя, как слышал Турецкий, уже поднялся до помощника министра внутренних дел.

Встреча была сколь неожиданной, столь и радостной. Нечасто им приходилось встречаться, поэтому разговор после энергичных приветствий плавно перешел на профессиональную тему.

– Давно не виделись, смотрю, раздобрел даже малость, – оглядел его Турецкий с улыбкой. – Чем сейчас занимаешься?

– В данный момент приступаю к трапезе, – рассмеялся Солонин, – а через три часа уже буду в пути.

– И куда путь держишь, если не секрет?

– Какие секреты от тебя, Александр Борисович? В Ингушетию лечу, в служебную командировку. Дела там серьезные предстоят.

Турецкий сделал охотничью стойку.

– На ловца и зверь бежит! – радостно воскликнул он. – Виктор, то есть господин полковник, не в службу, а в дружбу, помоги в одном деле разобраться.

– Всегда пожалуйста, господин госсоветник, – пошутил Солонин, – если территориально это дело попадает в зону моего маршрута.

– Попадает, попадает, – заверил его Турецкий. – Ты же в Назрани будешь?

И кратко описал суть дела, порекомендовав заодно гостиницу «Заря» как надежную и вполне комфортную. По тамошним меркам.

– Кстати, знаешь, как имя Соня переводится с ингушского? – решил просветить он своего старого товарища. – «Одинокая». Вот она, бедняжка, в одиночестве и дожидается своего капитана, уже все слезы выплакала. Знаешь, какая красавица была? Глаз не отвести! А теперь от переживаний постарела, я ее даже не сразу узнал. Попытайся разузнать. Чем черт не шутит, вдруг тебе удастся то, что другим не удалось? Ты парень башковитый, я тебя всегда выделял.

Солонин заулыбался по поводу столь неприкрытой лести, но честно пообещал сделать все, что будет от него зависеть.

Командировка, или Ближний бой на закрытой местности

В Назрани было жарко и пыльно. Прощайте, милые сердцу прохладные московские утренние часы! Уже в десять часов утра ртутный столбик на градуснике назранского МВД показывал двадцать пять градусов. Солонин недовольно поморщился. Это что же можно ожидать днем? Жару он не выносил, поскольку юность свою провел в северных широтах, поэтому ощущение, как тело в жару начинает плавиться, истекая струйками пота, ненавидел. Эх, была бы возможность не вылезать весь день из прохладной горной речки! Или хотя бы три раза в день принимать душ! Или, на крайний случай, разрешалось при его звании ходить в шортах и майке-борцовке! Но – увы! По уставу он должен париться весь день в форме, демонстрируя местным военным властям погоны полковника внутренней службы.

Еще накануне вечером, получая ключ от номера небольшой гостиницы «Заря», он вычислил среди малочисленного гостиничного коллектива Соню Салтанову. И как только разложил в номере свой скромный скарб, отправился к ней знакомиться. Соня из холла гостиницы уже переместилась в свой маленький кабинетик и Солонина встретила со сдержанным любопытством. Он тоже смотрел на нее с интересом. Действительно красивая, но на лице застыло выражение горестного недоумения. Хотя оно вполне сочеталось с решительностью и некоторой властностью, свойственной людям, обладающим мало-мальской властью. Солонин представился, пожал ее изящную ручку, неожиданно горячую и сухую. Администратор вежливо поинтересовалась, сколько он предполагает провести времени в их замечательном городе, и, казалось, слегка была удивлена его визитом в ее кабинет. Но как только Солонин сослался на Турецкого, Соня мгновенно преобразилась. Печать официальности тотчас же исчезла с ее лица, глаза вспыхнули надеждой, и она как-то сразу похорошела. Он понял, что ей вовсе не под пятьдесят, как он решил в первый момент, а по крайней мере лет на пятнадцать меньше.

– Удобно ли нам поговорить здесь или лучше выйти на воздух? – поинтересовался он, не зная, в какой степени нужно соблюдать конспирацию.

– Мы можем поговорить здесь. – Она взглянула на часы. – Рабочий день закончился, весь персонал, кроме дежурной по этажу, уже ушел.

– Тогда расскажите мне поподробнее все, что вам известно о последнем дне, когда Куликова видели еще в бою. Возможно, по вашим наблюдениям, вы замечали в последнее время что-нибудь необычное в его поведении? Очень важна каждая деталь, даже если она вам кажется незначительной.

Он внимательно слушал ее, делая короткие записи в своем блокноте, задавал вопросы. Соня честно пыталась вспомнить каждую мелочь. Было видно, что она прилагает большие усилия, чтобы попытаться восстановить картину последних встреч с Куликовым. Исписав две страницы, немного разочарованный скудостью информации, Солонин попрощался с Соней и пообещал, что постарается выяснить все возможное. Пускай она не теряет надежды.

– Я только надеждой и живу, – тихо проговорила она и отвернулась к окну. В глазах ее стояли слезы.

В номере Виктор Солонин перечитал свои записи. Никаких зацепок, которые могли бы подсказать тайну исчезновения Куликова, не было. Что ж, нужно встретиться с кем-нибудь из роты Куликова, кто был рядом с ним во время боя с боевиками. С этими мыслями он наконец смог принять душ и крепко уснул.

Кабинет Асланбека Ошаева очень напоминал кабинет Солонина в его родном ведомстве. Такой же книжный шкаф, заполненный юридической литературой и толстыми папками, такой же письменный стол с полированной столешницей. Только вместо обычного стула – чуть ли не царский трон с высокой резной спинкой и удобными подлокотниками. Заметив взгляд московского коллеги, Асланбек усмехнулся:

– Подарок местной мебельной мастерской. Сделали на заказ одному не бедному клиенту, а тот вдруг в одночасье со всей своей семьей уехал в неизвестном направлении. Мы наводили справки – с ним все чисто, никакого криминала. Может, запугали?

В результате кресло перекочевало ко мне. Хозяин мастерской решил, что для меня оно в самый раз. А я не стал отказываться. В нем и подремать иной раз удобно… – Он хитро улыбнулся.

Но Солонин знал, что под хитрой улыбкой Ошаева скрывается жесткий и безжалостный профессионал, благодаря которому в Ингушетии раскрывались тяжелые дела, фактически висяки. Солонин приехал по его личному приглашению помочь разработать план антитеррористической операции. Опыт у него такой уже был, после чего он снискал славу охотника за головами. Благодаря его удачно разработанным операциям в прежние приезды актив назранского МВД пополнился успешным уничтожением четырех банд.

Ошаев и Солонин сели над раскрытой картой и углубились в ее изучение. Ошаев водил остро отточенным карандашом по одному из горных районов Ингушетии, граничащему с Чечней, комментировал недавние события, когда очередная чеченская банда пыталась захватить ингушское село, но нарвалась на засевших там русских и ингушских бойцов. Потери с обеих сторон были небольшие, банда почему-то быстро отошла.

– Неспроста! – размышлял вслух Ошаев. – Ощущение такое, что это была пробная вылазка… Ощупывали ситуацию: сколько там наших сил? Но мы тоже схитрили: не все орудия задействовали. Так что завтра ждем подкрепления и свои силы хотим выдвинуть немного вперед. – Он показал карандашом куда. – А на старых позициях создадим видимость активной жизни.

Солонин одобрил план Ошаева, внес и несколько своих предложений.

– Кстати, Асланбек, ты не слышал о таком русском офицере Алихане? Он исчез в прошлом году. Ходят слухи, у террористов в лагере теперь – то ли в плену, то ли добровольно с ними ушел.

– Как не слышать? Мы две недели назад одного боевика захватили, он с напарником в кустах затаился, за дорогой следил, в бинокль наблюдал. А тут наши поднимались по этой дороге, и один боец заметил блеск стекол – день солнечный был. В общем, наш боец действовал грамотно и быстро, товарищу шепнул, и оба одновременно в кусты свернули, когда их дерево от боевиков закрыло. Предупреждать остальных бойцов было опасно, боевики заметили бы.

– А если бы на засаду нарвались ваши храбрецы?

– Исключено, за полчаса до этого наша разведка донесла: все чисто. Так что одного бандита «случайно» пулей задели, он и свалился без звука, а второго успели скрутить. Вот он нам информацию и выдал. Не сразу, конечно, – нажать пришлось. И про Алихана раскололся. Дескать, смелый, отчаянный, его в кандалах держат. А с собой в горы его на себе уносили, ранение у него тяжелое было, без сознания среди трупов лежал. Но пока не убивают, у них свой интерес. Хотят обменять на одного их боевика, он у наших сидит в «мешке» уже полтора месяца. Говорил, что, если обменять не удастся, Алихан сам помрет, пули тратить не будут. Они его почти не кормят, сволочи. Мы спросили: где их база? Он только на третий день сказал. Пришли, а их и след простыл. Не дождались своих лазутчиков и с места снялись. Времени-то понять, что неладное что-то случилось с их разведчиками, у них было предостаточно… Алихана, естественно, с собой увели.

Солонин слушал Ошаева и мысленно уже докладывал Турецкому, что слухи о капитане Куликове подтвердились. Неизвестно, где он, но то, что теперь его действительно зовут Алиханом и в плен он попал не по своей воле, – уже какая-то информация.

– Слушай, Асланбек, а кто будет командовать операцией? – как бы невзначай поинтересовался Солонин.

– Молодой полковник Мазур, его всего три месяца назад повысили. Он у нас местная знаменитость. Недавно банду Руслана Салатаева разгромил. Ох допекали они нас! Действовали нагло, применяя обычную для них тактику. Стекались в какой-нибудь заранее намеченный пункт под видом мирных жителей. Потом командир сосредоточивал их ночью и обеспечивал концентрацию пулеметов и гранатометов. В назначенное время такой летучий отряд начинает внезапно атаку. Если атака захлебнется благодаря отпору федералов, отряд тут же рассредоточивается на мобильные группы, которые продолжают атаковать намеченную цель. И состав групп у них обычный – снайпер, пулеметчик, гранатометчик и автоматчик, который прикрывает всю группу огнем. Да что тебе говорить, сам знаешь. И исчезают, прямо растворяются в лесах. Но разведдозор Мазура их выследил. А затем отряд устроил засаду, когда они направлялись на очередную операцию.

– Да, ничего не изменилось со времен Шамиля, разве что огневые средства и связь другие и вместо лошадей – броня. Я читал как-то материалы по военной истории времен генерала Ермолова. Попался мне дневник офицера императорской армии времен Кавказской войны первой половины девятнадцатого века. Так он сравнивал чеченцев с роями ос, внезапно нападающими и так же внезапно исчезающими.

– Мы знаем об этом… Иногда противоречивые чувства возникают. Скажи, как они могут относиться к русским, если в Кавказской войне при Александре Первом Чечня потеряла больше половины своего населения? А во время Отечественной войны, в 1944 году, сколько их было депортировано, знаешь?

– Представляю…

– То-то и оно… Почти четыреста тысяч чеченцев и под сотню тысяч ингушей. Причем вывозили поголовно всех, от грудных младенцев до глубоких стариков.

– Кстати, в прошлый свой приезд в Назрань я разговаривал с чеченскими боевиками, которых удалось захватить в плен. На вопрос, почему они так зверствуют, у них один ответ: Россия триста лет пытается уничтожить чеченский народ.

– К сожалению, именно так они и думают. Чечня и ныне воинственное анархическое общество. У них даже пословица есть соответствующая – «От смерти бегать стыдно». Неудивительно, что они победили в последней войне. Хотя по статистике на одного чеченского бойца приходилось по пятнадцать русских. Как жаль, что мы не учимся на своих исторических ошибках…

– Если бы это зависело от нас. Кстати, а этот твой полковник Мазур сейчас в пределах досягаемости?

– Познакомить вас? – спросил Ошаев. – Сейчас приглашу его.

Прошло совсем немного времени, и в кабинет Ошаева вошел сухощавый, среднего роста совсем еще молодой человек. Узкое, изрытое оспой лицо было неулыбчивым, жесткий взгляд круглых глаз цепко скользнул по лицу Солонина. Стало как-то неуютно от этого холодного взгляда, который ничего доброжелательного не выражал. Ошаев представил московскому коллеге вошедшего, тот протянул руку, и Солонин пожал ее, ощущая шершавую бугристую ладонь, будто полковнику ежедневно приходилось рыть окопы. Поговорили о предстоящей операции, и, когда Ошаев сообщил Мазуру, что с ними в отряде пойдет Солонин, тот сдержанно заметил:

– Слышал о вас. Рад, что благодаря вам укрепится наш личный состав.

– Ну что вы, думаю, именно ваш опыт бесценен, – любезно ответил Солонин.

– А уж как нам пригодится ваш опыт! – впервые улыбнулся Мазур, и его лицо немного смягчилось. – О вас тут легенды рассказывают, будто что вы на слух по плотности огня противника умеете определять его численность, вооружение, и даже где он сосредоточивает основные силы.

– К сожалению, ни в одном военном училище не обучают, как на слух по силе огня оценить противника. Меня этому обучил наш командир роты, который Афганистан прошел.

– Вот и воспользуемся вашими навыками, ведь наша ближайшая операция будет происходить на закрытой местности.

Ошаев взглянул на настенные часы.

– А не пора ли нам пойти поужинать? Мы уже все обсудили, самое время и передохнуть, – вмешался он в разговор, довольный, что обычно сдержанный и даже немного угрюмый Мазур нашел общий язык с Солониным.

Ужинать пошли в ближайшее кафе. Каково же было удивление Солонина, когда вместо скромного столика на троих он увидел в небольшом, уютном зале несколько сдвинутых вместе столов, заставленных дымящимися тарелками и супницами. Кормить гостя из центра готовились всерьез. Несколько мужчин довольно бандитского вида обслуживали гостей. За столом, как положено на Кавказе, сидели одни мужчины, и все в военной форме.

– Звездный стол! – оценил встречу Солонин.

– Да, можно сбиться, пересчитывая звездочки на погонах! – пошутил Ошаев. – Но надеюсь, пища богов затмит сияние наших звезд! – пафосно закончил он небольшую прелюдию к главному тосту: – За нашего гостя, который отложил свои важные дела и протянул нам руку помощи!

Все радостно зашевелились, послышался звон бокалов, в которых искрилось темное красное вино. На вкус оно было терпким и приятно обволакивало гортань. Мясо источало восхитительный аромат, и Солонин с наслаждением впился в него крепкими зубами.

– Жаль, что я женился не на ингушке, – посетовал Виктор. – Такое вкусное мясо никто, кроме ваших женщин, не умеет готовить!

– А я бы от русской жены не отказался, – возразил Асланбек. – Какие щи они варят, сказка!

Мужчины принялись обсуждать гастрономические достижения различных кухонь мира, и никто не вспоминал, что, возможно, это пиршество может оказаться последним в жизни кого-нибудь из них: через день предстояло выходить в горы.

Турецкий поднял трубку внутреннего телефона и, заслышав голос Солонина, радушно пригласил его зайти в кабинет.

– Ну герой, герой! – похлопал он по плечу своего бывшего любимчика-курсанта. – Притом «Герой» с большой буквы. Слышал, что тебя представили к награде. – Оглядел его со всех сторон и удовлетворенно добавил: – И загорел, и похудел. А в командировке-то всего месяц был. Ну рассказывай, за что орден отхватил.

Они присели на мягкий диван, расслабленно откинулись на спинку. Солонин стал подробно докладывать о знакомстве и разговоре с Соней Салтановой. Турецкий нетерпеливо дожидался самого интересного. Он уже знал о том, что группа Мазура и Солонина освободила из плена русского капитана. Но, видимо, Солонин решил оставить эту информацию на десерт, с чем Александр Борисович был согласен. Он сам любил приберегать самое интересное напоследок. А пока он засыпал Солонина вопросами о боевых действиях федералов в горах.

– Кто руководил операцией? – Турецкий хотел услышать знакомое имя, и Солонин его назвал:

– Полковник Мазур, молодой совсем. Может, вы его и не помните. Но он вас знает, как-то сопровождал в одной вашей командировке. Когда вы в Назрани были.

– Погоди, припоминаю Мазура… – задумчиво произнес Турецкий. – Худой такой, лицо узкое, со следами оспы, проницательный взгляд. Смотри, уже полковником стал!

– Точно, он. А взгляд его не просто проницательный. Как-то даже неуютно становится под прицелом его взгляда.

– Хорошо сказал – под прицелом, – подметил удачное сравнение Турецкий.

– План операции, по существу, мы вместе разрабатывали. Он предложил под вечер выходить, аргументировал убедительно. Я-то сторонник утренних рейдов. Но он крепкую команду сколотил, там и спецназ, и омоновцы. Словом, специалисты, которые ночной бой вести могут с завязанными глазами. Это я фигурально говорю.

– Ну рассказывай, как бандитов брали, – с мальчишеским интересом слушал его Турецкий.

– В горы начали подниматься, солнце уже к закату клонилось. До места дошли без приключений. У них база в лесу, в бывшей деревне. Там, видать, не один бой проходил. Разрушений много, жителей – никого. Даже собак нет.

– Ну это вам на руку, собаки чужаков сразу чуют, лай бы подняли.

– Поначалу нам удалось близко подползти и врасплох их застать, там трава некошеная, хозяев-то нет. В бинокль понаблюдали – парочку арабов углядели, даже негра одного.

– Да к ним наемники как пчелы на мед летят, боевики им такие деньги платят. А в наемники, сам знаешь, за деньгами идут. Им все равно, в кого стрелять. Ну а дальше? – перебил себя Турецкий.

– Эти бородачи – люди стреляные, заметались, забегали, оружие у них наготове. Ответную стрельбу открыли. Пристрелялись, такой ураганный огонь пошел! Но мы постоянно перемещались. И преимущество все равно за нами оставалось некоторое время. Солнце закатилось, темень, но у нас приборы ночного видения. Мы цепью залегли, с двух сторон. Открыли стрельбу из гранатометов. И позиции сразу меняли по правому и левому флангам.

– А сколько их было?

– Подсчитали после боя – двадцать два человека уложили. Пальба с обеих сторон такая стояла, да еще эхо ее разносило, как будто две армии сражались. Трассирующие со всех сторон огненными стрелами, – вдохновенно продолжал Солонин, и глаза его горели. Турецкий тоже пришел в возбуждение, он слушал рассказ своего собеседника как захватывающую историю. – А потом по одному дому как жахнули, а там, оказывается, склад боеприпасов. Как рвануло! Красота! Огонь полыхает, гранаты рвутся, прямо фейерверк во вселенском масштабе!

– Слушай, Виктор, а ты стихи, часом, не пишешь? У тебя такая речь метафорическая!

– Не-а, стихи не пишу. Песни сочиняю, про войну, – поскромничал Солонин и не признался, что и стихи пишет, и даже рассказы пробовал, да стесняется кому-нибудь показывать.

– Как-нибудь споешь? – спросил его Турецкий.

– Может быть… – неуверенно пообещал Виктор.

– Долго длился бой? – вернулся к теме Турецкий.

– Да где-то с час. У нас шестерых ранило, а двоих насмерть. А их всех постреляли. Стрельба с их стороны прекратилась, а это означало только одно – стрелять уже было некому. Они же до последнего сражаются. Проверили всех, документы собрали.

– Ну молодцы, – похвалил Турецкий героизм федералов.

– Да это еще не все, – перебил его Солонин. – Мы дома-то прочесали. То есть то, что от них осталось. И в одном подвале нашли нашего офицера. Худющий – жуть. В чем только душа держалась. Ноги в кандалах, руки за спиной веревкой скручены. Вытащили его на свет божий, мать честная – живого места нет! А сам ничего – улыбается, говорит нам: «Спасибо, братцы». У меня даже дыхание перехватило от жалости. У него половины зубов нет, выбили эти сволочи, гореть им в огне на том свете! Мы его напоили, покормили, спрашиваем: «Идти сможешь?» – «Смогу, вы меня только поддерживайте», – отвечает. Передохнули с часик и назад пошли.

– Так ты мне главное не говоришь, как его зовут офицера нашего?

– Александр Борисович, – неожиданно виноватым тоном заявил Солонин, – а ведь освобожденный капитан не тот, которого вы ищете…

– Как не тот? Мне сказали, что именно Куликов, которого духи назвали Алиханом.

– Алихан-то он Алихан, да фамилия у него другая – Казаков, Владимир. Хоть по описанию похож. Я даже сначала решил, что это он, как только увидел его.

– Вот жалость-то, – огорчился Турецкий. – То есть счастье, что спасли этого Казакова, но жаль, что Куликова так и не нашли.

– А дальше что было, не поверите. Спускаемся с гор, чуть не половина группы, считай, из строя вышла. Кто ранен, кто поддерживает раненых, да еще четверо убитых несут. И вдруг попадаем из огня да в полымя. Нарвались на другую банду. Видать, недалеко от этих находились, стрельба их привлекла. Сначала тяжело было, но наши ребята тертые, прошли огонь и воду, бились изо всех сил. Раненые тоже. Откуда только второе дыхание пришло. Все-таки прорвались, и был момент, когда Казаков меня своим телом прикрыл, жизнь мне спас. До сих пор не могу понять, как он углядел, что бандит в меня целится. Ночь ведь, темень… Его тоже к ордену представили. Он сейчас в госпитале лежит, ранения у него тяжелые.

– Да, я слышал, – задумчиво произнес Турецкий.

– Конечно, я помнил о вашем задании. Проводил оперативно-розыскные мероприятия. Подключил местных оперов, военную прокуратуру. Как в воду канул ваш капитан Куликов. Я попросил перед отъездом, чтоб они это дело под контролем держали. Асланбек Ошаев обещал сделать все возможное, чтобы отыскать его следы.

Они еще немного поговорили, Солонин торопился с докладом к своему начальству. Турецкий был огорчен: плохо получилось с его обещанием, а у Ирки появился новый аргумент против него… Вот и выходит, что не заслужил он «прощения славянки».

Пятое убийство

Володя Рубцов сидел в машине у подъезда шефа и ждал, когда он наконец соизволит спуститься. Что-то в этот раз шеф не спешил. А ведь сам вчера предупредил, чтобы Володя за ним приехал вовремя, не опаздывал. Хотя Рубцов и так всегда приезжал минута в минуту. Но шеф любил поворчать, хотя мужик он ничего, добрый. Шофер еще раз удивленно посмотрел на часы. Запаздывал Игорь Вячеславович уже на пятнадцать минут. Случай небывалый. Володя набрал на сотовом телефоне номер шефа. Короткие гудки. Ну ладно, наверное, переговоры какие-то ведет.

Рубцов включил магнитолу и стал слушать городские новости. Но ничего нового диктор не сообщил, а то, что Рубцов услышал, он и так знал. Диктор местной радиостанции торжественным голосом оповещал радиослушателей о том, что на рождественской службе в соборе Святого Георгия присутствовал, как обычно, мэр города Нефтегорска Груздев Игорь Вячеславович. Но в этот раз без супруги. Ясно, что без супруги, подумал Володя. Поскольку она с дочерью отдыхает в санатории в городе Сочи, где, как известно, темные ночи. Лично он в зимнее время не потащился бы отдыхать в Сочи, потому как больше всего в жизни любил импортные теплые моря. Например, близ турецких берегов. Правда, на халяву можно было бы прошвырнуться в Сочи и зимой, дня на два, не больше. Отоспаться в фешенебельной гостинице или в том же санатории мэрии Нефтегорска, где сейчас проводит рождественские каникулы Регина Васильевна Груздева со своей дражайшей дочуркой Ренатой. Врединой, каких мало. В магнитоле запикали часы. Шеф задерживался уже на тридцать минут. И это уже вовсе вопиющее безобразие. А в телефоне опять короткие гудки. Придется вылезать из машины на мороз и топать к подъезду. Хорошо, дворники знают, кто живет в этом доме, снег всегда расчищают вовремя, сколько бы его ни навалило. Рубцов вылез из машины и машинально взглянул на окна шефа на четвертом этаже. «Мать честная! Это что же такое?» – Его прошиб пот. На серых стенах вокруг окон квартиры Груздева он углядел следы черной копоти, стекла и вовсе отсутствовали, обгорелые рамы торчали безобразными скелетами в провале окон. Он остолбенел, поскольку не знал, куда бросаться. То ли бежать в подъезд, то ли звонить в милицию. Пожарную вызывать поздно, они уже здесь побывали. Только теперь он обратил внимание на множество следов от протекторов больших колес во дворе, на свежем снегу. То есть снег лежал со вчерашней ночи, утром день был ясный. Пока мысли вихрем носились в его обалдевшей голове, дверь подъезда распахнулась и вышла молодая женщина, которую тянул на поводке здоровенный кобель какой-то породистой масти. Рубцов собак не любил и в их породах не разбирался. Он бросился наперерез женщине, и пес метнулся к нему, чуть не сбив с ног хозяйку.

– Стоять, Каро! – крикнула она и натянула поводок.

– Что у вас тут случилось? – Рубцов вовремя затормозил, а то чуть было не поскользнулся на ледяной корке, покрывающей снег. Он посмотрел под ноги и понял: наледь образовалась, когда тушили пожар.

– Ой, вы же водитель Груздева! – узнала его женщина. – А у нас тут такое было! У него ночью газ вспыхнул, пожар начался. Хорошо, соседи не спали, услышали хлопки, треск, как при пожаре бывает, потом дым из квартиры просочился в подъезд. Сразу вызвали пожарную команду…

– А что же с Игорем Вячеславовичем? – Володя бесцеремонно перебил ее, удивляясь бестолковому рассказу. Какие, на хрен, хлопки и треск, когда в квартире человек находился?

– А он задохнулся. Наверное, отравился угарным газом. Когда пожарная приехала, милиция тоже сразу же прикатила, двери взломали, там все горело вовсю. Но пылала в основном кухня. А он в столовой был. Уже мертвый.

Женщина рассказывала о гибели соседа и пожаре в его квартире таким обыденным тоном, как будто не видела в этом ничего особенного. Рубцов потрясенно слушал и не мог поверить. Вчера шеф отпустил его домой после того, как он привез его в храм на службу, и велел прихватить охранника, чтобы и его доставить домой. Шеф и на сегодня отпустил охранника. Он вообще как-то наплевательски относился к своей безопасности. Считал, что Володя, здоровый, крепкий парень, бывший летчик, и сам сможет, в случае чего, защитить его. И хотя по правилам охранник Михаил должен был сопровождать мэра постоянно, Груздев соблюдал эти правила только тогда, когда они выезжали в представительские места. Значит, из квартиры ночью шефа увезли, а водителя, естественно, оповестить было некому. Кто станет вспоминать о нем?

Женщина ушла, вернее, ее утащил пес, а Володя поехал в мэрию – надо же было что-то делать. Хоть узнать, где теперь находится шеф, в каком морге?.. Елки-палки, и жену его, наверное, придется встречать Рубцову. Возможно, ей уже сообщили. Бедная Регина Васильевна. И Рената в двенадцать лет без отца осталась. Вот несчастье-то!..

Пришибленный этими событиями, Рубцов продвигался среди машин, не замечая ничего вокруг. Радиостанция передавала какую-то развеселую музыку, видимо, не было еще команды информировать радиослушателей о трагической смерти мэра города.

Прокурор города Нефтегорска Виталий Иванович Соломонов пребывал в состоянии крайней растерянности. Но все, кто его знал, не могли бы даже заподозрить, насколько ему сейчас худо. На вчерашней встрече со следственной группой, которая занималась делом погибшего мэра, он был, как обычно, собран и деловит. Вопросы задавал обычным командным голосом, комментировал ответы довольно язвительным тоном, и его заместитель Олег Дмитриевич Севастьянов заметно нервничал. Он считал, что следственная группа занималась своим делом профессионально, и накануне сам одобрил все их действия. Но Виталий Иванович, похоже, считал иначе.

– Так говорите, отравился угарным газом? И это Груздев, человек чрезвычайно предусмотрительный и осторожный! Сдается мне, не там роете, ребята. Что мне ваше заключение экспертизы? Читал я его, читал! Нужно смотреть глубже. Думайте, думайте, кому было выгодно, чтобы все решили, что человек угорел от элементарного бытового газа? Но учтите, смерть пятого мэра города за короткий период – это такое возмутительное совпадение, что дураку ясно: Груздев погиб не случайно.

Соломонов распекал подчиненных, а сам в тоске думал, что дело сложное, и хоть лягут они все вместе костьми, включая и его, Соломонова, на данном этапе дело – полный висяк. И так всем ясно, без его язвительного замечания, что не бывает таких фатальных совпадений, которые свели в могилу пятерых градоначальников подряд. И хрен знает, что делать. Он сидел в своем кабинете, уронив голову на руки, и напряженно думал. Видеть никого не хотелось, и секретарь Нина Павловна всем говорила, что прокурор очень занят. Очень. Посему просьба не беспокоить ни под каким видом. Посетители понимающе откланивались.

Самое обидное, что ни одна мудрая мысль так и не посетила далеко не глупую голову прокурора. Наоборот, чем дальше, тем больше зрело в нем желание свалить тяжкий крест на кого-нибудь другого. Кто был бы повыше его рангом. Предполагается, что, чем выше ранг, тем человек умнее… Хотя понятно, не всегда так бывает. Но все те, с «высоким рангом», хотят так думать и убеждают в этом других. И все-таки одна умная мысль у него наконец пробилась. Чем черт не шутит… Отчаянное положение придало ему храбрости, и он стал набирать код Москвы. Заместитель генпрокурора по следствию Константин Дмитриевич Меркулов умел слушать, задавать правильные вопросы и сохранять спокойствие. Ни тени чванливости, ни намека на свое положение. Соломонов почувствовал себя увереннее и лишний раз убедился, что человек, действительно занимающий высокое положение, ведет себя всегда просто и доступно. Ему уже не надо утверждаться.

– …Кресло главы нефтяной столицы как будто кто-то проклял! – позволил себе эмоциональную вольность старший советник юстиции Виталий Соломонов.

– Я подумаю, чем можно вам помочь, – отреагировал немедленно Меркулов, и они попрощались.

Соломонову стало легче, как будто он уже избавился от своего тяжкого креста, и теперь его будет тащить – страшно подумать – сам заместитель генпрокурора. И Соломонов оказался совершенно прав в своих чаяниях.

Меркулову почему-то врезалась в память именно эта, последняя фраза Соломонова: «Кресло главы нефтяной столицы как будто кто-то проклял». А ведь так оно и было, судя по последним событиям, которые развивались в Нефтегорске с очень неприятным постоянством, имеющим к тому же явно криминальный оттенок. С Груздевым Константин Дмитриевич однажды встречался, когда менее года назад был в командировке в Нефтегорске. И тот произвел на Меркулова приятное впечатление. Его тогда только назначили исполняющим обязанности главы администрации, но про нового и. о. нельзя было сказать, что выглядел он тогда слишком радостным. Против его предшественника Николая Портнякова только что возбудили уголовное дело по статье 286 УК РФ «Превышение должностных полномочий». Якобы он построил на бюджетные деньги семьдесят два коттеджа на берегу Черного моря и продал их налево. Следственную группу возглавил зампрокурора Нефтегорска младший советник юстиции Олег Севастьянов. Но дело до конца довести не смог по причине смерти обвиняемого: Портняков погиб в автокатастрофе. Действительно, кресло градоначальника можно было считать «проклятым». И если совершить экскурс еще дальше в прошлое, то чудеса странных совпадений высокой смертности среди мэров города только подтверждаются. Ведь и предшественник Портнякова тоже недолго наслаждался властью над городом, тогдашний мэр Владимир Курочкин был застрелен неизвестными. Его расстреляли из автомата по дороге в мэрию. Следствие, как водится, зашло в тупик. Убийц не нашли. Опять случайность?

Меркулов держал перед собой особую папочку, которая, казалось бы, не имела к Генпрокуратуре никакого отношения, поскольку она этими тремя убийствами не занималась. Держал он материалы по собственной инициативе, на всякий случай. Любопытная получалась картина. Среди мэров Нефтегорска как будто начался мор. Надо бы запомнить этот каламбур: «мор на мэров», подумал Меркулов. Удивить своих при случае черным юмором. А если копнуть еще глубже, то Владимир Курочкин пришел на смену мэру Роману Федькину, которого тоже сняли со скандалом. И возбудили против него уголовное дело опять по той же, 286-й статье. Он был не оригинален и на бюджетные средства построил десять роскошных домов под Москвой, а затем продал их за большие деньги. То есть миллионы долларов положил себе в карман, а не в городскую казну. И Портнякову нет чтобы сделать выводы и не зарываться, так он решил повторить путь Федькина, а ведь тот тоже плохо кончил. Хотя дело не было доведено до суда, опять же, по причине смерти Романа Федькина. Киллеры расстреляли его в упор в самом центре Нефтегорска. И его, и телохранителя Рашида Тапирова. И почему никто не хочет учиться на чужих ошибках? Меркулов призадумался. Очень нефтегорские мэры любили деньги. Причем желательно быстрые. А быстрее всего их можно было своровать у государства.

Заместитель генпрокурора перевернул предыдущую страничку. Прямо сага о мэрах! Ведь Роман Федькин сменил на посту градоначальника Алексея Шорцева. Хотя вот уж кому повезло, не иначе ангел-хранитель прикрыл его своим крылом. А ведь, казалось, уцелел чудом. И его пытались убить, ударив ножом дважды в его собственном подъезде, когда Шорцев собирался выйти на улицу, чтобы ехать на любимую работу. А он вопреки всему выжил, долго лечился в клиниках Москвы, и даже в Мюнхене поправлял свое здоровье. Пригодились-таки ворованные денежки. Лечение за границей ой как недешево стоит! А дальше с ним приключилась странная история. Он якобы вылетел в Москву для консультации с известным медицинским «светилом» и в день визита вышел из гостиницы «Метрополь» за свежей газетой. И пропал. Ни дети, ни жена не знали о его судьбе ничего. Вместе с ним исчезли большие деньги, которые он взял у фирмы, продающей нефтепродукты за рубеж. Возникли подозрения, что Шорцева прихватили вместе с деньгами заинтересованные и очень информированные люди, которые знали, что мэр обладает немалым капиталом. И где теперь его труп, в какой асфальт или бетон его закатали – никому не известно.

Меркулов аккуратно завязал тесемочки папки. Итак, пять трупов мэров Нефтегорска за какие-то два года. Папочка пригодилась, теперь этим делом займется Генеральная прокуратура.

Оперативное совещание Следственного управления Генпрокуратуры проходило шумно, но Меркулову к дебатам было не привыкать. Народ собрался головастый, все фонтанировали идеями, и каждому хотелось отстоять свою точку зрения. Меркулов заносил в блокнот пометки для памяти и возмутился лишь один раз, услышав версию о последних событиях в Нефтегорске как о криминальной разборке кавказцев за контроль над местным рынком.

– Ну это уже перебор, – недовольно перебил он молодого следователя, которому, как было известно, всюду мерещились происки кавказской мафии. – В администрации Нефтегорска не было ни одного служащего с кавказской фамилией. Мало того, даже среди находящихся под следствием их характерные фамилии не фигурировали.

– Тогда это могут быть заказные убийства, – тут же возникла новая версия.

– У нас есть сведения про кое-кого из убиенных мэров, что они получали крупные взятки, – вмешался Турецкий. – Деньги давали фирмы, добывающие нефть в автономном округе.

– Ну это не новость, – отмахнулся Меркулов, чем задел самолюбие Турецкого, и тот укоризненно взглянул на старшего друга. – А вот у меня есть сведения, которым я склонен доверять, что здесь замешана спецслужба безопасности «Интернефти».

– И вы, Константин Дмитриевич, подозреваете в убийствах всех этих мэров вполне конкретную нефтекомпанию?

– А что тебя удивляет? Службу безопасности «Интернефти» возглавляет Антон Певцев. В прошлом был сотрудником КГБ СССР, имел звание полковника госбезопасности. Я с ним встречался по службе. Темная лошадка. У меня есть информация о том, что компания «Интернефть» постоянно враждует с другой крупной компанией – «Северонефть», которая тоже качает нефть в этом округе. Не исключено, что новый мэр «симпатизировал» одной из фирм, к примеру «Северонефти», которая, говорят, близка к кремлевскому руководству. И мог ставить палки в колеса конкурентам, к примеру фирме «Интернефть». Конечно, могло быть и наоборот.

– И что? – Турецкий скептически поглядывал на шефа, всем своим видом показывая, что не находит достаточных оснований подозревать обе компании в убийствах мэров.

– А то! Босс «Интернефти» Леонид Сатановский и босс «Северонефти» Олег Самарин даже в Москве известны как крутые парни! Они запросто могли отдать своим службам безопасности приказ убрать с дороги зловредного мэра! Я сейчас говорю, собственно, о последнем мэре, Груздеве. Поскольку мы займемся расследованием именно его дела!

Турецкий саркастически ухмыльнулся, выражая этим свое несогласие с мнением высокого начальства. Его усмешка не ускользнула от взгляда Меркулова и разозлила его. Что это нашло на Александра? Он себя ведет не как единомышленник, а как оппонент, и это в такой момент, когда нужно объединять силы для решения сложной задачи! Мог бы придержать свои сомнения и высказать их с глазу на глаз, а не в присутствии других подчиненных.

А Турецкий, в свою очередь, заметил, что с годами стал портиться некогда доброжелательный и бесконфликтный характер шефа следователей страны. Укатали сивку крутые горки.

– У тебя есть личные соображения? – довольно резко спросил Константин Дмитриевич у Александра.

– Ну начнем с того, что я вообще исключаю версию участия сотрудников компаний «Интернефть» и «Северонефть» в убийствах администраторов Нефтегорска. Я думаю, в данном случае наличествует виктимность «самих потерпевших».

– И в чем же, по твоему мнению, заключается виновность самих потерпевших?

– Жульничество, воровство, взяточничество… Когда оно достигает таких огромных размеров, кому из жителей города это может понравиться? Вот они, избиратели, и «проголосовали» таким способом!

– Город против мэров? – Меркулов оторопел. Ничего себе версия! Ну ладно, господин Турецкий, друг ты мой сердечный. Никто тебя за язык не тянул. Наводка твоя, мягко говоря, странная. Но раз ты ее допускаешь, тебе и карты в руки.

Решение возникло быстро. Руководство главного надзорного ведомства страны в лице Константина Меркулова постановило направить в нефтяную столицу России следственно-оперативную группу. А руководителем группы назначили государственного советника юстиции третьего класса Александра Турецкого. При этом старшему помощнику генпрокурора были даны широкие права и полномочия.

– Как всегда, в рамках Уголовного кодекса! – ехидно подчеркнул Меркулов, передавая полномочия удивленному Турецкому, который не ожидал такого поворота судьбы.

Турецкий приступает к следствию

Турецкий действительно не ожидал подобного разворота. Ну что ж, дело казалось ему интересным. И сейчас он сидел над составлением бумаги – сочинял отдельное требование на имя министра внутренних дел Мургалиева. Следственную группу он уже сформировал, всех поставил в известность. Осталось получить согласие министра. Подтверждение пришло незамедлительно. На первом оперативном совещании Турецкий с удовольствием оглядел свою команду. И было чем гордиться. Группа получилась крепкая. Он включил в нее следователя юриста первого класса Светлану Перову, старших уполномоченных Департамента уголовного розыска МВД Галину Романову и Владимира Яковлева. Просил Вячеслава Грязнова, но его не дали. Он как раз курировал сложное, запутанное дело. Зато Слава пообещал, даже дал «честное пионерское слово», что явится в Нефтегорск при первой возможности.

Ирина сдержанно попрощалась с мужем. Уж лучше бы, как обычно, ревновала его, подозревая, что у него в Нефтегорске очередная зазноба и он пакует свою спортивную сумку в предвкушении горячей встречи в зимнем городе. Турецкий не скрывал своего огорчения от холодности жены, но она, казалось, не замечала ничего. Прикоснулась губами к его щеке, пожелала удачи, и все. Как будто он был заезжим дальним родственником, переночевавшим одну ночь на раскладушке в тесной прихожей. Даже дальних родственников она провожала сердечнее… Зато Ниночка бурно обняла его, горячо расцеловала и пожелала поскорее возвращаться. Кровиночка родная, только она его любит…

Обиженный Турецкий поехал в аэропорт, где в зале отлетов они договорились всей группой встретиться под электронным табло. Меркулов предлагал служебную машину, но Турецкий отказался, прикинув, что в будний день в безумных пробках он, пожалуй, еще и застрянет. На метро надежнее. Все съехались вовремя, а при виде своих сотрудниц у Турецкого и вовсе оттаяло сердце. Когда в мире есть красивые женщины, жизнь нельзя назвать неудачной. У всех было хорошее настроение, женщины кокетничали, Яковлев хохмил, Галя смеялась, и глаза ее сияли. Вырвавшись из дому, каждый чувствовал себя почти свободным, а поездки всегда сулили приключения.

– Люблю нашу работу! – признался Яковлев. – Никогда не знаешь, что тебя ждет после обеда.

– А я знаю! – перебила его Галя. – После обеда мы прилетим в город Н. Нас встретят люди Х. Поселят в апартаментах и пригласят на торжественный ужин.

– А работа? – строго одернул ее Турецкий, а сам засмотрелся на ее ямочки на разрумянившихся щеках.

– А работа у нас будет завтра. Ну нельзя же быть таким скучным, Александр Борисович. – Галя заулыбалась. – Умейте радоваться жизни. И ее маленьким радостям.

– Действительно, Александр Борисович. Надо уметь расслабляться. Нам ведь это нечасто удается. А тут такие непростые дела предстоят. Так что ни слова о работе до встречи с людьми Х.! – Светлана, тоже улыбаясь, смотрела на Турецкого и любовалась им. Это обнадежило Турецкого. Значит, все еще не так плохо, раз он вызывает у женщин желание смотреть на него и даже, приятно подумать, любоваться. Не может же Ирка вечно на него дуться! Он воспрял духом. А тут и посадку объявили, народ двинулся за девушкой в летной форме.

В самолете было полно свободных мест, и Яковлев даже улегся на трех соседних креслах, подняв их подлокотники и поджав ноги. Галя заботливо прикрыла его пуховиком.

– Пусть поспит, сил наберется. Он нам еще пригодится, – пошутила она над сонным коллегой.

В городе Н. их, как предсказывала Галя, встретили люди Х. Поселили в приличной гостинице, но ужин был самый обычный. Им просто показали ближайшее кафе, где можно было недорого и прилично поесть.

– Понятно, им не до нас, – разочарованно протянул Яковлев, когда представитель прокуратуры назначил им встречу на завтра в новом здании этого ведомства.

– А с чего веселиться? – поддержал хозяев Турецкий. – Им сейчас небо с овчинку кажется. Представляешь, пять мэров замочили, и все дела – полные висяки. Это же какой удар по их профессиональной чести! Сами не справились, нас на подмогу зазвали.

После скромного ужина разошлись по комнатам отсыпаться, хотя не очень-то и хотелось. Но завтрашний день сулил много работы.

Здание городской прокуратуры было не просто новым, а очень новым. В нем еще пахло свежей краской и побелкой. И Турецкий, шагая по паркетным полам, покрытым светлым лаком, немного позавидовал хозяевам. В здании Генеральной прокуратуры ремонт не делали давно. А уж как там паркет затерт, грустно вспоминать.

В кабинете прокурора Виталия Соломонова сидел и его заместитель – Олег Севастьянов. Все поздоровались, Соломонов галантно поцеловал дамам ручки. На этом церемонии закончились, и приступили к делу. Папки со следственным делом из сейфа заместителя прокурора города по следствию перекочевали в руки Александра Турецкого. В кабинет зашел майор милиции.

– Знакомьтесь, начальник отдела уголовного розыска городского УВД Иван Григорьевич Огородников, наш непримиримый борец с преступностью.

Последние слова были произнесены Соломоновым с некоторой долей сарказма. Турецкий подумал, что не все так просто во взаимоотношениях его новых коллег. А ведь им всем вместе работать… Огородников отнесся к столичной бригаде следователей с большим пиететом, всем крепко пожал руки, заглядывая в глаза и радостно улыбаясь. Севастьянов отвлекся только на минуту и тут же продолжил нить разговора:

– Из материалов следствия вы узнаете, что Груздев отравился угарным газом во время пожара в своей квартире. Официальное заключение судмедэкспертизы прилагается к делу. Никаких телесных повреждений на теле погибшего не обнаружено.

Почему-то при этих словах своего зама прокурор закашлялся и пояснил:

– Тут не совсем ясно. Не успели сказать вам, Александр Борисович, что заключений два. Первое в черновике составил заведующий моргом Славский Георгий Вадимович. Но он не успел оформить акт судмедисследования трупа, так как его сбил грузовик, когда он возвращался после работы. И доктор скончался от полученных ушибов.

– Вот те на!.. – удивленно поднял брови Турецкий. – Еще один труп! А грузовик? Установили, кто был за рулем? И машину-то саму нашли?

– Грузовик установить не удалось. С места происшествия скрылся. Мы до сих пор не знаем, умышленный это наезд или обычный несчастный случай.

– Как же, несчастный случай, держи карман шире! – пробурчал Турецкий себе под нос, но его услышал только Яковлев.

– Вы что-то сказали, Александр Борисович? – переспросил его Соломонов.

– Интересуюсь, кто доделывал работу за погибшего. Славский его фамилия, не ошибся?

– Да-да, Славский. А работу доделывала молодой эксперт Вера Леонидовна Лапшина. Можно сказать, его ученица. Она ассистировала все вскрытия, которые производил Славский.

– И где же заключение Славского?

– Исчезло. Поэтому и пришлось делать повторную экспертизу.

– И где же тело мэра? – Турецкий не удивился, если бы ему сказали, что тело мэра исчезло при невыясненных обстоятельствах.

– Мы отдали его родным. Похороны состоялись третьего дня.

– А теперь, пожалуйста, поподробнее обо всех обстоятельствах смерти Груздева, – попросил Турецкий. Конечно, в папке со следственным делом имеются акты допроса свидетелей, вероятнее всего – соседей. Но лучше, пока все заинтересованные лица собрались вместе, выслушать информацию сообща. Обычно это помогает наметить следственные линии, учесть уже готовые подвижки.

– Пожар в квартире Груздева возник где-то около пяти утра или чуть раньше. До трех часов ночи Груздев находился в храме Святого Георгия, на рождественской службе. После службы Груздев отправился домой.

– С кем? Его ждал водитель?

– Водителя он отпустил еще до начала службы. А на улицу вышел со своим помощником Жбановым. Их видели, когда они вместе выходили.

– С кем он жил?

– У него была семья – жена и дочь. Но они еще до Рождества улетели в Сочи, в санаторий. Так что дома на момент пожара он был один.

– Пожарных вызвали соседи?

– Да. Соседи выше этажом не спали, праздновали Рождество, сами в церковь не ходили, по телевизору смотрели службу. Услышали хлопки и треск. Не сразу поняли, что это за странные звуки. А когда гарью потянуло, тут уж догадались, медлить не стали, сразу вызвали пожарных. Пытались сами взломать двери квартиры Груздева, но у него дверь стальная, не поддавалась. Так соседи, молодцы, еще и спасателей вызвали. Не были уверены, что пожарные справятся с дверью. Вот те и съехались одновременно. Пока пожарные по раздвижной лестнице поднялись и из шланга в окно квартиру заливали, спасатели в двери замок спилили. Только все равно опоздали, Груздев уже не дышал. От угарного газа задохнулся.

– Почему возникла версия, что именно от угарного газа?

– Заключение судмедэкспертизы. А вывод пожарников такой: неисправность газового обогревателя иранского происхождения.

– Но если неисправен обогреватель, мог просочиться газ. А пожар почему? Взрыв газа был?

– В том-то и дело, что взрыва не было. Была включена конфорка, что-то рядом с ней загорелось, какая-то тряпка, огонь переметнулся на стопку газет, которые лежали рядом с плитой на столике. Ну и пошло-поехало, кухонный гарнитур, потом огонь пошел гулять по квартире…

– А где же в это время был Груздев? Не мог же он наблюдать пожар и бездействовать?

– Игорь Вячеславович сидел в комнате за обеденным столом. Стол был накрыт, коньяк стоял. Он уже успел выпить. Далее картина ясна.

– Картина логична, но не ясна. Ну ладно, мы потом ознакомимся со всеми заключениями. Кстати, сейчас кто-то исполняет обязанности мэра? Я к тому, что нужно встретиться с его сотрудниками.

Соломонов вдруг переменился в лице, оно стало жестче, глаза сузились.

– Если вы, Александр Борисович, рассчитываете встретиться с заместителями Груздева, то должен вас предупредить: говорить там не с кем и не о чем.

– Это отчего же? – изумился Турецкий. – Объясните, пожалуйста, а то я теряюсь в догадках. Или они тоже исчезли при невыясненных обстоятельствах?

Огородников не сдержался и хмыкнул. А Соломонов строго взглянул на него и объяснил Турецкому:

– Зарвались вконец. Один из заместителей уже получил тюремный срок, другой зам – принудительно уволен, на третьего заведено уголовное дело.

– Ничего себе! – Вся следственная группа переглянулась в недоумении.

Зампрокурора Севастьянов, до сих пор молчавший и со скучающим видом поглядывающий в окно, вдруг встрепенулся:

– Я бы не очень доверял заключению медэкспертизы. Весь город наполнен слухами о том, что смерть Груздева связана с предвыборной борьбой за кресло мэра. А разговоры такого рода на пустом месте не возникают.

– Олег Дмитриевич! – резко одернул его прокурор. – Это всего лишь грязные слухи! И не к лицу прокурорскому работнику повторять инсинуации, к тому же в присутствии наших столичных гостей.

Севастьянов осекся и смутился. На него жалко было смотреть, он покраснел, отвел взгляд и был похож на обиженного мальчишку. Турецкому эта сцена очень не понравилась, и он решил вмешаться.

– Ну если существует и такая версия смерти мэра, то ее тоже стоит проверить. Спасибо за подсказку, Олег Дмитриевич, – обернулся он к Севастьянову. Тот лишь кивнул в ответ: дескать, пользуйтесь, а мне и так уже нагорело. – Спасибо, что ввели нас в курс дела, уважаемый Виталий Иванович. Покажите нам наши временные владения, и мы готовы немедленно приступить к следственным действиям.

Соломонов вздохнул с явным облегчением. Он уже утомился от расспросов Турецкого, изучающих внимательных взглядов всей его команды и излишней активности своего зама. Молчал бы уж, раз сам не сумел провести расследование.

Виталий Иванович лично проводил московских гостей в выделенные им кабинеты. Турецкий одобрительно покивал. Не ожидал он такой щедрости – три кабинета на четверых, вот это уважение!

Как только бригада осталась одна, Галя Романова заметила:

– Ну и компания у них. То отношения выясняют, то слова не дают сказать. А нестыковочки в их докладе так и выпирают из всех углов.

– Первое заключение о смерти Груздева исчезло. Ясно, что неспроста. Нам сообщили только о существовании второго. Спрашивается: куда пропал черновик? Заведующего моргом сбила машина и тоже исчезла. Думаю, черновик пропал вместе с тем, кто произвел наезд. – Яковлев уже разрабатывал линию расследования.

– Я вам материалы следствия оставляю, вникайте. – Турецкий уже готов был к активной деятельности. – А мне надо встретиться с женой Груздева. Майор Огородников дал номер ее мобильного телефона. Сейчас договорюсь о встрече.

Он недолго поговорил по телефону и сообщил коллегам:

– Просит прощения, что встречу назначает не дома. После пожара там, говорит, светопреставление.

– И где же у вас встреча? – полюбопытствовал Яковлев.

– К родителям Регины Васильевны приглашен. Они с дочерью пока там живут.

Турецкий махнул всем на прощание рукой и поскакал по ступенькам вниз, к выходу.

– Какой он у нас… энергичный, – загордилась шефом Галина Романова.

Регина Васильевна Груздева – высокая, красивая женщина с ухоженным лицом и стройной фигурой – сидела на мягком диване. Турецкому она предложила устраиваться в кресле, что он и сделал с удовольствием. Во-первых, он сразу почувствовал себя комфортно. Во-вторых, Регина Васильевна сидела прямо напротив него, и он мог вполне на законных основаниях любоваться ее красотой. Высокий чистый лоб, большие карие глаза под дугообразными бровями, густые волосы блестящими волнами лежали на плечах. Это ж надо, какую красотку отхватил себе покойный Груздев! Сколько Турецкий ни пытался вспомнить, среди жен знакомых высокопоставленных лиц из московской административной элиты ему такие ни разу не попадались. Из соседней комнаты выглянула девочка-подросток, фигурка у нее была неказистая, личико вялым и неинтересным. «Наверное, похожа на отца», – догадался Турецкий.

– Вы можете задавать мне любые вопросы. Я уже вполне собой владею, – поощрила его Регина Васильевна, принимая немного затянувшуюся паузу за нерешительность следователя, который из тактичных соображений не торопился приступать к расспросам.

– Я бы хотел прежде всего спросить у вас: как вы относитесь к официальной версии гибели вашего мужа?

– Вы, Александр Борисович, видимо, в курсе, что я с дочерью отдыхала в Сочи, в санатории мэрии Нефтегорска. И тут этот звонок… В первый момент я даже не поверила. Не хотела верить. А когда прилетела в Нефтегорск и меня ознакомили с заключением медэкспертизы, версия очень меня удивила. Мой муж – непьющий человек. И если на столике обнаружили бутылку коньяка, это ни о чем не говорит. Он мог пригубить несколько граммов в честь праздника, не более того. После такой мизерной порции он не мог бы не почувствовать запах газа. Даже если бы действительно газовая отопительная система была неисправна. К тому же пожар… Это еще более удивительно: чтобы пламя захватило кухню и переметнулось в комнату, должно было пройти достаточно много времени. Что же он делал в это время?! Я ведь сведения о гибели мужа собирала по крупицам. Видите ли, я умею анализировать. У меня такой характер, что на веру я не принимаю ничего. А в этом несчастном случае слишком много нестыковок, чтобы не обратить на них внимание. Почему-то наши нефтегорские следователи на многие странности не обратили внимание. Или умышленно не обращают внимание. У меня возникают уже и такие предположения.

– Что именно у вас еще вызвало недоверие к официальной версии? – Турецкому было интересно слушать рассуждения Регины Васильевны. Она не только красавица, она еще и умница. И характер на редкость волевой.

Регина Васильевна бросила быстрый взгляд в сторону двери, ведущей в другую комнату, заметила мелькнувшую там фигурку дочери.

– Рената, закрой, пожалуйста, дверь. У нас взрослый разговор.

Девочка послушно закрыла дверь, послышались звуки музыкальной заставки к какому-то фильму.

– Не хочу, чтобы она это слышала. Рената и так травмирована смертью отца. Она у нас девочка избалованная, отец ее очень любил… – Груздева на секунду умолкла и, взяв себя в руки, продолжила, понизив голос почти до шепота: – Когда я приехала в Институт судебной медэкспертизы и мне показали… тело мужа, я сразу заметила на его лице гематому. Я спросила у женщины-эксперта: откуда появилась гематома? Ведь по версии следователей Игоря нашли в комнате сидящим за столом. То есть он не падал. И когда его вынесли на носилках, никто его не ронял, я тоже все выяснила. Так она мне ответила, что это не гематома, а трупное пятно, что явление это посмертное. И у каждого трупа появляются на теле трупные пятна. Про трупные пятна я и сама знаю. Когда училась в педагогическом институте, у нас была медицинская кафедра, мы два года медицину изучали, всем девочкам дали звание медсестер запаса. Но я также знаю, что на второй день после смерти трупные пятна не появляются. Игорь умер между четырьмя и пятью часами утра. Я в Нефтегорск прилетела в тот же день в пять вечера. А на следующий день в девять часов утра я уже была в морге.

Регина Васильевна рассказывала, взвешивая слова, по-деловому, искренне стараясь помочь следователю разобраться в причине гибели мужа. Голос ее был ровный, ни тени слезливости, и Турецкий невольно зауважал сдержанность вдовы. Женщины с таким характером не бывают истеричными и никогда не позволят себе проявить слабость при посторонних людях.

– Как приятно иметь дело с человеком, умеющим анализировать, – заметил Турецкий одобрительно, слушая Груздеву.

– Это еще не все. Вы знаете, что смерть моего мужа повлекла за собой череду не менее странных смертей?

– Я знаю о несчастном случае, происшедшем с заведующим моргом Славским. Его сбила машина.

– Это было на следующий день после гибели моего мужа. Кстати, он первым осматривал тело Игоря. А в ночь, когда Игорь погиб, умер и его помощник – Георгий Николаевич Жбанов.

– Я об этом ничего не знал! – несказанно удивился Турецкий. – Ни прокурор, ни его заместитель ни словом не упомянули об этом.

– Жбанов был в церкви вместе с моим мужем. И когда он ночью пешком возвращался домой, кто-то стукнул его тяжелым предметом по голове. Жбанов долго лежал на земле в тридцатиградусный мороз, в это время на улицах никого не было. Естественно, он окоченел и умер по причине обморожения. Его смерть тоже никак нельзя назвать случайной… Я думаю, смерти моего мужа и его помощника каким-то образом связаны между собой. Вернее, я не сомневаюсь, что существует какая-то связь между этими двумя «несчастными случаями», как определили местные следователи факт их гибели.

Турецкий взял на заметку новые для него обстоятельства. Его неприятно удивило, что прокурор Соломонов и его заместитель скрыли от него такие важные факты. Он пообещал Груздевой во всем разобраться и отправился в прокуратуру. То-то удивятся его коллеги всплывшей информации!

– Что за игры ведет местная прокуратура? – возмутился Яковлев, когда Турецкий передал свой разговор с Груздевой.

– Могу сказать одно: эта игра против нас. Раз такая информация скрывается от следствия, значит, за ней что-то стоит, чего нам, с их точки зрения, знать нежелательно. Естественно, это затрудняет расследование дела. Но кто стоит за этим? Кому выгодна такая официальная версия гибели мэра? – Турецкий вопросительно посмотрел на своих товарищей.

– Раз появились побочные линии, надо заняться ими, – деловито предложила Светлана Перова.

– А побочных линий у нас теперь несколько, есть где развернуться, – потер руки Яковлев, не скрывая удовольствия. Он любил поломать голову над трудными задачками.

– Значит, так, нам предстоит разобраться, не подстроен ли наезд на судмедэксперта? Второе: не совершено ли умышленное нападение на помощника мэра? Третье: не подкуплена ли молодой судебный медик Лапшина? И главное, не внесли ли убитого мэра в квартиру, а затем для отвода глаз устроили инсценировку отравления угарным газом? Судя по всему, гематома на его лице появилась еще при жизни. Вот решением этих задач вы и займетесь, а я отправлюсь в Управление внутренних дел. У меня к ним есть вопросы, – распорядился Турецкий.

Начальник городского Управления внутренних дел полковник Ремизов, кряжистый мужчина среднего роста, производил впечатление человека себе на уме. Непроницаемый взгляд близко посаженных глаз ничего не выражал, Турецкому он сразу не глянулся. На все конкретные вопросы столичного следователя он отвечал формально, ссылаясь на известные уже Турецкому результаты расследования. В общем, ничего нового Александру Борисовичу уточнить не удалось.

– Алексей Петрович, но ведь вопросы остаются, – наконец не выдержал Турецкий монотонных отговорок полковника.

– Это, извините меня великодушно, они у вас остаются. А мы уже пришли к вполне конкретным выводам: в случае с гибелью судмедэксперта имел место обычный наезд грузовика. Может быть, у вас в Москве в подобных случаях водители, сбившие человека без свидетелей, сами вызывают «скорую помощь» и ждут представителей ГАИ. А у нас какие-то несознательные нарушители частенько скрываются с места происшествия, если нет свидетелей.

Он хмуро уставился на Турецкого, и тот почувствовал, как у него внутри закипает раздражение. «Вот гад», – подумал про себя Александр Борисович, но виду не подал, что с удовольствием высказал бы полковнику все, что он о нем думает. Конечно, можно было бы его и приструнить. Хотя бы как младшего по званию. Но формально придраться было не к чему. А хама в зрелом возрасте перевоспитывать поздновато. Турецкий знал это из жизненного опыта.

– Хорошо, предположим, мы имеем дело с несознательным нарушителем, но у нас возникает вопрос: не подстроен ли этот наезд?

– Александр Борисович, вы можете задать этот вопрос и в третий раз, и я каждый раз буду вам отвечать: следствие показало, что наезд случайный. Было темно, вокруг забора, которым обнесена территория больницы, образовались высокие сугробы снега. Сами видели, в этом году у нас зима очень снежная. Заведующий моргом вышел неожиданно из-за сугроба прямо на проезжую часть, водитель не успел затормозить, произошел занос и наезд. Экспертиза по следам протекторов машины воспроизвела картину наезда. Ничего нового я добавить не могу. Читайте заключение экспертов.

Его хамоватый тон раздражал Турецкого все больше.

– Заключение прочитали, без него я бы к вам не пришел. Очень жаль, что вы так уверены. Наша группа считает иначе. Мы с этим разберемся. Кстати, продолжаете ли вы поиски водителя машины?

– У нас нет даже ориентировок. Кого искать? Никто же ничего не видел. Нет свидетелей наезда. А протекторов таких колес в округе море. У нас знаете сколько грузовых машин?

– Не знаю, – в сердцах ответил Турецкий. – Но завтра сведения о количестве грузовых машин в Нефтегорске и области должны быть у меня на столе. И к ним будут прилагаться сведения о количестве грузовиков, следы протекторов которых совпадают со следами искомого грузовика. А также о маршрутах этих грузовиков. А также о водителях, которые на них выезжали. А также их почасовой график. А также их анкетные данные. И вы этим займитесь как начальник УВД.

Турецкий злорадно наблюдал за выражением лица Ремизова, которое начало меняться на глазах по мере того, как Турецкий вдохновленно сообщал оппоненту о сведениях, которые он рассчитывает получить уже на следующий день. «Гад», – еще раз подумал о нем Александр. Тем временем лицо Ремизова начало приобретать какой-то бурый оттенок, а глаза он и вовсе опустил. «Чтобы я не видел, как он меня ненавидит», – удовлетворенно подумал Турецкий. Встал со стула и, направляясь к двери и не подавая на прощание руки, подчеркнуто вежливо поблагодарил полковника:

– Спасибо за помощь в прояснении некоторых деталей дела. Вы очень помогли следствию, – и вышел за дверь, чувствуя спиной сверлящий взгляд Ремизова. «Ну и дела, – подумал Турецкий. – Да здесь все замешаны в убийстве мэра! По крайней мере, темнят изо всех сил».

Знакомство с майором Огородниковым

Турецкий спустился этажом ниже и постучал в дверь кабинета, где его ждал майор милиции Иван Огородников. В отличие от своего начальника он принял Александра Борисовича радушно. Ловко передвигаясь по небольшому кабинету, он казался в этом маленьком пространстве еще выше своего двухметрового роста. Он тут же включил электрический чайник, налил горячий кофе в чашку и подал печенье.

– Согрейтесь, замерзли, наверное, на нашем холоде.

– Да я уже согрелся. В кабинете вашего начальника минут сорок согревался, закипал, боялся – взорвусь, – пошутил Турецкий.

Огородников огорченно взглянул на Турецкого:

– Лучше бы вы сразу ко мне зашли. Наши Ремизов, Соломонов и иже с ними вовсе на заинтересованы в расследовании дела. Подавляют всякую инициативу, я прямо чувствую их давление.

Его доброжелательность, искренняя заинтересованность в расследовании дела подкупили Турецкого и вызвали симпатию к майору. Огородников по виду был ровесником Турецкого. Его крепко сбитая фигура говорила о недюжинной силе. Внимательные умные глаза спокойно смотрели на Турецкого, и он сразу же вспомнил колючий, неприязненный взгляд Ремизова.

– Ну что, Иван Григорьевич, как начальник угро вы, наверное, многое знаете не только о деле, но и обо всех действующих лицах, пытающихся скрыть картину преступления?

– Товарищ госсоветник… – сразу перешел на официальный тон Огородников, но Турецкий мягким движением руки остановил его:

– Не надо так официально, можете ко мне обращаться по имени-отчеству.

– Хорошо, Александр Борисович, как скажете. Я ведь о вас давно наслышан. Жизнь непредсказуема, время от времени пересекался или с вашими бывшими учениками, или сотрудниками. Ваше имя у всех на устах, – ничуть не льстя, пояснил Огородников. – И о ваших следственных действиях по некоторым громким делам на курсах повышения квалификации нам сообщали.

– Ну ладно, совсем меня разрекламировали. Как кинодиву какую-нибудь, – рассмеялся Турецкий. – Приступим к делу. Расскажите мне, пожалуйста, что у вас тут творится и почему на мэров ваших прямо мор какой-то нашел. Мало того, уходя на тот свет, они еще кучу народу с собой прихватывают.

Огородников усмехнулся:

– Я сначала разверну перед вами панораму жизни Нефтегорска. Но начну с небольшого сравнения. Помните детектив Агаты Кристи «Восточный экспресс»? Там все персонажи договариваются между собой убить одного из пассажиров. Вернемся к Нефтегорску. Мне история мэра Груздева чем-то напоминает этот сюжет. Вы уже ознакомились с материалами о гибели его предшественников?

– Да, случай экстраординарный, прямо скажем. За два года четверо мэров плюс Груздев – такого, по-моему, даже в свободной Америке не бывало! Это у них то за президентом охотятся, то за губернатором штата… Издержки демократии, так сказать.

– У нас что-то вроде того. Но Груздев, в отличие от своих предшественников, был честнейшим человеком. Он мешал многим. Прежние мэры и взятки брали по-крупному, и своим служебным положением злоупотребляли. А Игорь Вячеславович взяток не брал, служебным положением не злоупотреблял, более того, от своего окружения того же требовал, заставлял их следовать тем же принципам. А окружение его привыкло за долгие годы к другому – элементарно воровать и жить безбедно на ворованное. Я считаю: брать взятки – то же воровство. А тут на тебе: свалился им на голову «честный мэр»! Ну в семье не без урода, не хочешь жить на взятки, так не мешай другим. А он ведь их всех в оборот взял, вот они и разозлились на него. Возненавидели. И в своей ненависти объединились – и бюрократы в администрации города, и бизнесмены в компаниях, беззастенчиво перекачивающие прибыль в свой карман. И даже бандитские группировки ополчились против нового мэра. Он им тоже кислород перекрыл. Всякие новшества ввел по контролю за добычей нефти. Всем по карману ударил. Помните, в газетах даже писали о всплеске добычи нефти по сравнению с прежними годами. Просто нефтедоллары наконец в государственную казну полились, минуя всех прилипал. Вот вам главный мотив расправы над мэром!

– Город против мэра? – задумчиво произнес Турецкий.

– Правильно подметили, Александр Борисович!

– Сдается мне, Иван Григорьевич, у вас есть кое-какие наработки. Вы рассказываете так бодро, что поневоле возникает уверенность: вы знаете многое, что скрывают от нас прокурор с заместителем и ваш полковник. Только возникает вопрос: зачем прокурор Соломонов обратился за помощью в Генпрокуратуру, что спровоцировало наш приезд? Если придерживаться мнения, что прокуратура что-то знает и скрывает, им это никак не на руку.

– Дело-то в тупик зашло. Так или иначе в Генпрокуратуру стекаются все криминальные дела, а тут такой серьезный ляп – пятеро мэров приказали долго жить, и ни одно расследование до конца не доведено. Не справились они, а ведь неохота по шапке получать, если бы их вызвали в Генпрокуратуру. А вызвали бы непременно. Удобнее помощи просить, а там куда кривая вывезет. Они ведь уверовали в свою безнаказанность: что-то скрыть удастся, какие-то факты подтасовать, смазать картину преступления. Ведь несколько дней уже прошло после гибели Груздева. Как говорится, свежий след утерян.

– Ну-ну, – с сомнением пробурчал Турецкий. – Ладно, выкладывайте ваши соображения.

– С самого начала прокурор и зампрокурора разрабатывали единственную версию – несчастный случай. У меня сложилось впечатление, что дело собирались закрыть как можно скорее. Но вы им помешали, Александр Борисович. И, кстати, жена Груздева за последние дни уже успела им попортить настроение. Она же сама занялась расследованием! Конечно, доносы на ее чрезмерную активность тут же посыпались в прокуратуру. Им уже известно, что вы с ней встречались. Соломонов напрягся, поставил в известность и Ремизова. Не думаю, что он сегодня встретил вас с распростертыми объятиями.

– Истинная правда, – подтвердил Турецкий. – Ну а что вы можете сказать о причине смерти Груздева?

– По версии нашей прокуратуры, Игорь Вячеславович, вернувшись домой, решил отпраздновать Рождество в одиночестве. Но я знаю, что на приборах, которыми он пользовался, при осмотре не зафиксированы отпечатки его пальцев. Далее, на столе было два прибора. Значит, в квартире Груздев был не один. Следствие полагало, что к нему заходил Георгий Жбанов, его помощник. Позже его нашли замерзшим неподалеку от его дома. Именно с ним Груздев пил французский коньяк, закусывал. Там нашли недопитую бутылку коньяка, бутылку «Боржоми», стаканы, рюмки, вилки, ножи. Ко всему этому они, естественно, должны были прикасаться. Но ни на чем отпечатки не выявлены. Значит, был третий человек, который стер все отпечатки пальцев Груздева и Жбанова. Кто он – неизвестно. Следствие этим фактом вообще пренебрегло. На мой взгляд, более правдоподобная версия – потерпевшего доставили домой без сознания, а его помощника в бессознательном состоянии оставили умирать на улице. Инсценировали смерть одного от угарного газа, а второму подстроили вариант «в пьяном состоянии замерз на тридцатиградусном морозе». Вопрос второй – окурки. Их оказалось очень мало. Груздев был заядлым курильщиком. А если учесть, что в церкви он простоял не менее трех часов, где, естественно, курить не мог, да дома был почти час, окурков должны были найти много. К тому же у Груздева была специфическая манера курить. Очень легко было распознать окурки его сигарет, зная к тому же, что курил он только «Benson & Hedges». А обнаружили лишь один окурок, более-менее напоминающий его манеру. Все остальные явно принадлежали другим людям. Кстати, окурки нашли на дне мусорного ведра, а сверху лежал мусор. И, судя по всему, лежали они там давно. Много еще странностей и вопросов возникает по ходу следствия. Противоречия в показаниях работников мэрии, странное их поведение. Согласитесь, вместо того чтобы выложить все детали, они стараются скрыть их. А нестыковка в показаниях милиционеров и пожарников? Следствие просто должно было обратить внимание на все эти детали, но не обратило. В общем, я склонен думать, что тело мэра было перевезено в его квартиру из какого-то другого места. А об отношениях мэра и его заместителя и вовсе непотребные слухи ходили. И кто их муссировал, кому это было выгодно – запятнать их репутацию?

– Какие слухи? – удивился Турецкий. Час от часу не легче, теперь надо и сплетни выслушивать.

– Даже говорить неудобно, поскольку глупость несусветная и гадость изрядная. Одним словом, ходили слухи, что у них гомосексуальная связь.

– Ну и ну! – У Турецкого не было слов.

– Вот и я говорю – чушь все это. Георгий Жбанов был активистом молодежной организации «Наши». Он считался перспективным партийным и государственным работником. И Груздев приблизил его к себе, полагая, что молодой выпускник МГУ еще не успел «скурвиться», репутация у него была честного сотрудника, не злоупотребляющего своим служебным положением. Взяток у нефтяных олигархов он не брал.

– Кстати, жена у Груздева – красавица. Глупо было бы предполагать, что его привлекают нетрадиционные сексуальные связи.

– Конечно, глупо, даже отвратительно! Тем более что мэр жил со своей женой дружно, у них отличная семья. Кстати, Жбанов – тоже красивый парень, такой жгучий брюнет, глаза выразительные, умные. У женщин он пользовался успехом. Но у него невеста есть, в Москве осталась. Аспирантуру заканчивает. Однажды прилетала к нему сюда. Я ее видел, красивая девушка. Отличная пара из них получилась бы, – вздохнул Огородников с сожалением. – А Груздев не только по работе его всюду с собой брал, Георгий и дома у мэра был своим человеком.

– А он с женой мэра… не того? – решил уточнить Турецкий.

– Да нет, это исключено, такое от народа не скроешь. Жена у мэра тоже умная женщина, зачем ей повод для сплетен? Она мужу во всем помогала, как личный секретарь его была.

Когда Турецкий прощался с Огородниковым, тот неожиданно сунул в карман его кителя сложенный вчетверо листок бумаги и приложил к своим губам палец, выразительно поводив взглядом по кабинету. Александр Борисович не подал виду, что удивился, и уже на улице прочитал записку. Текст гласил, что Огородников хочет сообщить Турецкому что-то очень важное, поэтому просит прийти на тайное свидание. На листке было написано: «Совершенно секретно».

Турецкий уже перестал удивляться особенностям города Нефтегорска и его жителей. И, запомнив место встречи и время, бумажку порвал на мелкие клочки и развеял по ветру. Их тотчас присыпало снежной пылью.

Тайная встреча

Турецкий подошел к театральным афишам местного драмтеатра и стал внимательно их изучать, заинтригованно дожидаясь Огородникова. Просмотрев названия всех спектаклей во второй раз, он услышал за собой скрипучий стариковский голос:

– Вы, вероятно, приезжий, раз так увлеченно читаете эти афиши. Может быть, вы хотите посмотреть наш замечательный город?

Турецкий оглянулся, подумав про себя, что в этом удивительном городе экскурсоводы отлавливают одиноких приезжих прямо на улице, предлагая свои услуги. Высокий сутуловатый старик в огромной норвежской куртке ярко-синего цвета и в рыжей шапке из собачьего меха энергично подмигивал ему круглыми голубыми глазами. Турецкий не сразу узнал в этом странном человеке майора Огородникова. Во дает! Так он еще, как Шерлок Холмс, склонен к мистификациям и переодеванию! А загримирован как талантливо, словно воспользовался услугами театрального гримера. Не зря и свидание назначил у стен театра. Приглашение прогуляться по городу прозвучало таким безапелляционным тоном, что Турецкому ничего не оставалось, как последовать за мнимым экскурсоводом. Они прошли две улицы, свернули на третью и оказались у Музея истории нефтяных промыслов России. В вестибюле их встретила миловидная девушка, Оля Реброва, как представил ее майор, и пригласила проследовать за ними.

– А раздеваться? – крикнула им вслед сухонькая старушка, стоящая на страже порядка у входа на лестницу, неодобрительно проследив взглядом за двумя заснеженными фигурами, увлекаемыми Олей.

– Они со мной. Товарищи из мэрии, – не моргнув глазом соврала Оля.

Они послушно шли за девушкой, и Турецкий удивлялся безлюдности музея. Ни одного посетителя, впрочем, как и ни одного сотрудника музея, они не встретили. «Идеальное место для конспиративных встреч», – уважительно подумал Александр Борисович о шпионских штучках майора. Наконец зашли в небольшую комнату без таблички, и Оля, включив чайник и предложив наконец раздеться, сказала, мило улыбаясь:

– Это мой кабинет, пользуйтесь сколько нужно. А я буду в отделе запасников, – и вышла, прикрыв за собой дверь.

– Ваша красавица? – поинтересовался Турецкий.

– Моя, – с гордостью произнес Огородников, вешая куртку на стул и аккуратно отвязывая накладную бороду. – Фу, прямо взопрел весь! Жарко…

– Безлюдное местечко, – одобрил место встречи Турецкий.

– Я его давно облюбовал. Оля помогла. Здесь не прослушивают, легко от слежки уйти. Кто попрется в место, где негде спрятаться? Все на виду. Видели, даже в залах народа нет – так их интересует нефть России! Правда, школьников иногда привозят на экскурсии. Или зарубежные делегации интересуются. Но это так редко бывает, прямо праздник для работников музея. Они тогда включают все действующие модели нефтескважин – от самых первых до суперсовременных. Мальчишек за уши не оттянуть. И иностранцы балдеют.

– Вы говорите, здесь не прослушивают? – Турецкий решил немного охладить пыл коллеги, который, похоже, действительно почувствовал себя экскурсоводом. – Значит, в других местах прослушивают?

– Яснее ясного! Я сразу понял, что ваша группа попала под колпак, причем с момента приезда. Так что вы не рассчитывайте, что ваши обсуждения дела в гостинице не доходят до ушей нашей прокуратуры. А может, и не только ее. Вы потом сами увидите, как быстро в прокуратуре станут известными все ваши шаги и даже намерения по следствию. А уж за вами, Александр Борисович, и вовсе слежка ведется.

– Знаю, – хитро усмехнулся Турецкий. – Но пока мне скрывать от них особо нечего. Ну рассказывайте, какие тайны испанского двора вы собираетесь мне раскрыть, господин детектив.

Огородников самодовольно ухмыльнулся, приосанился и приступил к докладу:

– Вы правы были, когда предположили, что я знаю многое, скрываемое нашей прокуратурой. С полной ответственностью утверждаю, что Груздева, Жбанова и патологоанатома Славского ликвидировала бандитская группа известного местного авторитета Дмитрия Дунаева по кличке Дима Большой.

– Как вы на них вышли?

– Работа с агентурой. Кстати, насчет отпечатков протекторов от колес грузовика на месте наезда на Славского вы были правы. Их можно было найти по той схеме, которую вы описали нашему прокурору. Только закавыка есть: сами колеса сгорели на костре, а грузовик находится на кладбище разбитых машин, в соседней области. А без резины он уже не улика.

– Это когда же успели? – удивился Турецкий.

– Так ведь бандиты! Они следы сразу заметают. Есть среди них один умелец, Сенька Пузырь. Его отправили «в командировку» на свалку разбитых машин, он откопал один грузовик, на колеса поставил, пригнал. Но в день наезда за рулем был другой, Леха Шумахер. Он свое дело сделал, а грузовик Сенька Пузырь сразу же отогнал на прежнее место. Резину снял и там же на месте сжег.

– А сторож что? Там хоть сторож-то имеется?

– Естественно, алкаш один, Коля Барабанов. Только его здорово накачали алкоголем. Так что он проспал беспробудным сном все самое интересное. Очнулся только утром. И о том, что происходило в это время на вверенной ему территории, он ни сном, как говорится, ни духом. Наш следователь с ним беседовал. Так он твердит, что честно выполняет свои обязанности – сторожит всю эту разбитую рухлядь. Ну приходят к нему дружбаны выпить или автолюбители порыться на свалке, запчасть какую-нибудь подыскать. Расплачиваются горячительным, иногда жратвы приносят, закусить. Как раз в этот день забредали и дружбаны, и трое автолюбителей – все в разное время. С одним он даже выпил, но, поскольку это было уже пятое возлияние, он отключился. Утром проснулся – все в порядке, не в худшем виде, говорит – бывало и похуже. Голова на месте, только тяжелая, как после многодневной попойки. Думаем, ему малость подсыпали чего-то в пойло, чтобы спал покрепче и подольше. Клянется, невзирая на больную голову, долг свой исполнил, всю территорию обошел с ревизией, и только одно его озадачило – на задворках горелая резина дотлевала. Он решил, что бомжи вперлись, воспользовались его отключкой и грелись у костра.

– А найти этих Пузыря и Шумахера можно?

– Агентура сообщила, что Пузырь после успешно проведенной операции уехал в Белоруссию к какой-то зазнобе. А Шумахер испарился. Никто его не видел. Затаились оба. Я дал ориентировку, появятся – мои люди сообщат.

– С грузовиком ясно. С людьми тоже. Но на кой ляд бандитам было ликвидировать мэра с помощником и тем более патологоанатома? Чем они им помешали?

– А вот сейчас самое интересное начинается. Известно ли вам такое имя – Антон Певцев?

– А то! Глава службы безопасности «Интернефти», в прошлом полковник КГБ.

– Точно, он самый. Так вот, бандиты действовали по заказу экс-полковника. Это он спланировал, организовал и осуществил убийства мэра и всех остальных.

– Не может быть! – Изумлению Турецкого не было предела.

– Слово офицера! Но это только начало нашей истории. Антон Певцев, в свою очередь, выполнял указание своего шефа Леонида Сатановского. Наш олигарх был очень недоволен действиями нового градоначальника. Ведь прежние мэры пособничали ОАО «Интернефть» в систематическом уклонении от уплаты налогов. А Груздев, стоило ему сесть в кресло мэра, резко остановил порочную практику. Раньше нефтяные фирмы включали в налоговые декларации и другие документы заведомо ложные сведения о расчетных платежах за право пользования недрами. В своих отчетах фирмы, и в первую очередь «Интернефть», безбожно врали о каких-то мнимых «отчислениях на воспроизводство минерально-сырьевой базы». А поскольку предоставление этих документов, в соответствии с законодательством Российской Федерации о налогах и сборах, является обязательным условием, прежние мэры оказывали содействие фирмам, принимая от них декларации с ложными сведениями. Не задаром, конечно. Но вот пришел новый мэр – Груздев – и заставил фирмы платить налоги. Ох лютовали они! Ведь Груздев установил, что «Интернефть» недоплатила за последние два года налогов более чем тринадцать с половиной миллиардов рублей!.. Вот обе крупнейшие фирмы, «Интернефть» и «Северонефть», которые годами были смертельными соперниками, и объединились против общего врага – мэра Груздева. И Сатановский, и Самарин вошли в сговор, скрывая от контролирующих органов, и в первую очередь от мэрии Нефтегорска, свои сверхприбыли. В результате их махинаций бюджет страны, края, округа и города лишился огромных средств. Компания «Интернефть» совершала с «Северонефтью» постоянные многочисленные сделки купли-продажи «нефти сырой товарной, содержащейся в составе минерального сырья, непосредственно добытого на земную поверхность». Груздев и его помощник Жбанов поймали их на воровстве и изобличили. Они собрали бесспорные доказательства их махинаций, материал нарыли огромный и отправили его в Москву. На имя президента страны. А копии направили председателю правительства, генпрокурору и главе налоговой службы. Но до адресатов все эти важные сведения «почему-то» не дошли. Бумаги изъяли в почтовом отделении сотрудники полковника Ремизова. А самих «жалобщиков», чтобы не доставляли в дальнейшем хлопот и неприятностей могущественным нефтяным фирмам, просто уничтожили. Избавились от них навсегда.

– Ну, Иван, не устаю на вас удивляться! А если откровеннее, я просто поражен. Откуда такие точные сведения? Да вы тут сами проделали огромную работу, можно сказать, прямо в руки мне отдаете всю эту гоп-компанию тепленькими!

– Ой, Александр Борисович, тут еще работать и работать! Не представляете, какую конспирацию приходится соблюдать. Я ведь вас сюда пригласил не только потому, что прослушки опасаюсь. Дело в том, что работу эту я проводил, естественно, втайне от всех должностных лиц. Знаете, что творится в нашей нефтяной столице? Все местные чины связаны круговой порукой – и местные прокурорские, и милицейские, и даже фээсбэшные. Нити этой круговой поруки уходят высоко наверх, то есть в краевой центр и в Москву. И никому из них даже помыслить нельзя было доверить тайну моего расследования. Мне тоже жить, кстати, хочется. А вот вы, Александр Борисович, человек другой закваски, только с вами я могу быть откровенен.

– Да откуда же, уважаемый майор, у вас такая уверенность? – усмехнулся Турецкий.

– Слухи о вашей честности и неподкупности я получил от верных людей из столицы.

– Польщен, не скрою. Тогда, раз уж ко мне такое доверие, раскройте мне тайну: как вам удалось собрать такую опасную информацию, которая откровенно угрожает вашей жизни?

– Внедрил своего человека, приблизил его прямо к самому черту. Как вы уже догадываетесь, вероятно, имею в виду бывшего полковника КГБ, а ныне главу службы безопасности компании «Интернефть» Антона Павловича Певцева. Он бог и царь в Нефтегорске, всех знает, все может и абсолютно безнаказан.

– Так уж он всемогущ? Вы не преувеличиваете? – Турецкий недоверчиво прищурился.

– Всегда выходит сухим из воды после всех своих грязных преступлений. Я ведь его знаю как облупленного. Мы когда-то даже дружили. Полковник звал меня по дружбе к себе в службу безопасности, сулил большие деньги – фирма одна из самых богатых в стране. Но я отказался.

– А что так?

– Да началось с личного, как у французов говорят: ищите женщину. Моя Оля сначала Антону симпатизировала. А я надежды не терял, нравилась она мне очень. Все ходил вокруг нее, вздыхал, хорошие слова ей говорил. Словом, ухаживал. Она мне потом сказала, что я красиво ухаживал. И она взяла да и влюбилась в меня. Но опять же, скрывала, виду не подавала. Так что мы с Антоном вдвоем продолжали за ней ухаживать. Притом я знал о том, что Антону нравится Оля, а он о моих чувствах к ней даже не догадывался. Так что я укреплял свои позиции втихаря, чтобы он не расстраивался. Думал, если не смогу ее завоевать, так уж и быть, пусть ему достается. Значит, судьба моя такая. Она же моложе меня на пятнадцать лет. А когда понял, что она тоже ко мне неровно дышит, даже не поверил, все каких-то доказательств искал. Пока Оля мне сама не сказала, что любит меня. А потом выплыла информация о всех безобразиях Певцева. Дальше – больше. Понял я, что он преступник. И порвал с ним всякие отношения. Теперь мы с ним смертельные враги. Он же догадывается, что я его раскусил. И я теперь считаю делом своей чести довести расследование до конца, разоблачить эту мразь.

– Иван, вы сказали, что внедрили своего человека в команду Певцева. Но у вас собран такой объемный материал, что у меня возникают сомнения – одному человеку такая деятельность не по плечу.

– Да, Александр Борисович, вы верно подметили. Я не говорил вам, что воевал в Афганистане, захватил последний год, и Чечню прошел. А вы знаете такое понятие, как боевая дружба. И когда передо мной встал вопрос, где мне искать единомышленников, ведь милиция и прокуратура по вполне понятным причинам отпадали, я решил обратиться к своим боевым товарищам. Разыскал их, сначала нас было шестеро. Времени уже много прошло, все завели семьи – работа, дом… Мужику теперь крепко надо работать, чтобы семью содержать. Я, может, один из них холостой остался. Но недолго мне гулять осталось, женюсь скоро. Постепеннно собрал своих однополчан и по Афганистану, и по Чечне. Сколотил надежную группу, нас двадцать пять человек.

– Да это уже не группа, а настоящая организация!

– А мы ее так и назвали: «Афганско-чеченское братство». Непросто было собраться всем. Ведь нефтегорских меньше половины, остальных по бывшему Союзу разыскивали сообща. Самых надежных, которые, знали по боевому опыту, за друга грудью станут. Помогли мы им тут с работой. Так что бывшие воины теперь у нас в Нефтегорске инженеры, мастера на нефтескважинах, работают в местных компаниях. Заработки получают приличные, живут жизнью независимых людей. Вот они и есть мои негласные агенты, осведомители. Я только им верю.

Мы с ними решили, что если со всей грязью в России нам не справиться, то хотя бы одного, этого Певцева, обязаны одолеть. А особая моя гордость – агент Зорге. Я ему присвоил такую громкую агентурную кличку, потому что он занимается очень ответственным делом.

– Тоже откуда-то переманили?

– Нет, на месте нашел. Это мой боевой друг, капитан-разведчик. Я с ним служил в Чечне перед самым увольнением из армии. У него своя история. Его из последнего боя вытащила одна женщина, военврач. Она его в госпиталь поместила, выходила. А потом привезла в Нефтегорск. Сама работает в местной клинической больнице хирургом-ординатором. Зовут ее Людмила Владимировна Теплякова. А бывший капитан служит в фирме «Интернефть», прилично зарабатывает. Они живут в гражданском браке. Хорошая, дружная семья, знаю это точно. Раньше иногда бывал в их уютной квартирке. А теперь заходить остерегаюсь, из оперативных соображений.

– Так-так, – заинтересовался Турецкий. – А нельзя о его службе в «Интернефти» поподробнее?

– Это отдельная детективная история. Поскольку мой Зорге – человек в Нефтегорске приезжий, его никто раньше не знал, биография у него чистая, и я все думал, как бы его внедрить в службу безопасности, поближе к самому Певцеву. Долго выжидал, дело ведь непростое. И наконец случай подвернулся. Дело в том, что у Певцева в Москве бандиты убили верного помощника Виктора Никодимова. Я этим делом не занимался, так что о причине убийства могу только догадываться. Думаю, деньги замешаны, зарвался он. И Певцев стал искать ему замену среди новых в городе людей. Своим, я так думаю, он тоже не очень доверяет. У них у всех рыльце в пушку, все уже почувствовали вкус денег. Не последнюю роль в его выборе, очевидно, сыграло то, что капитан воевал в Чечне, награжден за мужество. Репутация к тому времени у него в городе была человека неподкупного и честного. Пришлось через доверенных людей невзначай пару раз произнести имя капитана, чтобы оно запомнилось и заинтересовало Певцева. Тот прикинул, что он подходит ему по всем статьям. Но Певцев – человек очень осторожный, перепроверял, присматривался к потенциальному помощнику, не сразу остановил свой выбор на нем. Но своего я добился, с превеликим трудом удалось все-таки внедрить Зорге в службу безопасности «Интернефти». И не просто рядовым сотрудником, а со временем – ближайшим помощником нашего «бога и царя» Антона Павловича. Теперь мой лучший агент знает почти все о преступлениях Певцева. А это означает, что и я знаю почти все о криминальных делах и его, и службы безопасности. Ну, конечно, не обо всех «операциях» известно приближенным Певцева, не всем он делится. Кстати, когда готовилась расправа с Груздевым и Жбановым, предусмотрительный Певцев отправил Зорге по делам в Красноярск. Решил себя обезопасить. Хорошо иметь при себе честного и неподкупного помощника, но он понимал, что на убийство капитан не пойдет, и лучше его держать подальше от этой криминальной истории. Хочу сказать, Александр Борисович, что Певцев будет посильнее своего хозяина Леонида Сатановского. И тот, затевая очередную криминальную операцию, во всем слушается главу своей службы безопасности. И соответственно платит ему небывалую зарплату – миллион долларов в год. И Певцев полностью отрабатывает свой высокий гонорар.

– Опасной информацией вы обладаете, майор. Я бы на вашем месте очень поостерегся этой службы безопасности. – Турецкий на самом деле был обеспокоен осведомленностью Огородникова, вполне допуская, что иметь дело, даже косвенное, с таким сильным противником опасно для жизни майора.

– Да я знаю, что лезу в самое пекло. Но если не я, то кто же? Нужно же наконец прекратить этот беспредел! А то, что я мешаю Певцеву, и сам знаю. Он это продемонстрировал мне уже несколько раз, но и мне назад дороги нет.

– А что, были прецеденты?

– Ну поскольку Певцев понял, что в городе у него только один смертельный враг – это я, то пытался меня устранить. На меня уже дважды совершались покушения. И хотя моя профессиональная деятельность криминальному миру тоже не по нраву, уверен, за покушениями стоит именно Певцев. Первый раз меня пытался убить киллер из банды Димы Большого. Стрелял из машины, когда я выходил из управления. Но, видимо, водитель перенервничал и слишком быстро проезжал, так что киллер, как видите, промахнулся. А второй раз меня пытались убрать в подъезде моего собственного дома. Не секрет, когда у нас начинается рабочий день. Вот они и вычислили, во сколько я должен выходить из дома. Только не учли, что после первой их промашки я уже готов был к новому нападению. Понял, что они не успокоятся, пока дело до конца не доведут. Певцев им не даст покоя. И реакция у меня быстрая, слава богу. Так что, когда я вышел из квартиры и увидел на лестничной площадке парня с рукой в кармане, я его опередил, выстрелил первым. Он и сиганул вниз, ранил я его. А этажом ниже стоял второй, но ему пришлось подхватить первого, и они рванули оба к лифту. Я уж не стал рисковать, может, они по всем этажам расставили стрелков. Зашел в квартиру, вызвал своих по телефону. А сам из окна наблюдал, что во дворе творится. Но они, гады, тоже не дураки. Машину не во дворе оставили, а за домом. А сами к машине под козырьками подъезда пробежали. Только тени их мелькнули. Не оставят они меня в покое, точно знаю. Так что жду, когда опять придут по мою душу.

– План у вас какой-то есть?

– Это еще одна причина, почему я решил с вами встретиться, Александр Борисович. Мало ли что со мной случится, хожу, как по минному полю. И тогда мой лучший агент останется в изоляции, а этого нельзя допустить. Я прошу вас выделить мне из вашей бригады оперов – Галину Романову и Владимира Яковлева – для постоянной связи со мной. А уж я выберу возможность наладить их контакт с агентом Зорге. В данный момент я дал задание Зорге выяснить все обстоятельства расправы с Груздевым, Жбановым и доктором Славским. И когда у нас на руках будут все доказательства этих злодеяний, вы, как опытный следователь, сможете совершить правосудие: упечь в тюрьму главного злодея нефтяной столицы Певцева. Прямо язык не поворачивается назвать его полковником госбезопасности.

– Бывшего полковника госбезопасности, – поправил его Турецкий. – Хотя, как известно, бывших в этой конторе не бывает.

– Вот и я не вижу разницы, – хмуро ответил Огородников. – Он Родине на верность присягал.

– Ну, Иван, не мне вам говорить, что большие деньги с людьми делают. Одни эти деньги и близко к себе не подпустят, если дело криминалом пахнет, а другие в них видят смысл своей жизни. И ни перед чем не остановятся, чтобы их заполучить. Даже если ради этого придется по трупам идти… Кстати о трупах. Вы уж, пожалуйста, будьте поосторожнее. Хотя бы ради этой вашей музейной красавицы Оли. Не зря же вы ее у Певцева отбивали, можно сказать, мужской дружбой пренебрегли, – пошутил Турецкий и с удовольствием заметил, как при упоминании имени Оли у Огородникова посветлело лицо.

– Если бы вы знали, Александр Борисович, что для меня значит Оля! – вдруг разоткровенничался Огородников. – Знаете, чего мне стоит тянуть с регистрацией? Я ведь за нее боюсь. Хотя она и знает об опасности моей профессии, но, по-моему, не представляет в полной мере, насколько это серьезно. Нам ведь даже приходится скрывать наши отношения. Она, конечно, обижается, что я ее в люди не вывожу. В кино там или кафе, куда барышни ходить любят. Я ей сказал, что распутаю одно сложное дело – сразу под венец поведу. А пока из-за меня над ней висит угроза для ее жизни, лучше не афишировать наши отношения. Вот и видимся редко.

То к ней прихожу бог знает в каком виде в музей, то у нее дома встречаемся, опять же – незнамо в каких отрепьях, чтобы не выследили. Как говорится, враг не дремлет. И смех, и слезы.

– А как же она вам дверь открывает, если вы так шифруетесь? Так и испугать можете любимую девушку, – рассмеялся Турецкий, представив Огородникова в старом ватнике и облезлой заячьей шапке, да еще с накладной бородой цвета гнилой соломы.

– Я ей с улицы звоню по мобильному. Чтобы готова была. Но она у меня хоть девушка и нежная, а чувством юмора, к счастью, не обделена. Молодая, смешливая, – вздохнул Огородников. – Все за игру принимает. Знала бы, какая это опасная игра… Но в таком маскарадном виде, говорит, ей встречаться со мной интереснее. У нее в жизни еще такого не бывало – чтобы любимый каждый раз в новом обличье появлялся. Все упрашивает, хочет тоже во что-нибудь эдакое вырядиться, чтобы люди не узнали, и пойти наконец в театр или в кафе. Говорю: нас в отрепьях никуда не пустят, и не надейся. А она: тогда давай, наоборот, оденемся, как крутые какие-нибудь, очки темные нацепим, пусть думают, что иностранцы. Я, говорит, для такого случая у подружки норковую шапку взаймы возьму. Но я не хочу рисковать, слишком далеко уже зашел. Каждый раз, когда к ней иду, десять раз проверюсь, нет ли слежки. И подвергать ее опасности не хочу, и не видеться с ней не могу. Все-таки слаб человек, – опять вздохнул Огородников.

Турецкий слушал его и думал: да, действительно слаб человек. Вот у него, Турецкого, если бы не испытывал слабость к женскому полу, насколько была бы легче семейная жизнь. А так вечно он под подозрением у собственной жены, и не доказать ему своей невиновности, поскольку бывали случаи, и не однажды, когда эти подозрения нельзя было назвать необоснованными. «И что у меня за натура такая?..» – Турецкий недодумал обидное для себя слово, которым его в пылу справедливого гнева иногда называла Ирка. И в данный момент, занимаясь расследованием дела вдалеке от дома, он чувствовал угрызение совести, что еще не сумел получить от жены «прощение славянки». И вдруг с досадой подумал: это ж надо, название любимого им марша так переиначить, что, как только он теперь слышал его звуки, сразу же возникало чувство вины! Какие все-таки женщины коварные, им испортить кайф ничего не стоит!

В дверь постучали, зашла Оля. Турецкий под влиянием своих повинных мыслей взглянул на нее новыми глазами. Да, девушка хороша, что и говорить. Глаза сияют, длинная челка закрывает высокий лоб, и ей это очень идет. Короткая стрижка придает задорный мальчишеский вид. Она влюбленно посмотрела на Огородникова, перевела взгляд на Турецкого.

– Извините, если помешала. Сейчас сюда собирается зайти моя начальница, не хочется, чтобы она застала посторонних людей.

– Да мы уже закончили. – Огородников ласково улыбнулся, и у Турецкого защемило сердце. Вон как люди любят друг друга. А Ирка на прощание его даже не поцеловала. – Ну, малыш, жди меня завтра вечером. Пароль – «Фикус». Ответ – «Сивый мерин». – Огородников назначал любимой свидание.

Оля расхохоталась, обняла Огородникова и, немного стесняясь Турецкого, оттащила своего возлюбленного за спину высокого гостя. Турецкий не оглядывался, но слышал возню и звуки быстрых поцелуев. Наспех попрощавшись с девушкой, они вышли из комнаты. Огородников на ходу подвязал бороду, нахлобучил свою рыжую шапку, губы его непроизвольно расплылись в улыбке. Он все еще мысленно держал в объятиях Олю. Потом согнал с лица улыбку.

– Будем выходить на улицу – смотрите в оба. За нами слежки я не заметил, но надо быть настороже.

Турецкого позабавили наставления Огородникова. Уж кому-кому, а опытному следователю можно было и не напоминать, что отныне он тоже должен быть максимально осторожен, коль находится под колпаком местной прокуратуры.

В вестибюле они вежливо попрощались со старушкой, которая сухо им кивнула и проводила недоверчивым взглядом. Что-то ей подсказывало, что эти люди непохожи на представителей мэрии. Турецкий бросил быстрый взгляд на выход – ничего подозрительного. Огородников ссутулился, опустил голову и направился к выходу, заметно приволакивая ногу, и сразу стал лет на двадцать старше. «Конспирация стала его второй натурой», – подумал Турецкий. Они вышли на мороз и зашагали молча по улице. Турецкий испытывал некоторое напряжение после предупреждения майора. Но вокруг все было спокойно. Немногочисленные прохожие спешили по своим делам. Кое-где стояли припаркованные машины, некоторые были занесены снегом, и Турецкий подумал, что, на взгляд неискушенного наблюдателя, жизнь в нефтяной столице казалась спокойной и размеренной, если не знать о ее подводных криминальных течениях. Заворачивая за угол, Турецкий и Огородников заметили боковым зрением, как из кафе вышли трое и быстрым шагом направились за ними. Тотчас же включились фары двух припаркованных рядом с кафе машин.

– Внимание! – негромко сказал Турецкий, скользнув рукой в карман и нащупав холодную сталь пистолета.

Оба ускорили шаги, переходя на бег. Они успели проскочить всего несколько шагов, как из-за угла, не снижая скорости, выскочили серый «Ауди» без номеров и потрепанный «Вольво» с замазанными грязью номерами. Огородников схватил Турецкого за рукав и резко потянул за собой в ближайший подъезд, тот поскользнулся и едва удержался на ногах – секунды были потеряны. Из открытых окон машин раздалась стрельба, но они уже скрылись за тяжелой дверью. Взвизгнули тормоза машин, захлопали дверцы, послышались возбужденные голоса.

– Здесь черный ход, – предупредил Огородников, увлекая за собой Турецкого на один пролет вниз и заворачивая за угол. Он на ходу выхватил из кармана пистолет и распахнул пинком ноги обшарпанную дверь. Тотчас же захлопнул ее и, налегая всем телом на тяжелую ржавую бочку, сдвинул ее с места, подкатывая к двери. Турецкий молча подхватил ее, и вдвоем они вплотную приставили ее к двери. «Тяжелая», – подумал удовлетворенно Турецкий и успел заметить в ней застывший цементный раствор. Кто-то с той стороны уже пытался открыть дверь, но Огородников показал пальцем, куда бежать. Они вовремя отбежали: бандиты стали стрелять в дверь. Огородников распахнул следующую дверь черного хода, выходящую в проходной двор. Снег был затоптан, в доме велись наружные ремонтные работы. «По следам не найдут», – опять мелькнула мысль у Турецкого. Но Огородников и здесь действовал быстро и решительно, как будто заранее готовил отходные пути. Он мгновенно закрыл дверь изнутри на засов. Раздраженные голоса слышались уже во дворе, бандиты общими усилиями предыдущую дверь все-таки открыли. Кто-то злобно матерился, стреляя наобум.

– В лифт! – тихо скомандовал Огородников.

Снаружи рвали на себя дверь черного хода, но она не поддавалась.

– Пошли в следующую! – скомандовал чей-то голос. Послышался топот ног, звуки удаляющихся голосов. Лифт наконец спустился, оперы забежали в него, и Огородников нажал на кнопку шестого этажа.

– Там, пролетом выше, чердак, дверь отрыта, – пояснил он Турецкому.

Когда они поднялись к люку, ведущему на чердак, Турецкий увидел на кольцах запора тяжелый замок, но Огородников предупредил его вопрос и вытащил замок, легко повернув дужку.

По металлической лестнице они взобрались на чердак, и майор, свесившись по пояс из люка, втащил лестницу на чердак.

– А замок? – спросил Турецкий, наблюдая за манипуляциями коллеги.

– Тут уж никак, – извиняющимся тоном ответил Огородников. – Но я припас кое-что другое. – И задвинул тяжелый засов, который не давал возможности открыть снизу люк чердака.

Он привалился к пыльной стене и перевел дух. Пот градом катился по грязному лицу, потому что за секунду до этого он провел рукой по лбу и щекам, забыв о носовом платке, который затем извлек из кармана.

– Давно подготовили отход? – Турецкий в который раз оценил предусмотрительность майора. Настоящий опер. Если бы не он, валяться бы им на пару в подъезде в лужах крови.

– Давно, а проверял сегодня утром. Я же с Зорге тоже встречаюсь в музее. На всякий случай продумал, как отступать, если силы неравные будут.

– Вы нам обоим, Иван, жизнь спасли. Без всякого пафоса говорю. – Турецкий пожал широкую ладонь Огородникова. – И еще повезло, что у вас сила прямо пропорциональна габаритам.

– Спорт великое дело, – усмехнулся Огородников, польщенный похвалой. – Штангой балуюсь, хожу регулярно в спортзал, в наш учебный центр. А вы тоже бегаете быстро. Даже не ожидал.

– Согласен, спорт великое дело, – тихо засмеялся Турецкий. – В баскетбол играю с нашими из прокуратуры. А потом, хочешь не хочешь, а побежишь быстро, когда тебя противник настигает!

Огородников улыбнулся шутке Турецкого:

– Да, оба мы ловко сбежали. Двери всех следующих подъездов изнутри на засовы закрыты. Бандиты подумают, что эти мы специально держали открытыми, чтобы сквозным двором на параллельную улицу выйти. Теперь, наверное, патрулируют на ближайших улицах.

– Что делать будем? Ждать?

– Я сейчас своим позвоню. Пусть выручают. А вы, Александр Борисович, пока конфетку пососите: очень нервы успокаивает. – Огородников протянул мятную карамель в грязноватой бумажке. – Извините, остальные съел. Эта случайно осталась.

– Как вы думаете, на кого они вышли? – спросил Турецкий, перекатывая конфетку во рту.

– Определенно на вас, – ответил Огородников. И, подумав, добавил: – А теперь, думаю, начнут охоту на моего «деда». Полагаете, я им запомнился?

– Еще как! Особенно когда затвор передергивали.

– Ну ничего. В следующий раз в новом обличье появлюсь. Еще столько неиспользованных возможностей, – сказал майор и вытащил из кармана мобильный телефон. Набирая номера, он отдавал команды, а Турецкий сосал конфетку, размышляя, что дело еще сложнее, чем он думал. В голове прокручивался план дальнейших действий.

Дом жил своей обычной жизнью. Ни стрельбы, ни топота, как будто ничего и не было. «Они что тут, привыкли к ежедневной стрельбе?» – удивлялся Турецкий невозмутимости жильцов дома. Никто даже милицию не вызвал. Или боятся. Скорее всего, это действительно так.

Работа как работа

– Не пойти ли нам в ресторан, Володя? – с такими словами Турецкий ввалился в номер к Яковлеву, и тот с изумлением посмотрел на шефа.

– Что-то видок мне ваш не нравится, Александр Борисович. – Он обвел неодобрительным взглядом фигуру шефа. – А еще в ресторан собрались!

– Видок как видок, ну пыльный слегка, сейчас отряхнусь. Давай собирайся по-быстрому, жрать охота. А то, кроме мятной сосульки, я ничего с утра не ел. А мне бы сейчас хороший кусок мяса, на всю тарелку, как Ирка умеет готовить. Интересно, тут, в Нефтегорске, есть места, где умеют хорошие отбивные готовить, желательно не из человечины?

Яковлев, быстро одеваясь, слушал шефа, посматривая на него и пытаясь понять, что кроется за таким вроде бы простым текстом, и кое-какие детали не давали ему покоя. Наверное, за фразой «отбивная из человечины» что-то кроется. И у шефа вид странный, как у загнанной лошади. Пыль с куртки он отряхнул небрежно, в свой номер умываться не пошел. Хотя не помешало бы.

– Вы бы умылись, – не выдержал Яковлев. – Все-таки в люди идем.

– Что, сильно грязный? Мне зеркала по пути не встречались, я себя давно не видел. – Турецкий забежал в ванную, зажурчала вода – умывался он, не снимая куртки.

На первом этаже подошли к дежурной.

– Милая девушка, – обратился к пожилой даме Турецкий, обольстительно улыбаясь, – не посоветуете нам, где тут у вас можно отведать хорошую отбивную? Вот такую. – Он показал руками предполагаемый размер, но тут же раздвинул ладони пошире. – Нет, лучше вот такую.

Дама польстилась на обращение Турецкого, принимая его как тонкий комплимент, и расплылась в улыбке, обнажив свои искусственные зубы безукоризненной формы и цвета слоновой кости. Видимо, в приливе творческого вдохновения ее стоматолог, создав сей шедевр, решил, что явно перестарался, и с цветом уже не церемонился.

– За углом, направо, ресторанчик «Дикий кабан», там, говорят, хорошие отбивные. Я сама не бывала, никто не приглашает. – Она кокетливо захихикала.

– Благодарю вас, красавица. – Турецкому, казалось, не было удержу.

Они выходили на улицу, и Турецкий скосил взгляд назад. Дама, уже не улыбаясь, крутила телефонный диск.

– Удивляюсь я вам, Сан Борисыч. – Яковлев был обескуражен. – Охота вам со всякой мымрой кокетничать? И вообще, какой-то вы слишком возбужденный. Нарыли что-то и теперь душа поет?

– Душа точно поет, оттого что живая. Как себя прикажешь вести, если я на волосок от смерти был? Но судьбу обманул и жажду пищи. Поскольку здоровый организм мужчины, который пережил всяческие гримасы жизни, в том числе и голод, реагирует вполне адекватно – требует мяса.

– Да что случилось? – Яковлев требовал немедленного объяснения.

Они уже подходили к ресторану. Турецкий тихо произнес, расплывшись в веселой, даже счастливой улыбке:

– В номерах «жучки». В ресторане тоже нельзя распространяться. Нас там, вероятно, ждут. Вернемся, в моем номере – ни гугу, пока не отыщем «жучки».

У двери ресторана он шутливо подтолкнул Володю и бодро проговорил:

– Ну посмотрим, так ли здесь вкусно готовят мясо, как нам обещали?

Их встретила радушная девушка с внешностью американской киноактрисы, как раз такой, которая никогда не нравилась Турецкому, – с широкими скулами и ярко накрашенными губами. Она повела их к столику в глубине зала. За ними зашли двое парней ничем не примечательной внешности. Даже не оглядев зал в поисках уютного места, они отмахнулись от приветливой девушки и направились прямиком к столику Турецкого. Тот слегка напрягся, но парни сели по соседству. Народу в зале было негусто. То ли день слишком морозный, то ли в будни посетителей здесь всегда немного. Во всяком случае, официанты оживились, наступило хоть какое-то разнообразие в их скучной жизни. Можно сказать, клиент пошел косяком. Сразу к обоим столикам подошли принимать заказы. За соседним столиком молчаливые и угрюмые парни тоже заказали отбивные. Наверное, действительно их здесь готовят хорошо.

Маленький диванчик в номере Турецкого уступили дамам, и те комфортно устроились напротив Турецкого и Яковлева.

– Если бы не Огородников, вряд ли мы имели бы счастье вот так, в тесной компании, обсуждать наши дальнейшие действия, – пытался пошутить Турецкий. Но по серьезным лицам коллег понял, что шутка не удалась.

– Никогда не думала, что здесь возможна такая плотная слежка, да еще за первым помощником генпрокурора! – Галя Романова выразила общее мнение.

– Связь местной прокуратуры и бандитской группировки прослеживается совершенно очевидно. – Володя Яковлев теребил пачку сигарет, но так и не закурил. Все были настолько взволнованы рассказом Турецкого, что отбросили обычные шуточки и взаимные подколы.

– Ну, слава богу, я жив-здоров и даже относительно спокоен, – утешил их Турецкий. – Мы уже обсуждали с Иваном эту ситуацию и пришли к заключению, что вышли они все-таки на меня. Из этого следует сделать вывод, что Огородников пока вне их поля зрения. Значит, мне с ним контакты надо на какое-то время сократить, а заняться этими делами вам. То есть войти в контакт и с ним, и с его агентом Зорге. Он пока вполне дееспособен, от дел не отстранен, более того, после операции с мэром и Жбановым его Певцев из Красноярска опять отозвал. Он звонил Огородникову по мобильной связи, объявлялся. По этому поводу есть некоторые ориентировки. Прежде всего это касается Гали и Володи. Только, ради бога, будьте предельно осторожны. От вас зависит жизнь Зорге. Нам надеяться не на кого, только с их помощью можно распутать это дело. Беда в том, что с местной прокуратурой у нас теперь дорожки врозь. Прокурор и заместитель обо всех наших следственных шагах сообщат Певцеву. Следовательно, информация тут же поступит к Сатановскому и Самарину. Вот, блин, ситуация. Приезжаешь помогать прокуратуре раскрыть убийство по их же приглашению, а они, выясняется, в этом вовсе и не заинтересованы. Наоборот, всячески препятствуют. Но фигу им, мы тоже не лыком шиты. Они нас еще не знают! – Турецкий говорил жестко, но голос не повышал, памятуя об осторожности. «Жучки» они с Яковлевым отыскали, заинтересованные лица понатыкали их аж в пяти местах. Но без всякой фантазии. Видимо, не рассчитывали, что Турецкому придет в голову их разыскивать. Но после совещания и прений придется их восстановить. Чтобы не вызывать подозрения. Пускай думают пока помощники Певцева, что им удается обыгрывать заезжих оперов.

– Тебе, Света, поручается ответственное задание – допросить судмедэксперта Веру Лапшину. Надо понять, чем ее подкупили и почему она составила явно ложный акт экспертизы.

В номере негромко играла музыка, по телевизору показывали концерт из Москвы. Юные дарования, которых штамповали на «Фабрике звезд», одинаковыми голосами пели очень похожие песни. Но приходилось мириться с музыкальным фоном.

Турецкий вспомнил даму с искусственными зубами, и его передернуло. Да что ж за люди такие, которые за деньги готовы пойти на всякую низость?

Обсудили дальнейшие шаги, и Турецкий позволил всем расслабиться.

– Ну давайте, отводите душу, а то потом в номерах не поговоришь.

– Что ж нам теперь, на улице мерзнуть? Придется планерки на морозе устраивать, – недовольным тоном констатировала Светлана.

– Необязательно. Будем по очереди наши номера готовить к собраниям. Так же капитально, как нынче мой.

– Да-а, представьте, девушки, мои ощущения, когда Сан Борисыч ввалился ко мне и заявил: «Я – у себя, только не приходи, я спать буду». А сам мне записку тычет: «Сбор через десять минут».

– Ну надо же было создать видимость, что я один буду в номере, чтобы они не удивились тишине. Ведь по расчетам Певцева и его команды я должен был вас всех собрать и с гневом доложить, как я с каким-то дедом обсуждали то-то и то-то, а потом за нами была слежка, бандюки открыли стрельбу, но мы ее, хитрецы такие, пересидели там-то и там-то. А теперь пусть ломают голову, где я с вами устраиваю планерки. Ну ладно, если вопросов нет, давайте по койкам, а то у меня сегодня столько впечатлений было, голова кругом идет. Выходить по одному.

Комната опустела, Турецкий запер дверь, ключ оставил в замке, повернув его на пол-оборота, и повесил на ручку двери стул, зафиксировав его по диагонали, как рычаг. Если кто-то надумает его навестить, без шума не обойтись. Восстановил все «жучки» и позвонил в Москву. Как там его ревнивая жена? Ест себя поедом или остыла немного? Он очень рассчитывал услышать ее родной, нежный голос, но трубку долго не поднимали, наконец послышался заспанный голос Нины.

– Ой, папуля! – сразу проснулась она, заслышав его голос.

– Нинуля, солнышко мое, прости, что разбудил. Как дела? Как школа? Какие оценки? Как твой Дима? – засыпал ее вопросами любящий отец.

Ответ был конкретный, Нинуля вообще не любила распространяться о своих делах. Как будто она работала в секретных органах. Сказывалась отцовская школа.

– Все хорошо, школа на месте, оценки разные. Дима сволочь. Я с ним не разговариваю.

– Нинуля, доченька, да что же ты так выражаешься? – ужаснулся отец.

– Обычная женская оценка, мужики другой не заслужили.

– Ну вот еще, – вконец огорчился папаша. Кого-то его дочь очень напоминала. – Что же он натворил, бедолага? – Турецкий уже заранее был полностью солидарен с юным мужчиной Димой – симпатичным неглупым парнем, спортсменом и немного музыкантом. Он наигрывал на гитаре и что-то сочинял несусветное. Но абсолютно безобидное.

– А не фига смотреть по сторонам, когда со мной гуляет. А то глаза врастопырку, чтобы ни одной дуры не пропустить. А они и рады, готовы ему на шею вешаться, – прорвало Нинулю, и она принялась жаловаться, что было ей совсем не свойственно.

«Елки-палки! Так это у них наследственное – ревность и тут же злоба!» Турецкий совсем приуныл.

– Нинуля, детка, – попытался он ее утешить, – все друг на друга смотрят. Ты что, не смотришь на ребят?

– Конечно, смотрю! – возмутилась Нина. – Но я смотрю иначе. Поглазела и пошла дальше. А он оглядывается! И меня не стесняется! Можно такое терпеть?

– Можно, если любишь, – твердо сказал опытный ловелас Турецкий.

– Ты думаешь? – В голосе дочери Турецкий услышал сомнение. Значит, еще не поздно. Может быть, юный ценитель женской красоты будет прощен.

– Позови-ка мне мамулю, а сама ложись спать, и пусть тебе приснятся хорошие сны.

– А мамули нет. Она еще не приходила.

– Как это нет? А где она?

– На концерт пошла, потом собиралась в ресторане посидеть.

– А с кем, не знаешь? – спросил осторожно Турецкий, чтобы дочь не догадалась по его тону, что он элементарно ревнует жену к неизвестно кому.

– Она говорила, да я забыла. У меня неприятности, могу я забыть? – опять взбеленилась дочка.

– Можешь, можешь, – успокоил ее Турецкий. – Ну хоть намекни, не можешь же ты так напрочь забыть? Хоть на какую букву.

– По-моему, с каким-то врачом, нет, с доктором. Она сказала именно с доктором, а не с врачом. Он еще по психическим болезням. Нервы лечит. Мамуля у нас в последнее время какая-то нервная стала. А этот ее вроде бы лечит. То в театр сводит, то на концерт в филармонию. То в ресторан. Да пускай себе ходит, она после этих выходов всегда такая веселенькая, добренькая, мне вчера дала шестьсот рублей на кофточку. В торговом центре «Семеновский» сейчас распродажи.

Нинуля щебетала, а Турецкий обалдело слушал. Ничего себе, он тут жизнью рискует, его чуть в цинковом гробу на родину не отправили, а жена тем временем развлекается с доктором по нервным болезням! Тут самому можно психом стать от всех переживаний. Даже в семье теперь нет надежного тыла, некуда головушку приклонить. Взволнованный и разочарованный Турецкий попрощался с дочерью и велел, чтобы Нинуля написала блудной мамаше записку, что он звонил.

– Да, запиши код города Нефтегорска – 34612, а номер моего гостиничного телефона у нее есть. Если не получится дозвониться, пусть звонит на мобильный.

– Так ведь дорого. – Дочь умела экономить чужие деньги.

– Ну и хрен с ним. – Раздосадованный отец разве что не швырнул трубку на рычаг.

Сон долго не шел, хотя усталость была такая, будто он весь день трудился на лесоповале. Наконец он уснул, и ему снились бесконечные бочки с застывшим цементом. Их нужно было катить и катить, чтобы подпереть хлипкую дверь собственной квартиры, потому что с той стороны двери ломился доктор по нервным болезням и хотел умыкнуть его Ирку. В это время Ирка сидела на кухонном столе и дурным голосом распевала песни из Диминого репертуара. Маленькая психушка в отдельно взятой квартире.

Турецкий проснулся оттого, что на улице, прямо под его окнами, орала какая-то тетка. Ее урезонивал мужик. Разговор на повышенных тонах у них шел совсем неинтересный, и невыспавшийся Турецкий даже не выглянул в окно. Ему было абсолютно безразлично, из-за чего спозаранку затеян сыр-бор. Позвонил внутренний телефон.

– Сан Борисыч, давайте вместе позавтракаем, – пригласил его голосок-колокольчик боевой подруги Гали.

– А где? – Турецкий еще плохо соображал после идиотского сна и воплей под окнами. Настроение было хуже некуда. Ирка так и не позвонила. И вообще, вдруг она уже и дома не ночует?

– Да здесь, в буфете. Володька приходил, говорит, там булочки свежие, вкусные – пальчики оближешь. И кофе сносный.

– Мне этого мало, – угрюмо ответил Александр.

– А там еще что-то есть, Володька только булочки хвалил. Но он всегда мало завтракает. Это вы любите навернуть с утречка.

– Ладно, зайди за мной через десять минут. Я только что встал, еще не готов явиться перед ясные очи красивой женщины.

В буфете было уютно. В небольшой витринке на тарелочках красовались салатики, мясная нарезка, заливное.

– А голубцы у вас есть? – спросил Турецкий, разглядывая мизерные порции, выглядевшие, впрочем, весьма аппетитно.

– Мужчина, да вы что? Голубцы – с утра? – возмутилась непомерным запросам постояльца немолодая буфетчица с красным лицом и синим носом.

Ее вид совсем не понравился Турецкому. Не любил он красномордых буфетчиц. Да еще таких грубых.

– А в обед будут?

– А у нас их отродясь не бывало. Обедать идите в ресторан. Там вам и голубцы, может, дадут. Надо же, голубцов с утра требуют! Ну народ пошел! – ворчала тетка, копошась за своей стойкой.

Турецкий с мрачным видом взял четыре тарелочки с салатиками и хваленые булочки.

– Вот жулье! Ты посмотри, Галь, одну порцию салата на четыре тарелочки разложила. А плати за четыре! Нет на них прокурора! – Он ковырялся вилкой в салатиках и жевал с таким несчастным видом, что Галя спросила:

– Вы чего? Не с той ноги встали?

– Сон плохой приснился, – хмуро признался Турецкий.

Галя прыснула.

– Чтобы вам плохой сон с утра настроение испортил? Никогда не поверю. Ну говорите, что стряслось.

– Да ничего. – Турецкий не стал рассказывать о своих домашних неурядицах. Еще чего не хватало, мужик он, в конце концов, или не мужик? Сам справится.

В буфете людей совсем не было, они дозавтракали и на выходе столкнулись со Светланой.

– За булочками пришла? – спросил у нее Турецкий.

– Я уже завтракала. Ухожу на свидание, – бодро отчиталась Светлана, подмигнула им и помахала на прощание рукой.

Турецкому с Галей не надо было объяснять, на какое свидание она торопится. Ей предстояло встретиться с судмедэкспертом Верой Лапшиной. Галя тоже побежала в свой номер одеваться, Яковлев уже ждал ее в холле на первом этаже. Небось давешняя дежурная, если она еще не сдала смену, уже все глаза проглядела, пытаясь догадаться, кого дожидается московский гость.

Турецкий пошел в свой номер. Его тоже ждали дела. Не будет он сейчас Ирке звонить. Сама виновата, пусть первая звонит.

Неожиданное признание

Маршрутный автобус остановился возле высокого каменного забора грязно-желтого цвета. «Место какое неприглядное», – подумала Светлана Перова, спускаясь по скользким ступенькам автобуса. Где-то за этим забором, на задворках городской больницы, находится бюро судебной медэкспертизы. А как раз в двадцати шагах от автобусной остановки нашли сбитого машиной доктора Славского. Перова шла к воротам больницы по узенькой тропинке, протоптанной немногочисленными пешеходами. Снег здесь не убирают, наверное, вообще. Ночью его опять навалило, и идти было неудобно. Хорошо, что сапоги не на каблуках. Светлана профессиональным взглядом отмечала все детали – и отдаленность остановки от ворот больницы, и запущенность территории, и то, что на проходной вахтера не было. Иди кто хочешь. Хотя в окошке маленькой комнаты вахтера на электрической плитке она углядела чайник, а на столике большую открытую амбарную книгу. Значит, вахтер здесь предусмотрен, и даже как будто посетителей отмечает. Прошагав по пустынному двору уже метров двадцать, она наконец увидела живого человека. Пожилой дядечка в толстом морском бушлате, подбитом ватой, был занят очень ответственным делом – кормил стаю кошек. Он даже не поднял головы, хотя она прошла совсем рядом. Светлана остановилась.

– Простите, пожалуйста, а бюро медэкспертизы справа или слева от главного входа?

Человек повернулся и без всякого любопытства окинул ее беглым взглядом. Видимо, на этом его служебное рвение истощилось. Драные разномастные кошки ему были интереснее.

– А вот идите по этой тропиночке, не ошибетесь. – Отставной моряк показал заскорузлым пальцем на совсем уже узенькую тропинку. Наверное, сегодня по ней прошло человека три, не больше. Снег ослепительно блестел под солнечными лучами, чистое небо радовало голубизной. Может, до вечера снега больше не выпадет. Светлана подумала, что, когда доктор Славский возвращался после работы на автобусную остановку, вполне вероятно, что свидетелей его гибели могло и не быть.

Где-то вдали пробежала грузная женщина в белом халате, поверх которого было наброшено пальто. В руках она держала большую железную коробку. Тропинка привела к небольшому одноэтажному зданию, стены которого были выкрашены в тот же неприятный желтый цвет. На дверях висела табличка «Бюро судебной медицинской экспертизы». Ну наконец-то добрела. За первой дверью была вторая с новой табличкой «Посторонним вход запрещен». Кто-кто, а уж Перова себя посторонней здесь не чувствовала.

В коридор выходило несколько одинаковых дверей. За которой из них находилась Вера Лапшина, было совершенно непонятно, и Светлана постучала в первую попавшуюся. Оттуда донесся женский голос:

– Заходите, не заперто.

Светлана вошла. В незашторенное окно било яркое солнце. Скудная казенная мебель выглядела особенно уныло среди этого буйства света. За большим канцелярским столом над какими-то бумагами сидела молодая девушка. Она вопросительно посмотрела на Светлану, и та представилась.

– Что вам угодно? – сухо и не особенно радушно спросила хозяйка кабинета.

– Мне угодно поговорить с Верой Лапшиной. – Светлану трудно было сбить с толку неприязненным тоном.

– Я вас слушаю. – Девушка отложила ручку и предложила Светлане присесть. Обе стали изучать друг друга.

– Я, собственно, пришла задать вам несколько вопросов по интересующему следствие делу. Речь идет о серии убийств – Груздева, Жбанова и Славского.

– Я уже сдала отчеты о проделанной экспертизе, – быстро ответила девушка, словно торопясь поскорее покончить с неприятным для нее делом.

– Именно об этих заключениях и пойдет речь. Следствию известно, что по факту гибели Груздева и Жбанова было два заключения. И первое из них подготовил доктор Георгий Славский. Но когда его сбила машина и он умер, его заключение почему-то исчезло. Поневоле возникает вопрос: где оно? И вполне логично возникает также предположение, что оно исчезло вместе с человеком, который сбил Славского.

– Необязательно, мог быть кто-то и другой. – Лапшина спокойно смотрела на Светлану. – Может, имеет место обычное ограбление.

– Не представляю себе, кому понадобилось таким образом грабить убитого, чтобы унести тоненькую папочку с несколькими бумажками? А кошельком с деньгами и дубленкой пренебречь?

– Не буду спорить. Но в мои обязанности не входило выяснять, куда пропало заключение экспертизы. Меня попросили составить новый акт, что я и сделала.

– Вы продублировали результаты первой экспертизы или проводили новую?

Лапшина замялась. Потом решительно сказала:

– Фактически провела новую.

– Но ведь гораздо проще было продублировать уже имеющееся заключение. Ведь вы ассистировали доктору Славскому, к чему тогда было делать дважды одну и ту же работу? Или вас не удовлетворил результат экспертизы, проведенной опытным экспертом?

Лапшина растерянно промолчала. К такому вопросу она не была готова. Она вообще не была готова к тому, что ей придется разговаривать со следователем о ее экспертизе. И Перова это поняла.

– Я принесла копии результатов экспертиз, которые вы составляли по факту смерти Груздева, Жбанова и Славского. Скажите, пожалуйста, Вера Леонидовна, проводя повторную экспертизу, вы руководствовались результатами первой?

– Да, я просмотрела распечатку заключения, которое сделал доктор Славский.

– И все-таки решили провести свою экспертизу? Чем же вам не понравились результаты работы Славского?

– Ну, знаете, у каждого эксперта свой подход к делу… – помолчав в нерешительности, наконец выдавила из себя Вера и отвела взгляд.

«Врет, как пить дать врет», – подумала Светлана и задала следующий вопрос:

– Существуют нормы проведения медицинской экспертизы. И в них по пунктам расписан порядок действий. Я имею в виду, что, если существует труп, пусть его осматривают хоть десять человек, результат экспертизы будет один. Если человек умер от ножевого ранения, в заключении всех десятерых будет указана именно эта причина. О каком ином подходе вы говорите?

Лицо девушки неожиданно вспыхнуло, шея тоже покрылась красными пятнами, она занервничала.

– Я проводила повторную экспертизу по всем правилам. И расхождений с выводом Славского не было.

– Тогда зачем вы проводили эту новую экспертизу? Доктор Славский был опытным экспертом, со стажем работы в судебной медэкспертизе пятнадцать лет. А вы работаете экспертом всего второй год. Почему же вы не поверили выводам опытного практика и решили сделать по-своему? Почему вы усомнились в прежних результатах? Какие у вас для этого были основания?

У Лапшиной, когда она попыталась объяснить свое поведение, голос начал дрожать от волнения:

– Я решила, что раз бумаги придется подписывать мне, то и всю работу я должна проделать сама. Ведь я отвечаю за свою подпись!

– Что-то ваш ответ звучит неубедительно. Если бы вам пришлось делать первую экспертизу, тогда понятно. Ну ладно, покончим с этим.

Лапшина облегченно вздохнула, и это тоже не укрылось от глаз Светланы.

Она вытащила папочку с заключением Веры Лапшиной и положила ее перед собой на стол.

– Вера Леонидовна, будьте любезны, покажите мне распечатку заключения Славского по факту гибели Груздева и Жбанова.

У Лапшиной округлились глаза, она растерянно взглянула на следователя:

– У меня ее нет…

– Как так нет? А где же она? В материалах следствия ее тоже нет.

– Я ее уничтожила.

– Почему-то я в этом не сомневалась, – жестко проговорила Светлана, и тут же ее обычно мягкое выражение лица изменилось. Взгляд стал колючим, голос приобрел металлический оттенок: – Опрометчиво вы поступили. Я имею в виду, что вы поступили совершенно логично, пытаясь скрыть результаты первой экспертизы. У вас на это были причины. Думаю, веские. Но вот для доказательства идентичности вашего заключения и Славского у вас теперь нет оригинала первой экспертизы. И как вам теперь доказать идентичность обеих экспертиз, ума не приложу. Может быть, вы мне подскажете? – Она иронично смотрела на Веру, а та, можно сказать, уже совершенно потерялась. Она сцепила пальцы обеих рук и прижала их к своей груди. Над верхней губой появились бисеринки пота, девушка очень волновалась. – Вера Леонидовна, я думаю, выход все-таки есть. Давайте вместе поищем оригинал. Раз была распечатка, то у вас есть и компьютер, ведь вы пользуетесь компьютером?

– Да. – Голос Лапшиной стал едва слышен. – Но я стерла оригинал.

– Логике ваших действий приходится только восхищаться. Действительно, зачем хранить первый экземпляр экспертизы, когда новый, допускаю, полностью отличается от оригинала? Следователи это называют – заметать следы. А если следовать точной терминологии – скрывать следы преступления.

– Я не совершала никакого преступления! – На глазах Лапшиной показались слезы. Она выглядела такой напуганной, что на нее было жалко смотреть.

– Я думаю, для вашего же собственного блага лучше сразу признать, что новое заключение экспертизы вы писали по чьей-то просьбе, и, скорее всего, под диктовку этого заинтересованного лица. Что заключение по факту гибели мэра и его заместителя никак не соответствует истинным причинам их смерти. Что была какая-то причина, раз вы согласились на подлог. Что, совершая должностное преступление, вы осознавали, какие последствия вам грозят в случае разоблачения. Но, видимо, совершить это преступление вас вынудили и страх перед разоблачением был не так страшен, как эти причины.

Лапшина, совершенно раздавленная обличительным тоном следователя, тихо заплакала. Плечи ее тряслись от сдерживаемых рыданий, она прижала ладони к лицу, но по-прежнему молчала.

– Ну-ну, не надо плакать. – Светлана изменила свою тактику допроса. – Чтобы облегчить ваше признание, я вам помогу. Ведь если я скажу вам, что следствие предполагает произвести эксгумацию трупов, истинная причина их смерти сразу всплывет. И вам уже нет резона отмалчиваться. Правда обязательно выплывет наружу. Но тогда вам уже не отвертеться, придется нести наказание за подлог. А так запишем вам явку с повинной, я даю вам слово, что в тюрьму не сядете. Но это в случае вашего чистосердечного признания. Иначе – срок. Как к этому отнесутся ваши близкие? А друзья? – Светлана била по больному месту, но знала – это единственный способ разговорить Лапшину. Та подняла на нее заплаканное лицо и прерывающимся голосом сказала:

– Я все скажу. Только бы родители ничего не узнали. И брат…

Вера Лапшина начала свой невеселый рассказ. Она с родителями и младшим братом жила в пригороде Нефтегорска. Каждое утро ей приходилось вставать ни свет ни заря, чтобы успеть на электричку и вовремя приехать в Нефтегорск на работу. Отец, офицер запаса, выйдя в отставку, лишился служебного жилья. Семья всю жизнь моталась по гарнизонам, куда только их не забрасывало. Мать, врач-дефектолог по профессии, с трудом находила работу. Но пока отец был главным кормильцем семьи, они не бедствовали. Жили скромно, но вполне прилично. Вера успела закончить медицинский институт, занялась интересным для нее делом – патологической анатомией. Но тут отца уволили в запас, и они оказались без жилья, без отцовской зарплаты и без каких-либо накоплений. Мать к этому времени заболела диабетом, нужно было ее лечить, денег не хватало катастрофически. Отец не мог найти работу, мешал возраст. В результате ему пришлось пойти ночным сторожем на писчебумажный заводик. Зарплата соответственная. Подрос младший брат, возникла новая проблема – чем платить за его учебу. Не каждая семья выдерживает испытание бедностью. К сожалению, их семья тоже не выдержала – мелкие ссоры, обиды, родители стали отдаляться друг от друга. Мать все корила отца за тяжелую жизнь по гарнизонам и за необеспеченную старость. Отец злился на мать, недовольный, что половина его мизерной зарплаты уходит на ее лечение. Сын злился на обоих, что буквально каждую копейку на карманные расходы приходилось униженно вымаливать. Пойти подрабатывать грузчиком на местный заводик, как советовал ему отец, он не мог – от рождения был хиляком. Вера стала кормилицей семьи, ведь даже квартиру пришлось снять за городом, чтобы платить меньше. Теперь дорога в один конец – два часа. Бесконечная усталость, по выходным выслушивание родительских ссор, несчастный брат, у которого не было будущего, – все это разрывало сердце девушки. Ей некогда было заняться личной жизнью. В своем поселке приличных ребят она не знала, в Нефтегорске знакомиться было некогда. Дом – работа, работа – дом. Однообразная унылая жизнь не сулила никакого просвета в будущем. Хорошо, хоть работа была ей по душе. Она вообще исследователь по натуре, так что проведение экспертиз отвлекало ее от печальных мыслей. Неожиданную смерть старшего коллеги и наставника Славского она пережила тяжело. Он относился к ней по-отечески ласково, подкармливал вкусненьким, старался порадовать каким-нибудь маленьким знаком внимания. Сочувствовал ей и ее семье и всегда старался подбодрить. Вера подозревала, что смерть Славского была подстроена. Ее натолкнул на эту мысль факт пропажи акта экспертизы. Она помогала проводить ее и уже тогда поняла, что дело это криминальное. Но Славский велел пока молчать. Их дело маленькое – провести экспертизу, отдать акт органам. Но ее беспокоили тревожные предчувствия. На следующий день после гибели Славского к ней в бюро зашли двое – предчувствие не обмануло ее. Разговор был короткий. Она делает новое заключение по факту гибели Груздева и Жбанова. Причина их смерти была ей предъявлена на листах бумаги, оформлена по всем правилам, как и следует по нормам. Кто-то знающий поработал добросовестно, ей оставалось только поставить свою подпись. Сначала Вера, хотя и испытывала безотчетный страх, отказалась подписывать фальсификацию. Но тип с бычьей шеей и круглым бритым затылком, сверля ее взглядом жестких и узких глаз, отчеканил:

– На электричке ездишь? Поздно возвращаешься? Шансы вернуться домой неискалеченной у тебя нулевые. Мать твоя загнется, если на отца случайно железная балка свалится. Кто ее с твоим братом кормить будет? На какие бабки инсулин покупать станете? И вообще, кто ее за так в съемном доме держать будет? Всех на мороз с вашим убогим тряпьем хозяин живо выставит. Возможности у нас большие.

Вера от ужаса расплакалась.

– Ладно, не реви. И на твоей улице будет праздник. Давай лучше читай, запоминай, что написала и будешь подписывать. Вечером заглянем.

Они ушли так же тихо, как и явились. Вере действительно стало очень страшно. Она могла позвонить в милицию, сообщить об угрозах. Но кто знает, не последует ли за этим расправа над ее семьей? Допустим, милиция захватит этих двоих, когда они придут к ней за ложным актом экспертизы. Но ведь никто не знает, сколько их на самом деле. Если они нагло требуют фальсифицированных документов, значит, за ними стоит кто-то еще более могущественный, чем мэр? И этот кто-то очень уверен в собственной безнаказанности. Вера знала о череде смерти четверых предшественников Груздева, она тогда только начала работать в бюро, и Славский подключил ее, как свою ассистентку, к проведению экспертиз. Он пару раз обмолвился о том, что завидная регулярность, с которой так плачевно заканчивается жизнь мэров, вызывает у него подозрение. Но это дело следствия, а его – указать причину смерти. Вера и без него чувствовала, что здесь пахнет преступлениями. И вот теперь от того, какое она подпишет заключение – первое или второе, – зависит ее жизнь и ее семьи. И посоветоваться было не с кем. Она до вечера металась по кабинетику, не в силах решить, что же делать. Это был самый страшный день в ее жизни. Вечером, как и обещали, явились эти двое. Они так же бесшумно прошли по коридору, хотя Вера ближе к вечеру прислушивалась с замиранием сердца к каждому звуку в коридоре и дворе.

– Ну что, какие наши дела? – спросил тот же, со свинцовым взглядом узких монгольских глаз.

Вера бумаги еще не подписала. Она сжалась на стуле и боялась поднять глаза.

– Тебе тут подарочек, – разжал второй парень толстые губы. – Может, он тебя утешит. Все-таки наш шеф не зверь. А вот я бы не стал с тобой цацкаться. Либо подпись, либо перо в бок. Но сначала позабавился бы с тобой. Мне такие нравятся, люблю тонких и молчаливых. С ними хлопот меньше.

Он заржал, довольный произведенным эффектом. Вера в ужасе смотрела на него. Такие способны на все. А парень тем временем положил на стол газетный сверток.

– Что там? – Вера едва совладала со своим голосом, она хотела спросить с вызовом, показать, что не боится этих ублюдков. А на самом деле едва прошептала.

– Говорю, люблю тихих. – Парень обхватил ее руками и сжал в объятиях. Вера задохнулась. – Ладно, не трясись. Шеф не велел тебя трогать. Благородный, военная косточка… Можешь не считать. Купи себе мороженое. – Он опять заржал своей шутке.

Вера поняла, что в пакете деньги. Много денег. Таких она не видела никогда. В голове мелькнула мысль: Сережка сможет пойти учиться в университет нефти и газа, о котором он бредил последний год. Отец сможет уйти со своей унизительной работы. Маму подлечат, и она опять станет веселой и жизнерадостной, какой и была всегда, до болезни и отставки отца. И, может, они купят жилье. Она взяла в руки ручку и поставила подписи напротив своей фамилии во всех указанных бандитами местах. Протянула им бумаги. Узкоглазый умехнулся:

– Совсем от радости стебанулась? Нам зачем даешь? Эти бумаги прокуратура заберет. Деньги спрячь, идиотка.

Второй протянул руку к ее груди:

– Дай хоть подержаться на прощанье, манюня.

Вера с отвращением отшатнулась.

Узкоглазый недовольно проворчал:

– Кончай базар, тупорылый. И так лишнее говоришь. Пошли.

Закончив свой рассказ, Вера напряженно смотрела на Перову.

– Что теперь со мной будет? Если бандиты узнают, что я все рассказала, меня же сбросят под поезд! – В ее глазах было такое отчаяние, что Перовой стало жаль девушку.

– Не бойтесь, бандиты ничего не узнают. В интересах следствия не надо распространяться, что информацию о фальсифицированном акте медэкспертизы мы получили от вас. Мы сделаем так. Вы мне все подробно опишете в своей «явке с повинной». Но в протоколе допроса я запишу, что вы составили акт вскрытия трупов Груздева, Жбанова и Славского, который якобы полностью соответствует фактам. Следовательно, вы подтверждаете подлинность документов, находящихся в прокуратуре. И подпишете протокол. А уж я постараюсь расписать местным коллегам, что вы проявили твердость, в своих манипуляциях не признались и вообще оказались крепким орешком. До ваших обидчиков мои слова дойдут даже быстрее, чем вы думаете. Так что не волнуйтесь. К вам не будет никаких претензий – ни со стороны бандитов, ни прокуратуры.

– А деньги? – Лапшина растерянно смотрела на Перову.

– Какие деньги? Я не знаю, о чем вы говорите. Кажется, вам кто-то уже посоветовал спрятать их? Разве вы их еще не спрятали?

Светлана поудобнее уселась на стуле и стала писать протокол допроса Лапшиной. Та смотрела на нее во все глаза и не верила своему счастью. Такого счастливого исхода она не ожидала. Наконец Перова закончила писать и дала прочитать бумаги Лапшиной. Вера читала машинально, огромная гора свалилась с ее плеч. От нервного напряжения она всхлипывала и судорожно вздыхала, как после долгого рыдания. Дочитав до конца свое «признание», Вера расписалась и тихо прошептала:

– Я так вам благодарна… У меня нет слов.

– Не стоит благодарности. Спасибо, что помогли следствию. – Светлана опять была официальна, но глаза ее блестели в предвкушении дальнейшего. – А теперь, Вера, пишите «явку с повинной» и объясняйте, какие в действительности причины повлекли за собой смерть мэра, его помощника и вашего коллеги.

В номере Турецкого зазвонил телефон, и он ринулся к нему, как будто только и ждал этого звонка. Он надеялся услышать Иркин голос, но в трубке сквозь легкое потрескивание прозвучал голос Светланы:

– Вы не спите, Александр Борисович?

– Какой сон? Еще и восьми вечера нет. – Турецкий был в недоумении.

– Ну вчера вы пришли тоже не слишком поздно, однако же предупредили Романову, что смертельно устали и чтобы она вас не беспокоила.

– А-а, – догадался Турецкий, на что намекает Перова, – вчера я действительно с ног валился. Да, признаться, и сегодня что-то подустал. День такой напряженный выдался. Хотел телевизор посмотреть, а глаза сами слипаются. Пожалуй, действительно отдохну. Вы уж скажите нашим, что я сейчас приму душ и на боковую. Лучше завтра пораньше встану. У меня голова с утра лучше работает.

– Спокойной ночи, Александр Борисович. Желаю хорошего отдыха, – с явным намеком попрощалась Светлана с шефом, – а я книжечку почитаю. А нашим скажу, пусть не шастают.

Светлана положила телефонную трубку, с размаху бросилась на кровать, так что деревянная спинка стукнулась в стену. Затем тихонько встала и на цыпочках подошла к двери. Выглянула в коридор. Никого. И по ковровой дорожке, заглушающей шаги, отправилась к номеру Гали. Условным тихим стуком вызвала Романову, и уже вдвоем они так же осторожно поскреблись к Яковлеву. Тот выглянул, и девушки энергично замахали ему руками, показывая в сторону номера Турецкого. Володя кивнул. Спустя десять минут группа в полном составе собралась у своего шефа. На этот раз Турецкий быстро справился с «жучками», но на всякий случай пошарил по комнате небольшим устройством – не установили ли новые. Когда все расселись, Яковлев заинтересованно взял в руки маленькую металлическую коробочку с усиками:

– Что за шпионская штучка? Новая модификация «акулы»?

– Ага. Огородников выдал. Говорит, японская новинка. Ему один коллега передал. Они боятся, как бы люди Певцева нам новых «жучков» не понаставили. У нее зуммер начинает работать, если на определенном расстоянии «жучок» установлен.

– Надо же, совсем маленькая. – Галя уважительно изучала «акулу», – я тоже такой еще не видела. У Вячеслава Ивановича она половину кейса занимает.

– Японцы – большие умельцы, – усмехнулся Турецкий. – Ну, ближе к делу. У нашего суперследователя Светланы есть важная информация.

Перова начала свое сообщение, подробно останавливаясь на отдельных деталях. Когда она дошла до выражения одного из бандитов про «военную косточку», Яковлев перебил ее:

– Уверен, это он о Певцеве говорил. Второй-то поумнее, болтуна потом одернул. Ну надо же, каких подонков Певцев использует в своих целях! Никем не гнушается!

– Да, это люди Димы Большого, их банда нас вчера преследовала, – сказал Турецкий. – Продолжай, продолжай, Света, чем они эту Лапшину все-таки взяли?

– А разве мало? Запугали до смерти, – вступилась за Лапшину Галя.

– Денег много дали, купили они ее, – продолжила Светлана.

– Я так и знал, что без взятки здесь не обошлось. – Турецкий удовлетворенно хлопнул ладонью по столу.

– Сначала смертью пригрозили, потом денег дали. Кнут и пряник – обычная тактика запугивания. Но дальше самое интересное. Мы с этой несчастной договорились, что я заношу, как будто с ее слов, в протокол, что она действовала строго в соответствии с актом вскрытия. И потом я должна во всеуслышание где-нибудь повозмущаться, что в своих манипуляциях она не призналась. Чтобы отвести от нее подозрение, что именно она стала источником информации о фальсификации акта экспертизы. А настоящее признание – вот оно. Тут все сказано четко и ясно.

– Ну, это ладно, возмущаться можешь в своем номере, когда пригласишь нас туда и в красках опишешь, как стойко она вела себя на допросе. А сейчас расскажи, от чего все-таки погибли Груздев, Жбанов и Славский.

– Сначала о Груздеве. Доктор Славский обнаружил на теле мэра прижизненные повреждения, указывающие на признаки борьбы потерпевшего перед гибелью. И в своем акте он перечислил эти повреждения на голове, руках и туловище Груздева. Кроме того, он зафиксировал следы инъекций в вену. Опытный медик, он высказал предположение о том, что потерпевшему был введен химический препарат, который дает такую же клиническую картину, как при отравлении угарным газом… Следующий – Жбанов. В акте доктор Славский указал, что Жбанову был нанесен удар тяжелым предметом по черепу. Этот удар разрушил кости черепа, деформировал мозговое вещество. От этих повреждений он и скончался.

– А сам Славский? В акте экспертизы Лапшина описала многочисленные повреждения, которые он получил в результате наезда машины. И от этого скончался. Так? – Турецкий выжидательно смотрел на Светлану.

– Нет. На самом деле он скончался от огнестрельного ранения в область сердца. Но в акте, который ей заготовили «страшные люди», была действительно указана иная причина смерти: погиб при автонаезде.

– Но мы ведь разрабатывали версию именно о наезде машины. И о том, как ловко бандиты воспользовались автосвалкой в соседнем районе, чтобы замести следы…

– Версия оказалась ошибочной. Чему удивляться? Разве не бывает проколов в отработке версий?

– Согласен, бывает… Ладно, поехали дальше. В ложном заключении Лапшиной по факту смерти Славского указаны многочисленные ушибы, переломы, которые оказались несовместимыми с жизнью. И на прилагаемых снимках погибшего явные синяки, порезы…

– Она воспользовалась гримом. Говорит, плакала, пока своего учителя приводила в соответствующий вид, чтобы навести на ложный след.

– Нет слов… Да, а как обстоит дело с деньгами? Где они?

– Александр Борисович, ввиду того что Лапшина помогла следствию, в связи с чем возникает угроза ее жизни, думаю, на эти деньги надо закрыть глаза. Мы же не станем разрабатывать программу «Защита свидетеля», поскольку информация о ее помощи должна быть закрытой? Давайте считать, что деньги ушли именно на защиту. На операцию подкупа Лапшиной деньги отстегнули олигархи Сатановский и Самарин, получается – они неучтенные.

– Ворованные у государства… – все еще сомневался Турецкий в правильности предложения Перовой.

– Там семья разваливается именно из-за того, что государство кинуло ее. Отец – офицер в отставке, работает сторожем, зарплата – одни слезы. Мать тяжело больна. Жилья своего нет. Их в такой угол загнали, что, если в кои-то веки им деньги пришли, не станем лишать их этой соломинки. Нефтяные ворюги лишили государство таких миллиардов, что это – крохи, которые помогут выжить одной отдельно взятой семье. У меня рука не поднимется лишить их этих крох.

– Но в акте допроса, кажется, «Путем угроз и подкупа…»? И Лапшина их подписала.

– Там написано: «Вынудили путем угроз и попыткой подкупа», а о том, что помимо попытки подкупить Лапшину она получила какие-то деньги, ничего нет.

– Ну ладно тогда. Закроем глаза. Если семья рушится.

Турецкому тема разрушения семьи была очень близка. Можно сказать, уже второй день это было его самое больное место. Ирина не звонила, а он не мог через себя переступить. Теперь пришла его очередь обижаться.

– По-моему, всем ясно, что мы имеем дело с коррумпированной местной прокуратурой. Так что для ряда экспертиз придется задействовать наших специалистов.

– А кого вы хотите пригласить? – поинтересовался Яковлев.

– Прежде всего специалиста-взрывотехника. Позвоню сегодня в Генпрокуратуру, пусть присылают нам профессора Аркадия Беленького.

– А-а, это тот, который завотделом НИИ МЧС? Я его помню, крупный специалист, – подала голос Романова. – И хорошенький…

– Какая ты, Галя, вертихвостка! Не ожидал от тебя. Своими пренебрегаешь, а на чужих заришься? Мы еще обсудим твое легкомысленное поведение в тесном кругу, – пригрозил ей Турецкий шутливо. – Так, время дорого, шутки в сторону. Вы сейчас все идите в номер к Светлане, там минут десять для отвода глаз пообсуждайте, что Лапшина провела экспертизу в соответствии с требованиями. И что к ней претензий нет. Ты, Светлана, посокрушайся, что к ней не придерешься. А то наши «слухачи» не поверят, что мы не пытались перепроверить ее результаты. А я тем временем пойду на переговорный пункт, сделаю звоночек в Генпрокуратуру. А то из номера как-то стремно.

Звонок Турецкого заставил Меркулова поднапрячься.

– Ну что ты, Саша, на меня давишь? Что ты давишь, прямо как танк? Беленький, может, сейчас занят по уши, у нас, думаешь, своих проблем нет?

– Сейчас нет ничего важнее, Костя. Я не могу местным доверить эту экспертизу. Они уже показали, на что способны, у них рука руку моет.

Подробности расскажу, когда приеду. А сейчас позарез нужен Беленький. Пусть прилетает завтра.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Ты можешь перезвонить через час?

– Могу, но в городе болтаться не хочу, уже поздно. А здесь это небезопасно, я имею в виду создавшуюся ситуацию. Давай я тебе позвоню из номера. И спрошу, допустим, так: «Теща жива?» Если он может приехать, ответь: «Живее всех живых». А если нет, то просто: «Увы».

– Тьфу на тебя, шуточки у тебя совсем стали скучные. Ты там, часом, не хвораешь?

– Да нет, хотя тапки нынче мог запросто откинуть. Опять же, при встрече все узнаешь.

Турецкий заторопился в гостиницу, он был совершенно уверен, что Меркулов сделает все, чтобы Беленький завтра прилетел в Нефтегорск.

Когда он через час перезвонил Меркулову, услышал утешительный ответ: теща не только была живее всех живых, она еще, оказывается, очень соскучилась по Саше и завтра прилетит с гостинцами. Турецкий немного поломал голову, пытаясь вычислить, что за гостинцы такие приготовил ему Меркулов. Но так и не догадался.

На пожарище

Аркадия Беленького Александр Борисович встретил с распростертыми объятиями, прямо как родного. Его поселили на одном этаже с Турецким. Не успел тот разложить свои вещи, как к нему в номер уже постучали.

– Вы ничему не удивляйтесь, – предупредил Турецкий молодого профессора и, вынув из кармана заветную коробочку с усиками, прошелся с ней по всему периметру комнаты.

– Так серьезно? – все-таки удивился Беленький.

– Не то слово. Но у вас пока все чисто. Так что ввожу в курс дела.

Когда он закончил, Беленький все еще записывал возникшие по ходу доклада вопросы.

– Да, – вспомнил вдруг Турецкий, – о каких гостинчиках упоминал Меркулов? Сказал, что вы едете с ними.

– А-а, – весело махнул рукой Беленький, – это, так сказать, оборудование. Не ломайте себе голову, я вожу с собой некий набор необходимой мелочи. Не стану забивать вам голову специальной терминологией… Когда выезжаем на место?

– Да прямо сейчас. Если вы не голодны. Постановление о назначении судебно-технической экспертизы я уже подготовил.

– Вот и замечательно. Тогда прямо сейчас. Меня кормили в самолете, представьте, даже наелся.

– Верно, нынче авиация кормит сытно. Вроде бы всего понемножку, а пока все съешь, даже устанешь. Эти коробочки, пакетики, пока их раскроешь, да еще пока поработаешь пластмассовым ножичком…

– Да еще столик маленький, в соседей локтями упираешься… – подхватил жизнерадостный Беленький. – Я как-то возвращался из Вены, пригласили поучаствовать в одном расследовании. А рядом сидел такой молодой франтоватый тип, похожий на юного олигарха. В белой рубашечке с золотой каемочкой. А я из пакетика горчицу выдавливал и не рассчитал силы: надавил больше, чем нужно. И горчица как рванет струйкой, да прямо этому красавцу на рукав рубашки. Я так расстроился, извинился, говорю: «Надеюсь, вы не на прием летите?» А он мне снисходительно улыбается: «С приема» – и небрежно салфеточкой рубашку вытирает. Думаю: прилетит он, его будет жена-красавица встречать, а он весь в горчице.

– Что это мы? Начали за здравие, а кончили за упокой! – рассмеялся Турецкий.

– Да я к тому, что кормят в самолете сытно, но есть неудобно, – улыбнулся в ответ Беленький. Турецкий оценил его обаятельную улыбку и подумал: «Действительно симпатичный, права Галка».

Профессор захватил чемоданчик, и они вышли на улицу.

– Нас там уже ждут. – Турецкий взглянул на часы. – Так сказать, представители местных органов. В общем, парочка соглядатаев будет делать вид, что принимает активное участие в нашей экспертизе.

– Это уж как водится, – понимающе кивнул Беленький.

Во дворе дома, где совсем недавно жил мэр, профессор остановился и поднял голову.

– А, вот где наша нехорошая квартирка? – заметил он закопченные стены вокруг черного провала окна на четвертом этаже.

Турецкий вспомнил, что жена Груздева с дочерью все еще живут у родителей. Понятно, ведь, чтобы сюда вернуться, понадобится делать ремонт.

Во дворе их встретил майор Огородников. Он сердечно пожал руку Турецкому. Для Турецкого приезд Огородникова тоже оказался приятным сюрпризом. Рядом со скучающим видом бродил лейтенант в милицейской форме. Еще один надутый тип с брезгливым выражением лица стоял у подъезда.

– Какая солидная свита! – не удержался от язвительного замечания Беленький.

– Полковник Ремизов навязал, – извиняющимся тоном тихо объяснил Огородников.

– А этот индюк кто?

– Тише, Аркадий Васильевич, – усмехнулся Турецкий, – это из мэрии, второй заместитель Груздева. Каков вид, такова и сущность.

Беленький с недовольным видом бросил быстрый взгляд на чиновника, который даже с места не сдвинулся. Видимо, ощущение собственной значимости не позволяло ему проявить хотя бы элементарную вежливость. Но Беленького это нисколько не смутило. Он направился к двери и, повернувшись спиной к заносчивому чиновнику, громко спросил у Огородникова:

– Вы знакомы с инструкцией, майор? Посторонним присутствовать на экспертизе запрещается. Так что прошу вас и лейтенанта последовать за нами, а гражданским лицам, не имеющим к проведению экспертизы никакого отношения, придется покинуть место происшествия.

Напыщенный встрепенулся и сделал шаг к Беленькому:

– Да вы знаете, кто я?

– Нет, – вежливо ответил професор. – Ведь вы не представились.

– Это вы не представились! – с вызовом ответил чиновник.

– Кому я должен был представиться? Майор и лейтенант нас ждали для участия в повторном осмотре места происшествия согласно статье сто семьдесят шесть УПК. А вы, извините, гражданское лицо. Может, вы жилец этого дома? Кстати, я профессор Аркадий Васильевич Беленький. Вот и представился. С кем имею честь вести столь приятную беседу?

Его язвительный тон задел чиновника, и тот резко ответил:

– А я заместитель мэра, ныне, к сожалению, покойного. Алексей Андреевич Редькин. Поскольку нахожусь здесь по согласованию с полковником Ремизовым, значит, лицо отнюдь не постороннее. К тому же, как представитель администрации, я имею право присутствовать при осмотре места происшествия.

– Тогда пожалуйста, раз уж полковник распорядился. – Беленький церемонно пропустил вперед чиновника, Турецкий едва сдержал улыбку. Профессор нравился ему все больше.

Двери квартиры были опечатаны, лейтентант снял пломбу. В квартире стоял сильный запах гари, но в комнате, где нашли тело мэра, пожар нанес не такой ущерб, как в кухне. Остальные две комнаты пожар не затронул, но и там воняло изрядно.

– Запах гари после пожара сохраняется долго, – пояснил Беленький и, не задерживаясь в комнатах, отправился на кухню. Он оценивающим взглядом окинул газовую колонку, поцокал языком. – Газовая система немецкой фирмы «Бош». Надежная штука. Электронное оборудование, постоянная газовая горелка. Можно при помощи этих кнопок устанавливать нужную температуру, на базе газа она нагревает воду в кранах и душе и отапливает комнатные батареи, тоже с помощью горячей воды. Вероятность отравления угарным газом приближается к нулю. А сейчас я проверю электронную систему.

За его действиями все четверо присутствующих наблюдали внимательно. Огородников и лейтенант смотрели с любопытством, поскольку такую систему они видели впервые и она произвела на них впечатление. Современный дизайн заграничной колонки и ее размер выглядели внушительно. Турецкого больше интересовал результат экспертизы, и он только отметил про себя, что технический прогресс шагнул так далеко вперед, что даже газовая колонка может выглядеть очень привлекательно, настоящее чудо техники. Взгляд высокомерного чиновника не выражал ничего. Вообще было непонятно, зачем он здесь. Но комментарии профессора он слушал внимательно. Беленький копошился у колонки, что-то нажимая, открывая, принюхиваясь, проводя какие-то непонятные манипуляции с помощью прибора неизвестного назначения. Работал он с удовольствием, глаза его горели, как у человека, который вот-вот раскроет какую-то тайну, и в предвкушении этого он пребывал в состоянии настоящего вдохновения. «Наверное, так выглядит гений на пороге открытия», – подумал Турецкий. Интересно, а как он сам выглядит, когда стоит на пороге решения запутанного следственного дела? Хотелось надеяться, что так же. Наконец Беленький завершил свои действия, пошел в ванную мыть руки. Когда он вышел из ванной, чиновник нетерпеливо спросил:

– Ну как?

– Хорошо, – немногословно ответил Беленький.

– Я хочу спросить, к какому выводу вы пришли?

– Я должен составить акт экспертизы и предъявить его в прокуратуру. А там уж решат, есть ли необходимость ознакомить с результатами экспертизы сотрудников мэрии, – сухо ответил Беленький.

Чиновник разочарованно отступил. Лицо лейтенанта тоже выражало разочарование. Видимо, он ожидал немедленного сообщения о результатах проведенной экспертизы. Только Огородников благодушно улыбался, слушая ответ профессора.

– Ну что, господа офицеры? Пойдем на свежий воздух? – предложил Беленький и первым направился к выходу.

Редькин вышел следом, и, как только за ними захлопнулась дверь подъезда, к чиновнику подкатил серый «Ауди».

Остальные уселись в машину, которую выделил Ремизов. Всю дорогу Беленький с любопытством смотрел по сторонам и попросил Огородникова провести маленькую экскурсию.

– А то неизвестно, забросит ли меня судьба когда-нибудь еще в Нефтегорск, – объяснил он свое любопытство.

Водитель подвез их к гостинице, и Турецкий пригласил Огородникова подняться в номер. Дежурная встретилась взглядом с Александром Борисовичем, и он узнал ее.

– Здравствуйте, красавица, – поприветствовал ее Турецкий и, указав взглядом на телефонный аппарат, который стоял на ее столике, покрутил в воздухе пальцем, будто набирал на диске номер. Она немного смутилась и отвела взгляд. – Догадливая, – вполголоса прокомментировал дамское смущение Турецкий.

– А что это вы, Александр Борисович, знаками с ней общаетесь? Она что, глухонемая?

– Засланный казачок, – коротко бросил Турецкий. – Так что у меня в номере ничего не обсуждайте.

– Нет проблем, пойдем в мой, – предложил Беленький.

– И ваш уже, думаю, нашпигован всякой дрянью. Выясню сейчас, кто из наших в наличии. Мы тут постоянно меры предосторожности предпринимаем, маскируемся, прямо как в старых советских фильмах про шпионов.

Обзвонив своих, Турецкий наконец услышал голос Яковлева и многозначительно откашлялся.

– Володя, ты говорил, что днем приляжешь минут на пятнадцать, ночью соседи спать не давали. Я тебя не разбудил?

– Сейчас как раз собирался прилечь, но ждал вашего звонка. – Яковлев понял шефа с полуслова.

В номере Яковлева Беленький с веселым любопытством наблюдал за действиями Турецкого. Все сидели молча, пока он бродил по комнате и отключал «жучки». Покончив с уже вошедшей в привычку подготовительной работой, Турецкий покрутил перед носом Огородникова японским устройством:

– Спасибо тебе, Иван. Что бы мы делали без него?

Беленькому не терпелось сообщить результаты экспертизы. Объяснив вкратце принцип действия газовой колонки, он сделал заключение:

– Газовая электронная система вполне исправна. Продуктов неполного сгорания газа я не обнаружил. Следовательно, смертельной концентрации угарного газа в квартире мэра в указанное время не могло быть. Таким образом, версия смерти Груздева от угарного газа несостоятельна.

Довольный Турецкий всплеснул ладонями:

– Что и следовало доказать! Пишите, Аркадий Васильевич, свой акт, а мы с Иваном сейчас займемся следующим экспериментом. Кстати, профессор, когда собираетесь отбывать? Может, сегодня вместе поужинаем? Вот такими отбивными. – Он показал пальцами толщину и размер отбивных.

Беленький посмотрел на часы, что-то прикинул и, вздохнув, ответил:

– Принимаю приглашение. Поскольку не люблю делать что-либо впопыхах. А пока составлю акт экспертизы, на обратный самолет не успею. Хотя и рассчитывал вернуться вечерним рейсом.

– А вам что, сочинение писать? – удивился Яковлев.

– Формальности соблюдать. Здесь писанины столько – впору писаря нанимать. До чего же я не люблю эту бумажную работу! Легче десять экспертиз провести, чем написать один отчет. Такая тягомотина. Ладно, пошел к себе, чтобы не отвлекаться. Не знаете, буфет в это время работает? Хотел бы кофейку выпить.

– Кофеек у них не фонтан, а вот булочки всегда свежие. Рекомендую. – Турецкий рассказал профессору, где находится буфет, а сам уже рвался провести следующий эксперимент.

– Александр Борисович, что вы задумали? – спросил Огородников, видя нетерпение Турецкого.

– Слушай, Иван, когда мы были в квартире Груздева, пока профессор ковырялся в этой колонке, я прошвырнулся по квартире. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что окна изнутри закрываются на задвижку.

– Ну? И что?

– Не нукай, а слушай сюда. Я читал отчет Ремизова, в котором он описывал, что, когда в момент пожара приехал со своей командой в квартиру Груздева, они не могли попасть к нему через дверь, потому что она была заперта изнутри. Тогда менты Шатохин и Уралов по пожарной лестнице проникли в квартиру через окно. Я выглянул в окно: лестница действительно находится у окна квартиры Груздева. Но на окнах установлены решетки. Не говоря уже о задвижках, закрывающихся изнутри.

– Я это тоже подметил, но задвижки все равно проверил. Кстати, они были открыты. Как будто специально для отчета. Хотя и так ясно, что отчет Ремизова – сплошное вранье.

– Значит, под предлогом дополнительного осмотра места происшествия нужно вызвать этих Шатохина и Уралова. Пускай сейчас приезжают на Южную, к дому Груздева. Проведем следственный эксперимент.

– А что же мы его сразу не провели, когда уже были там?

– Не хочу, чтобы люди Певцева заранее знали о нем. Этот напыщенный индюк Редькин неспроста прикатил поприсутствовать при осмотре. Когда соберем результаты всех экспертиз и следственных экспериментов, обрушим всю информацию на Ремизова. Поинтересуемся, чем он руководствовался, представляя нам необъективное заключение первоначального осмотра?

Они вышли на улицу, и Огородников позвонил из автомата в отделение милиции, о чем-то недолго поговорил и сообщил Турецкому:

– Сейчас выезжают, как раз к нашему приезду успеют.

Милицейский «уазик» уже стоял у подъезда, когда подъехали Турецкий и Огородников.

Турецкий был при погонах, старшины вытянулись в струнку:

– Здравия желаем…

– Здорово, служивые. – Турецкий окинул их строгим взором. – Сейчас будете участвовать в следственном эксперименте. Надо взобраться по этой лестнице и проникнуть в окно рядом с тем, которое выгорело во время пожара.

Старшины потоптались на месте, один из них несмело возразил:

– Но там же решетки…

– Так на кой ляд вы писали в отчете, что проникли в квартиру через окно?

Оба потупили взгляд и промолчали.

– Начальство велело? – с грозным видом продолжал Турецкий.

Старшина Шатохин едва кивнул.

– Рассказывайте, что было на самом деле. Все равно я уже знаю всю картину пожара, что было и чего не было.

Уралов в смятении стал рассказывать, что Ремизов действительно велел им влезть по лестнице и открыть окно. Уралов влез и толкнул окно, оно распахнулось. Но закрыть его они уже не могли, так окно и осталось распахнуто.

– Значит, оно не было закрыто на задвижку?

– Нет, оно было приоткрыто. Я еще подумал: зачем в такой холод понадобилось держать окно открытым?

– Все ясно. Теперь пошли в вашу машину, мы посидим погреемся, а вы напишете отчет, да чтоб всю правду, как было на самом деле.

Милиционеры понуро поплелись к своей машине. Турецкий бодро вышагивал впереди них, Огородников насвистывал какую-то веселую мелодию. В салоне старшины тихо совещались, сообща вспоминая события злосчастного дня. Сформулировать мысли им удавалось с трудом, иногда Огородников и Турецкий подключались, чтобы им помочь. Получив отчет, Турецкий прочитал его и велел милиционерам подписать бумагу. Турецкий с Огородниковым перешли в свою машину.

– Если окно было открыто во время пожара, то о каком угарном газе может идти речь? – Турецкий смотрел прямо перед собой, Огородников кивнул, соглашаясь с ним.

Они поехали. Милиционеры хмуро смотрели им вслед.

– Слушай, Рома, будем Ремизову звонить? – спросил Уралов у коллеги.

– А на хрена? У них следственно-оперативная группа есть. Пускай сами разбираются. Мы люди подневольные. Один начальник говорит одно делать, другой – другое, а нам отдувайся за всех? Теперь понятно, почему нам по этой лестнице тогда взбираться приказали. Чтобы оперы чистенькими остались, вне всяких подозрений. Пропади они все пропадом! – зло бросил Шатохин и сплюнул в открытое окошко. Он все еще не мог прийти в себя от пережитого унижения. Надо же, как сопливого мальчишку уличили во лжи. Унизили, растоптали, теперь радуются небось. И этот московский прокурор как танк прет…

А начальство между тем, подъехав к гостинице, заходить не торопилось. Оно прогуливалось по улице и вело неторопливый разговор:

– Надо вынести постановление о проведении эксгумации трупов всех троих.

– Кому доверите проводить, Александр Борисович?

– Да уж не вашим неподкупным. Пойду сейчас в свой номер опять в Москву звонить. Нехай «слухачи» свой хлеб отрабатывают. А то обидно им небось впустую дни свои проводить? Все равно надо вашу прокуратуру оповестить. Хочешь, Иван, зайдем погреемся в номере?

– Да нет, поеду уже. Обещал сегодня Оле – мы с ней два дня не виделись. Как стемнеет, к ней отправлюсь.

– И в каком наряде сегодня будешь?

– Не думал еще. Наверное, сантехником.

– Ну удачи тебе. Спасибо за помощь. – Мужчины пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Из припаркованной у тротуара машины за ними наблюдали трое. Еще двое со скучающим видом стояли у магазина и изучали витрину. В отражении стекла они хорошо видели, что мужчины расстались, и разделились тоже. Турецкий возвращался к гостинице неторопливым шагом, время от времени замедляя шаг и с любопытством глазея на витрины. Едва заметная улыбка тронула его губы. На смену невысокому коренастому парню из машины вышел почти подросток с прыщавым лицом и крупным носом. «Ну и носяра, глаз не отвести. И такой еще хочет казаться серой тенью!» – мелькнула мысль. Турецкий зашел в гостиницу, «хвост» остался снаружи. Дежурная демонстративно отвернулась, но Турецкому было не до нее.

Любовь мента, или Семеро сантехников

За квартал до Олиного дома Огородников отпустил таксиста, и тот умчался в снежную даль в поисках нового клиента. Огородников пошел дворами, настороженно присматриваясь к редким прохожим, которые припозднились и теперь спешили домой, как будто за ними гнались. Мороз ощутимо пощипывал лицо и нос, тонкие перчатки плохо согревали руки, и Иван дал себе обещание завтра же надеть варежки, связанные Олей к Новому году. Подходя к ее подъезду, он уже волновался, как обычно, когда спешил к ней на свидание. Оглянулся еще раз – никого вокруг не заметил, двор был пустынным, только где-то залаяла собака, и негромкий мужской голос окликнул ее. Дверь открылась сразу, едва он в нее поскребся. Не успел он закрыть ее за собой, как Оля уже висела у него на шее и быстрыми поцелуями осыпала его лицо. Ивана тронуло ее бурное проявление чувств, он нежно заключил ее в свои объятия и тихо загудел:

– Соскучилась, милая моя? Я тоже скучал, весь день о тебе впоминал.

– А вчера?

– И вчера вспоминал. – Он целовал ее в макушку, потому что лица ее не видел, она прижалась к его щеке своей щекой и засопела ему в ухо.

– А позавчера?

– И позавчера, и каждую минуту, когда не занят делом, – успокоил он ее, зная, как дороги Оле его слова.

– А я о тебе тоже весь день думала, особенно когда приперлись семеро сантехников и стали все крушить в моем доме, – плаксивым голосом пожаловалась Оля. Ей очень нравилось быть в его объятиях маленькой девочкой, которую любимый мужчина пожалеет и приголубит.

– Откуда еще семеро сантехников? Что ты выдумываешь? – рассмеялся Огородников.

– Семеро, – упрямо повторила Оля, – я их пересчитала.

– Да откуда они к тебе заявились? У нас и одного не дождешься, когда нужно. Ты их, наверное, заманивала?

– Неправда! Не заманивала. Я звала одного. А эти почему-то парами друг за другом приходили, все ломали, стены крушили, полы водой залили, грязи нанесли… А последние трое пытались починить, да тоже кран сорвали, какую-то трубку вырвали, новую не нашли да так и ушли. Зато воду перекрыли, теперь нигде не течет. И воды нет.

– А ты что же? – ужаснулся Иван, наконец оторвав от себя Олю и заглянув в ее зареванное лицо.

– А я за ними все записывала, что они говорили, потом поехала на рынок покупать запчасти, какой-то сифон рифленый, или это трубка рифленая, всякие фигни по списку, уже забыла. Один сантехник мне целую лекцию прочитал. Такой обстоятельный, он немец, сам мне сказал. Так все понятно было, я даже начала что-то соображать в этих кранах, впервые в жизни. А когда он сам взялся все приделывать, старый сифон открутил, сломал, а новый у него не собирался. Он и ушел.

– А ты что же, бедняжка моя? – Иван держал ее ладошку в своей и с жалостью слушал ее печальный рассказ.

– Как что? Плакала… Сама попыталась собрать, бутылку разрезала напополам и в нее запихнула эту трубку. А острый конец в дырку в полу засунула. Так красиво получилось, видно, как вода через бутылку сливается. Потом воду собирала, полы мыла. А потом пришел парень снизу, у них в подвале офис, и принес мне счет на двенадцать тысяч за причиненный ущерб. Их сантехники затопили, а мне теперь платить надо. Он даже успел сфотографировать этот ущерб на цифровой фотоаппарат и распечатать. На шести страницах. Хочешь покажу? Там потолок обвалился, всю оргтехнику водой залило, диван набух от воды, им теперь сидеть не на чем. Я им табуретку и стул дала.

– Это что же за светопреставление они тебе устроили, эти твои семеро сантехников?! – взревел в гневе Огородников и потянулся к кобуре.

– Не надо, не стреляй их, они же не виноваты, что плохо в школе учились. У них, наверное, было тяжелое детство.

– Их мамы в детстве роняли часто на пол, а папы по кумполу били, убогих. Это ж надо, на двенадцать тысяч человека поставить ни за что! – Он вспомнил парня из офиса и завелся еще больше.

– Он спросил, с кем я живу, а я ответила, что сирота. Он и ушел. Потом пришел и говорит: ладно, не надо двенадцать тысяч долларов, заплати хоть тысячу рублей.

– Он что, чеканутый?! Двенадцать тысяч долларов! Да я его сейчас пристрелю!

– Да он же теперь на тысячу рублей согласен, не стреляй его, – попросила добрая девушка Оля. – Тем более что они все уже давно по домам разошлись, ночь на дворе, – напомнила она ему.

Огородников бессильно опустился на детский стульчик, который угрожающе заскрипел под тяжестью его тела.

– Ванечка, зайчик, сядь лучше на диван, у меня и так в доме теперь разруха, последний стульчик сломаешь.

– Пошли в ванную, покажешь, что эти уроды сотворили. Кстати, что это у тебя так темно здесь?

– А они искали какой-то вентиль и снесли выключатель. Нечаянно, я сама видела. Там один дядька такой здоровый, с огромными железными щипцами в руках ходил. Задел выключатель. Он и оторвался.

– Этот вентиль прямо на глазах, что его искать? А это что еще за пролом в стене?!

– А они сказали, что в такое маленькое отверстие для вентиля их пальцы не вмещаются. И кувалдой расколотили кафель, чтобы места побольше было. Они и в кухне стену разворотили, искали место соединения каких-то штук. Я ее доской для теста прикрыла, чтобы не было так страшно.

Разъяренный Огородников заметался по квартире в поисках следов разрушения.

– А это еще что такое? – выскочил он из туалета с крышкой от бачка.

– Один из семерых зашел, спросил, почему вода шумит все время. Дернул за пупочку и сломал ее. Теперь крышка не закрывается. Он ее сверху положил и ушел.

– Мать честная, вот вредители! А электрика вызывала?

– Да пришли двое…

– Да что ж они все парами ходят?

– Один другого поддерживал. У одного болезнь Паркинсона, он все время трясся. Старенький такой, бедненький. А второй маленький, горбатенький, очень лютый. Поковырялся, сказал: кто ломал, пусть и чинит. А нам пора на день рождения в ЖЭК. Нас, сказал, там Люба-диспетчер ждет. И все семеро, а потом и эти двое ушли.

– Бедная моя девочка, как же ты это выдержала? – Огородников жалостливо смотрел на свою любимую, его сердце разрывалось, когда он представлял, что она пережила за этот день.

– Плакала… – кротко ответила Оля и зарылась лицом у него на груди.

Он стал гладить ее волосы, потом решительно отстранил.

– Я их всех завтра перестреляю. А сейчас попытаюсь привести в порядок твое хозяйство.

Он снял куртку, пиджак, подумал – и снял рубаху и брюки, оставшись в семейных трусах со смешным рисунком, маленькими мишками в трусах по колено. Оля захихикала. Иван обрадовался, что у нее поднялось настроение, и принялся за работу.

– Пойду тебе борщ разогрею, – сообщила она ему, любуясь, как спорится в его руках работа.

– В час ночи? – удивился Огородников.

– А что, ты не будешь?

– Почему? Буду, я же не отказываюсь. – Он стоял на четвереньках, подняв кверху зад, и Оля опять захихикала, рассматривая мишуток. Погладив любимого на прощание по голой спине, она побежала на кухню.

Огородников возился с час. Поменял сифон, вставил и прикрутил краны, принялся за выключатель и вскоре продемонстрировал Оле сделанную работу.

Попутно выяснилось, что в туалете сантехники не только сломали спусковое устройство сливного бачка, но и сорвали лампу под навесным потолком. С бачком пришлось возиться подольше. А чтобы восстановить лампу, и вовсе разобрать потолок. Хорошо, что он состоял из легких металлических реек, они сначала со скрежетом раздвинулись, а потом с веселым визгом сдвинулись на место.

– Завтра соседи в милицию заявят, – меланхолично предположила Оля, – что я ночью устраиваю дикие оргии.

– А ты им скажи, что это сантехники всю ночь спасали их жилье от наводнения, – мстительно предложил Иван, закончив к трем часам ночи срочную домашнюю работу. – Ну давай мне свой борщ. Самое время обедать, – попросил он, помыв руки и усаживаясь на единственную оставшуюся табуретку.

Оля принесла из прихожей детский стульчик и села у его ног.

– Что-то я тоже проголодалась. Вареники слепить, что ли? С чем ты хочешь, Ванечка?

– Давай с картошкой. А я тебе помогу, – обрадовался идее Иван.

Он любил хозяйничать в доме Оли. Что ж поделать, если днем не было возможности. Зато вся ночь в их распоряжении. До четырех часов ночи они лепили вареники и болтали о всякой всячине, время от времени целуясь и забывая о варениках. В какой-то момент Оля накрыла вареники полотенцем, и они побежали в спальню. А потом Оля решила, что в четыре утра есть вареники вредно – тяжелая пища. Лучше поспать пару часиков. И когда утром Иван вышел на кухню, его ждали миска с дымящимися варениками и счастливая улыбка Оли. Она выглядела такой свеженькой, как будто не колобродила полночи. Иван смотрел на нее с любовью и испытывал умиление. В доме было тихо, спокойно и уютно. Как будто и не было накануне шумных бестолковых мужиков, успевших перевернуть все вверх дном и усвистать без всяких угрызений совести. Он обнял любимую, и та обхватила его шею руками, встав на детский стульчик. Сердце у него заколотилось, он мельком взглянул на настенные часы и вздохнул с сожалением: времени хватало только на быстрый завтрак.

– Закончу расследование, поженимся и будем всегда вместе, – пообещал он девушке, прощаясь с ней долгим поцелуем.

Следствие продолжается

Телефонный звонок заставил Константина Дмитриевича оторваться от изучения бумаг.

– Привет, Саша! Ну что там у тебя?.. Да ладно, не стоит благодарности. Мне это ничего не стоило, Беленький смог отложить все дела и отправиться к тебе… Да-да, я в курсе. Эксгумацию, говоришь? И кого же хочешь из наших? Хорошо, будет тебе Живов. Ну смотри, береги себя. Что-то у меня нехорошее предчувствие.

Меркулов положил трубку и задумался. У него уже давно было нехорошее предчувствие. И он все больше тревожился за Турецкого. По мере того как тот копал все глубже и глубже. Меркулов не сомневался, что после экспертизы, проведенной Беленьким, последует постановление об эксгумации трупов. Турецкий действовал логично, версия убийства неугодного мэра подтверждалась и укреплялась с каждой новой экспертизой. Конечно, для проведения эксгумации лучшей кандидатуры, чем известный судебный медик Анатолий Живов, не было. Меркулов набрал телефонный номер Бюро судмедэкспертизы при Минздраве. Живов сразу поднял трубку.

– Анатолий Петрович, Меркулов беспокоит.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич, рад слышать.

– Я без предисловий. Помощь нужна. Турецкий просит подкрепления в вашем лице. Ни о ком другом даже слышать не хочет, – немного приврал Меркулов. – Ну я и пообещал, хотя и знаю о вашей занятости.

– С Турецким я всегда рад поработать, – не стал чиниться Живов, – дело, как всегда, срочное?

– Да, успеваете на дневной рейс, мы вам билет закажем, прямо в аэропорт езжайте.

Анатолий Петрович передал свои дела и поспешил домой. Надо успеть собраться, потом в аэропорт. Подумал, стоит ли ехать на своей машине, но, вспомнив, что в центре днем можно застрять надолго, отказался от этой мысли. А как было бы удобно! Вспомнил времена, когда ездил в аэропорт на своей машине, оставлял ее рядом с въездом на территорию. Зато когда возвращался из коротких командировок, не нужно было кого-нибудь просить встретить. Городской транспорт он не любил, толпы народу его раздражали. Но сейчас был не тот случай, когда можно было покапризничать. Он забежал в кабинет к приятелю Митрохину.

– Дима, будь другом, вот тебе ключи от моей машины. Пригони ее сегодня ко мне во двор. А то разведка донесла, завтра сюда эвакуаторы нагрянут, увезут мою малышку, ищи ее потом. И штраф платить неохота. А я сейчас не рискую на ней ехать, некогда в пробках стоять.

– Срочная командировка? – понял тот с полуслова.

– Да, срочная и дальняя. Да еще неизвестно, на сколько задержусь.

Он вышел быстрым шагом из проходной и побежал к станции метро, раздражаясь, что бежать придется полтора квартала. Ноги скользили по неубранному снегу, ботинки были на скользкой подошве. Знал бы, что придется таким спринтерским бегом заниматься, обулся бы в ботинки на толстой рифленой подошве. Решил думать о чем-то более приятном. Но мысли в голову приходили только о работе. Одно утешение – пообщается с Турецким. Они уже не раз сталкивались по следственным делам, и Александр Борисович нравился Живову – умный, отличный профессионал, хорошее чувство юмора. С таким приятно работать.

Дома никого не было, жена на работе, дочки-близняшки в школе. Хоть бы их из школы не выгнали! Маленькие раздолбайки учились в пятом классе, и поведение их постоянно вызывало нарекания классной руководительницы. Его очаровательные дочурки, веселые и жизнерадостные, с неуемной энергией уничтожали школьное имущество. Пришлось завести отдельную статью расходов в семейном бюджете: на новое стекло для разбитого школьного окна, на покупку глобуса взамен расколотого – всего и не упомнишь, а теперь надо, кровь из носа, купить китайский зонтик взамен сломанного.

– Какой еще зонтик? – возмутился отец, когда жена, придя вчера после родительского собрания очень расстроенная, рассказала ему о новой проделке дочерей.

– У них там танцевальный кружок, китайский танец готовят, и родительский комитет где-то раздобыл двадцать китайских зонтиков. А наши паршивки выпросили у своей подружки посмотреть и отломали ручку. Главное, обидно, что они даже не танцуют этот дурацкий танец. Их выгнали из кружка. И все равно умудрились нашкодить.

Таня и Света сидели на диване с ангельскими личиками, скромно потупив глазки и сложив ручки на коленках. И всем своим видом показывали, что они тут абсолютно ни при чем. Хорошие воспитанные девочки. Даже не верилось, что они способны крушить все, что попадало им под руку. Рядом лежал зонтик с отломанной деревянной ручкой.

– А зачем нам теперь этот зонтик?

– Учительница велела купить точно такой же. А где его взять? Сказала, что у нее лопнуло терпение, и, если девочки не могут учиться в приличной школе, нужно перевести их в обычную! – Глаза жены в неподдельном ужасе уставились на мужа. Она до смерти боялась, что рано или поздно детей действительно придется переводить в простую школу. А там могут учиться отъявленные хулиганы. И девочки из интеллигентной семьи наберутся от них всяких гадостей.

– Ну что ты так переживаешь? Мы с тобой тоже учились в обычной школе, и ничего. И я кандидат наук, и ты кандидат наук. И эти будут кандидатами наук. Неизвестно, правда, каких. – В некотором сомнении он посмотрел на своих любимиц.

– Пока они кандидатки на исключение, – захлюпала носом мать. Она очень гордилась тем, что ее дочери учились в специализированной школе с китайским языком обучения. Просто в их микрорайоне были только две школы – обычная и китайская.

В остальные пришлось бы провожать, а это уже проблема для вечно занятых родителей. А так обе школы находились в соседних дворах.

– Эта китайская школа меня уже достала! – раздраженно проворчал отец, не понимая, за что его жена уготовила своим деткам такие муки – учить иероглифы, которые им абсолютно не давались. Лучше бы отправила их на гимнастику, так они хотя бы находили выход своей энергии.

Живов вздохнул. Даже не успеет попрощаться со своими баловницами. И звонить жене некогда. Ладно, позвонит по дороге с мобильного. Вещи собрал быстро, с сожалением заглянул в холодильник. Тьфу, и поесть некогда! Что за жизнь – вечно спешка. Засунул в рот холодную котлету, она едва поместилась, и, с трудом прожевывая ее, поспешил к выходу.

В Нефтегорске Турецкий встречал Анатолия Петровича у трапа самолета, его пропустили работники аэропорта, когда он предъявил свое удостоверение. Все-таки в провинции к людям из столицы относятся с должным пиететом, подумал первый помощник генерального прокурора, сверкая генеральскими звездочками на погонах.

Поздоровались, Турецкий сразу стал вводить эксперта в курс дела.

– Анатолий Петрович, ничего, если мы сразу на кладбище поедем? Я подумал, что вы все равно захотите присутствовать при эксгумации. События разворачиваются таким образом, что нужно торопиться.

– Ладно, если так надо, – согласился Живов. В самолете он уже поел и подремал, так что вполне был готов приступить к своим обязанностям. – Постановление об эксгумации уже вынесено? Близких родственников уведомили?

– А как же! И постановление вынесено, и родственников уведомили. Кстати, жена Груздева сама заинтересована в эксгумации. Она тут предпринимала попытки собственного расследования. Ее информация нам помогла.

– В какой степени разложения могут находиться трупы?

– Да, можно сказать, совсем свеженькие. Им всего-то восемь дней. К тому же морозы здесь, почва промерзла.

– Да, в Москве холодина, и здесь не лучше. Вот отрядили бы нас куда-нибудь в теплые края – на Гаити, например… – размечтался Живов. – Заодно покупались бы.

– Там климат тропический, трупы скорее разлагаются, – поспешил развеять приятные мечты эксперта Турецкий.

– Я эти трупы в любом виде разложения видел, – успокоил его Живов.

Пока коллеги вели приятную беседу, показалась кладбищенская стена из красного кирпича, такая высокая, что скрывала кресты и памятники.

– Солидное кладбище, – констатировал Живов.

– Да, это элитное. Здесь местную знать хоронят и бандитов. Я сегодня заезжал сюда с Яковлевым, договаривался с могильщиками. И как раз привезли одного бандита хоронить. Гроб – произведение искусства. Дубовый, отполированный, блестит на солнце. Ручки, по-моему, из золота. Тоже блестят. И крест на гробу блестит. Наверное, золотой.

– Да уж, из чистого золота… – рассмеялся Живов. – А почему вы решили, что бандита, а не, к примеру, какого-нибудь нефтяного олигарха?

– Так ведь покойного публика другая в последний путь провожала. Одна братва. Вся улица до самого кладбища была уставлена иномарками. Зато бабулькам повезло, вот они сегодня урожай милостыни собрали! Очень удачный день у них был. Еще один признак, по которому бандитов от богатой публики отличить можно. Богатеи сроду так не расщедрятся, чтоб милостыню направо и налево раздавать.

– А бандит этот, видно, из главарей был, раз такие пышные похороны ему устроили.

– По совместительству один из совладельцев местных казино. Его братва из враждебной группировки битами забила. Отказался от передела собственности. Кстати, когда его в подъезде нашли, на мобильном последний звонок был зафиксирован, оказался номером телефона прокуратуры. Видимо, пытался просить помощи, да не успел.

– Все как у нас в Москве. Ничего нового. И телефон прокуратуры наготове. Свои у него там были, что ли?

– Не удивлюсь, если так. Я вам потом такое расскажу – материал на роман потянет. О коррупции в прокуратуре и местной администрации. А сцена погони за прокурором и вовсе сюжет для Голливуда.

– Погоня за вами, надо понимать?

– Потом расскажу. Пришли уже.

Бригада могильщиков уже вовсю сражалась с мерзлой землей: двое долбили ломами, другие двое отгребали комья лопатами. Они тяжело дышали, пот градом катился по мокрым лицам. Очень старались. Огородников и молоденький опер из его отдела стояли рядом и наблюдали.

– Ишь как резво работают! – похвалил их Живов.

– Так не задаром же, я им посулил золотые горы. Выделю из командировочных. А Меркулову потом счет предъявлю.

– А местная прокуратура почему в стороне осталась?

– Отказались оплачивать. Сказали: вам надо, вы и платите. А мы свою работу сделали, свою экспертизу провели. Жмоты… – пожаловался Турецкий.

– Здесь что, все трое похоронены?

– В том-то и беда, что нет. На этом кладбище двое, да еще в разных концах. Это мэр и его помощник. А третий, поскольку он человек простой, к городской элите никак не относится, похоронен на другом кладбище, еще двадцать минут ехать на машине. Но и там мои люди контролируют. Или вы хотите и там присутствовать на эксгумации?

Живов пожал плечами:

– По правилам полагалось бы, но не разорваться же. Раз там ваши люди, то им вполне можно доверять.

– Я попросил, чтобы позвонили на мобильный, как только закончат. Они туда немного раньше поехали, потом пригонят грузовик сюда. Здесь работы больше, все-таки две могилы раскапывать. На одном грузовике всех и отвезем.

От могильщиков уже валил пар, но они не сбавляли темпа.

– Ведь можем, если захотим! – одобрил их работу Турецкий.

Когда открыли крышку первого гроба, Живов защелкал спуском фотоаппарата. Вспышка осветила покойного. Давно стемнело, и было немного жутковато.

– Как в фильме ужасов, – невозмутимо заметил Живов.

Могильщики пошли в сопровождении Огородникова на другой конец кладбища. Зазвонил телефон Турецкого, прибыл грузовик с телом Славского.

В бюро экспертизы приехали уже совсем поздно. Ночной сторож, увидев удостоверение Турецкого, открыл ворота больницы и выдал ключ, который оставила Вера Лапшина.

Живов чувствовал себя уставшим, день длился бесконечно. Еще утром он не знал, что днем придется совершить перелет в Нефтегорск, а вечером присутствовать при эксгумации. Оказывается, этим тоже еще не завершился его тяжелый день.

– Анатолий Петрович, экспертизу сейчас будете делать или все-таки отложим на утро?

– По-хорошему, лучше бы отложить на завтра. Писанины очень много. Но предварительные выводы я могу сделать сейчас. А завтра продолжим. Я же вижу, как вам не терпится.

Спустя полчаса Живов уже мог сделать вывод, что все трое погибли насильственной смертью.

В гостиницу вернулись за полночь. У Живова хватило сил только наскоро умыться, и он без сил рухнул в кровать. Турецкий после нервного напряжения тоже провалился в глубокий сон, хотя остатками сознания еще цеплялся за мысль о том, что Ирка все еще не звонит. Мысль была мимолетной и мгновенно растворилась.

Утром опять отправились в бюро. Чтобы не терять времени, Турецкий стал составлять протокол эксгумации в кабинете Лапшиной. Она уступила ему свой письменный стол, а сама отправилась в морг. Чувствуя себя виноватой, хотела хоть как-то загладить свою вину и подключилась к работе Живова. А он не возражал, миловидная молодая женщина ему понравилась, и он стал комментировать свои действия, стараясь произвести на нее впечатление. Его старания не пропали даром, уже через полчаса девушка была убеждена, что доцент Живов – высококлассный специалист, и не зря на него не раз ссылался ее учитель Славский.

Живов сел за стол писать заключение по исследованию трупов. В целом он описывал те же признаки насильственной смерти Груздева, что и Славский. Вера их хорошо помнила.

– Но умер Груздев от сдавления головного мозга эпидуральными гематомами, что вызвало отек мозга, – Живов продемонстрировал Вере в полости черепа сгустки крови, – излияние крови не менее ста граммов.

– Я знаю, – тихо ответила Вера. Живов вспомнил, что это по ее милости ему приходится делать повторную экспертизу, и поскучнел.

В полном молчании он продолжал бумажную работу и, когда закончил, пошел за Верой в ее кабинет, где их ждал Турецкий.

– Ну все, вот заключение. Сейчас подготовлю фотоиллюстрации, подошью к заключению. – Он любовно посмотрел на цифровой фотоаппарат. – Все-таки как далеко шагнула техника! Снял – и тут же готовые фото!

Живов сел за компьютер и занялся распечаткой фотоиллюстраций. Турецкий углубился в чтение заключений.

– Отлично! – воскликнул он, дочитав до конца. – Что и следовало доказать.

Живов подшил иллюстрации и поставил свои подписи. Посмотрел на часы и довольным голосом сказал:

– Даже не думал, что так быстро управимся. Пожалуй, уже сегодня вечером я буду в Москве. То-то детки обрадуются!

– А уж как обрадуется Ремизов, когда я ему на стол положу ваше заключение! – Турецкий потер руки.

В гостинице было тихо, только горничная прошла, волоча за собой тяжелый пылесос. Турецкий проводил ее взглядом – не бедная гостиница, пылесос выглядел солидно, из последних моделей. Ирка о таком мечтает. Наслушалась от подружек, что в домашней пыли какие-то клещи живут, теперь мечтает о моющем. И хоть Турецкий убеждал ее, что для клещей влажная среда что дом родной, способствует их размножению, она была непоколебима в своей уверенности – клещи в воде захлебываются. Пока он возился с ключом, открывая замок, раздался телефонный звонок. Междугородний, Ирка звонит! – обрадовался Турецкий и вбежал в комнату.

– Александр Борисович? – раздался в трубке незнакомый мужской голос на фоне уличного шума.

– Да, я. – Турецкий был разочарован.

Голос продолжал:

– Я не буду называть своего имени, вы меня все равно не знаете. Хочу вас предупредить – вас заказали.

– Не понял, вы откуда звоните? – Турецкий решил, что какой-то дурак решил пошутить. Шутка была примитивная и глупая.

– Вы мне не верите, а зря – я не шучу. Вас заказали известные вам люди и через доверенное лицо мне пообещали большие деньги. Я уже получил аванс, но не хочу брать греха на душу. Свалил за кордон, а куда – не скажу. Звоню, чтобы предупредить вас: будьте осторожны, без охраны не ходите. Они очень заинтересованы в том, чтобы вас убрали. Помешали вы им сильно.

– А почему я вам должен верить?

– Потому что я знаю, кто вас заказал. Сатановский и Самарин. А Певцев исполняет их приказ.

– Что-то слишком много вы знаете для исполнителя…

– Потому и свалил. В общем, берегитесь. – В трубке послышались короткие гудки.

Турецкий сидел на кровати и думал. Если это правда, то доказать причастность Певцева и нефтяных олигархов к покушению на него все равно не удастся. Ведь телефонный звонок не записан. Скорее всего, его просто хотели запугать. Или действительно чей-то идиотский розыгрыш. Он решил все-таки быть начеку, случай с погоней говорил о серьезных намерениях бандитов, а если за ними стоял Певцев, то он представлял интересы Сатановского и Самарина. И слежка за ним действительно велась, это тоже не вызывало сомнений. Надо бы встретиться с Огородниковым, рассказать о неожиданном звонке. Тревога все больше охватывала Турецкого. Хорошо, что Ирка даже не подозревает, какой опасности он подвергается, пребывая в этой командировке.

Он взглянул на телефон и подумал, что пора уже позвонить Ирине. Пусть объяснит свое поведение. Что за свинство – молчать и даже не попытаться оправдаться?

На этот раз жена была дома. В ее голосе особой радости не чувствовалось, когда она услышала голос мужа. И раскаяния тоже не было. Голос женщины, у которой чистая совесть и своя личная жизнь, где нет места родному мужу.

– Ты мне не звонишь! – упрекнул он ее.

– И ты мне не звонишь, – довольно равнодушно ответила жена.

– Как это не звоню? А три дня назад? Тебе разве Нина не сказала?

– Я поздно пришла, она спала. А утром она ушла, когда я спала. А вечером я пришла, ее не было. А когда она вернулась, была злая и со мной не разговаривала.

– Ты пришла… она пришла… У тебя что, других слов нет?

– А какие тебе нужны особенные слова? Что тебя интересует?

– Во-первых, почему ты приходишь поздно? Во-вторых, почему наша дочь приходит поздно? В третьих, почему она злая? Хотя я догадываюсь, в кого она такая.

– Если мы тебе не нравимся, отдыхай и радуйся, что нас не видишь!

Ирина положила трубку. Поговорили… Перезванивать Турецкий не стал. Обиделся.

Встреча с Огородниковым тоже не сильно порадовала. Стоило Турецкому обмолвиться о странном звонке неизвестного, у Огородникова лицо стало напряженным.

– Какие шутки, Александр Борисович? Это не розыгрыш. Человек предупредил, и вам надо взять это на вооружение. Мне как раз сегодня Зорге сообщил, что на вас готовится покушение. И именно по распоряжению Певцева, а он понятно чьи интересы представляет. Так что вы со своими сотрудниками должны соблюдать максимальную осторожность. Я этого типа, который вам звонил, знаю. Умный и осторожный. Надо же, как быстро подсуетился. И деньги взял, и на мокруху не пошел, и себя обезопасил. Да еще предупредил. Прямо Робин Гуд!

– Ладно, Иван, ты не волнуйся так. Учту твои пожелания. Поехали в прокуратуру, я туда пригласил людей из мэрии, из ближайшего окружения Груздева. А на очереди сотрудники компаний «Интернефть» и «Северонефть». С них снимут показания Яковлев, Романова и Перова. У нас сегодня напряженный график, а времени до конца рабочего дня не так уж много.

Допрос проводили в кабинете Огородникова. Первым зашел секретарь мэра – высокий молодой человек, который сразу понравился Турецкому открытым взглядом и тем, как он спокойно сел на предложенный стул и с внимательным видом стал слушать вопросы следователя. На все вопросы он отвечал обстоятельно, иногда ненадолго задумываясь, честно пытаясь вспомнить последние часы, когда он виделся с Груздевым.

– А на службу в церковь вы тоже ходили в ту ночь?

– Нет, я же неверующий. А стоять и делать вид, что я внимаю каждому слову батюшки или хотя бы что-то испытываю, слушая его проповедь, не нахожу нужным. Это было бы нечестно с моей стороны.

– А что, Груздев был верующим?

– Нет, но его положение обязывает присутствовать на главных церковных праздниках.

Турецкий стал задавать вопросы об отношениях Груздева с Сатановским и Самариным. И услышал то, что ожидал: новый мэр объявил войну нефтяным олигархам и дал им жесткие сроки, в которые они должны были заплатить налоги в государственную казну.

– Я видел, как они однажды выходили из его кабинета. Он их пригласил на беседу, а закончилась она тем, что обоих просто колотило от ненависти и гнева. Они пытались как-то скрыть это, но им не удалось. Лица красные, глаза молнии метали, но думали, если сумели сохранить каменные лица, то никто ничего не заметит. Я зашел потом в кабинет мэра, он сам едва сдерживался. Говорил, что заставит их платить налоги, что они разворовывают государство, что прежние градоначальники их покрывали, потому что были подкуплены и постоянно прикармливались. А он положит этому конец. Очень жаль, что Игорь Вячеславович погиб. Следующий мэр уже таким не будет, побоится расправы…

– Что же вы думаете, на них нет управы?

– Очень сильные позиции у противостоящей стороны. Тягаться с ними практически бесполезно, – с явной безнадежностью ответил молодой человек. – Увы, деньги правят миром. Во всяком случае, у нас, в Нефтегорске.

В отличие от секретаря остальные допрошенные отвечали на вопросы одинаково, как будто сговорились. Да, мэр проявил некоторую жесткость по отношению к Сатановскому и Самарину. Но вскоре они нашли общий язык и даже на рождественской службе в церкви стояли рядом. Можно утверждать, что они помирились. Очень жаль Игоря Вячеславовича, как градоначальник он успел бы много сделать для города, если бы не его безвременная кончина. А начинал так хорошо, город стал преображаться на глазах…

Когда вышел последний из допрашиваемых, Огородников не удержался и съязвил:

– Надо было заготовить носовые платки – слезы утирать этим чиновникам. Ишь как они, оказывается, любили Груздева! Такие прочувствованные слова говорили, я сам едва не заплакал!

– А чего ты ожидал? Что они признаются, как его ненавидят, потому что он мешал им заниматься привычным делом – взятки брать?

– А вы заметили, Александр Борисович, как они едины были в своих речах? Как будто по одной бумажке готовились.

– По одной указке… – Турецкий сложил в стопку протоколы допроса. – Пошли к Перовой. Узнаем, как у нее дела.

У Светланы был уставший вид. Она тоже несколько часов подряд допрашивала свидетелей и теперь изучала свидетельские показания.

– Документы об уплате налогов допрашиваемые принесли?

– Да, вот документы об уплате налогов «Интернефти» и «Северонефти». Но с ними еще надо поработать. Даже на первый взгляд понятно, что эти данные не соответствуют истинному положению дел.

– Поехали домой, Света, рабочий день давно закончился, нас Иван отвезет в гостиницу.

В машине обсудили дальнейшие действия, потом Турецкий предложил:

– Может, оторвемся немного? Давайте сабантуйчик устроим. Вечеринку, как говорит моя Ниночка.

– А мой Сережка каждое сборище гостей называет «обжираловкой», – огорченно заметила Светлана. – Как ни стараюсь, как ни воспитываю его тонким человеком, грубость из него так и прет. Иногда даже обидно. Как будто он в детдоме растет.

– Твой Сережка сейчас в самом противном возрасте. Моя Ниночка тоже в тринадцать лет начала нам грубить.

– А когда закончила? – с надеждой спросила Светлана.

– Да у них этот период такой затяжной… – вспомнил Турецкий свой последний разговор с дочерью.

– Нелегко быть родителями, – вздохнула Светлана.

Огородников с сочувствием посмотрел на обоих.

– Вас послушаешь – детей не захочешь, – подал он голос, припарковываясь возле гостиницы.

В номере Турецкого после короткого совещания сообща решили, что лучшего места для задуманной вечеринки, чем ресторан «Дикий кабан», нет.

– И ни слова о деле, – предупредил всех Саша. – Будем отдыхать.

– Жаль, Живов уже уехал. – Володя Яковлев симпатизировал эксперту.

– Дело сделал, что ему теперь в Нефтегорске торчать? У него тоже какие-то проблемы с дочками, полетел воспитывать.

– А сколько им лет? – сразу поинтересовалась Светлана.

– Близняшки, в пятом классе учатся. Лет по одиннадцать, наверное.

– Так они и в одиннадцать жить не дают? – удивился Огородников. – Нет, теперь я точно сто раз подумаю, прежде чем своих завести.

– Почему? Есть хорошие дети. Я слышал… – вмешался в разговор Яковлев.

– Твои сыновья хорошие, грех тебе жаловаться.

Яковлев помолчал, видимо прикидывая про себя, насколько хорошие у него сыновья. Потом честно признался:

– Мои – тоже не сахар… Хоть и совсем маленькие…

– Нет, теперь я о детях даже думать не буду! – решительно заявил Огородников.

Все рассмеялись.

В ресторан они ввалились веселой компанией, шумно рассаживались вокруг стола. Как ни странно, народу было немало.

– Вот и хорошо, теперь даже если кто и задумал уши навострить, ничего не расслышит, – сказала Галя, оглядываясь.

Народ пил, жевал, громко разговаривал, пытаясь перекричать музыку, доносившуюся из усилителей. Высокая длинноногая брюнетка пела в микрофон, хотя в таком небольшом зале вполне можно было обойтись без микрофона и усилителей. Но, видимо, музыканты считали, что чем громче звучит музыка, тем лучше. Играли они сносно, и вскоре московские гости смирились с тем, что приходилось орать во все горло, чтобы быть услышанным своим собеседником. Яковлев разлил красное вино по фужерам.

– Ради такого мяса я готов любые муки претерпеть! – заявил Турецкий, обтирая ладонью мясной сок, который стекал по подбородку.

– Давай повара пригласим, поблагодарим его. Приятное сделаем человеку, – предложила Галя. После вкусного вина у нее поднялось настроение.

Они подозвали официантку и попросили пригласить повара. Та удивилась, но скрылась за занавеской. Решила, что заезжие гости со своими буржуйскими замашками хотят произвести впечатление на местную публику.

Симпатичный паренек небольшого роста в высоком белом колпаке и белой тужурке, смущаясь, подошел к столику. Видимо, клиенты еще ни разу не вызывали его, чтобы выразить благодарность. С соседних столиков смотрели с любопытством.

– Я про твое мясо обязательно расскажу главному повару ресторана «Будапешт», – пообещал Турецкий. – Может, он тебя пригласит работать.

Парень расцвел. Когда он скрылся за занавеской, Галя удивленно спросила:

– Что, действительно скажете? Не думала, что вы туда захаживаете, да еще и главного повара знаете.

– Был пару раз, – небрежно ответил Турецкий. – Но повара не знаю. А у парня пусть будет мечта. У каждого человека должна быть мечта. У мужчины тем более. Они тогда горы переворачивают, особенно если дело касается карьерного роста. А у парня явный талант, пусть развивает. Действительно станет первоклассным поваром.

На улице было малолюдно. Галя поежилась:

– Когда же эти морозы закончатся? Зима какая-то бесконечная, я себя чувствую, как полярник в зоне вечной мерзлоты.

За ними медленно ехала машина с незажженными фарами и прибавила газу только тогда, когда все скрылись за дверью гостиницы. Огородников обеспокоенно посмотрел ей вслед.

Турецкий явно перебрал лишнего. Ему было весело, и даже мысли о семейных неурядицах не портили ему настроение. Ирина в последний их разговор вела себя прилично, не ругалась, а, наоборот, велела отдыхать. Он отдохнул, теперь можно ей позвонить, сообщить, что следует ее советам.

Телефонную трубку подняли сразу.

– Ну как дела, моя родная? – спросил он ее ласково. Что-то в его голосе насторожило Ирину. Она неуверенно ответила:

– Да ничего, работаю, Нинулю воспитываю. А ты как?

– Отдыхаю, – честно признался Турецкий. – Ты мне по телефону велела отдыхать, вот я и следую твоим советам.

– И как же ты отдыхаешь? – Тон ее голоса изменился, но Турецкий, находясь под впечатлением приятно проведенного вечера в хорошей компании, не придал этому значения.

– Да вот только что из ресторана вернулся. С ребятами ходил.

– А с девчатами?

– И девчата были. – Турецкий захихикал, ему стало смешно – Галя и Светлана, его боевые соратницы, оказывается, просто девчата.

– Ну и гуляй дальше, Вася! – почему-то зло ответила Ирка и опять бросила трубку.

Турецкий обескураженно слушал короткие гудки. Что ей на этот раз не понравилось? Какая же Ирка стала вредная… Вот в таких вредных баб и вырастают вредные дети… Ему опять стало смешно, и он завалился на кровать. День прошел плодотворно, а главное, закончился весело. Турецкий заснул, мирно посапывая, и лишь иногда всхрапывал.

В храме Святого Георгия

Утром Огородников заехал за Турецким, тот, подходя к машине, искренне удивился:

– Откуда у тебя «Шевроле-Нива»?

– Он еще и бронированный, – похвалился майор. – Вытребовал у Ремизова. Сказал, что нас затаскают в Генпрокуратуре, если с вами что-нибудь случится.

– Ты им говорил о звонке того типа?

– Конечно, хотя они и так знают. Прослушка работает, все звонки фиксируются. Было бы странно, если бы после такого звонка вы не предприняли каких-то мер для безопасности, поэтому я и выбил эту машину.

– Но как тебе удалось такую роскошь добыть?

– Со скрипом. Но Ремизов пошел на это, скорее всего, чтобы показать, что родная прокуратура о вас беспокоится.

– Ладно, едем в храм Святого Георгия. Нужно встретиться с настоятелем. Как его, кстати, зовут, ты помнишь?

– Отец Николай. Я о нем ничего не знаю, а моя Оля иногда заходит в церковь, поставить за меня свечку. Боится, как бы со мной чего не случилось. Просит Господа, чтоб защитил меня. Но на службе обычно стоит недолго, говорит – ноги устают. Служба ведь длится часа три.

– Вот сейчас и познакомимся. Он должен что-то помнить, поскольку городская администрация на праздничных службах обычно отдельно стоит, как почетные гости. Так что Груздев со Жбановым на виду у батюшки были.

Отец Николай пригласил их в свой небольшой кабинет, где усадил гостей на добротный диван, а сам пристроился в небольшом кресле в углу комнаты. Он был уже старенький, с окладистой серебряной бородой. Вопросы следователей застали его врасплох. Казалось, он был чем-то напуган и отвечал уклончиво. Турецкого не покидало чувство, что священник чего-то недоговаривает.

– Увы, я не смогу вам ничем помочь, – тихим голосом повторил он во второй раз. – Когда я проводил литургию, в сторону гостей не смотрел и ничего подозрительного не заметил.

Аудиенция закончилась, и разочарованные посетители пошли к выходу. В это время после утренней службы в церкви почти никого не было. За свечным столиком пожилая матушка вела тихий разговор с какой-то девицей, та выбирала иконку. В углу, у большой старинной иконы, стоял крепко сбитый мужчина, наклонив голову, и, видимо, молился. Две старушки чистили подсвечники, молодая женщина в низко повязанном платке и синем рабочем халате ползала по полу, соскребая свечной нагар. Из алтаря вышел молодой диакон, и Турецкий его остановил:

– Извините, не знаю, как к вам можно обратиться…

– Отец Петр.

– Я следователь. – Турецкий представился, показав свое удостоверение. – Не могли бы мы с вами поговорить?

Диакон охотно согласился и предложил пройти в дальний угол, за колонну, на которой висела икона Богородицы с младенцем Иисусом.

– Давайте здесь станем, чтобы спокойно поговорить. Мне кажется, дело у вас серьезное, раз вы решили наш храм посетить.

– Дело действительно серьезное. И мы очень рассчитываем на вашу помощь. Вы присутствовали на службе в ночь на Рождество?

– Да, конечно, я же здесь помогаю батюшке, и на всенощной тоже помогал.

– А вы видели в ту ночь мэра Груздева и его помощника Жбанова?

– Конечно, они же, как почетные гости, стояли в первом ряду, справа от алтаря. И их видел, и наших нефтяных олигархов – Сатановского и Самарина. И главу службы безопасности одной из нефтяных фирм, я позабыл название.

– «Интернефть», – подсказал Огородников.

– Кажется, так звучит ее название. Вы знаете, церковь далека от всех этих государственных чинов, и потому я не запоминаю такие вещи.

– Однако же фамилии их вы помните, – заметил Турецкий.

– Самарина и Сатановского действительно запомнил. Фамилия первого мне напоминает название города, я оттуда родом. Жил там, пока не поехал учиться в Московскую духовную семинарию. А вторая уж больно страшная. Не знаю, как вам, а у меня она вызывает очень неприятные ассоциации.

– У нас с ней тоже связаны неприятные ассоциации, – многозначительно подчеркнул Турецкий. – А то, что они присутствовали на службе, для нас неожиданная новость. Скажите, а как они стояли, в каком порядке, вы не помните?

– Хорошо помню. У меня вообще хорошая зрительная память и слух весьма неплохой. Как-то так получается, – тут же виноватым тоном поправил себя отец Петр, чтобы собеседники не подумали, что он нескромно хвастается. – Мэр и молодой человек, его помощник, стояли посередине, слева от мэра этот человек из службы безопасности. Фамилию его я не запомнил.

– Певцев, – опять подсказал Огородников.

– Вероятно, Певцев. Я обратил на это внимание, потому что они переговаривались. В церкви во время литургии вообще-то нехорошо разговаривать о посторонних вещах, тем более о тех, о которых я невольно услышал. Ну да люди светские это не всегда знают. А с другой стороны от мэра и его помощника стояли Самарин и Сатановский.

– А вы не обратили внимание, как эти олигархи общались с мэром?

– Вполне дружелюбно. Я еще порадовался, что, договорившись о своих делах, они все вместе выходили из церкви, как добрые друзья. Люди пришли к миру и согласию именно перед ликом Всевышнего. Хоть церковь и стоит в стороне от взаимоотношений между чиновниками, слухи о том, что у олигархов были основания невзлюбить Груздева, до нас доходили.

– А что вы об этом знаете? – заинтересовался Турецкий. – Можете рассказать мне?

– Могу, хотя и не хочу никого осуждать. – Отец Петр смотрел на следователя ясными глазами. В его голосе звучала непоколебимость в своих убеждениях.

– Это не осуждение. Нам очень нужно знать. Ведь Груздев умер вскоре после того, как покинул церковь вместе с этими «добрыми друзьями».

Отец Петр почувствовал, как Турецкий выделил последние слова, и не сразу продолжил.

– Если вопрос стоит о помощи, если мои слова помогут разоблачить зло, тогда я скажу. Мне известно, что мэр города боролся с такими пороками, как взяточничество и лихоимство. Наверное, я не вправе спрашивать о ваших подозрениях?..

– Вы это узнаете, когда мы завершим следствие, – мягко пообещал Турецкий. – А вас, отец Петр, я попрошу быть свидетелем на очной ставке, куда мы намерены пригласить Самарина, Сатановского и Певцева.

Они стали прощаться. В полумраке за ними наблюдала одна из старушек, которая теперь тщательно протирала стекло на иконе Богоматери.

В машине Турецкий обратился к Огородникову.

– У нас есть все основания допросить Самарина, Сатановского и Певцева. Они были последними, с кем их видел свидетель, то есть отец Петр. Я думаю, среди прихожан любой, кто видел, как уходили мэр и эта троица, сможет подтвердить это. Но нам пока достаточно свидетельских показаний отца Петра.

– Кстати, а может ли священник быть свидетелем? – засомневался Огородников. – У меня такого прецедента еще не было.

– Согласно Уголовному кодексу священнослужитель не подлежит допросу в качестве свидетеля в случае, если обстоятельства дела стали известны ему из исповеди. А к тайне исповеди свидетельские показания отца Петра не имеют никакого отношения.

– Интересно, а отца Николая он должен ставить в известность? Все-таки тот выше по рангу, как бы начальник.

– Я думаю, если отец Петр решится на очную ставку, ему необязательно докладывать отцу Николаю. Впрочем, это их дела. Наше дело назначить день и час. Так что будем вызывать воротил нефтяного бизнеса и их приспешника Певцева на допрос. Поехали в прокуратуру, нужно дозваниваться. У них тоже время расписано, пока согласуешь со всеми сроки…

В прокуратуре Турецкий два часа сидел на телефоне, дозваниваясь и согласовывая удобное для всех время. Выяснилось, что собрать всех удастся завтра к пяти вечера. Турецкий был готов к тому, что все трое будут удивлены и, возможно, станут возмущаться. Но удивился он сам: и олигархи, и начальник отдела безопасности проявили беспокойство только по одному поводу: как сдвинуть уже запланированные дела, чтобы освободиться к нужному времени. Отец Петр сказал, что вечером в четверг службы в храме не будет и он сможет приехать.

Вечером Огородников привез Турецкого к подъезду гостиницы и, бросив быстрый взгляд по сторонам, заметил:

– Сидят на хвосте плотно. С самого утра за нами ездят. Только не пойму кто.

– Судя по машинам, бандиты, – невозмутимо ответил Турецкий, который видел слежку в течение дня, но не придавал этому особого значения. Раз в номерах следовательской бригады поставили прослушку, то наружное наблюдение – вполне логичный ход.

– Такие машины теперь не только у бандитов. У «шестерок» наших подозреваемых тоже с машинами полный порядок, их хозяева – люди не бедные. Хорошо, наша прокуратура обеспечена «Мерседесами», чтобы могли с бандитами тягаться, когда погоня требуется.

– Ну до завтра, – попрощался Турецкий с майором и быстрым шагом вошел в гостиницу.

Огородников тронулся с места, наблюдая в зеркало заднего вида, что «хвост» теперь пристроился за ним. «Какого хрена?» – подумал он раздраженно. Беспокойство одолевало его.

…Александр Борисович, вернувшись в номер, почувствовал себя как дома. За прошедшие дни он уже привык, возвращаясь вечером в гостиницу, находить свой номер даже уютным. Позвонил по внутреннему телефону своим сотрудникам, пригласил попить вместе чайку. Все приняли церемонное приглашение, Галя пообещала принести кулек с печеньем.

– Все готово? – произнесла она зашифрованную фразу, что означало на их кодовом языке «Говорить можно?».

– Готово, вас жду.

Он устало откинулся на диванную подушку, вытянув свои длинные ноги. Остальные выглядели тоже уставшими.

– Допросы свидетелей мало что дают, сплошная путаница… То ли чего-то боятся, то ли на самом деле ничего не помнят, – пожаловался Яковлев.

– А некоторые еще и приврать любят. Говорят как по писаному, а такую чушь городят! – Галя по-хозяйски высыпала печенье на тарелку, включила электрочайник и теперь расставляла стаканы. – Сегодня пожарных допрашивала.

– Второй раз, что ли? – удивилась Перова.

– По второму кругу пошла. Они и в первый раз, видно, не могли сговориться: то, говорят, дверь выламывали, то она, оказывается, железная была, и они МЧС ждали. То у них кухня полыхала, а комнату только немного задело, то у них Груздев посреди огня сидел. Сегодня пригрозила им, что за лжесвидетельство под статью попадут. Ну стали вроде бы одно и то же говорить.

– И что же нового сказали? – поинтересовался Турецкий.

– Одно и то же – не значит новое. Но хотя бы все единодушно признали, что кухня горела уже вовсю, когда они прибыли. А вот комната пострадала очень мало.

– Мы и сами это видели. Что комната почти не пострадала. А насчет угарного газа что?

– Вот вам и новое: они все были в противогазах, якобы запаха никакого почувствовать не могли.

– С пожарными все ясно, – заключил Турецкий. – Хотят, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. А у меня завтра допрос с очной ставкой. – И он стал подробно рассказывать о встрече с настоятелем церкви и диаконом отцом Петром.

– Я думаю, настоятель по каким-то соображениям не захотел ничего говорить, – вслух подумал Яковлев.

– Вот и мне интересно – почему? – Турецкий прихлебывал чай и с аппетитом хрустел печеньем.

– Может, у него какие-то свои отношения с этими олигархами? Как там в церкви? Я имею в виду, в каком она состоянии? Если богатая, значит, олигархи отстегивают. На ремонт, на приобретение церковной утвари, на дорогие иконы, облачение священника… Обычно храм существует за счет прихода. Патриархат не всегда финансирует храмы, – высказала свои соображения Перова.

– Если городская администрация выбирает какой-то храм, чтобы присутствовать там на больших праздниках, то в бедный храм они не пойдут, – добавил Яковлев. – Выбирают побогаче.

– Церковь не бедная, – вспомнил Турецкий. – Правда, мы пришли после службы, там половина освещения не горело. Настоятель одет в обычную ризу, а у диакона и вовсе простенькая. Мне показалось, чуть ли не из черного ситца. А иконы красивые, дорогие. Да что мы обсуждаем? Конечно, олигархи храму деньги дают. Вопрос в том, много ли? И как к этому относится настоятель?

– А на эти вопросы мы ответить пока не можем… Если мы все обсудили, не пора ли разбредаться? Я засыпаю на ходу, – пожаловалась Галя. – Хоть бы мне эти пожарники не приснились. А то и во сне покоя не будет.

Обсудив планы на завтра, все разошлись, и Турецкий стал звонить домой. Телефонную трубку никто не поднимал. «Девчонки совсем обнаглели», – подумал Турецкий. Как только нет над ними его строгого надзора, пустились во все тяжкие. Часы показывали двенадцатый час. Где же они шляются по ночам? Да еще обе? И Ирка еще говорит, что занимается воспитанием дочери! Его возмущению не было предела. От злости он долго ворочался в постели, еще несколько раз пытался дозвониться, но трубку так никто и не поднял.

Утром Александр Борисович поднялся рано, не спалось. Рука сама потянулась к телефонной трубке. Уж утром его девчонки должны быть дома. Ирке надо на работу, Нинка, между прочим, школьница, не пропускает же она школу, сроду за ней такое не водилось. Трубку подняли сразу, сонный голос жены хрипло спросил:

– Алло, кто это спозаранку?

– Наконец-то, а где вы вчера ночью шлялись? – возмущенно поинтересовался Турецкий.

– Дома сидели. Ниночка уроки делала, я фильм смотрела.

– А трубку почему никто не брал?

– А неохота было, – нагло ответила жена. – Мы на всех обиделись. Нинуля с Димкой поссорились. А я с тобой.

– Когда это ты со мной поссорилась? Когда успела? Я с тобой не ссорился!

– Позавчера я с тобой поссорилась. Когда ты сказал, что с бабами развлекался.

– Ирка, ты что, обалдела? Я не мог такого сказать! Мне голову некогда поднять, не то что с бабами развлекаться. Я даже не смотрю на них. Тут и смотреть-то не на кого!

– Что, неужели нет ни одной, достойной тебя? – ехидно спросила жена.

– Ириш, нет ни одной, которая могла бы с тобой сравниться, – нежным голосом заверил ее Турецкий. А сам подумал, что с ним, наверное, не все в порядке. Не бывало еще такого случая, чтобы он действительно ни на одну женщину на обратил внимания. Вот что значит работа, совсем его заела!

– Ну если так, то ладно. Тогда дальше буду спать. Мне на работу к двенадцати. Звони вечером, подниму трубку, – милостиво позволила Ирина.

Турецкий успокоился. Слава богу, дома все в порядке. А то уже всякие страшные мысли в голову полезли. А Ирка, паршивка, вместо того чтобы обеспечить мужу надежный тыл, только и знает, что нервирует его. Вот приедет – всыпет ей. И Нинуле заодно. Нет чтобы отца поддержать, потакает всяким материным глупостям. Бедный Дима! И как он ее терпит?

Несостоявшаяся встреча

Список свидетелей все расширялся, как выразился Яковлев, допросы вели в поте лица. Галю отрядили на встречу с Зорге в Музей истории нефтяных промыслов, и она радостно убежала, посоветовав на прощание Яковлеву прижать всех свидетелей к ногтю. Не фига вводить следствие в заблуждение своими фантазиями и ложными выводами.

В назначенное время Турецкий уже принимал Сатановского, Самарина и Певцева. Все они прибыли друг за другом, с небольшим интервалом. Если бы у Турецкого были свои прослушки в кабинете Сатановского, он узнал бы много чего интересного из вчерашнего их разговора. Даже не разговора, а настоящего заговора.

Александр Борисович изучающе разглядывал каждого. Сатановский – крупный вальяжный мужчина, с барскими манерами – свободно расположился на диване. Красивое лицо, черные волнистые волосы – блестящие и густые, прямо киноактер, герой-любовник. Его карие с поволокой глаза немного насмешливо наблюдали за прокурором, в то время как холеные крупные руки жили своей жизнью: они беспрерывно перебирали четки.

Самарин – узколицый, с впалыми щеками и выпяченным подбородком – смотрел на Турецкого настороженно. Время от времени веко правого глаза подрагивало от нервного тика. На обоих были дорогие костюмы. «Дипломаты», тоже явно из самых дорогих, они поставили на пол у своих ног. Если бы Турецкий был обладателем такого «дипломата», он его на пол никогда бы не поставил. А держал бы бережно на коленях.

Внешность Певцева произвела на Турецкого неприятное, отталкивающее впечатление. Грубые черты его лица как будто были слеплены на скорую руку. Тяжелый взгляд желто-зеленых глаз не отрывался от Александра Борисовича, неожиданно тонкие для его крупного лица губы были сомкнуты в узкую щель. «К такому спиной лучше не поворачиваться», – подумал Турецкий. Гости вели между собой светскую беседу, делясь впечатлением о вчерашнем концерте в филармонии, куда приехал на гастроли всего на два дня питерский симфонический оркестр. Видимо, у местных олигархов считалось хорошим тоном посещать концерты известных музыкантов. Показать, что они люди образованные и являются тонкими ценителями мировой музыкальной культуры, а не только умеют грести деньги лопатой.

– А вы, господин Турецкий, любите симфоническую музыку? – спросил снисходительным тоном Сатановский, вероятно ожидая услышать в ответ, что следователь в ней не разбирается.

– Я люблю старинную музыку, особенно лютню, – неожиданно услышал в ответ Сатановский. Турецкий ответил сухо, ему совсем не хотелось поддерживать с гостями светскую беседу. Отец Петр все не появлялся, и он начал беспокоиться. Прошло уже пятнадцать минут сверх назначенного времени.

– Что-то наш батюшка не очень торопится. Сразу видно, человек далек от светской жизни и не понимает, что у деловых людей время – деньги, – съязвил Самарин.

– Подождем еще немного, – попросил Турецкий и стал набирать номер телефона храма. Женский голос взволнованно ответил, что отец Петр почувствовал себя очень плохо, пришлось вызывать «скорую», и его забрали в больницу. Турецкий на мгновение растерялся. Гости выжидательно смотрели на него.

– К сожалению, наше мероприятие отменяется. – Турецкий постарался придать своему голосу металлический оттенок, чтобы приглашенные не почувствовали его замешательства.

– А что, собственно, произошло? – надменно спросил Самарин. – Нас оторвали от дел, мне пришлось перенести важную встречу. И оказывается, все напрасно.

– Петр Артемьев неожиданно заболел, – объяснил Турецкий, не вдаваясь в детали.

Все трое зашевелились, заговорили недовольными голосами и потянулись к выходу. Турецкому показалось, что в глазах Певцева мелькнула тень торжества. Генерал и так понял, что внезапная болезнь отца Петра вовсе не случайность. И взгляд Певцева наводил на размышления. Он тут же отправился к Огородникову.

– Иван, очная ставка сорвалась, отец Петр в больнице. Едем скорее в храм, а потом в больницу, узнаем, насколько все серьезно.

Молодая женщина в темном платочке испуганно рассказала следователям, что после трапезы отцу Петру вдруг стало плохо. Он схватился за живот, его буквально скрючило от боли. Когда приехала «скорая», он был совершенно белый.

Турецкий и Огородников переглянулись. Одна и та же мысль мелькнула у них в голове.

– А где вы обычно обедаете? – сразу принялся за допрос Турецкий.

– В трапезной. Все было как обычно, Любовь Алексеевна приготовила обед и позвала нас всех к столу.

– А сколько человек обедало?

– Четверо певчих, регент, нас трое – мы храм убирали, матушка Аксинья, она за свечным столиком стоит, отец Николай и отец Петр, – стала перечислять женщина.

– А Любовь Алексеевна, она кто?

– Наша стряпуха. Она обычно ест после всех, потому что подает к столу, меняет блюда.

– Отведите нас, пожалуйста, в трапезную, – попросил Турецкий.

Они поднялись по узкой винтовой лестнице на второй этаж, зашли в просторную комнату, посреди которой стоял длинный стол со скамьями по обе стороны. На стенах висели большие иконы.

– А где отец Николай и Любовь Алексеевна?

– Отец Николай очень огорчился – ему тоже стало нехорошо – и поехал домой. А Любовь Алексеевна помыла посуду и уже уехала. Обед-то у нас был в два часа, а теперь уже почти шесть.

Турецкий и Огородников в сопровождении женщины прошли в кухню, заглянули в кастрюли, увидели расставленные тарелки – все было вымыто и блестело чистотой.

– Как в операционной. Идеальная чистота, – отметил Огородников.

– А куда вы деваете остатки еды? – Турецкий оглянулся на растерянную провожатую, которая остановилась на пороге кухни и наблюдала за их действиями.

– Стряпуха обычно готовит на то количество людей, какое будет обедать.

– А если на тарелках все же остаются остатки пищи?

– У нас тут бачок стоит, туда выбрасываем. Потом на помойку относим.

Она подняла крышку бачка и заглянула внутрь:

– Любовь Алексеевна его тоже вымыла.

Турецкий пошел к выходу, увлекая за собой Огородникова. Во внутреннем церковном дворике, у железного решетчатого забора, стоял мусорный контейнер, но и там не было видно остатков пищи.

– Наверное, выбросила в унитаз и смыла водой, – предположил Огородников. – Поехали в больницу.

Из разговора с врачом Турецкий понял, что диагноз подтверждает их подозрения: отец Петр поступил в больницу с тяжелым отравлением.

– Мы ему сделали промывание, чтобы очистить желудок, сделали необходимые инъекции, чтобы нейтрализовать и вывести из организма токсины. Но он в тяжелом состоянии. Сейчас спит, к нему заходить бесполезно.

Они пошли по длинному больничному коридору к выходу.

– Я уверен, что это работа Певцева, – сказал Турецкий. – Картина вырисовывается такая: после службы в рождественскую ночь Сатановский, Самарин и Певцев пригласили с собой Груздева и Жбанова. Вот только куда? В ресторан, в гостиницу, на квартиру или в офис? Именно там они и расправились с неугодными. А потом Жбанова бросили на улице умирать, а Груздева доставили в его квартиру. И инсценировали пожар, чтобы замести следы. А узнав, что отец Петр собирается дать показания о том, что видел, как они все вместе покидали церковь, и, вероятно, слышал их разговор, решили и его вывести из строя. Кто-то из людей, работающих при храме, помог осуществить их план. Кстати, не мешало бы поставить охрану у палаты дьякона, – распорядился Турецкий.

Любовь Алексеевна лежала на кровати лицом к стене. Плечи ее содрогались от рыдания. Жить не хотелось. Как она могла это сделать? Как могла решиться? Нет ей теперь прощения, и на Божьем суде придется ей нести ответ…

Перед глазами возникли картины последних дней, которые полностью перевернули ее жизнь. Неделю назад Павлуша, ее пятнадцатилетний сын, вернулся из школы, похлебал наскоро суп и умчался на улицу. Весь вечер он где-то пропадал, она уже начала беспокоиться. И тут ей позвонили из отделения милиции: Павлушу задержали за угон машины.

– Какой угон? Он даже водить не умеет! – выкрикнула она в трубку. Но звонивший, представившийся майором Рыбкиным, назвав адрес отделения милиции, велел немедленно приходить. Павлуша сидел на стуле взъерошенный, на лице следы грязи, и таращил на мать испуганные глаза.

– Павлуша, что случилось? – бросилась она к нему, готовая немедленно встать на защиту невиновного сына. Произошла какая-то ошибка, ее сынок, конечно, шалопай, но машину угнать не мог.

Майор рассказал, при каких обстоятельствах был задержан Павел. В соседнем дворе хозяин машины, некто Хромов Виктор Николаевич, поставил ее у подъезда и поднялся в квартиру. Он собирался вернуться уже минут через десять и не стал включать сигнализацию. Двор был спокойный, окруженный домами, никто из посторонних не заходил. На четверых подростков, которые недалеко гоняли мяч, он не обратил внимания. Когда он вышел, машины уже не было, мальчишки тоже исчезли. Хромов побежал в милицию и написал заявление. В это же время в квартале от дома Хромова милицейский патруль заметил «Опель», за рулем сидел подросток, еще трое весело хохотали, врубив магнитолу на полную мощность. Патрульная машина прижала «Опель» к бордюру, но мальчишки выскочили из машины и бросились врассыпную. Замешкался только Павел, который единственный из всей четверки пристегнулся ремнем и от волнения не сразу с ним справился. Хозяину машины позвонили, он рад был до смерти, что доблестная милиция проявила такую расторопность и вернула ему машину в течение часа. Но потребовал наказать угонщиков, потому что за этот час он здорово перенервничал.

Любовь Алексеевна в ужасе слушала майора. Ее сынок, спокойный мальчик, который знал, что нельзя брать чужое, участвовал в угоне машины?! Майор спокойно разъяснил ей, что на заявление Хромова милиция должна реагировать, а это не сулит Павлу ничего хорошего, поскольку ему уже пятнадцать лет и он несет ответственность за совершенное преступление. Несчастная мать едва не потеряла рассудок. Ее потрясло слово «преступление», и она разрыдалась.

– Кто с тобой был? – Майор продолжал допрашивать Павла, но тот опустил голову и не отвечал. – Не будь дураком. Тебя в колонию отправят, а твои подельники будут на свободе гулять, – вполне миролюбивым тоном убеждал его милиционер. Но парень как воды в рот набрал.

– Сыночек, милый, скажи, кто с тобой был? – уговаривала его мать. Но парнишка упрямо молчал.

– Хорошо. – Милиционер взял ручку и стал лениво составлять протокол допроса. – Напишу, что ты один угнал машину, сам и отвечать будешь. Пока отпускаю, под подписку, но учтите, дело на него завели, – обратился он к матери. А она уже прижала сына к груди, как будто его собирались от нее отрывать.

Начались самые черные дни в ее жизни. Каждый день она с сыном ходила на допросы, а он все молчал. Когда через четыре дня она смогла собраться с мыслями, решила сама вычислить, с кем ее сынок мог угнать эту трижды проклятую машину. В компании Павлуши только один мальчишка умел водить машину – Костик. У его отца была машина, и тот научил Костика в четырнадцать лет водить. Костик хвастался, что на даче уже не раз сам сидел за рулем. Мать приперла сына к стенке, но тот не признавался. Тогда она пошла к родителям Костика. Когда они едва не спустили ее с лестницы, она убедилась, что права. До этого случая родители Костика всегда здоровались с Любовью Алексеевной и вообще производили впечатление приятных людей. На очередном допросе она назвала майору фамилию Костика и по тому, как Павлуша вздрогнул, поняла, что попала в точку. Майор фамилию записал, заодно узнал, с кем еще дружил ее сынок, потом спросил их адреса. Сын затравленно смотрел на мать, впервые за эти пять дней он заплакал.

– Теперь все будут думать, что я стукач. – В его голосе звучало отчаяние.

– А тебе не все равно, что будут думать твои дружбаны? Слишком дорогую цену ты решил заплатить за то, чтобы тебя считали настоящим пацаном. Значит, тебе в тюрьму, а они сухими из воды выйдут? Хорошие же у тебя товарищи! – Майор неодобрительно покачал головой. – Не думаю, что это была твоя идея угнать машину, ты ведь водить не умеешь. Кто был за рулем, тот и ответит. А вы, дурачье, покататься захотели на халяву…

Любовь Алексеевна каждый день ходила на работу, утром стояла часами перед иконами, потом готовила обеды. Наконец не выдержала и обо всем рассказала отцу Николаю. Тот повздыхал, пожурил ее, что плохо воспитала сына, посоветовал не отчаиваться:

– Все образуется, Господь поможет, – и благословил ее.

Два дня их в милицию не вызывали. А когда вызвали и Любовь Алексеевна зашла с сыном в кабинет к майору Рыбкину, тот, пряча глаза, сказал, что доказательства того, что в машине были Костик и его друзья, не подтвердились. Павлуша в замешательстве смотрел на милиционера. У матери в глазах потемнело. «Купили Рыбкина», – подумала она. За угон должен был отвечать один Павлуша. Назначили день суда. Но до него еще нужно было дожить. Вот она и доживала, глаза ее не просыхали от слез. Павлуша ходил совсем убитый и во двор больше не выходил.

Сегодня, когда Любовь Алексеевна готовила обед на кухне храма, в дверях появился незнакомец. Он был немногословен. Его осведомленность удивила ее, а то, что он предложил, поразило и сначала вызвало протест. Но человек знал, как действовать и чем можно сломать упрямство отчаявшейся женщины.

– Ваш сын не выживет на зоне, если вы станете упрямиться, – сказал он. Сделал к ней шаг, и она почувствовала в своей руке маленький пакетик. – Не бойтесь, это не смертельно. Отец Петр просто захочет спать, поспит несколько часов и не явится туда, где он не должен быть. От вас зависит жизнь вашего сына.

Он ушел, а Любовь Алексеевна держала в руке пакетик, пока ладонь у нее не вспотела. Все мысли куда-то ушли, голова была абсолютно пустая. Она все делала машинально: позвала всех обедать, разливала по тарелкам монастырские щи, а когда наливала отцу Петру, загородила спиной столик, где стояла кастрюля со щами, и незаметно высыпала белый порошок. Все встали, отец Николай прочитал молитву, приступили к трапезе. После обеда отцу Петру стало плохо, его забрала «скорая помощь».

Павлуша сидел в своей комнате и пытался читать книгу. Его не удивило, что мать пришла домой раньше обычного, просто не заметил этого. Он был подавлен и обреченно ждал своей участи.

Но вскоре позвонил майор Рыбкин и пригласил к себе Любовь Алексеевну. На этот раз без сына. С самыми плохими предчувствиями она вошла в кабинет. Рыбкин сообщил, что хозяин машины Хромов забрал свое заявление и к юному угонщику претензий не имеет.

– Уголовное дело прекращается в связи с примирением сторон согласно статье двадцать пять, – огорошил он ее неожиданно радостным известием.

– А эта статья не имеет обратного хода? – осторожно спросила мать, боясь верить своему счастью.

– Согласно этой статье следователь с согласия прокурора может прекратить уголовное дело на основании заявления потерпевшего, – терпеливо объяснял Рыбкин. – В данном случае это касается лица, против которого впервые осуществляется уголовное преследование по подозрению или обвинению в совершении преступления небольшой или средней тяжести. Я учел эти обстоятельства. Статья также гласит: «Если это лицо примирилось с потерпевшим и загладило причиненный ему вред».

Мать непонимающе уставилась на следователя. До сих пор Хромов не шел ни на какие контакты. Ни извинения, ни слезы матери не трогали его душу. Он твердил, что каждый должен отвечать за свои проступки. Будь он даже подростком.

Рыбкин понял ее смятение.

– Идите домой. Потерпевший удовлетворен тем, что обвиняемый загладил причиненный ему вред.

– Как? – совсем растерялась Любовь Алексеевна.

– Вам лучше знать, – жестко ответил Рыбкин и дал понять, что аудиенция закончена.

Женщину пронзила догадка. Это расплата за ее страшный грех. Ценой своего низкого поступка она купила сыну свободу.

Рыбкин позвонил еще раз, уже совсем поздно, и позвал к телефону Павлушу.

– Тебе, Зябцев, дали шанс. Так что воспользуйся им разумно, – посоветовал милиционер Павлу. – И мой совет тебе: гони в шею своих дружков. Они тебя подставили. А Хромову скажи спасибо.

Любовь Алексеевна спасла сына. Но у нее было чувство, что она лишилась чего-то очень важного. И боялась даже думать об этом: она потеряла свою душу. И стала горячо молиться: «Ангел Христов, Хранитель мой святый и покровитель души и тела моего, прости мне все, в чем я согрешила в сегодняшний день, и избавь меня от всякой хитрости злаго моего врага, чтобы я никаким грехом не разгневала Бога моего, но молись за меня грешную…»

Боевое крещение

Галя выслушивала последние напутствия Турецкого. Сначала их с Огородниковым путь лежал в больницу, к отцу Петру. Он пришел в себя, и лечащий врач позволил его навестить. Затем нужно было съездить в церковь, повидаться с Любовью Алексеевной.

– У меня еще намечена на сегодня новая встреча с Зорге, – напомнила Романова.

– В музее или в клинике у его жены? – уточнил Александр Борисович.

– Сегодня в музее. Вы мне все надоели. Беру выходной и иду культурно развлекаться, – многозначительно произнесла она.

– Побалуй себя мороженым. Как раз по морозу самый кайф, – посоветовал Турецкий.

Они подмигнули друг другу, Галя побежала по ступенькам вниз, где в машине ее уже ждал Огородников. Мотор тихо урчал, майор сразу тронулся с места.

Галя посматривала в зеркало заднего вида.

– Уже десять минут за нами «хвост», – предупредила она Огородникова, – черный «БМВ».

– Вижу, – хмуро бросил майор. – Вчера за нами другая тачка таскалась. Сволочи, совсем охамели. Никакой дистанции не соблюдают, прямо на нашей заднице висят. Так и хочется притормозить резко, чтобы налетели на нас. И ГАИ вызвать. Чтобы протокол завели, то да се, заодно узнать, кто такой наглый продыху не дает. Пустячок, а приятно.

Он поддал газу, преследователи не отставали.

– Совсем обнаглели. А вот я их так… – Он резко притормозил у городского рынка, «БМВ» лихо обогнул машину майора и перерезал броневику путь. Открылись одновременно две дверцы, из каждой выскочило по бандиту. Огородников мгновенно блокировал двери машины, Галя даже не успела ничего подумать. Бандиты открыли ураганный огонь по машине Огородникова. Выпустив обоймы, бандиты заскочили в свою машину, и она с визгом рванула с места. Галя сидела в машине бледная, с широко открытыми глазами. В таких переделках она еще не бывала, в роли живой мишени быть не доводилось. Огородников по рации связался с прокуратурой и местным отделением милиции.

Улица была пустынна. Люди растворились во дворах и магазинах, некоторые, особенно любопытные, выглядывали из подворотен или смотрели сквозь окна магазинов. С двух сторон улицы послышались сирены милицейских машин. Тут уж люди вышли из своих укрытий и опасливо двинулись к машине Огородникова.

– Хлеба и зрелищ, – сердито прокомментировал майор безмерное их любопытство. – А ну марш отсюда! – распахнув дверцу, заорал он, бешено вращая глазами. – У нас граната в обшивке застряла, щас рванет!

Народ отпрянул. Но не все покинули место происшествия, самые отчаянные остались наблюдать за развитием событий. Иван и Галя вышли из машины, осмотрели ее, Огородников только присвистывал или плевался сквозь зубы. Галя потеряла дар речи. Она поковырялась пальцем в обшивке машины, пулевые отверстия изуродовали новенькую бордовую «Шевроле-Ниву». Некоторые пули застряли в обшивке. Спас внутренний бронированный слой. Галя опять села в машину и уставилась невидящим взглядом в окно. Если бы автомобиль был не бронированный, ее душа уже смотрела на все это безобразие с ближайшей тучки. Сразу три машины с милицейскими номерами подъехали к «Ниве». Огородников в двух словах описал ситуацию.

– Прочешите местность, – сказал он, – а мы дальше поедем.

– А вы… в состоянии? – осторожно спросил немолодой капитан, оценивающим взглядом окинув разъяренного Огородникова, у которого от ярости даже руки тряслись.

– В состоянии, – коротко бросил он и газанул с места в ту сторону, куда умчался «БМВ». – Галя, я одного узнал, это Мясников по кличке Мясник. Он у нас проходил по нескольким делам. Правда, из отсидки давно уже вернулся. Говорили, вроде завязать решил. Вот сволочь, ну я его поймаю!

За поворотом они едва не врезались в черный «БМВ». Бандиты бросили его у обочины и даже не потрудились поставить ближе к тротуару. Машина была пустая. Огородников снова позвонил:

– Можете не искать, она здесь, на Короленко, стоит. Пустая. Пробейте по своим данным, кто хозяин.

Через десять минут подъехала машина ГАИ, за ней из прокуратуры. Молоденький сержант, оглядев «БМВ», сообщил:

– Я эту машину знаю. Хозяин ее Кротов Владимир Михайлович. Ранее судим за грабежи и разбой.

– Что-то мне его имя знакомо! – Огородников напряженно стал вспоминать.

– Это родственник Николая Мясникова, его двоюродный брат. Я их недавно задерживал за нарушение, скорость превысили. Акт составлял, и по ходу выяснилось, что за рулем машины Кротова сидел Мясников. Говорю: еще штраф наложу. А они мне: «Шутишь, начальник? Мы правила не нарушаем. Мы братаны». Мясников, оказывается, вписан в страховку и ездит по доверенности. Имеет право. Тем более что хозяин машины с ним рядом сидел. Я их штрафанул по всем правилам, выписал постановление-квитанцию и отпустил.

– И на сколько ты их за превышение оштрафовал?

– На сотню, как и полагается.

– Неужели они тебе не предлагали откупиться? Они время ценят, оно у них деньги! А ты ведь небось насчет угона выяснял, с полчаса мурыжил?..

– Предлагали. А на кой мне их деньги? С бандитами связываться – себе дороже.

– Ну молодец, сержант! И честь свою не уронил, и нам помог. Пора тебя повышать. – Огородников пожал ему руку.

Сержант расплылся в довольной улыбке.

– Надо и машину к экспертам доставить, – пробурчал Огородников, обращаясь к Гале, когда они вновь тронулись с места. – В такой и не поездишь, только народ пугать. Вот блин, теперь с Ремизовым объясняйся!..

– Так вы же при исполнении были, можно сказать, жизнью рисковали. Бронированная машина нам жизнь спасла.

– Оно-то так, но обозлится начальник. Он и эту со скрипом разрешил. А ну как новую не даст?

– Мы ему не дадим! – вдруг пригрозила заочно Ремизову Галя. – Мы организуем звонок из Москвы, из МВД. Он не посмеет не выполнить приказа министерства.

– Может, сразу с Москвы и начать? – размышлял вслух Огородников. – Тогда просить не надо, унижаться. А так он нам сразу выдаст, без лишних слов, по приказу заместителя генерального прокурора.

– Сейчас Турецкому позвоню, пускай займется. – Галя вызвала Турецкого на своем мобильном.

– Встретимся в прокуратуре! – Александр Борисович был очень взволнован, услышав короткий рассказ Гали.

Там их уже ждали, сотрудники высыпали на улицу, рассматривая машину, высказывали свои предположения, чем же Огородников так допек бандитов, что те его изрешетили.

– Надо брать этого Мясникова и его брата, – сделал вывод Турецкий, когда узнал подробности преследования машины Огородникова, а затем ее расстрел.

– Я со своими операми поеду, – сказал хмуро Огородников. Он уже немного успокоился, нервная дрожь прошла, ярость он сумел усмирить. – А вы тогда к отцу Петру и в церковь. Вечером встретимся, я к вам подъеду… Живем, как в сказке: чем дальше, тем страшнее. – Он посмотрел на Галю. – Все никак не спрошу – как вы-то?

– В порядке. Сначала, правда, в шоке была. Хотя чего? Сама себе работу выбрала такую, что несовместима со спокойной жизнью. Значит, должна быть всегда готова ко всяким неожиданностям. Но тут все так быстро и неожиданно произошло…

– Ремизова на месте нет, как с машиной будем? Я-то поеду со своей опергруппой на обычной, и вам сейчас дадут водителя и машину, но не бронированную. Правда, я думаю, вам ничего особенно не грозит, это опять за мной охотились. Вы уж, Галя, извините, что я вас за собой потянул.

– Все понимаю, не волнуйтесь за нас.

Они разъехались в разные стороны.

Отец Петр был очень бледен, под глазами черные тени. Увидев Турецкого, он обрадовался:

– Я почему-то догадался, что вы придете…

Голос его был тихий и слабый, и Турецкий сел поближе, чтобы диакон не напрягал голосовые связки.

– Вы не догадываетесь, что с вами случилось?

– Отравление. Мне врач сказал, что у меня в организме нашли какие-то токсины. Ума не приложу, откуда они взялись.

– Вчера в трапезной вы сели обедать со всеми вместе?

– Я пришел последний, потому что беседовал с молодой девушкой, она хотела исповедоваться, впервые в жизни. И я ей объяснял, как к этому нужно готовиться. А когда пошел в трапезную, все уже сидели, мне матушка Любовь Алексеевна щи наливала. Потом мы читали общую молитву и уже после этого приступили к трапезе.

– А вам еда не показалась странной на вкус?

– Щи были немного кислее обычного. Матушка Любовь Алексеевна хорошо готовит, мы всегда ее хвалим. А в этот раз я подумал, что, наверное, капуста кислее попалась.

– Щи были из квашеной капусты?

– Да.

– Когда вы почувствовали себя плохо?

– Да как-то сразу. Но я терпел, не хотел всем портить настроение. А уж когда совсем невмоготу стало, вышел из-за стола и в храм спустился. Хотел помолиться. Да не успел.

– Как вы думаете, отец Петр, вам мог кто-то подсыпать в еду яд?

У батюшки округлились глаза:

– Да Бог с вами, этого не могло быть! Кому мне подсыпать? У нас все люди верующие, Бога любят, это исключено, – твердо ответил отец Петр. И с каким-то сожалением посмотрел на Турецкого. Александр Борисович понял, что батюшка ничем помочь не может.

В церковь они приехали уже довольно поздно, обед давно прошел, но Любовь Алексеевна сидела на кухне, сложив руки на коленях. Кухня сияла чистотой, вымытая посуда стояла в стопках. Услышав шаги, Любовь Алексеевна повернулась лицом к зашедшим. Глаза ее были заплаканы, лицо мокрым от слез.

Турецкий и Галина представились, стряпуха испуганно смотрела на них. Губы ее шевелились, как будто она хотела что-то сказать. Вид у нее был такой жалкий, такой несчастный, что Турецкому стало ее жаль. Он стал расспрашивать о распорядке ее рабочего дня, сколько народу ей приходится обычно кормить, она отвечала на все вопросы неуверенно, слегка заторможенно.

– А вчера чем вы кормили ваших людей?

Любовь Алексеевна начала перечислять, с трудом вспоминая вчерашний день. Руки у нее начали дрожать, она теребила кончик цветастого головного платка, из-под которого выбивались негустые седые волосы. Турецкий подумал, что она вовсе не старая, но что-то ее очень угнетало, и эта тяжесть легла непосильным грузом на ее худенькие, хрупкие плечи.

– А щи вам не показались более кислыми, чем обычно? – спросил он ее.

Любовь Алексеевна вздрогнула и замолчала. Она смотрела на Турецкого такими глазами, как будто ждала от него какого-то ужасного поступка.

– Отец Петр сказал, что вчера щи показались ему кислее.

– Он жив, жив, слава Богу!.. – Любовь Алексеевна разрыдалась, и долго они не могли ее успокоить.

– Любовь Алексеевна, – мягко сказала Галя, – у вас что-то случилось, я чувствую. Если вы все расскажете, вам сразу станет легче. А мы вам сможем помочь. Возможно, все не так страшно, как кажется. Возможно, все еще поправимо…

Стряпуха закрыла лицо платком, низко опустила голову и плакала, плакала.

Наконец она тихим голосом стала рассказывать о событиях последних двух недель, всхлипывая и судорожно вздыхая. Закончила свой рассказ и спросила:

– Теперь вы меня посадите в тюрьму?

– Нет, не посадим, успокойтесь, – заверил ее Турецкий. – Во-первых, отец Петр остался жив. Во-вторых, вас довели до такого состояния. В третьих, вы искренне раскаиваетесь, ведь так?

– Конечно, я же Богу молюсь каждую минуту, – горячо заговорила бедная женщина.

– Мы узнаем, что за человек дал вам этот порошок. И он понесет наказание. Также разберемся, почему дело вашего сына вообще довели до суда, если он даже не умеет водить машину. Более того, дежурный патруль видел, что он не один был в машине, но следователями не были приняты меры для того, чтобы привлечь к ответственности остальных ребят.

Мы с этим разберемся, вы только никому не говорите о нашем разговоре. Это в интересах следствия. И в ваших интересах.

Женщина слушала, и лицо ее выражало глубокую благодарность.

На улице Турецкий сказал Гале:

– Этот Певцев не гнушается ничем. Воспользовался тем, что слабая, запуганная женщина попала в беду, и тут же решил использовать ее для осуществления своего дьявольского плана. Представляешь, Галя, в каком она была состоянии, если, верующая, уважающая отца Петра, подсыпала ему отравы? Удивляюсь, как она руки на себя не наложила после этого?

– Слава Богу, мы успели ее разговорить и успокоить. А то ведь могла бы… – Галя все еще была под впечатлением рассказа Любови Алексеевны. – Бедная женщина…

– Ладно, с этим мы тоже разобрались. Будем ждать выздоровления отца Петра. Давай сейчас подъедем к гостинице, отпустим водителя, а ты поезжай к Зорге на автобусе. Чтобы не привлекать внимания.

Они сели в машину, водитель успел уже подремать, поджидая их. Его сонные глаза смотрели на дорогу. Он молча крутил баранку. Водитель им попался неразговорчивый. Галя подумала, что он вполне мог сойти за немого: за всю дорогу она не услышала от него ни слова.

В музее Романову пропустили как свою. Ее версия о том, что она пишет диссертацию об истории добычи нефти в Ханты-Мансийском округе, сработала. Старушка на входе улыбнулась ей, как старой знакомой, и пропустила, предупредив, что сегодня рабочий день будет короткий.

– Я недолго, – пообещала Галя и пошла длинными коридорами, отделенными от залов экспозиций сплошной стеной. В кабинете Ольги Ребровой уже поджидал ее Зорге. Он пил чай, доставая из вазочки печенье.

– Чаю хотите? – любезно предложила Оля Романовой и, не дожидаясь ответа, налила в чашечку горячего чайку. – Только что заварила. Ну я вас оставлю на некоторое время, – и вышла за дверь.

Оба наслаждались пахучим напитком, и Зорге принялся рассказывать:

– Я узнал совершенно точно, что отраву отцу Петру подсыпали по распоряжению Певцева. Воспользовались тем, что у стряпухи Зябцевой возникли проблемы с сыном. Его дело вел бывший сотрудник Певцева, майор Рыбкин. От него Певцев и узнал о сложившейся ситуации. Нажали на несчастную женщину, знали, что мать ради сына пойдет на все. Она одна его воспитывает, ждать помощи не от кого.

Галя внимательно слушала. Картина отравления священнослужителя прояснилась.

– Кстати, хочу вас предупредить, будьте очень осторожны, – продолжал Зорге. – Банда Димы Большого получает от Певцева немалые деньги, выполняя его заказы. Сегодня им не удалось убрать Огородникова и Турецкого, но они на все пойдут, чтобы осуществить свой план. Вы своими активными действиями расшевелили осиное гнездо, Певцев в ярости. Он же отвечает за безопасность своего шефа, а получается, что Турецкий подступился слишком близко к неприкосновенному олигарху. Во всяком случае, до сих пор он себя таковым считал. Сегодня Певцев пришел от шефа темнее тучи. Еще бы, так бездарно провалить операцию!..

Сразу после встречи с Зорге Романова отправилась в прокуратуру. День был насыщенный, события разворачивались стремительно, но ее радовало, что они постепенно разматывают запутанный клубок и, кажется, приближаются к развязке.

Турецкого она нашла в кабинете Огородникова.

– Ты в рубашке родилась, – такими словами встретил он ее. – Эксперты обнаружили в вашей машине двадцать три пулевых отверстия – и в корпусе, и в покрышках. Некоторые пули застряли в обшивке, но ни одна не пробила насквозь. Спасибо Ивану, что вовремя бронированную машину добыл.

– А где Огородников?

– Идет по следу ваших обидчиков. Собрал своих оперов, отправились на квартиру к брату Мясникова. Так что ждем новостей.

– Сегодня совершенно безумный день, Сан Борисыч, событие за событием. Мне в какой-то момент показалось, что я сижу на карусели, а мимо на бешеной скорости проносятся люди, машины, дома. Прямо дух захватывает.

– И верь после этого социологам, которые утверждают, что в провинции жизнь замедленная, спокойная, размеренная.

– Может, так оно и есть, это мы попали в эпицентр аномальных явлений.

– А если смотреть с профессиональной точки зрения, то ничего аномального не наблюдается.

Убийства по политическим мотивам, хищения в особо крупных размерах, устранение неугодных методом отстрела, отравления… Все как везде.

Уже в самом конце рабочего дня появился Огородников. Он стремительно зашел в кабинет, на ходу расстегивая куртку. Небрежно повесил ее на крючок и шумно плюхнулся на стул.

– Есть новости. У брата Мясникова задержали и самого Николая Мясникова, и его подельника Ибрагима Казбекова. Представляете, чего плести начали? Будто бы они бизнесмены. И милицейскую машину перепутали с другой, в которой должны были находиться некие кавказцы. Якобы накануне подрались в казино с этими кавказцами, но те улизнули. А наши «бизнесмены» люди горячие, кровь в них взыграла, решили найти и проучить. Но клянутся, только попугать хотели. Убивать – ни боже мой. Я у них спросил, а как они собирались попугать боевыми патронами. Так Казбеков говорит: «А мы их как холостые покупали». Ну не наглый? Я им говорю: «Если бы не броня, пули пробили бы машину насквозь. Мы двадцать три пулевых отверстия насчитали. И извлекли несколько боевых пуль». Казбеков изобразил на лице крайнее удивление и вдруг говорит: «Вот гады, это мы на рынке патроны покупали, просили холостые, а нам боевые подсунули. Если бы в коробках были, мы бы прочитали. А так – темно, ночью было». Я им посоветовал найти потом продавцов и морды им намылить. Потому что по их вине этим жертвам торговой подставы придется теперь срок мотать, мало не покажется. Ну съездили на рынок, никаких торговцев патронами, естественно, не нашли. И описать их наши доморощенные «мстители» не смогли, мы их поодиночке допрашивали. Они даже сговориться не успели. Один говорит, что продавцы были китайцами, другой – чеченцами.

– А где они сейчас?

– В местном СИЗО. С ними сейчас работают наши «наседки», из угро.

– Почему-то в моей памяти возникла строчка «и дольше века длился день», – неожиданно высказалась Галя.

– Намек понял, пора и отдохнуть. Мы сегодня попахали – дай бог каждому, – трезво оценил состояние коллеги Турецкий. И тут же поправил себя: – То есть не дай бог никому!

– Машина вас отвезет в гостиницу. – Огородников вышел вместе с ними.

– А ты как, Иван, добираться будешь?

– А меня Ремизов на ковер вызывает. И что я такого натворил? Весь день с бандитами боролся, выполнял свой долг перед Родиной. А он чем-то недоволен, по тону чувствую.

– Ну ни пуха! – Галя хлопнула его по ладони, и они вышли на улицу.

Было уже совсем темно, снег блестел под ногами, как дорогое серебро.

– Какая луна красивая… – Галя подняла голову и любовалась лунным диском.

– Смотри, полнолуние. – Турецкий усмехнулся. – Опасайся вурдалаков!

– Что нам вурдалаки? Тут бандиты из нас всю кровь скоро выпьют. – Галя никак не отреагировала на шутку Александра Борисовича. Они сели в машину, и молчаливый милиционер, ни о чем не спрашивая, повез их в гостиницу. Вдоль тротуара стояли четыре машины, и ни в одной Галя не заметила пассажиров. Все окна гостиницы были освещены.

В номере Турецкий принял душ, распевая во все горло арию из репертуара Паваротти, которую Ирина частенько включала, когда у нее было хорошее настроение. Что за ария, Саша так и не запомнил, хотя время от времени переспрашивал у Ирки. Но она ему очень нравилась. А Ирке нравился его голос.

– Тебе бы голос поставить, поднатаскать немного, мог бы деньги зарабатывать, – однажды сказала она.

– В переходе? – спросил Турецкий у жены.

– Почему? На концертных площадках. У тебя приличный голос, над ним только поработать нужно. Удивляюсь твоим родителям, как они не заметили твой талант.

– Они заметили, даже в музыкальную школу меня толкали. Но там же скука! Каждый день часа по два играть нужно было, а еще эти сольфеджио, музграмота, музлитература… А потом второй инструмент со второго класса…

– Ты даже до второго класса доучился? – удивилась жена.

– Во втором классе я учился четыре дня. Ровно до того урока, когда выяснилось, что вторым инструментом мама мне выбрала балалайку. На ней наш сосед по коммуналке играл, когда напивался, и его невозможно было остановить. А она хотела сэкономить, брать у него напрокат. Эта балалайка меня и так допекала, а тут самому играй. Ну я и отказался.

– У тебя мама строгая женщина, как же она на поводу у тебя пошла?

– А я перестал в музыкальную школу вообще ходить. Выхожу с нотной папочкой, прячу ее за батареей в подъезде и в «казаки-разбойники» два часа гоняю. Понял, что стрелять из рогатки мне значительно интереснее, чем сидеть за пианино.

– А, вот где корни твоего будущего увлечения стрельбой в тире! – наконец догадалась Ирина, прожив с мужем восемнадцать лет.

– Я не только тир полюбил посещать, я еще и на борьбу ходил полгода, на бокс два года, на восточное единоборство года четыре подряд, – похвастался Турецкий широтой своих интересов.

– Ладно, тогда не будем тебе ставить голос. Будешь у нас штатным запевалой на домашних праздниках, – милостиво согласилась Ирина. И с тех пор заставляла мужа демонстрировать его таланты при гостях. Сначала он отнекивался, смущался, а потом вошел во вкус и даже научился раскланиваться, как настоящий артист.

Из душа его вытащил телефонный звонок. Звонила жена. «Вспомнила о муже», – подумал Турецкий, яростно вытирая полотенцем голову одной рукой, в то время как второй прижимал трубку к уху.

– Как дела, Шурик? – прозвучал родной голос.

– Неплохо, все идет своим чередом.

– А что у тебя голос такой, как будто ты бежал стометровку?

– Мокрый весь, голову вытираю.

– А что это ты мокрый весь? – сразу же заподозрила что-то неладное Ирина.

Турецкому хотелось сказать, что он не только мокрый, он еще и голый, но тут же прикусил язык. Больное воображение ревнивой жены нарисует ей такую чудовищную картину супружеской измены, что потом не оправдаться до конца жизни.

– Мылся я, любимая моя.

– А откуда ты пришел? – Жена засыпала его вопросами, как заправский дознаватель.

– Ты хочешь спросить, откуда я пришел такой мокрый? – догадался Турецкий. – Так из ванной, дорогая. А до этого был в прокуратуре. А до этого было столько событий, что устанешь слушать. Позволь мне, радость моя, хоть в одеяло закутаться. А то я уже стал замерзать.

– Так ты голый?! – все-таки догадалась Ирина о том, что так тщательно скрывал ее гулена-муж.

– Ну естественно, ненаглядная моя, свет очей моих, ясно солнышко! – затараторил Турецкий. – В каком еще виде может выйти человек из ванной, если он едва успел помыться? Я хочу сказать, что так торопился к телефону на твой звонок, что не успел на себя ничего набросить.

Слушая его объяснение, Ирина напряженно прислушивалась к звукам в гостиничном номере. Но не услышала даже работающего телевизора. Похоже, муж не врал. Иначе, если бы в номере был кто-то посторонний, а тем паче посторонняя, не стал бы сыпать нежные слова, которые ей не часто доводилось в последнее время от него слышать. Она успокоилась.

– Я просто хотела услышать твой голос.

– Ну вот он я, – весело ответил Турецкий. – И тебя я тоже очень рад слышать. У вас все в порядке?

– Да, как обычно.

– Нинуля купила себе новую кофточку? – решил он продемонстрировать свою осведомленность и показать заодно, что ему не чужды интересы его девчонок.

– Купила. А ты откуда знаешь?

– Так я с Нинулей разговаривал, когда ты с доктором по нервным болезням в театр ходила, а потом в ресторан.

– С каким доктором? – удивилась жена. И, вспомнив, вдруг расхохоталась. – А-а, так это была Лена Гордина, мы с ней ходили.

– Ну да, ну да. – Турецкий казался себе полным идиотом. Надо же, а напридумывал себе, ночи не спал! А это всего-навсего чокнутая Гордина, действительно доктор, но медицинских наук. Он сам сдуру когда-то познакомил их, не ожидая, что Ирка всерьез заинтересуется психиатрией. Потом ругательски себя ругал за эту опрометчивость. Но кто знал, что его рассудительная, прагматичная жена вдруг с такой страстью увлечется психиатрией, а заодно и судебной медициной. Теперь все ее подружки были задвинуты на задний план, а свое свободное время она проводила с новой подругой. И эта старая дева морочила ей голову всякой дребеденью, иногда доводя Турецкого до ярости. Саша, как мужик опытный, догадывался, что не зря эта мымра прибилась к их берегу. Чувствовал он: влюбилась в него баба. Но не мог же он запретить своей жене дружить с этой докторшей. Надеялся, что она переболеет своим новым увлечением и опять вернется к тихому интеллигентному делу – преподавать детишкам музыку. А Ирка теперь донимает его своими новыми знаниями, устраивая то тестирование, то экзамен. Да как-то так с подковыркой каждый раз, что он чувствовал себя дураком. А бабы ржали.

– Ирка, если бы я не знал, как хороша ты бываешь со мной в постели, я подумал бы, что ты изменила сексуальную ориентацию. И оторвал бы твоей Гординой ее куриную башку. Учти, если между нами возникают ссоры, то это с ее подачи.

– Ну, Шурик, ты совсем обалдел. Какая, на фиг, смена ориентации? Я мужиков люблю, ты разве забыл?

– Помню, – мрачно ответил Турецкий. – Но требую, чтобы ты любила из всех мужиков меня одного. А то знаю я твою лихую натуру. Муж за порог, а ты хвост кверху и ну зазывать поклонников!

Ирка тихонько хихикала. Она обожала доводить мужа до состояния ревности. И умела так осторожненько его подвести к этому состоянию вполне невинным словом или намеком, что ему мерещилось уже невесть что. Она была уверена: ревнует, – значит, любит.

– Ладно, Саш, давай прощаться. Будем экономить. Это теперь девиз нашей дочери. У нее новое хобби – она всерьез занялась экономией нашего семейного бюджета.

– Ну да, чтобы выкроить себе на новую тряпку? – Саша сразу раскусил свою дочь. – Целую вас, девчонки. И призываю: не впускай докторшу в нашу жизнь. Как бы она не испортила наши отношения! Знаю я этих старых дев.

Турецкий лег в постель, настроение у него поднялось. Иркин голос все еще звучал в его ушах. Ему показалось, что он был теплее, чем в последние месяцы. Может, оттает наконец и случится то «прощение славянки», которое она ему сулила?

Турецкий думал о том, что, занимаясь расследованием в Нефтегорске, он ни на йоту не продвинулся в деле капитана Куликова. Хотя и сделал все, что возможно. На все его запросы приходили отрицательные ответы. Куликов как в воду канул.

Первые потери

Наутро Огородников уже владел полной информацией о задержанных гангстерах.

– С ними наши поработали хорошо. Интересная картина вырисовывается. Впрочем, я и не сомневался: по мою душу их послали. В общем, Казбеков и Мясников подписали признательные показания, что им хорошо заплатили за мое убийство. Но они никак не ожидали, что у меня бронированная машина будет. Сильно разочарованы. Деньги получили, а задание не выполнили и воспользоваться своим гонораром теперь не смогут. Денежки-то мы изъяли, они даже спрятать толком их не успели. Знаешь, куда засунули? В прихожей, в карман старого пальто Мясникова.

– Кто их нанял?

– Дима Большой. Они на него сильно обозлились. Считают, что по его вине операция провалилась. Не подготовил он ее толком, не узнал, что машина в броне. А теперь боятся, что аванс ему придется отдавать, когда из отсидки вернутся. А аванс-то – тю-тю! Так что в их интересах было заложить его по всей программе: вдруг мы и его арестуем. Сидят теперь, вспоминают. А разговорчивые какие оказались! Побольше бы нам таких. Мы бы половину преступников, гуляющих на воле, пересажали. Их показания записывать – в четыре руки нужно работать.

Огородников посмотрел на часы:

– Как раз очередной допрос кончается, их сейчас на перерыв уведут. Махну-ка я в СИЗО, протоколы почитаю. Хотите, Александр Борисович, со мной поехать?

– Я сейчас свои бумаги должен в порядок привести. А потом с тобой встретимся. Следующий допрос, думаю, тоже плодотворным будет.

– Если их рвение не иссякнет, то точно!

Огородников пошел к двери, обернулся на мгновение, добрая улыбка осветила его лицо. Он стеснительно добавил:

– А мы с Олей уже назначили число, когда расписываться будем.

– Возьмешь шафером? – улыбнулся в ответ Турецкий.

– С удовольствием. Но регистрация только через два месяца будет. К тому времени, даст Бог, мы дело раскроем. Боюсь, вы не станете столько ждать.

– Ничего, может, новое возникнет, – оптимистично предположил Турецкий.

Огородников вышел, звук его шагов гулко разносился по пустому коридору.

Минут пять Турецкий перечитывал протокол допроса Зябцевой Любови Алексеевны. В коридоре по-прежнему было тихо, вдруг чьи-то быстрые шаги нарушили тишину коридора. Открылись соседние двери, оттуда кто-то вышел, послышались взволнованные голоса. Захлопали двери, оживление в коридоре привлекло внимание Турецкого, и он тоже вышел. Мимо пробегал майор, Турецкий остановил его:

– Что случилось?

– В Огородникова стреляли… – крикнул тот на ходу и побежал дальше к лестнице.

Турецкий быстро запер комнату и, не одеваясь, тоже побежал к выходу.

На улице, рядом с прокуратурой, на тротуаре неподвижно лежала знакомая фигура. Фуражка откатилась к колесу машины, рядом с головой на белом снегу расплылась лужа крови. Несколько человек склонилось над Огородниковым, кто-то держал его руку в своей. Потом осторожно опустил ее на снег.

– Пульс не прощупывается… – растерянно произнес он.

– «Скорая» уже едет, – послышался чей-то голос. Действительно, в конце улицы показалась машина «скорой помощи».

Турецкий склонился над Огородниковым и увидел маленькую аккуратную дырочку точно посередине лба. Светлые волосы Огородникова окрасились в красный цвет. Глаза безжизненно смотрели в нависшее свинцовое небо. Горло Турецкого перехватило как железным обручем, он закашлялся, чтобы снять спазм. Он уже ничем не мог помочь другу. Увидев рядом с собой знакомое лицо молоденького сержанта, который не скрывал слез и даже не пытался их вытереть, Александр Борисович жестким голосом приказал:

– Дуй за фотоаппаратом! Быстро!

У того мгновенно высохли слезы, он понимающе кивнул и бросился вверх по ступенькам. «Скорая» подъехала, врачи склонились над телом Огородникова.

– Умер, – констатировал очевидный факт один из врачей.

Прибежал сержант, Турецкий попросил всех расступиться, сделал несколько снимков. Врачи потоптались у тела Огородникова, один обратился к Турецкому:

– Ну мы поехали, милицию сами будете вызывать?

– Езжайте, дальше мы сами будем – и милицию вызывать, и перевозку…

«Скорая» уехала, сотрудники прокуратуры не расходились, к ним уже направлялись любопытные прохожие.

– Постой здесь немного, я сейчас вернусь, – попросил Турецкий сержанта. – Как тебя зовут?

– Степанков Юрий Владимирович.

– Никого не подпускай близко, – приказал ему Турецкий и взбежал по ступенькам в свой кабинет. Там он оделся, позвонил по телефону в милицию, затем Яковлеву и Романовой. – У нас потери, – сказал он. – Я у входа в прокуратуру. – И вышел на улицу.

Сержант отгонял любопытных от места убийства.

– Надо бы его чем-то обнести.

– Сейчас принесу ленту и стойки. – Сержант действовал четко. Когда приехали криминалисты, а следом за ними Яковлев и Романова, место на тротуаре вокруг тела Огородникова уже было обнесено красно-белой полосатой бумажной лентой, которая крепилась на стояках.

Турецкий выглядел совсем больным.

– Я с ним разговаривал за пять минут до того, как он погиб.

– Но как это могло случиться?

– Он не успел даже дойти до автомобиля. Его застрелили, когда он с последней ступеньки спускался на тротуар. Вот следы его ног. Одну ногу он уже поставил на тротуар, в этот момент в него выстрелили, вторая скользнула по ступеньке. След от подошвы ботинка смазанный, видите? Но он по инерции шагнул вперед и стал падать. Одна нога зацепилась за другую, его перевернуло, и упал он уже на спину, лицом кверху. – Турецкий привычно «расставил» все по своим местам.

– Выстрел был один? – спросила Романова.

– Да, отверстие от пули точно посередине лба. И кровь была только у головы. Тело – на судмедэкспертизу. Но мы уже сейчас должны понять, как это произошло.

– Стрелял снайпер, – уверенно сказал Яковлев.

– Давайте посмотрим, откуда он мог стрелять.

Яковлев уверенной рукой стал наносить на бумагу план места происшествия и окрестных зданий. Потом они вернулись в кабинет. Володя подошел к окну.

– Вон видите дом на той стороне площади? Выстрел, скорее всего, был произведен оттуда. Возможно, с чердака.

– Пошли скорее, может, следы обнаружим, – заторопился Турецкий.

Но пришлось искать сперва техника-смотрителя и просить у него ключи от чердака, потому что с него и решили начать осмотр. Техник пожелал пойти вместе с ними, утверждая, что чердак заперт, он сам каждую неделю производит обход чердачных и подвальных помещений.

Однако с люка чердака замок был сорван вместе с кольцами.

– Вот сволочи, чем же они орудовали? – возмутился техник-смотритель. – Здесь такой здоровый амбарный замок висел. Мы на рынке покупали…

– Специалист работал, – объяснил Яковлев.

Поднялись по приставной металлической лестнице на чердак, прошли до небольшого окна, стекло которого было покрыто густым слоем пыли. Окно закрывалось изнутри на шпингалет. Но по следам было видно, что окно недавно открывалось, а потом его просто захлопнули. Они внимательно осмотрели подоконник, пол, стены вокруг окна. Нашли горстку пепла, но окурка не было. На полу, где стоял снайпер, лежала целлофановая упаковка от широкого мотка скотча. Самого рулона не было.

– Что-то новенькое. Следов от обуви нет, зато упаковка от скотча в наличии. Он подошвы ботинок скотчем заклеил, чтобы нам не оставить рисунка обуви. И окурки с собой унес. В перчатках работал – на шпингалете волокно от нитяных перчаток осталось. – Яковлев снял рукой в кожаной перчатке прилипшую к шпингалету ниточку и положил в целлофановый пакетик. Горстку пепла щепочкой смахнул в другой.

– Вот и весь улов, – с досадой сказал он.

На крышке люка тоже нашли волоконце от нитяной перчатки.

– Зацепился перчаткой за угол люка, здесь зазубринка. – Яковлев снял едва заметную ниточку и сравнил с той, что уже лежала в пакетике.

– Такие на рынке продаются – пара двадцать рублей, – заметил техник-смотритель. – Я такие себе тоже покупаю, для дачных работ.

– И у меня точно такие же в бардачке машины лежат, – заметил Турецкий. – Это – не улика. Это слезы, а не улика.

Вернулись в прокуратуру, Романову отправили со скудным уловом в бюро экспертизы.

Турецкий не мог прийти в себя от потрясения. Он успел подружиться с Огородниковым и даже полюбил его. И теперь думал он о погибшем, вспомнил Олю. Наверное, она еще ничего не знает…

– Володя, ты знаешь Олю Реброву, невесту Огородникова?

– Видел один раз…

– Я вот думаю, как ей сообщить? По телефону нельзя, такие вещи по телефону не говорят. Ехать к ней на работу с таким известием тоже нехорошо. Как быть?

– Давай ей по телефону назначим встречу где-нибудь. Поскольку она нам помогает по просьбе Огородникова, возможно, еще ни о чем не догадывается.

Так и сделали. Оля звонку не удивилась и сказала, что сможет быть в книжном магазине «Знание» через час.

В магазин она зашла запыхавшаяся, разрумянилась с мороза. Глаза ее весело блестели. По понурым лицам москвичей она поняла: что-то случилось.

Турецкий взял ее под руку и вывел на улицу. Завернули за угол.

– Оля, Иван только что погиб…

– Как? Когда?! – вскричала она, не веря его словам.

Турецкий скупо рассказал, как это произошло. Оля слушала, широко раскрыв глаза, слезы струились по ее щекам. Мужчины пытались найти какие-то слова утешения, но она уже ничего не слушала и медленно пошла в сторону музея. Ее поникшие плечи согнулись под тяжестью горя. Они молча смотрели ей вслед. Турецкий почему-то чувствовал себя очень виноватым. Как будто это он недоглядел за Огородниковым.

– Володя, я сейчас пойду звонить в Москву. Надо вызывать Грязнова на подмогу. А ты езжай в СИЗО, продолжай допрос Мясникова и Казбекова. Иван собирался к ним ехать, когда его застрелили. – Турецкий проглотил комок в горле, махнул рукой Яковлеву и зашел на переговорный пункт. «Только середина дня, а уже сколько событий произошло!» – думал с горечью Турецкий, услышав по телефону, что спецгруппа из МВД РФ под руководством генерал-майора Грязнова прибудет уже сегодня вечером.

В комнату Турецкого набилось много народу, пришлось открыть окно. Все курили, только некурящая Галя стойко переносила дым, утешая себя тем, что не так часто ей приходится выдерживать подобное испытание.

– Начнем с того, что я вынужден вас предупредить: мы находимся под колпаком. Так что всякие обсуждения будем проводить в моем номере после предварительной подготовки. Попросту я блокирую все «жучки», и только тогда можно работать.

– Интересное сообщение, – удивленно заметил Грязнов.

– А это дело вообще интересное. Чем глубже копаешь, тем больше загадок. На каждое наше действие тут же следует серьезное противодействие. Противники, скажу я вам, умны, хитры и наглы. А поскольку денег у них немерено, то купить могут кого хотят. Их криминальное сознание позволяет даже бандитов использовать для черной работы. А тем грохнуть неугодного ничего не стоит. Банда Димы Большого всегда к их услугам, лишь бы деньги отстегивали.

– Как с доказательной базой?

– Как раз с этим теперь проблем нет. Осталось связать ниточки в один узел.

– А теперь поподробнее. Общая картина ясна, нужны детали.

Турецкий приступил к докладу. Когда он закончил, Грязнов одобрительно заметил:

– Отлично поработали. План дальнейших действий разрабатывали?

– Да, мы как раз с Огородниковым его и обсуждали. Нужно отозвать нашего агента из службы безопасности «Интернефть»: дальше его там держать опасно, да и задачу свою он выполнил.

– Конечно, не с пустыми руками?

– Со всеми доказательствами. Галя, у тебя когда следующая встреча с ним? – обратился Турецкий к Романовой, которая уже отодвинулась вместе со своим стулом к самому окну: дым от сигарет наполнил всю комнату, и у нее щипало глаза.

– Завтра в четырнадцать ноль-ноль. В клинике, где его жена работает. Я по легенде простужена, у меня острый фарингит. Хожу на процедуры в кабинет физиотерапии. Там, в конце коридора, в комнатке со списанной медтехникой, Теплякова устраивает нам явку.

– Кто такая Теплякова? – переспросил Грязнов.

– Гражданская жена нашего Зорге, Людмила Владимировна Теплякова, хирург-ординатор. Чтобы не вызывать никаких подозрений у Певцева, Зорге организовал явочные встречи в клинике, где работает его жена. Он туда приходит как ее муж, а я как пациентка физиотерапевта.

– Хорошо придумали. Завтра же предупреди его, пусть сворачивается, – распорядился Вячеслав Иванович. – Какие у него есть материалы?

– Пленки прослушивания разговоров главных фигурантов, видео– и фотоматериалы, письменные документы.

– Пусть будет предельно осторожен. Я не уверен, что за ним нет слежки. Певцев, как бывший полковник госбезопасности, в своем деле профи. Не зря он возглавляет службу безопасности «Интернефти». Сатановский не станет платить такие бабки человеку, который не доказал свой профессионализм. Возможно, Певцев уже проследил связь Огородникова и Зорге. Первого успели устранить, как бы не взялись и за агента.

– Подстрахуем и Зорге, и Галю. – Турецкий погасил сигарету, старательно вдавливая ее в дно пепельницы.

Финальная операция

Мужчина средних лет энергичной походкой, которая выдавала в нем бывшего военного, прошел мимо охранника. Тот дружелюбно кивнул ему, как старому знакомому. Мужчина поднялся по широким ступеням на второй этаж.

Зайдя в кабинет, запер за собой дверь и, не раздеваясь, подошел к окну. На улице было малолюдно, хотя трехэтажное офисное помещение с вычурной лепниной находилось в центре города. Просто по желанию заказчика дом возвели в уютном переулке, чтобы городской шум не беспокоил сотрудников фирмы. Вдоль тротуара выстроились припаркованные машины. Дорогие иномарки свидетельствовали о том, что их хозяева – люди успешные и жизнь была к ним благосклонна. Рядом с черным квадратным джипом скромно притулилась серая «девятка». Мужчина скользнул по ней взглядом, отметив про себя, что габариты джипа закрывают «девятку» от взгляда охранника. Так и было задумано, когда он припарковывался к тротуару. Минуты три человек наблюдал за улицей, потом отошел от окна. Зазвонил телефон. Он поднял трубку.

– Я так соскучилась по тебе… – услышал он голос Романовой.

– Не скучай, скоро увидимся, – ответил он условленной фразой.

Можно выходить. Группа прикрытия прибыла и заняла свои места. Обеспечивают отходные пути, как знаменитому разведчику. Мужчина усмехнулся. Да он и был разведчиком в стане врага. Агент Зорге, а это был он, открыл сейф и достал кожаный кейс, подарок шефа к Рождеству. Нащупал в кармане пальто пистолет и вышел из комнаты. В коридоре было тихо, но, когда он прошел мимо двери соседнего кабинета, за спиной послышалось легкое движение. Даже не оглядываясь, Зорге догадался, что дверь приоткрыли и за ним наблюдают. Он сбежал по ступенькам и краем глаза отметил, что охранник держит возле уха телефонную трубку. Встретившись взглядом с подходившим мужчиной с тяжелым кейсом в руках, охранник немного смутился и отвел взгляд. Он что-то тихо сказал в трубку, но Зорге уже был на улице и заворачивал за черный джип. Мотор завелся сразу, не успев остыть на морозе. Не зря он ездил в обеденный перерыв к жене, предупредив секретаря, что обедает сегодня с женой в кафе и немного задержится. Дав задний ход и поворачивая руль вправо, он выехал из-за прикрытия джипа и нажал на газ. Машина рванула с места. Из подъезда офиса выбежали люди и бросились к «Ауди». Захлопали дверцы машины. Но совершавшую маневр машину внезапно подрезал невесть откуда появившийся «Мерседес». Он обогнал «Ауди» и помчался за «девяткой», завернув за ней за угол. Резко остановился перед ней. Дверца открылась. Зорге выскочил из своей машины и пересел в «Мерседес».

– Погнали, – скомандовала Романова, и водитель утопил ногой педаль газа. Поворачивая в следующий переулок, Зорге увидел за собой не одну, а уже две машины с преследователями. Из первой высунулась рука с пистолетом, раздался выстрел. Редкие прохожие остановились, потом кто-то бросился в снег, кто-то спрятался за дерево, взвизгнул женский голос. Зорге открыл окно и прицелился в «Ауди», но машина вильнула, и пуля пролетела мимо цели. «Мерседес», не снижая скорости, опять завернул за угол.

– Далеко еще? – спросила Галя взволнованным голосом у водителя, молоденького сержанта, который закусил губу и напряженно смотрел вперед, выделывая такие маневры, что каждый раз казалось, машина того гляди потеряет управление.

– Теперь уже скоро. – Он опять завернул, пуля преследователей задела боковое зеркало по касательной и отколола край пластмассовой коробки.

Зорге вновь выстрелил, целясь в переднее колесо. Удовлетворенно пробормотал:

– Попал…

Но завилявший «Ауди» обогнала «Хонда» и, наращивая скорость, стала преследовать «Мерседес». Стрельба стала активнее, несколько пуль попали в кузов машины, Галя вжалась в кресло. В следующем переулке наперерез «Хонде» выскочил еще один «Мерседес» и своим неожиданным маневром дал уйти машине, где сидели Зорге и Галя. Из «Хонды» открыли стрельбу по автомобилю, помешавшему преследователям. Но участившаяся ответная стрельба вынудила преследователей замедлить ход – пуля пробила переднее стекло, машина остановилась, затем медленно заползла в проходной двор. Выехав на широкую улицу, оба «Мерседеса» пересекли площадь и одновременно притормозили у здания прокуратуры.

– Ну ты – ас, – с уважением сказал Зорге, обращаясь к водителю, который уже поставил машину на ручной тормоз и собирался выйти из машины.

– С пятнадцати лет машину вожу, отец учил. После обычных водительских курсов закончил еще и курсы экстремальной езды, – спокойно ответил он, но Галя видела, что видимое спокойствие ему дается нелегко. На лбу пульсировала голубая жилка, лицо покрылось испариной.

– Пошли, нас ждут. – Галя окинула площадь изучающим взглядом. Второй «Мерседес» пристроился рядом, так, чтобы закрыть от прохожих выходящих Галю и Зорге. Яковлев, выйдя из второго «Мерседеса», прикрыл собой Зорге, еще трое оперов прикрыли всю команду с тыла.

Турецкий и Грязнов ждали их в кабинете, который им выделили в прокуратуре.

– Честно говоря, я волновался, как пройдет вся операция, – признался Турецкий, обнимая Галю и Яковлева и пожимая всем остальным руки. Задержав в своей ладони руку Зорге, он внимательно оглядел его с ног до головы. – Вот вы какой. Прямо человек-легенда… Наслышан я о вас.

– Да самый обычный, – немного смущенно возразил Зорге, ответив крепким рукопожатием. – Выполнял задание, собирал интересующие следствие материалы.

– Вел подпольную подрывную работу. Притом очень профессионально, – подхватил Грязнов и похлопал Зорге по плечу. – Ну как прошла операция?

– Как и ожидалось, с преследованием и стрельбой. Но у нас водитель был просто ас. И вовремя спецгруппа прикрытия подключилась.

– Вас послушать, так мы чуть ли не с прогулки вернулись, – эмоционально воскликнула Романова. – Нас не просто преследовали, погоня была, как в лучших традициях Голливуда. А стрельба, как в настоящем боевике. До чего же город неспокойный, чуть ли не ежедневно пальба, погоня. Кстати, машину наверняка латать придется.

– Дело житейское, – пожал плечами Зорге, как будто уходить от погони и находиться под обстрелом было для него обычным делом. – Кстати, как насчет комментариев по нашему делу? – спросил по-деловому Зорге у москвичей.

– Меры предосторожности соблюдены. – Турецкий показал японский аппаратик. Зорге его узнал, и тень грусти пробежала по его лицу.

– Иван им пользовался, когда мы встречались. Такой конспиратор был классный, а все равно от пули не уберегся.

– Трудно уберечься, когда на тебя объявлена настоящая охота, а возглавляет ее специально обученный человек, да еще с таким опытом. – Турецкий имел в виду Певцева, и все это поняли. – Ну показывайте, чем вы владеете, с какой добычей пожаловали?

Зорге открыл кейс и стал выкладывать на стол «добычу».

– Да, солидный урожай вы собрали. – Турецкий потянулся к папкам с бумагами. Следом за папками Зорге извлек из кейса аудиокассеты с записями.

– Разобрать это – на всех работы хватит, – обрадовался объему материала Грязнов.

– Хорошее место для работы выбрали, – одобрил Зорге выбор Турецкого. – Во всяком случае, сюда не сунутся ни люди Певцева, ни бандиты. Кстати, полковник Ремизов не наш человек. Вы в курсе?

– Конечно. Но нам выделены кабинеты для работы, и находимся мы здесь по решению Генпрокуратуры. На данный момент это самое надежное место. С некоторыми коррективами, – ухмыльнулся Турецкий, указав взглядом на японское устройство.

Команда сразу разделилась, Яковлев увел часть группы в другой кабинет, Грязнов и Турецкий с аудиокассетами остались. Все приступили к работе.

Они сосредоточенно слушали записи кассеты на портативном магнитофоне, уже не удивляясь, что в речь бывших выпускников московских вузов Сатановского и Самарина вкраплялись жаргонные словечки и блатная лексика. А когда к разговору нефтяных магнатов подключался Певцев, казалось, что на сходку сошлись паханы, представители нескольких банд.

«– Груздева пора мочить, – слышался вальяжный голос Сатановского. – От зелени отказывается, за жизнь свою гребаную не боится. Да и что его говенная жизнь супротив нашего бабла?

– Слишком рьяно он принялся копать под нас. Прежние мэры-пэры хотя бы поначалу на подачки клевали. Это потом уж зарывались. А этот зарывается, да не покупается! – в неприятном резком смехе зашелся Самарин. – Слишком много о себе возомнил! Думает, масть держит, может положить нас на лопатки со своим молодым пидором.

– Да брось, Олег, что ты ему пидора лепишь? Неужели сам в это веришь? Какие-то идиоты пустили слух, потому что понять не могут: парень за идею борется. Он же типичный идеалист! Как и Груздев. Конечно, этот хренов мэр уже поперек горла стал со своим пионером Жбановым, так надо решать проблему, а не гнать пургу.

– Проблема имеет только одно решение. Выдать им путевку к святым.

– Значит, надо Певцева подключать. Он уже руку набил на этом. Его люди за бабло любую задачу решат.

– А Груздев точно вас утарить замыслил? – послышался голос Певцева. – Ну тогда рабфак трудящихся вам светит, господа хорошие. Если не решать проблему, а на месте топтаться.

– Не, рабфак трудящихся мы уже прошли. Что-то больше не хочется…

– Тогда давайте за решение задачи.

Послышался звон бокалов, смех. Сатановский стал рассказывать непристойный анекдот».

Турецкий с отвращением слушал разговор нефтяных магнатов.

– И это сильные мира сего! – не удержался он от возмущения.

– Что деньги с людьми делают… – вздохнул Грязнов. – А ведь были когда-то нормальными людьми, как мы…

– Не верю я, что не было в них червоточинки в юные годы, – возразил Турецкий. – Они же блатным языком владеют, будто он им родной.

– Ладно, отбросим эмоции. Отметим, что в этой кассете уже звучат угрозы в адрес Груздева и Жбанова.

В дверь постучали, в комнату зашел Зорге.

– Может, нужны какие-нибудь комментарии? Могу пояснить, если нужно.

– Да, пожалуйста, присаживайтесь. Мы прослушали несколько кассет. А нет ли каких-нибудь записей, по которым можно было бы проследить причины смерти предыдущих мэров?

– Тогда я еще не был внедрен в службу безопасности «Интернефти». Но по некоторым косвенным упоминаниям в следующих записях можно сделать вывод, что эта троица причастна и к устранению прежних мэров. Возможно, что-то есть и в тех папках, которые я изъял из сейфа Певцева.

– А что вообще известно о самих олигархах? Естественно, у нас есть общие сведения о них. Ну как обычно в анкетах писали, при поступлении на работу: место рождения, кто родители, где учились и т. д.

– Кое-что мне удалось добыть. Например, о Самарине. Но скорее это факты, характеризующие его как человека. Известно, что он из простой семьи. Родители у него – обычные работяги, отец работал сцепщиком в депо в Подмосковье, в Мытищах, мать – сестрой-хозяйкой в детской больнице. Кстати, Самарин свое происхождение не афиширует, но при случае иногда может ввернуть, что сильный человек сам строит свою судьбу. Как он, например. Отец хотел его пристроить к себе в депо, лучшей доли своему сыну и не желал. Поскольку другой жизни не знал. А мать была честолюбива. Сыну внушала, что он должен добиться большего. Она не совсем из простых, но скрывала происхождение. Есть такие люди – навеки испуганные. Дочь врага народа, детство провела в детдоме. Так что куда пристроилась, там и осталась. За счастье почитала, что работа чистая, какая-никакая начальница над больничным хозяйством. Самарин однажды спьяну сказал, что мать ему внушала: «Важно не то, сколько зарабатываешь, а то, сколько взять сможешь». Обеспечивала сыну какой-то старт. Он поступил в институт, она ему всячески помогала. Чтобы не выглядел убогим мытищинским парнишкой из рабочей семьи, а прилично одетым, даже модно, тут она уже из сил выбивалась. Учила, что очень важно выглядеть успешным. Тогда у людей уважительное отношение будет. И предложения приличные поступят, когда на работу устраиваться будет. Самарин прирожденный делец. Но есть у него «скелет в шкафу». После института год в тюрьме отсидел.

– За что? – удивился Турецкий.

– Будете смеяться, за спекуляцию. Это лет двадцать назад было. Мать к тому времени умерла, на отца надежды не было. Работая сцепщиком вагонов, не зажируешь. А Самарин привык жить вольготно, мать своими махинациями в больничном хозяйстве его разбаловала. Не привык он ущемлять свои желания. Задумался, как можно заработать быстрые деньги при наименьшей затрате сил. Стал ездить в портовый город Таллин за женской обувью и перепродавать в Москве возле институтов студенткам. Дела хорошо пошли, клиентура все расширялась, пока однажды его милиция не засекла. Возле «Детского мира». Он решил расширить свой рынок сбыта. А его под стражу – и осудили. Это те времена были, когда за спекуляцию здорово поплатиться можно было. Но он и там времени зря не терял. Читал газеты, все больше статьи по экономике. Делал свои выводы. Нащупывал пути обогащения. Там познакомился с Сатановским.

– Вот это новость! Что, и Сатановский за спекуляцию сидел?

– По другой статье, более серьезной. За незаконные валютные операции. Он после института простым инженером работать не захотел. Их с Самариным объединяла любовь к быстрым деньгам. Стал понемногу фарцевать, появилась мелкая валюта. А у него подружка была, он у нее и хранил валюту. А когда закрутил с другой, обиженная девица его и сдала милиции. И валюты было – кот наплакал, всего триста долларов. Но следователь проявил недюжинную настойчивость. В общем, суд тоже решил, что триста долларов – сумма немалая. И парню дали три года. Но он отсидел год: мамаша выкупила.

– А мамаша у него кто?

– Сейчас бы сказали бизнесменша. А тогда – спекулянтка. Но хитрая бестия, не раз попадала в поле зрения бдительных органов, но до суда дело не доходило, сухой из воды каждый раз удавалось выйти. По слухам, еще и очень хороша собой была. Ей и откупаться не нужно было.

– Ясно… – мрачно изрек Грязнов. – Одни спекулянты вокруг.

– Да нет, по сегодняшним меркам деловые люди. А история отношений наших нынешних олигархов тоже не просто складывалась. Из тюрьмы вышли друг за дружкой, связь не теряли, дожидались своего часа. Тут грянули демократические перемены. Какой-то капиталец у обоих был накоплен. Стали думать, как распорядиться им поразумнее. И когда наш народ возрадовался ваучерам Чубайса, они стали их скупать. Это была идея Самарина. Не зря он столько времени посвятил изучению экономики. Помню, моя соседка, старушка божий одуванчик, пришла как-то ко мне в те приснопамятные дни с радостной вестью – правительство всем гражданам, включая детей, по десять тысяч выдавать будет. Все тогда враз миллионерами себя почувствовали. А нам всем по бумажке выдали. Я свои недолго держал – не стал покупать всякие там акции «Гермеса» и других жуликов. Отнес на главпочтамт, там, по слухам, темные личности их скупали, хоть какие-то денежки давали. Наличными, а не акциями. Продал какому-то барыге, а деньги послал матери в деревню, на крышу новую хватило. А люди и акции «Гермеса» покупали, и еще каких-то липовых компаний – их же как грибов после дождя. А когда все эти компании разваливаться стали, банкротами себя объявили, все деньги и потеряли. Но не Сатановский с Самариным. Они как раз и скупали эти ваучеры, придерживали, пока выгодное дело не подвернулось. К тому времени ваучеры чуть ли не задаром отдавали. В общем, наши мелкие спекулянты средней руки стали серьезными бизнесменами, перебрались в Нефтегорск и купили акции нескольких нефтеперерабатывающих заводов. Это и стало точкой отсчета их будущих капиталов. Но на какой-то момент они перессорились. Поначалу-то у них была общая нефтяная компания. А тут стало им тесно под общей крышей. Разругались, знать друг друга не хотели. Прямо холодная война у них началась. И довольно надолго. А в этом году перед лицом общей опасности объединились, опять не разлей вода друзьями стали.

– Общая опасность у них, надо думать, возникла в лице Груздева? – уточнил Турецкий.

– Да, здорово он им кровь попортил. Как прижал с налогами, предъявил неоспоримые доказательства их воровства у государства колоссальных средств, так они и запрыгали, как черти на сковородке. Пытались на первых порах мирно уладить с Груздевым конфликт. Действовали привычным им способом – пробовали сначала подкупить, потом угрозами. А его ничем нельзя было пронять. Очень принципиальным мэр оказался. И помощник у него такой же был, Жбанов. Его последователь и единомышленник.

– Огородников говорил, что Груздев подготовил материалы о нарушениях и хотел отправить на проверку в Москву.

– Да, на имя президента страны. А копии этих материалов проверки председателю правительства, генпрокурору и главе налоговой службы. Но бумаги изъяли в почтовом отделении сотрудники полковника Ремизова. Поэтому я вам и напомнил, что это не наш человек. Ремизов тоже работает на Сатановского и Самарина. Через их представителя – Певцева.

– Эти полковники и оба олигарха – что щупальца одного спрута. Опутали весь Нефтегорск.

– Фактически так оно и есть, – согласился с Турецким Зорге.

– А что у вас есть на Певцева? Почему он переметнулся к Сатановскому и Самарину?

– Тоже любовь к деньгам. Карьера в органах у него шла хорошо. Продвигался от звездочки к звездочке. Но у него запросы большие, а денег на их удовлетворение не хватало. Он взятки, еще будучи в КГБ, начал брать. Но осторожничал, так что приходилось иной раз и отказываться, если не был уверен в безопасном исходе. Естественно, не густо получалось. По его понятиям. А как-то поехал отдыхать в Сочи, там компания подобралась веселая. Разгулялись так, что все деньги спустил за неделю. Девушка одна его пленила. А для него слишком дорогой оказалась. В компании этой Сатановский отдыхал. Понаблюдал он сию курортную драму – Певцев уже не может свою красавицу ни в ресторан сводить, ни сувенирчик ей в ювелирном купить. Она свои газельи глазки в другую сторону навострила, на него ноль внимания. Вот Сатановский и проявил мнимое благородство, дал Певцеву взаймы крупную сумму, чтобы несчастный влюбленный догулял свой отпуск на том уровне, на который размахнулся. Это он так объяснил Певцеву свою неожиданную щедрость, а на самом деле преследовал, конечно, свои цели, рассчитывал в будущем прибрать к рукам полезного человека. Далее все развивалось по плану нашего олигарха: Певцев счастлив в любовном угаре, девушка опять с него глаз не сводит, сувенирчиками на пальчиках любуется. Вернулись в Нефтегорск, Сатановский его в ресторан пригласил, отметить возвращение. Заодно намекнул, что сумма долга для полковника госбезопасности слишком большая, не расплатиться ему в срок с жалованья. Даже если есть-пить года два не будет. У того как пелена с глаз упала. Девушка в Сочи осталась, и сердце его вместе с ней. А что у него в Нефтегорске? Большой долг, хиловатое жалованье, на которое претендует наложить свою волосатую лапу новый приятель, лишая его средств к существованию, и милые сердцу воспоминания. Сатановский ненавязчиво ему и подсказал, как выйти из этого ахового положения. Просто поменять работу. Глава службы безопасности в нефтяной компании «Интернефть» – должность завидная. Не всякому по зубам. И не каждому предлагается. Певцев и думать не стал. Жалованье, которое ему Сатановский положил, так зачаровало полковника, что он который год зачарованным ходит. И под влиянием этих чар наш полковник стал настоящим оборотнем, только без погон. Для него не существует ни понятий совести, ни чести. Приспособил для подручной работы городскую банду Димы Большого, вот они и стараются, за деньги. Раньше они выбиванием долгов занимались, крышеванием, рэкетом, а теперь еще и на экс-полковника КГБ работают.

– Я с ними уже сталкивался, – признался Турецкий. – Мы с Огородниковым от них едва ноги унесли.

– Иван мне рассказывал. Кстати, есть запись подготовки той «операции». Хотите послушать разговор Певцева и Димы Большого?

– Любопытно, эту кассету мы еще не слушали.

Зорге посмотрел корешки аудиокассет, вытащил одну из них и вставил в магнитофон. Запись была не очень качественная, но голос Певцева вполне узнаваем. Голос Димы Большого Турецкий слышал впервые.

«– Огородников зачастил в музей. Наш человек канает у него на хвосте.

– С ним может быть еще один. Из Москвы приехал. Прокурор Турецкий. Проследите за обоими.

– Огородников-то ушлый. Чистый артист. Иногда не сразу врубишься, что это он.

– А ты врубайся сразу. Деньги за что получаешь?

– Да он не мелочовщик, легаш с опытом. Работать с ним трудно.

– Тебе все мало? Отработай сначала эти бабки.

– Ништяк. А если оба будут, уделать их?

– Этого мало. Припечатать.

– Обоих?!

– Дважды повторять не буду. Свободен».

Турецкий и Грязнов переглянулись.

– Вашим записям цены нет. – Турецкий даже зарумянился от волнения.

– Работал… – немногословно ответил агент.

Грязнов устало откинулся на стуле.

– Работа действительно проведена огромная. У нас теперь крепкая доказательная база. Я смотрю, тут записи переговоров Сатановского, Самарина и Певцева о подготовке убийства Груздева и Жбанова. Пленка с записями переговоров их с мэром и его помощником. Пленка переговоров олигархов с прокурорами Соломоновым и Севастьяновым, а также с начальником УВД Ремизовым.

– А пленку, где Певцев и Самарин обсуждают детали подготовки убийства доктора Славского, слушали?

– И ее приобщим к делу… А еще у нас материалы допроса судмедэксперта Веры Лапшиной с ее признаниями, что повторная экспертиза, проделанная ею, полностью отличается от той, которую подготовил Славский. И что акт судмедэкспертизы по факту смерти Славского тоже сфальсифицирован ею под давлением Певцева. А подтверждает факт давления запись переговоров Певцева и Димы Большого на аудиокассете. Плюс заключение судмедэкспертизы по эксгумации тел Груздева, Жбанова и Славского. Материала достаточно, чтобы предъявить обвинения Самарину, Сатановскому и Певцеву. И взять их под стражу. А местными бандитами пускай занимаются нефтегорские органы. Мы им предоставим факты, пусть распоряжаются. Можно сказать, на блюдечке с голубой каемочкой передадим им все наши наработки.

– Кстати, есть еще одна кассета, которую вы не успели прослушать, – заметил Зорге. – Я ее сейчас слушал в соседнем кабинете. К вопросу о том, что мои явки раскрыли. Оказывается, слежка за мной велась, не зря я чувствовал это. Благодаря вашему плану по моему отступлению вы фактически спасли мне жизнь.

– Давайте послушаем, – предложил Грязнов.

«– У меня есть доказательства, что Кулаков – утка. – Голос Певцева.

– Что, правда? – В голосе Сатановского изумление.

– Некоторые совпадения в провале последних операций навели меня на эту мысль. Я приставил к нему стремщиков из «шестерок» Димы Большого. Они фигарили за ним последнее время. Совпадения настораживают. Кулаков бывал в Музее истории нефтяных промыслов именно в те дни, когда там засвечивался Огородников. Романова из группы Турецкого приходила на лечение в поликлинику в те дни, когда Кулаков навещал там свою жену. Это уже не совпадение. Это явочные встречи.

Молчание. Возмущенный голос Сатановского:

– Так грохнуть его! Завтра же! Я этого звонаря приблизил, а он шухарил втихую! У легавки его засекали?

– Нет, он же не баклан.

– Хуже, барахло. Завтра же стремщика у фирмы поставить, чтобы связь была прямая. Как появится этот звонарь, прими меры. Но чтобы все прошло тип-топ, на улице. Проследи, если документы какие у него в руках будут, изъять и мне доставить.

– Понял. Как его вальнуть?

– Из бульдога. «Калашникова» не берите: шуму много. И чтоб начисто заделали. Ну что мне говорить, ты спец, сам мартуй.

Шум отодвигаемого стула, звук закрываемой двери».

Зорге слушал запись с невозмутимым лицом. У Грязнова на лице заходили желваки.

– Ну бандиты! Они уже человеческий язык забывают. Планируют убийства, как будто намечают очередное совещание. И это на виду у всего города.

– У меня еще любопытная видеокассета есть, – подал голос Зорге. – Я ее Огородникову передал утром, когда его убили. Он ее успел завезти в прокуратуру и припрятать.

– Оригинальное место наш друг нашел прятать доказательства.

– Это мы с ним вдвоем решили, потому что не были уверены, что удастся все документы в сохранности вывезти.

– И где он ее держал?

– В чуланчике уборщицы. У нее там умывальник есть персональный, а рядом шкафчик со всякими порошками. Она обычно вечером убирается, после конца рабочего дня. Так что временно туда, в одну из коробок с порошком, засунул. Я сходил, нашел. Вот она. Ценная вещь. Я ее всю просмотреть не успел, только начало. Думаю, это то, что нужно для следствия.

В логове зверя

Турецкий взял протянутую видеокассету, вставил в видеомагнитофон. На экране появились лица Груздева, Жбанова, камера медленно переходила с одного лица на другое. Вот Сатановский и Самарин, с ними Певцев. Подходит настоятель храма отец Николай, поздравляет всех с праздником Рождества. Служба заканчивается, все дружно выходят на улицу в сопровождении свиты и рассаживаются в четыре машины. На следующих кадрах камера фиксирует большой зал, скорее всего, это загородная вилла, потолки такие высокие, что на городскую квартиру непохоже.

– Где это они? – спросил Грязнов.

– По тексту не понять, но, если увеличить кадр той картины в золоченой раме, что висит над диваном, вы увидите портрет Сатановского. Значит, хозяин жилья он. Правда, художник ему явно льстит. Мог и корону возложить ему на голову.

– Да, Самарин вряд ли стал бы у себя на даче держать портрет многолетнего заклятого врага, – усмехнулся Турецкий.

– А стол-то какой… Ну и жрут эти олигархи, – подивился Грязнов. – И пьют, как будто у них прием рассчитан на сотню гостей.

– А Груздев держится настороженно, – заметил Турецкий. – Ни разу не улыбнулся. И Жбанов тоже, похоже, не доверяет хозяевам. Вон как зыркает по сторонам!

– Вообще удивительно, как они поддались на приглашение.

На экране человек в строгом черном костюме разливал шампанское по фужерам, второй раскладывал закуску на тарелки. Сатановский поднял бокал:

– В этот светлый праздник Рождества Христова пора нам уже прекратить наши недоразумения и выпить за мир и дружбу.

Он первый пригубил бокал шампанского, следом за ним выпили остальные. Молча приступили к еде, потом заговорили, посыпались шутки, напряжение спало. Вот и мэр впервые улыбнулся какой-то шутке Самарина. Жбанов единственный по-прежнему напряжен, и видно, что ему совсем не до шуток. Разговор перешел на любимую тему мужчин-автовладельцев.

– Вчера мой сынок насмешил меня. – Сатановский оглядел присутствующих веселым взглядом, как будто приглашая вместе повеселиться. – Спрашивает у меня: «Па, ты знаешь, как расшифровывается аббревиатура названия твоей машины?» Спрашиваю: «Какой?»

Певцев и Самарин расхохотались.

– Уже смешно – «какой»? – Певцев заискивающе заглянул в лицо Сатановскому.

– Должен же я поинтересоваться какой?.. Их же у меня… – Сатановский стал загибать пальцы, шевеля губами. Потом собрал их в кулак и лениво проговорил: – Ну неважно сколько.

– Да про какую машину речь идет? – заинтересовался Самарин.

– Ах да, – спохватился Сатановский. – Про «БМВ».

– Ну и как твой наследник расшифовал эту загадочную аббревиатуру?

– «Баварские моторные заводы».

– И чего здесь смешного? – пожал плечами Самарин.

– Так я всегда считал, что по-другому – «Боевая машина вымогателя».

Дружный хохот разнесся эхом по большому залу. Даже Жбанов и Груздев улыбнулись.

– «Мерседес» звучит гораздо романтичнее.

– Ну если помнить, что это женское имя, то да. Как хороша была актриса в роли Мерседес в фильме «Граф Монте-Кристо»! Когда я его впервые посмотрел, понял, какую надо ставить перед собой цель в жизни.

– Твоя Жанна действительно красавица, уж столько лет вместе живете, а она все хорошеет, – польстил хозяину дома Самарин.

– Да при чем здесь Жанна? – скорчил недовольную рожу Сатановский. – Я имею в виду несметные богатства, которыми владел граф Монте-Кристо.

– Все в наших руках, дорогой друг. – Самарин рассыпался мелким смехом. – При такой работоспособности, какой ты обладаешь, несметные богатства сами льются в твой карман. И тебе хватит, и твоей семье, и всем близким и дальним родичам, и даже некоторым другим, кто пожелает к ним приобщиться без особых для себя хлопот.

– Загадками говоришь, любезный, – фальшивым голосом заговорил Сатановский.

– Ну как же, как же не понять? Ведь есть люди, к которым богатства сами идут в руки, только не мешать процессу, а они их отпихивают обеими руками. А между тем они не из тех, кто в состоянии считать свой автопарк на пальцах…

Певцев рассмеялся, Сатановский тоже посмеивался, отправляя в рот большие куски стерляди.

– Мне кажется, мы собрались обсудить общие дела, а не кичиться количеством машин в личном автопарке, – сухо заговорил Груздев.

– Конечно, – сразу доброжелательно согласился с мэром Сатановский. – Это у нас такие шутки дурацкие. Кто любит анекдоты про боцмана, а нам больше по душе поговорить о достижениях автомобильной промышленности.

– Достижения автомобильной промышленности меня не так интересуют, как тема, ради которой мы сегодня собрались.

– Да, тема нашей, так сказать, двухсторонней встречи посвящена налогам. Игорь Вячеславович, как-то не хотелось бы сразу приступать к делу. Сегодня такой праздник, у нас приятная компания. В кои-то веки нам выпала такая честь – принимать самого градоначальника. У нас отличные напитки, замечательная еда, лучше, чем в самом известном нефтегорском ресторане. Давайте сначала насладимся застольем, обществом друг друга, а затем уже приступим к делу. В сигарном кабинете. У меня очень уютный сигарный кабинет, московский дизайнер оформил его в стиле сигарного клуба, по образцу гаванского. Большой выбор, лучшие кубинские марки.

– Я не курю сигары.

– Хорошо, будете курить свои любимые сигареты «Benson & Hedges», – легко согласился Сатановский.

– Я думаю, это не самая интересная информация о моей частной жизни, – заметил Груздев.

– Конечно, нет, – опять легко согласился с ним Сатановский. – Это так, мелочь. На тот случай, если вы откажетесь от сигар, а у вас закончится запас ваших любимых сигарет. Мы ведь готовились к встрече с вами, учитывая ваши интересы.

– Мои интересы вы знаете…

– Ну если вы так настаиваете, мы можем приступить к делу. А потом отпраздновать его удачное решение. Почему-то хочется думать, что наше общее дело мы решим, придя к обоюдному согласию.

– Я надеюсь на это… – Груздев был серьезен и на шутливый тон Сатановского не поддавался.

– Ну-с, тогда начнем.

– Что, прямо здесь, за столом? – удивился Груздев.

– Так встреча же неконфиденциальная. Здесь люди все свои – с моим конкурентом Самариным вы знакомы, с главой безопасности моей фирмы Певцевым тоже. Могу еще представить моего близкого друга Льва Рындина. Кстати, гость из Москвы. Прибыл по моему личному приглашению утрясти некоторые дела. Возможно, его услуги и не понадобятся. Это уж как дело повернется, – загадочно сказал Сатановский. – А мои телохранители всегда при мне. Работа у них такая. Вот я вам, Игорь Вячеславович, удивляюсь, что вы без охраны ездите.

– Мне боятся нечего, – холодно ответил Груздев. – Хорошо, раз вы лишними не находите никого из присутствующих, приступим к серьезному разговору. Тема все та же, ничего нового. Я вам на последней нашей встрече в мэрии уже говорил, что у нас имеется материал, который может сослужить вам очень плохую службу. Вы как-то не слишком серьезно отнеслись к моему сообщению. Ваши дополнительные объяснения в виде налоговых деклараций и расчетных платежей за право пользования недрами, извините, чистой воды «липа».

– Разве? – искренне удивился Сатановский. – А ведь их готовили специалисты. Как вы понимаете, не сам я занимаюсь бухгалтерией и отчетностью. У меня целый штат сотрудников, и каждый из них занимается своим делом. Люди надежные, мой менеджер по персоналу отбирал их на конкурсной основе. До сих пор у нас не было никаких проколов. Может быть, кто-то все-таки допустил ошибку? Я обязательно распоряжусь, чтобы проверили. Все-таки надо учитывать человеческий фактор, сами знаете, иногда допускаются какие-то сбои.

– Да вот, знаете, какое совпадение, у вашего конкурента господина Самарина тоже почему-то человеческим фактором допущены очень серьезные ошибки. Если бы я не относился к вам с уважением, как к серьезным людям, хорошо знающим свое дело, мог бы подумать, что это элементарный сговор по сокрытию доходов в особо крупных размерах. И результат этого сговора – лишение бюджета страны, не говоря уже о бюджете города и края, огромных средств.

– Ну, думаю, цифры эти сильно преувеличены, – небрежно отмахнулся Сатановский.

– Завистников много, чего только о нас не говорят, – подхватил Самарин, пытаясь изобразить беспечную улыбку.

– Увы, как ни прискорбно, но цифры очень впечатляют. Думаю, вы не удивитесь, услышав их. Поскольку как рачительные хозяева ведете счет каждой добытой непосильным трудом копейке. Или центу. Не знаю, в какой валюте вам привычнее считать. Но я вам назову цифру в рублях, мне так привычнее.

На лице Сатановского все еще гуляла фальшивая улыбка, но глаза недобро сощурились, и он стал удивительно похож на волка, готовящегося к прыжку.

– А теперь мы можем перейти в сигарный кабинет.

– Вы считаете? – спокойно спросил Груздев. – Я уж как-то здесь пообвыкся. И моему помощнику здесь нравится. Не выпить ли нам еще по фужеру шампанского?

Крепкий парень в черном костюме по знаку хозяина подлил гостям шампанского. Молча пригубили, Груздев фужер на стол не поставил. Вертя его в руке, стал рассматривать тонкий хрусталь.

– Изящная вещица, – одобрил он.

– Венецианская работа, – машинально ответил Сатановский. Улыбка с его лица сползла окончательно. Он угрюмо смотрел на мэра.

– То-то я думаю, где мог видеть такую работу? Мы с женой в прошлом году ездили на экскурсию в Венецию. На пять дней. И в витрине одного очень дорогого магазина видели подобные фужеры. Жена еще сказала, что далеко не каждый может себе позволить купить такое чудо.

– Ваша жена могла бы получить это чудо в подарок, если бы мы с вами пришли к консенсусу.

– А отчего бы нам не прийти к консенсусу, не потакая женским прихотям? – резко сказал Груздев. – Уважаемые господа, дело настолько серьезное, что давно пора бы отбросить шуточки в сторону. Вам все кажется, что созданная вами схема подкупа должна срабатывать каждый раз, как вы этого пожелаете. Ваши намеки на автопарк и прочие блага на меня, к вашему сожалению, не действуют. Натура у меня такая, воспитание, если хотите. Я человек принципиальный. Не могу допускать, чтобы мою Родину разворовывали.

– По-моему, вы хотите нас оскорбить, – прошипел Самарин.

– Да что вы, и в мыслях такого не было. Да и неэтично приходить в гости и оскорблять хозяев. К тому же, обвиняя вас в воровстве, сильно сомневаюсь, что наношу вам оскорбление. Вы ведь тоже люди принципиальные, но у вас другие принципы. И они позволяют народное считать своим. Налоги и на Западе укрывают, но уж когда такие люди попадаются, тюрьмы им не миновать. Как на вашем языке тюрьма – «рабфак трудящихся»?

Оба олигарха злобно слушали Груздева, Сатановский непроизвольно сжал руки в кулаки. Охранники сделали стойку и ждали команды своих хозяев. Но Груздев, казалось, не замечал всей опасности положения.

– Я ведь не ругаться к вам пришел. Давайте, господа, по-доброму, по-хорошему исправьте свои, скажем так, ошибки. Пока еще не поздно их исправить. Если все налоги будут уплачены, никто вам слова не скажет. Ну, допустим, люди вы занятые, немного запоздали. Опять же, человеческий фактор. Как вы на это смотрите?

– Есть вариант гораздо привлекательнее. Для всех нас, – жестким голосом заговорил Самарин. – Если вам известна сумма не выплаченных нами налогов в привычных вам рублях, то вы можете хотя бы приблизительно прикинуть, каким на самом деле мы обладаем капиталом. И тогда можете сделать логический вывод, что мы не поскупимся, чтобы вопрос о налоге закрыть вообще. Навсегда. Какой там автопарк и, как вы изволили выразиться, «прочие блага»? Это, как говорят в народе, «семечки». Мы можем предложить такую сумму, что от нее уже просто смешно будет отказаться. Это все равно что из двух невест – красавицы, дочери шейха, и уродины, дочери мусорщика, – вы из принципиальных соображений выберете уродину. Потому что она пролетарского происхождения и олицетворяет Родину. Мы тоже любим Родину. Мы же не покидаем ее, а работаем не покладая рук, способствуя росту нефтяной промышленности.

– Не будем говорить о вашей любви к Родине. Вы из нее все соки выжимаете и пользуетесь ее недрами исключительно в своих рваческих целях. А ваше предложение взятки не просто возмутительно, я даже слов не нахожу. Неужели вы полагаете, зная меня не один месяц, что меня можно купить?

Лицо Груздева покраснело от гнева, он едва себя сдерживал.

– Вынужден предупредить, господа, что если вы завтра не выплатите все налоги, я приступаю к плану номер два. Увы, видимо, я не обладаю даром убеждения, если вы не хотите понять очевидного: налоги придется заплатить. А я ведь очень надеялся, что наши переговоры в неофициальной обстановке приведут вас к правильному решению.

– Что еще за план номер два? – выйдя из себя, закричал Сатановский.

– Я дал распоряжение – завтра же все собранные на вас материалы уйдут в Москву на имя президента страны. А копии будут направлены председателю правительства, в Генпрокуратуру и главе налоговой службы. У вас есть еще несколько часов для размышления.

В голосе Груздева прозвучала такая жесткая непоколебимость в своей правоте, что олигархи на мгновение умолкли. Переглянулись, Сатановский примирительным тоном сказал:

– Минутку, мы пройдем в сигарный кабинет. Нам надо посовещаться с глазу на глаз. У нас есть свой план номер два.

Оба олигарха быстрым шагом вышли из зала. Кто-то продолжал вести съемку. Небольшая пауза. До сих пор сидевший в полном молчании гость Лев Рындин встал из-за стола, прошелся по залу, разминая затекшие ноги. Потом тихо обратился к Певцеву:

– Видимо, пора начинать?

Жбанов и Груздев переглянулись в недоумении.

– Да я не прочь, – пожал равнодушно плечами Певцев.

С двух сторон к Жбанову и Груздеву подошли по двое парней в черных костюмах, синхронно схватили их под руки и выволокли из-за стола. Повалили на пол. И Жбанов, и Груздев отчаянно сопротивлялись, что-то выкрикивали, но Певцев встал одной ногой на голову Груздеву, и Рындин, сев на корточки, что-то воткнул в шею мэру. Тот задергался и замер. Та же участь постигла Жбанова, хотя он оказался сильнее и сопротивлялся отчаяннее. Камера отключилась.

Турецкий и Грязнов в полном шоке смотрели на мерцающий экран. Потом Турецкий тихо выдавил:

– Боже мой…

Зорге стоял, стиснув зубы и хрустя пальцами. Он тоже не знал, что записано на этой видеокассете. Однажды заметил, как Певцев заворачивал ее в газету и прятал в глубину сейфа, и тогда понял, что эта кассета может хранить какую-то важную тайну. Поэтому в момент своего отхода, забирая папки с документами из сейфа шефа, заодно прихватил и кассету.

Тяжелую тишину нарушил голос Грязнова:

– Съемки на видео велись по распоряжению кого-то из этих монстров. Интересно, с какой целью? Может, у них аудиоархив всех их злодеяний, любят посмотреть на досуге.

– Не думаю. Сатановский и Самарин трусоваты. Вышли из зала, когда дело дошло до того, что они решили реализовать свой план номер два – избавиться от Груздева и Жбанова. Любители таких «развлечений» остались бы посмотреть. Скорее всего, начали снимать для шантажа. Вдруг Груздев согласился бы на их заманчивое предложение забыть о налоговых махинациях. Тогда всегда под рукой были бы записи, подтверждающие его согласие. А человек, снимающий на камеру, не прервал съемку, просто довел свое дело до конца. Может быть, камера у них просто стояла где-нибудь и записывала и никакого оператора не было.

– Дальше все ясно, – сказал Турецкий. – Первичная экспертиза не обнаружила в крови Груздева и Жбанова отравляющих веществ, значит, этот Рындин ввел какой-то неизвестный препарат. От чего оба и умерли. На всякий случай охранники «поработали» над умирающими, для надежности. А дальше по распоряжению Певцева Жбанова бросили на улице «умирать» от «переохлаждения», а Груздева отвезли домой, усадили за стол и имитировали неполадки в газовой системе «Бош», спровоцировав пожар в квартире. В результате чего мэр «отравился угарным газом». Исполнителями были люди Димы Большого. На одной из кассет мы слышали запись разговора Певцева и Димы Большого, где они обсуждали план убийства на случай отказа мэра прислушаться к предложению олигархов.

– Интересно, как опытный профессионал Певцев упустил из виду, что на посуде в квартире Груздева не осталось отпечатков пальцев? – удивился Грязнов.

– Это исполнители упустили. Видимо, не ожидали, что соседи окажутся такими бдительными и пожар удастся загасить до того, как огонь уничтожит все следы. И их отсутствие – тоже.

– Теперь доказательная база у нас в полном порядке. Можем писать отчет и сообщать Меркулову, что дело об убийстве мэра Груздева раскрыто. А сейчас поехали брать Певцева. – Турецкий поднялся.

Кавалькада машин подъехала к зданию офиса фирмы «Интернефть». Несколько человек, миновав пост охранника, бытро поднялись в кабинет Певцева. Но через полуоткрытую дверь было видно, что в кабинете никого нет, Певцев покинул его в спешке – повсюду валялись бумаги, стулья были отодвинуты, сейф открыт.

Турецкий с сопровождением сбежал по ступенькам к посту охранника:

– Где Певцев?

Тот четко ответил:

– Не могу знать.

– Можешь знать, и, если не скажешь, пеняй на себя.

Охранник растерялся:

– Так он мне не докладывал. Выбежал с охраной и сел в машину. Они тут же рванули с места и уехали.

– В какую сторону?

– Туда… – показал охранник направление.

– Эта дорога ведет в аэропорт, – подсказал один из сотрудников Певцева, останавливаясь возле охранника.

– По машинам! – скомандовал Турецкий и первым выбежал на улицу.

Машины включили сирены и помчались по вечернему городу, вызывая испуг у прохожих. В здание аэропорта вбежали, когда приятный женский голос объявлял посадку на московский рейс.

Турецкий показал документы офицеру, стоящему у паспортной стойки, и тихо сказал:

– Генпрокуратура. Нам нужно арестовать особо опасных преступников. Среди них некто Певцев.

– Он уже минут двадцать как прошел, с ним сопровождающие лица, человек шесть.

– Где они сейчас могут быть? – Турецкий окинул быстрым взглядом пространство за спиной офицера. Отлетающие в Москву прогуливались или стояли толпой, Певцева среди них он не заметил.

– А я их отвела в ВИП-зал, господин Певцев показал документ, – вмешалась молодая девушка в летной форме.

– Отведите и нас, пожалуйста, – попросил Турецкий. – И проследите, чтобы туда никто больше не заходил.

Офицер посторонился, группа захвата во главе с Турецким быстрым шагом последовала за девушкой, ее лицо выражало тревогу. Она понимала, что неспроста люди в камуфляжной одежде и тяжелых бронежилетах с громким топотом спешат к двери ВИП-зала. Двое военных остались у дверей, девушка посмотрела на них вопросительно, и ей велели вернуться в зал отлетов. Остальные восемь человек зашли в небольшую комнату, не очень соответствующую ее громкому названию, где на мягком кожаном диване и в таких же креслах сидели Певцев и его охранники. Певцев вскочил, охранники заслонили его и выхватили автоматы.

– Все ложись! – закричал Турецкий.

Но никто и не думал подчиняться его приказу. Началась пальба. «Певцевцы» отчаянно защищали своего босса, разгорелся настоящий бой. Группа захвата МВД вела прицельную стрельбу, в то время как «певцевцы» в панике палили в хорошо оснащенных броней спецназовцев без особых результатов. Зато вдребезги разнесли бар-стойку у стены, да работающий телевизор взорвался, когда его прошила автоматная очередь. Бой длился недолго. Стоило одному из охранников упасть как подкошенному на пол, обливаясь кровью, остальные побросали оружие. Поняли, что сопротивление явно бесполезно.

– Жить хотят, – объяснил их поражение один из спецназовцев, защелкивая наручники на запястьях охранника.

Когда Певцева, закованного в наручники, вели к машине, Турецкий спросил:

– Ну а где же Сатановский и Самарин?

Тот с вызовом ответил:

– Улетели, у вас руки коротки их достать.

Турецкий посмотрел на расписание самолетов.

Рейсов на Москву было два – утренний, когда Сатановский и Самарин еще и не подозревали, что Турецкий идет по их следу, и вечерний, который должен был вылететь через полчаса.

– Когда же они успели?

– Успели, – с вызовом ответил Певцев. – У Сатановского личный самолет.

– Достанем и их! – уверенно пообещал Турецкий. Все расселись в машины, и в это время к зданию аэропорта, включив сирену, подъехали кареты «скорой помощи». Раненых и убитого сотрудника службы безопасности «Интернефти» погрузили в первую машину и в сопровождении двух спецназовцев повезли в больницу, врачи второй занялись безвинно пострадавшими гражданами.

Сколько веревочке ни виться

Турецкий, все еще пребывая в возбужденном состоянии после удачной операции, сидел рядом с Грязновым в машине.

– От твоих еще вестей нет?

– Звонили, они уже в офисе «Северонефти». Ведут обыск в кабинете шефа отдела безопасности Эдуарда Пиневича. Он не хотел назвать код сейфа, пришлось его убедить, что Самарина в Москве уже встречают представители Генпрокуратуры. Так что своего шефа он увидит только на очной ставке и в тюрьме. И если откроет сейф, это зачтется ему как явка с повинной. Он человек неглупый, согласился. Куда уж дальше сопротивляться, если против него группа захвата, а за ним уже никого…

– Интересно, почему Самарин не прихватил его с собой?

– Вот и я удивляюсь. Думаю, в последнее время Певцев вел все дела Самарина и Сатановского, а этот отошел на второй план.

– Что там в сейфе, нашли компромат?

– Уже везут. Похоже, Самарин даже не успел забежать в свой офис, чтобы бумаги изъять: слишком быстро события развивались. Решил, что безопаснее будет от Сатановского не отрываться и вместе с ним когти рвать…

Они уже подъезжали к зданию прокуратуры. За ними следом подъехали остальные машины, из которых стали выходить люди, принимавшие участие в операции задержания Певцева и его команды.

– Ну я пошел. – Грязнов махнул рукой Турецкому. – Мне сейчас привезут этого Пиневича и документы из его сейфа. Пока…

– Успеха… А я пошел на свидание с Певцевым. С этим, чувствует мое сердце, непросто будет. Ну да ладно, не таких обламывали, – закончил он оптимистично.

В следственный кабинет ввели Певцева. Он угрюмо сел на предложенный стул. Турецкий предъявил Певцеву постановление об аресте и привлечении к уголовной ответственности и приступил к допросу. Он знал, что в соседних кабинетах Романова, Яковлев и еще несколько московских оперативников допрашивали сотрудников службы безопасности компании «Интернефть», которых захватили в аэропорту. Допрашиваемые все еще были в возбужденном состоянии, они никак не ожидали, что их настигнут так быстро. Тем более что неожиданный бой в аэропорту закончится для них столь бесславно. Некоторые вели себя вызывающе, кто-то просто отмалчивался.

– По-моему, они не понимают всей серьезности их положения, – предположила Галя, когда в «перекур» зашла в кабинет к Яковлеву.

– Певцев их здорово вышколил. Боюсь, пока он сам не заговорит, они тоже будут молчать.

А тем временем Турецкий пытался разговорить Певцева.

– Антон Павлович, вы совершили целый ряд преступлений, в том числе умышленные убийства. Вы же знакомы с Уголовным кодексом, знаете, чем это может вам грозить. Нет смысла молчать, – ровным голосом увещевал его Турецкий, хотя весь кипел от ярости. Один вид прихвостня олигархов-преступников вызывал у него ненависть. Но приходилось держать себя в руках.

Певцев молчал, он как будто не слышал вопросов, которые ему задавал Турецкий. И это уже второй час подряд!

– Даже без дачи ваших показаний у нас предостаточно доказательств вашей вины. И если вы на что-то надеетесь, то это ошибочная позиция.

Турецкий вызвал конвоира.

– Уведите его. Может, он хочет еще подумать, одиночная камера очень способствует мыслительному процессу, – не удержался и съязвил Турецкий.

Певцев бросил на него угрюмый взгляд, в котором неприкрытая ненависть поразила Турецкого. «Хотя чего удивляться, – подумал про себя Турецкий, – кончился его праздник. Он же не дурак, знает, что грозит ему максимальный срок в тюрьме».

Скрипнула дверь, вошел Грязнов. Турецкий поднялся ему навстречу, расправляя уставшую спину.

– Ну как, Слава, у тебя дела? Мой-то подопечный в молчанку играет.

– А у меня как раз новости. Я звонил Меркулову, отчитался о проведенной операции. Он спрашивал, почему ты не докладываешь, так я сказал, что ты очень увлечен допросом Певцева.

– Если это можно назвать увлечением. Скорее это похоже на долбежку. Сто раз один и тот же вопрос задаешь, а в ответ – глухо.

– Ничего, припрешь его доказательствами – никуда не денется.

– О Сатановском и Самарине сообщил Меркулову?

– Конечно, в первых строках. Константин Дмитриевич заверил: все аэропорты будут предупреждены, что ожидается посадка частного самолета. Как только пилот будет запрашивать посадку, диспетчер отследит, что за самолет, и передаст информацию органам. Если это наш искомый самолет.

– Я думаю, нужно просить у Меркулова следователей Поремского и Курбатова. Материала столько, что самим не управиться.

– К тому же пора приниматься за Диму Большого и его молодчиков.

– Да еще нечитаные папки с материалами из сейфа Певцева. Я очень надеюсь, что мы там нароем информацию об убийствах предыдущих мэров. С Груздевым и Жбановым разобрались, начнем с истоков.

– Этим уже начали заниматься Романова, Перова, Яковлев и Давыденко.

Работа над документами, которые оперативники Грязнова изъяли из сейфа в службе безопасности Самарина, шла полным ходом. Давыденко досталась папка, в которой фигурировало имя первого погибшего мэра Алексея Шорцева. Там же находились несколько кассет. Для удобства их хранения аккуратный и даже педантичный Пиневич приспособил карманы с внутренней стороны папки, они были явно самодельного происхождения. Давыденко включил одну из кассет и с первых же фраз понял, что слушает инструктаж Пиневича. Лексика его собеседника изобиловала жаргонными словечками, из чего он сделал вывод, что человек прошел хорошую лагерную школу. Послушав еще несколько фраз, Давыденко услышал имя собеседника.

«– Слушай, Дима, по ходу тебе доверять нельзя. Что ж твой Леший – хиляк какой-то? Дважды пырнул – и неудачно. Шорцев в больнице лежит, живехонький. Ну слегка попортил ему Леший шкуру, так не в этом задача была! Грохнуть его надо было. В общем, задание ты не выполнил. Бабки не получишь.

– Так Леший виноват, я при чем? Я ему говорил – укоцать. А он, гад, накануне устроил фестиваль с корешами. Рука и дрогнула.

– Обойдешься авансом. А с Лешим как хочешь рассчитывайся.

– Я уже рассчитался. Мозги ему вправил. А насчет бабок – так ведь все еще исправить можно, клиента Сивый молотнет.

– Опоздал, Дима. Шорцев уже в Москве, лечится там. Теперь мы его долго не достанем».

Следующий разговор был записан на этой же кассете через небольшую паузу. Прослушав его, Давыденко понял, что беседу ведут Олег Самарин и опять же Пиневич.

«– Эдик, прокол с Шорцевым на твоей совести.

– Так, Олег Михайлович, дело провалил Дима Большой. Это его «шестерки» облажались.

– Ты мне брось лапшу на уши вешать. Тебе было дано задание, ты разрабатывал план операции. Тебе были выделены бабки. Кстати, где они?

– Я Диме дал только аванс, а остальные здесь, в сейфе, – заюлил Пиневич.

– И что молчишь? Давай их сюда. Или думал – забуду?

– Да что вы, Олег Михайлович! Просто не до того было. Деньги же в сохранности.

Слышен звук шагов, шорох, тихое бормотание.

– Ладно. Хоть операцию ты завалил, Шорцев, на твое счастье, все равно исчез. Кстати, с большими деньгами. За границу смылся. Ну и хрен с ним. Новый мэр – тоже ставленник Сатановского. Надо и Федькина убрать с глаз долой. А то он, как и Шорцев, у Сатановского в роли домашней собачки.

Слышен угодливый смешок Пиневича.

– Ничего смешного не вижу. Чего лыбишься? Мне надоело, что Сатановский ставит градоначальниками своих людей и они его покрывают, любое его указание спешат выполнить. Еще бы, за такие бабки они готовы мать родную продать! А меня еще и поприжать все норовят. Хочу своего человека выдвинуть. Но надо прежде от этого Федькина избавиться. Кстати, против него все равно возбудили уголовное дело за присвоение бюджетных денег. Говорят, миллион долларов нагреб. Но у меня опасения, как бы Сатановский его не выкупил. У него, падлы, везде свои люди. И в прокуратуре тоже. Чтобы я был спокоен, Федькина надо убрать. Продумай операцию, потом доложишь. Справишься – хороший куш получишь. Нет – пеняй на себя. Уволю. И поставлю на твое место Диму Большого, – неожиданно расхохотался Самарин своей шутке.

– Справлюсь, справлюсь, Олег Михайлович. На этот раз прокола не будет, слово даю.

– Лучше жизнью своей поклянись. Так надежнее, – жестко посоветовал Самарин. – А то слову твоему грош цена».

Давыденко перелистал бумаги в папке. Нашел расписку в получении Димой Большим немалой суммы денег. Корявым почерком, абсолютно безграмотно, бандит подтвердил, что деньги за работу он получил. Подписался, старательно выводя свое имя и фамилию – Дмитрий Дунаев. Давыденко даже удивился, что бандит обладает такой звучной фамилией. Вот если бы он был Скотинин, ему бы это подошло больше. В том, что он свою «работу» выполнил успешно, Давыденко не сомневался. Потому что перед ним лежало дело из прокуратуры об убийстве мэра Федькина, а также его телохранителя Рашида Тапирова. Оба убийства были объединены в одно дело. На прочтение обоих дел у Давыденко ушло два часа. И то некоторые бумаги, как то: результаты экспертиз, показания свидетелей – он просмотрел бегло, поскольку в его задачу входило убедиться, что устранить Шорцева, как и Федькина, распорядился олигарх Самарин. На этот раз Дима Большой действовал наверняка, киллеров было двое, из автоматов Калашникова они прямо в центре Нефтегорска, среди бела дня, в упор расстреляли Федькина, а заодно и телохранителя. Автоматы побросали тут же, уехали на машине без номеров, которую бросили в соседнем квартале в проходном дворе. Нигде никаких отпечатков пальцев. Обоих киллеров описали как громил в натянутых на лицо черных вязаных шапочках. Как их называют в Нефтегорске – «болванках».

Давыденко опять вернулся к папкам Пиневича и порадовался, что тот обладал качествами отличного секретаря. Все документы в порядке, хронология соблюдается педантично, знакомиться с такими материалами одно наслаждение. Вот еще одна кассета с записью. Если бы не аккуратная наклейка с надписью «Владимир Курочкин», Давыденко не сразу понял бы, с кем беседовал Самарин. Поскольку вступительная беседа немного затянулась. Шел неспешный разговор о нынешнем урожае винограда на Сицилии. Давыденко даже заскучал, поскольку виноградники его никогда не интересовали. Потом заинтересовался, пытаясь уяснить, какова связь между новым мэром Курочкиным, который только-только вступил в новую должность, Самариным, нахваливающим виноградные плантации, и самими виноградниками. Тем временем аудиокассета отражала различные звуки, которые так идеально воспроизводила хорошая техника. Звон бокалов, шумное прихлебывание, восторженные отклики дегустаторов, взаимные дифирамбы по поводу умения делать дела и управлять людьми. Наконец прозвучала фраза, которая разъяснила причину встречи собеседников.

«– Вино, я вижу, вам понравилось? – Голос Самарина.

– Восхитительное. Выше всякой похвалы. Такой букет! Я никогда подобного не пил.

– Тогда решено, уступаю вам пять виноградников.

– А… взамен что от меня требуется?

– Самую малость. Вам это ничего не будет стоить. Учитывая, что вы вступаете во владение, рынок сбыта давно налажен, чистая прибыль – тоже ваша. В придачу ко всем этим радостям жизни прилагается толковый управляющий, который отличается особой честностью и хорошими деловыми качествами. Кстати, места там замечательные. Рекомендую отличный летний отдых в местной кошаре.

– Как в кошаре?

– Это только так говорится. На самом деле это большой двухэтажный дом из дикого камня, оборудованный для комфортного отдыха. В нем даже в жару прохладно. Знаю, потому что сам не раз там отдыхал. В обмен на то, что вы закроете глаза на некоторые, скажем, не совсем законные операции с моими бумагами. То есть они не совсем мои, а фирмы «Северонефть».

– Да ради бога, если к ним нельзя будет подкопаться, я не против. А насчет «не мои» вы явно скромничаете.

Самарин оставил уточнение нового мэра без ответа и продолжил:

– Моими бумагами занимаются профессионалы. Никто не подкопается.

– Тогда по рукам.

Слышен хлопок ладоней, веселый смех, опять звон бокалов.

– А во владение виноградниками я когда могу вступить?

– Да хоть завтра. Мой человек составит нужные бумаги. Кстати, в данную минуту в вашу машину загружают два ящика сицилийского вина. Только вы сразу не слишком налегайте на него: оно очень пьянящее. Сначала не чувствуешь, потому что у него необыкновенный вкус и тонкий аромат. А потом как шибанет по мозгам.

– Но на ногах-то удержаться можно? – расхохотался Курочкин.

– Можно, но на вас оно уже действует. Этот божественный напиток владеет не только пьянящим, но и веселящим качеством. Особенно он действует на женщин. Они пьянеют уже после первого бокала.

– И тогда их можно брать тепленькими? – Курочкин захрюкал от смеха.

– Горяченькими… – довольно рассмеялся Самарин».

Запись закончилась. Давыденко задумался. Ясно, почему Самарин так развеселился. Еще бы, теперь у него свой, ручной мэр, за широкой спиной которого можно скрывать налоги, не сильно печалясь о последствиях незаконных сокрытий. Купленный виноградными плантациями и пьянящим и веселящим вином, мэр прикроет своего благодетеля, чего бы ему это ни стоило. А учитывая, что чистая прибыль от реализации вина потечет прямо в карман мэру, он очень постарается, чтобы не возникало никаких неприятностей. Слишком большой куш он отхватил, чтобы не стараться для своего нового друга.

Картина гибели мэров становилась все яснее. Давыденко вдруг вспомнил украинскую пословицу, которую когда-то услышал от своей бабушки Оксаны:

«Паны дерутся, а у холопов чубы трещат». В данном случае в роли панов (господ) выступали олигархи Сатановский и Самарин, а холопами, конечно, были их ставленники – мэры.

Господа продолжали воевать за влияние на нефтяном рынке Нефтегорска. Недолго Курочкин радовался своим виноградникам и винным рекам, которые сулили шикарную жизнь. Он даже не успел воспользоваться предложением Самарина и съездить на Сицилию, отдохнуть от тяжких трудов, которые свалились на него непосильным бременем, когда он возглавил администрацию города. Не прошло и трех месяцев, как в местной газете появился некролог и его большой портрет в траурной рамочке. Давыденко прочитал слова прощания местной администрации с безвременно ушедшим мэром, которому они пели дифирамбы как деятельному и хозяйственному градоначальнику, так многообещающе взявшемуся за наведение порядка в городе. Например, в плане реконструкции Нефтегорска предложил проект детского парка с аттракционами. Увы, его начинание не успело воплотиться в жизнь. Давыденко открыл первый том из десятка томов дела об убийстве Курочкина. Вот они – показания свидетелей гибели нового мэра. И его, бедолагу, расстреляли, когда он торопился на работу. Неизвестная машина на светофоре поравнялась с машиной мэра и прошила его очередью из автомата. Водитель и охранник выжили, их с тяжелыми ранениями доставили в больницу. Потрепанную «ДЭУ» обнаружили в соседнем дворе, в ней же лежал и автомат. Похоже, у бандитов накоплен целый арсенал, раз они так разбрасываются оружием после совершения убийств. Следов, естественно, киллеры не оставили. Следователи местной прокуратуры в базе данных угнанных машин нашли «ДЭУ». Уже год она колесила по городам и весям, а угнали ее в Краснодарском крае. Хозяин машины уже успел и страховку получить, и подержанной «Шкодой» обзавестись. Тут же прилагалось заявление хозяина машины, где указывались ее данные. Новые хозяева машины даже не стали перебивать номера, так и ездили на ней, пока она не выполнила свою главную задачу.

Давыденко запустил пальцы в свою густую кудрявую шевелюру и принялся массировать голову. Он уже порядком притомился, отслеживая, как местные олигархи тасуют мэров, словно колоду карт, распоряжаясь их жизнями, которые, на взгляд Самарина и Сатановского, ничего не стоили. Каждый хотел поставить на воеводство своего мэра. В этом и заключалась загадка их недолговечного правления и скорого отправления на тот свет.

В кабинет зашел Турецкий.

– Ну что, Гриша? Над чем сидим?

– Слушал кассеты с записями разговоров Самарина, Пиневича, Димы Большого, мэра Курочкина.

– Вот это меня как раз интересует. У тебя дело Курочкина?

– Да, вот целая кипа, читай – не хочу. Еще у меня кассета разговора Певцева и Димы Большого. Как раз Певцев инструктирует Диму Большого, что нужно убрать Курочкина.

– А тебе не попадались упоминания, кто исполнитель заказа?

– Нет, бандитов не нашли. Но есть показания свидетелей, которые видели расстрел Курочкина. И есть машина «ДЭУ», из которой велась стрельба. И автомат нашли, киллеры его бросили в машине.

– Что Певцев, что Пиневич – оба хороводились с бандой Димы Большого. Так что его киллеры без работы не оставались. Наверное, потешались, что перед олигархами стояла общая цель: их руками устранять всех подряд мэров. Эта война могла длиться бесконечно. Прямо в лучших традициях сицилийской мафии. Главное, об этом Курочкине слух пустили: его убили якобы за то, что он присвоил большую сумму бюджетных средств.

– И что же считает местная прокуратура, кто у них такой санитар леса? – сострил Давыденко.

– А это уже другой вопрос. Прокуратура пытается нас убедить, что это народная война. Типа партизанской, только в масштабах большого города. Мэры воруют, народные мстители их отстреливают. Чтобы следующим было неповадно воровать. Да что-то никого из вновь избранных мэров судьба предшественников не пугала. Прямо оторопь берет – как будто этих мэров в одном инкубаторе воспитывали, прививая только алчность и воровские качества.

– А Курочкин еще и владельцем виноградников недолго успел побыть. Кстати, на Сицилии.

– Я же говорю – сицилийская мафия! – рассмеялся Турецкий. – И откуда на него свалилось такое богатство? Наследство получил?

– Самарин от своих щедрот выделил.

– О-о, значит, он у нас не только нефтяной магнат, а еще и плантатор. Какая широта интересов у русских буржуа! Далеко простерлись руки дикого капиталиста. Ну ладно, читай дальше. Пойду к Романовой. Пускай меня тоже удивит чем-нибудь необычным.

В комнате, где сидела в одиночестве Галя Романова, знакомый и уже успевший надоесть Турецкому голос Сатановского кипел от негодования.

«– Прикинь, Антон, этот отморозок Самарин опять меня обскакал. Пока я готовил предвыборную кампанию и выдвигал своего человека в мэры, этот пакостник нанял студентов чуть ли не из всех нефтегорских институтов, и те провели такую агитацию, которая не каждому функционеру в Москве по зубам. Я бы еще, может, не скоро узнал о такой подставе, да мой сынок просветил. Говорит, к ним пришли несколько симпатичных ребят с честнейшими лицами и пригласили помочь людям сделать правильный выбор в пользу Николая Портнякова. И главное, знали, как подъехать. Говорят: вы ведь свое время потеряете, пока будете подъезды обходить да людей агитировать, так мы вам компенсируем потерянное время. Поскольку оно, как известно, деньги. За каждую подпись обещали по сто рублей. Мой Сережка стал их стыдить, говорит: что вы голоса покупаете, это же противозаконно? Молодые люди посмеялись и ушли. А студенты на Сережку накинулись – тебе хорошо, у тебя папаня миллионер. А наши родители за учебу нам отстегивают, на всем экономят, в отпуска годами не уходят.

– Ну, Леонид, вы же могли контрударом ответить – по двести на рыло предложить.

– Опоздал я малость. Дня два людей собирал, институты объезжать – это же с кондачка не делается. А их уже и слушать не стали, некому было – студенты свои деньги отрабатывали. В институты вообще эти дни не ходили, агитацией занимались. Это уже второй человек Самарина у руля города стоять будет. Ну ладно, посмотрим, чем дело обернется. Портняков для меня не темная лошадка, хоть знаешь, чего от него ожидать.

– А чего?

– Да все того же. Получит бразды правления в свои руки, долго не продержится, станет воровать, как и все прежние.

– Народу не понравится… – задумчиво изрек Певцев.

– Еще как не понравится. Народ же у нас неглупый. Не зря Гитлера победил.

– Да, народ у нас ворья во власти не любит. Коль соответствующие органы не могут с ним справиться, всегда найдется какой-нибудь народный герой, желающий освободить родной город от очередного жулика.

– И главное, эти герои не любят афишировать своих заслуг, – загоготал Сатановский».

Галя выключила магнитофон.

– Сан Борисыч, а ведь прав был Меркулов, когда говорил, что гибель всех мэров – дело рук Сатановского и Самарина. – Она повернулась к Турецкому.

– Я теперь и сам вижу… У нас еще этих материалов – читать не перечитать.

– Слушать не переслушать, – подхватила Галя. – Кстати, Поремский и Курбатов когда прибудут?

– Завтра днем.

– Сатановского и Самарина взяли уже в Москве?

– Еще не знаю. Там Меркулов этим руководит. Обещал сразу позвонить, как только их арестуют. А нам пора банду Димы Большого брать. Думаю, им тоже есть что нам рассказать. Если они только не успели дать своим маяк.

– Это как? – не сразу поняла Галя.

– Предупредить об опасности. Чтобы те разбили понт.

– А это что? – удивилась Галя.

– Романова, ты который час слушаешь записи, где лагерный жаргон преобладает над простым человеческим языком. Хотя есть лингвисты, считающие, что блатная лексика обогащает русский язык, ты как-то не торопишься обогащать свой. Расширяй свой кругозор, лапуля.

– А я и расширяю! Но что-то вся эта дрянь плохо запоминается. Вы мне все-таки скажите, разбить понт – это как?

– Разбежаться в случае опасности.

– А-а, смыться?

– Не-а, именно разбежаться. Смываются все вместе, разбегаются поодиночке.

– Усвоила. Спасибо за науку.

– То-то же. Учись у старших товарищей.

Посадка отменяется

Самарин вжался в кресло и закрыл глаза. Слегка подташнивало, легкий самолет ощутимо болтало в воздухе. Вдруг он мелко затрясся, мотор заурчал, как бормашина.

– Ну, Леонид, у тебя и самолет! Прямо аэроплан какой-то доисторический. И вибрирует, как будто его электродрелью пробуравливают.

Сатановский откинулся в мягком кресле, попыхивал сигарой и пренебрежительно поглядывал на Самарина.

– Как раз лучшая модель спортивного самолета. А тебе не нравится – купил бы себе получше. Бомбовоз поустойчивее. Радуйся, что вообще на борту сидишь, а не у ментов в жопе! – Он заржал, обнажив здоровые крепкие зубы.

«Как у лошади», – неприязненно подумал о попутчике Самарин. Он не мог понять, чему Сатановский так радуется. Им действительно повезло, что они успели сбежать буквально из-под носа московского «важняка». Но еще неизвестно, что их ждет впереди. Наверняка Турецкий уже сообщил в Москву, что Сатановский и Самарин дали деру. И когда их самолет приземлится, им даже шагу не дадут ступить. Группа спецназовцев может их захватить прямо на борту самолета. Подкатят свой трап, взбегут по нему – и полный привет! От неприятных мыслей заныло в грудине слева, и Самарин поморщился. Еще недоставало! Как бы инфаркт не хватил… Гул самолета опять стал ровный, и Самарин немного успокоился.

– Слушай, Леонид, а когда диспетчер будет запрашивать наши позывные, мы можем назвать какие-нибудь другие?

– Зачем? – удивился Сатановский, весело поглядывая на трусоватого приятеля.

– Как зачем? – разозлился Самарин. – А что, добровольно дать им себя зашухарить?

– Ну ты рундук! – поразился Сатановский. – Я что, совсем лоханутый – на своем самолете властям сдаваться? Дескать, вот вам я, вот мой кореш, а в придачу самолет! Там, куда мы летим, нас власти встречать не будут.

– А что ж ты не говоришь? Нервы мне зря мотаешь! – обиделся Самарин, а сам облегченно вздохнул. Хоть своего заклятого дружбана он терпеть не мог, но не мог не оценить его предусмотрительности. – Сейчас-то уже можешь меня посвятить в свой план?

– Фу-ты ну-ты, какие мы культурные, – насмешливо прищурился Сатановский. – «Посвятить в план…» Посвящаю, коль тебе так приспичило. Летим в один городок, на заштатный аэродром. Там у меня давнишний знакомый, у нас когда-то были общие дела. И он мне очень обязан. Много лет как обязан. А сейчас наконец расплатится. Правда, мне самому придется ему кое-что в лапу дать. Ну да это не в счет. Он расплатится услугой. Посадит нас на запасную полосу, самолет загонит в ангар, куда давным-давно никто не заглядывал. А мы пересядем в машину и свалим в одно местечко переждать шухер. А там – прощай, Родина. За бугром не пропадем. У тебя же бабки тоже в швейцарских банках работают?

– Само собой. – Самарин слегка ощерился. Его небогатое мимикой лицо могло быть только в двух состояних: либо с плотно сжатыми губами, либо с едва намечающейся улыбкой, которая подтверждала его происхождение от обезьяны. Поэтому живое лицо Сатановского вызывало у него неприязнь. Самарину казалось, что недостойно делового мужчины выражать мимикой свое настроение.

Самолет опять попал в зону турбулентности, Самарин плотно сжал губы и закрыл глаза.

– Смотри не блевани мне здесь! – язвительно предупредил Сатановский и отвернулся к темному иллюминатору. Он перелеты переносил легко и с презрением относился к тем, кто с трудом выдерживал болтанку в воздухе.

Из кабины летчика вышел второй пилот и доложил, что самолет ложится на нужный курс и минут через двадцать они начнут садиться. Самарин еще крепче зажмурил глаза. Посадку он переносил еще хуже, чем взлет. Но тут хотя бы виден конец мучениям. Самолет стал снижаться, Сатановский смотрел в иллюминатор. Внизу проплывали редкие огоньки, место было не слишком заселенное. Вот показались огни посадочной полосы, у правого края стояло несколько машин. Они стояли с выключенными фарами. Самолет выпустил шасси, и, едва колеса коснулись земли, машины как по команде влючили фары. Сатановского пронзила догадка, и он заорал:

– Посадка отменяется! Посадка отменяется! Поднимайся, твою мать!

Но было уже поздно. Самолет стал замедлять свой бег и остановился в самом конце полосы. С двух сторон к нему подъехали машины. Из темноты показался трап, его бегом катили двое в военной форме. Все было так, как представлял себе Самарин. По трапу затопали сапоги, летчик открыл люк, вошли люди в камуфляже и встали у выхода. Военный в чине полковника будничным голосом произнес:

– Именем закона вы арестованы, господа Сатановский и Самарин.

Сатановский не верил своим глазам. Он все продумал, все предусмотрел, что же он пропустил? Где допустил ошибку? Неужели его подвел человек, который обязан ему столько лет своей жизнью? Когда-то Сатановский спас его в тюрьме от верной гибели, когда надзиратель из педагогических соображений избивал молодого вора по голове резиновой дубинкой, норовя попасть ему в висок. И попал бы, если бы Сатановский не оттолкнул надзирателя и не позвал на помощь. Сокамерники устроили такой шухер, что надзиратель поспешно ретировался из неспокойной камеры, а после инцидента опасался туда лишний раз заходить. Так вот какова цена человеческой благодарности!

Второй пилот вышел из кабины и поздоровался с полковником. И тогда Сатановский понял, почему за два часа до отлета первый пилот посоветовал взять второго, поскольку предстоял нелегкий перелет. Он разразился бранью и в адрес летчиков, и спецназовцев, и самого Самарина, который все-таки не удержался и от потрясения не смог подавить рвотный позыв.

Самолет загнали в ангар, беглецов посадили в машину и в окружении «почетного эскорта» повезли в Москву по заснеженной дороге, по обе стороны которой намело сугробы почти в человеческий рост.

Пустой номер

Новенький «БМВ» мчался по широкой улице в левом ряду, и приятно было думать, что любая машина, случайно оказавшаяся впереди, стоит ей помигать мощными фарами, сразу перестроится в соседний ряд.

С «бумерами» не шутят. Известно, кто сидит за рулем таких машин. Водитель гнал уже на скорости сто шестьдесят. Проезжавший навстречу патруль включил мигалку, но Дима Большой пару раз мигнул – свои, мол. Патруль поехал дальше. Загудела сиреной мобила. Дима небрежно сунул в ухо наушник. Ему нравилось, сидя в машине, говорить по мобиле через наушник. Как крутой бизнесмен из американского кино.

– Дима, шухер. Наши денежные мешки отвалили в столицу. Не по своей воле.

– О чем базар? Мы к этому каким краем?

– Воздух принес – зажопить нас хотят. Менты на хвосте сидят.

– Ложись на дно.

– Базар о тебе. Мое дело предупредить.

– Ты прокоцал?

– Сивый выстучал. Только что.

– Дай маяк остальным.

– Не могу, у меня три цента на счету.

– Башмак! Я те че говорил? На счету бабки всегда должны быть!

Дима яростно вырвал из уха наушник, развернулся через две полосы и помчался в противоположную сторону. Приятный отдых у промокашки Викули накрылся. Он всегда готов был к неприятностям. Только не к тому, что у Мокрухи на счету не будет денег. К своим теперь залечь на дно не удастся, неизвестно, за кем из них сейчас фигарят менты. «Урод! Урод! Падла!» – заорал Дима во все горло. Левое веко задергалось в нервном тике, и это привело его еще в большее бешенство. Хотелось на всем ходу врезаться в какого-нибудь козла, чтобы отвести душу. Козлы, как назло, сидели по домам. Ночью в Нефтегорске машины ездили все крутые. Мелькнула мысль, что, раз Сивый прозвонился к Мокрухе и не обмолвился о том, что у него на хвосте менты, можно смело ехать к нему. Сивый мужик надежный. Подставлять не станет. Дима резко свернул направо, едва не врезавшись в светофор, и злобно выругался. Понаставили прямо над дорогой, угол не дают срезать. Он попетлял еще с полчаса по городу. Иногда за ним появлялись машины, он смотрел напряженно, пытаясь понять, кто в них сидит – простой лох или мент в гражданском. Менты поодиночке не сидят. А ему попадались одинокие лихачи либо с бабами. Может, самому всей кодле прозвонить? И время терять на этом? Не, на это есть «шестерки». Самому надо ноги щупать. Может, придется и вовсе ухариться. А кодла и так знает – в случае чего надо разбить понт.

Улица, где кантовался Сивый, была совсем паршивая. Дорога вся разбитая, ее не ремонтировали никогда. Еще бы, за длинным кирпичным забором находилась авторемонтная мастерская, куда свозили тяжелую уборочную технику. Вот она и раздолбала весь асфальт. Дима снизил скорость и едва полз, объезжая эти долбаные ямы. Въехал во двор пятиэтажки. В это позднее время почти нигде в окнах не горел свет. Но его это не пугало. Сивый никогда не открывал плотные шторы на своих окнах второго этажа. У него даже днем в комнату никогда не проникал солнечный луч. Дима припарковал машину прямо к двери подъезда, осторожно зашел и прислушался – в подъезде было тихо. Он взбежал на второй этаж. На условный стук дверь сразу распахнулась, Сивый втащил его в комнату.

– Ты че! Совсем тормоз? Че приперся? Канать надо, а не сходку устраивать.

– Так мне Мокруха прозвонил – шухер, говорит.

– Это я его предупредил. Мне час назад Витька Мусор звонил, дал маяк – наши толстопузые прокололись. Ментура готовит облаву. Я вон уже сидор собрал, обрываться буду.

– И куда намылился?

– Свою тачку оставляю: слишком приметная она у меня. Возьму соседскую, такой рыдван раздолбанный, никто его не остановит. Поеду к одному своему бывшему корешу, там припухну. А ты че делать будешь?

– Я свою тачку не оставлю. Сейчас за город махну, у меня одна серячка есть, пригреет.

– Ты че, Димон, совсем не сечешь поляну? Я тебе как корешу говорю: бросай свою тачку. Ты же центровой, да еще мокрушник! Если нарисуешься, ментяги тебя в момент повяжут. А там сам знаешь – ментовская контора, казенный дом… Да не факт, что в крытке отсидишь. Могут запросто тебе ласты завернуть.

– Не бзди, Макар, я сам боюсь, – сплюнул сквозь зубы Дима. – Прорвусь.

– Ну ты чеканутый! Все, кончай базар, мне хилять пора.

За дверью послышался скрип ступеней. Бандиты затихли, прислушиваясь. Тихие голоса в подъезде выдавали присутствие нескольких человек.

– Мусора… – едва слышно прошептал Сивый и увлек за собой Диму Большого в комнату.

– У тебя есть винтарь?

– В машине оставил. У меня только пукалка и жало.

– У меня тоже. В багажнике «калаш». И гранат несколько.

– Как отходить будем?

– Через балкон.

Прозвенел дверной звонок. Бандиты попятились к балкону и выглянули наружу. Темень, хоть глаза выколи.

– А где фонари? – злобно прошипел Дима.

– Это двор, фонари со стороны улицы. Здесь снегу навалом. Я днем смотрел. Не дрейфь!

Он первый перевалился через перила и тяжело рухнул вниз. Дима перелез через перила, сгруппировался и, согнув ноги в коленях, прыгнул вниз, ожидая, что переломает себе ноги. Но лишь провалился по пояс в сугроб. Рядом шебуршился Сивый, поднимаясь и отряхивая с себя снег.

– Слышь, братан, моя тачка у подъезда. А там менты точно в засаде сидят. Вот херня, у меня там автомат.

– Не боись, Димон. Ща я тебя выведу к гаражам, там соседская тачка. Моя тоже в гараже стоит, через бокс, переложим мой боезапас – и ходу.

Они выбрались из сугробов и рванули по дорожке. Сивый оглянулся:

– Зырь, на балкон выперлись. Но хрена увидят.

– Так они же дотумкают, что мы с балкона сиганули.

– Не факт. Может, я проветривал, а ушел давно. У меня на входной двери даже засова нету. Обыкновенный английский замок. На первый взгляд не поймешь, с какой стороны закрывается. Они же дверь выломали.

Бандиты добежали до гаражей, где тоже было темно, один сиротливый фонарь освещал небольшой пятачок.

– Иди за мной, – потянул Диму за рукав Сивый, и они свернули на еще одну едва заметную тропинку. Сивый быстро открыл свой гараж, забрал свой арсенал, потом фомкой сорвал замок соседского гаража, переложили оружие в машину соседа. Сел за руль, но заводить мотор не стал.

– Толкани машину! – сказал он корешу, а сам выкрутил руль, чтобы она легко покатила с небольшой горки на дорогу. И только там завел мотор.

– Лучше бы на твоей тачке погнали! – упрекнул кореша Димон, с отвращением рассматривая старенький «Москвич».

– До первой ментуры? Ты не смотри, что этому «москвичонку» лет десять. Дядя Миша его вылизывает, целыми днями под ним лежит.

– Такой он мазевый, этот «Москвич», что под ним лежать надо днями.

– Профилактикой занимается. Тут мотор – зверь. Он новый купил. Хвастался, что у вдовы какого-то жмурика. Машина вся всмятку, а мотор целехонек.

Мела метель, ветер свистел, как Соловей-разбойник, Сивый невозмутимо крутил баранку, а Диму Большого колотило, как с большого бодуна.

– Че это у тебя трясун, как будто ты сломался? Совсем слетел с катушек? – В голосе Сивого Димон услышал нотку сочувствия, и это его взбесило.

– Закрой свое хайло! – грубо рявкнул Дима. Ему самому было неудобно, что он не может совладать с нервным напряжением.

– Не кыркай, – спокойно ответил Сивый. – Пока сидишь со мной, у тебя есть шанс. Ишь расфордыбачился… Мне вообще-то совсем в другую сторону.

Они уже выехали на автостраду, и Дима немного успокоился. Оба молчали.

– Далеко до твоей серячки? – наконец прервал тишину Сивый.

– Час езды.

– Ну скоро уже приканаем. Я вот думаю, может, у вас там тоже привалиться? Пока менты лютуют…

– Валяй, если моя матрешка не вытурит. Ей групповуха не по кайфу.

– Сговоримся.

Дорога была пустынная, раза два навстречу промчались огромные трейлеры. Бандиты совсем уже успокоились. Пока не увидели пост ГАИ. Он возник из темноты, как призрак, от которого бежишь в страшном сне. Из будки вышел гаишник и знаками велел остановиться. Сивый начал сбрасывать газ, но Димон заорал:

– Жми! Газуй! На кой хрен тормозишь?! – Глаза у него были совсем бешеные, и Сивый нажал на газ. В такую погоду запросто можно не только оторваться от преследования, но и спрятаться где-нибудь в пути. А так – еще неизвестно, что за намерения у гаишника. Может, у него уже ориентировка на бандитов. Тогда кранты.

Машина с визгом рванула, гаишник что-то заорал вслед, подбежал к своей машине. Из будки выскочил еще один в милицейской куртке, запрыгнул следом за первым в машину, и началась погоня.

– Жми! Жми! – орал как заведенный Димон. Но Сивый и так выжимал из машины все, на что она была способна.

– Где-то здесь поворот направо, там роща, зырь, можем там ухариться!

Сивый почти наклонился к лобовому стеклу, чтобы разглядеть поворот направо. Наконец ему показалось, что он видит рощицу в стороне от дороги. Он погасил фары, чтобы их не видели с дороги, и рванул напролом по занесенной снегом боковой дороге. Машину повело юзом, он изо всех сил вцепился в руль, чтобы удержать его в руках, и заметил стволы деревьев, когда было уже поздно. Но он успел утопить ногой тормоз. Сначала их бросило вперед, машину с глухим ударом сильно стукнуло об дерево, но ремни безопасности их удержали. Оба обалдело смотрели вперед на разбитое вдребезги стекло. Мелкие осколки засыпали всю панель машины и ее капот, колени тоже были усыпаны осколками. В машине свистел ветер.

– Ч-че т-такой к-колотун? – спросил сиплым голосом Димон. У него стучали зубы и судорога свела челюсти.

Сивый оглянулся.

– Считай, на природе отдыхаем.

Димон тоже оглянулся. Заднего стекла как не бывало.

– Вот сука! – выругался он. – Прикандехали! Давай выбираться, дальше пешком потрюхаем.

Они с трудом выбрались из машины. Со стороны Сивого дверца машины уперлась в дерево, а Димон так и не справился со своей дверцей, которую заклинило от удара. Пришлось выползать через переднее окно.

– Все руки изрезал, – пожаловался Сивый Димону, вытирая кровь об штаны.

Завывал ветер, метель залепляла снегом лицо и глаза. В темноте совершенно непонятно было, куда идти.

– Где твоя хреновая деревня? – заорал Сивый. У него уже тоже закончилось всякое терпение.

– Щас… Скажу… – прохрипел Димон, не представляя, где они находятся.

– А дорога где?

– Откуда приехали…

Сивый затоптался на месте, кружа вокруг машины, пытаясь сообразить, откуда они приехали. Когда они съехали с дороги на заснеженную целину, их так заносило, что он не смотрел по сторонам, лишь бы справиться с рулем. Выбрав наконец направление, он потряс Димона за плечи. Тот стоял как истукан и дрожал от холода.

– Пошли туда, вроде там дорога. Я только винтарь прихвачу. А ты возьми гранаты в карманы.

– У меня грабли, на хрен, отмерзли. А ты мне еще гранаты суешь.

– Грабли в рукава спрячь. Так вернее…

Они выбирались по сугробам, падая и поднимаясь на четвереньки, ругаясь и проклиная метель, гребаную машину соседа дяди Миши, ни в чем не повинную деревенскую зазнобу Димона и, главное, всех легавых, которые беспредельники, вязалы, дубаны, жабы, злыдни, ментяги, мусора, падлы, погоны, сапоги, серые бароны… И когда Димон из длинного синонимического ряда, посвященного доблестной милиции, припомнил тухлых ментов, тут они и вышли на дорогу, где их ждала ментовская машина с надписью «ГАИ». Двое в милицейских куртках наблюдали за продвижением шатающихся фигур, сидя в теплой машине, в то время как оба бандита брели, опустив низко головы, потому что встречный ветер залеплял им снегом глаза. Произошла историческая встреча. Винтарь висел за спиной у Сивого, и он не успел за ним даже потянуться. Гранаты постукивали в кармане Димона, но скрюченные от холода пальцы не справились бы с чекой при всем желании. Обезоружив бандитов, майор Глушко присвиснул:

– Сдается, мы их задержали! Теперь нам благодарность вынесут. А то и премию дадут ко Дню защитника Родины.

– Скорее уж ко Дню милиции, – поправил его сержант Мазаев.

– Ждать долго, аж до ноября. А День защитника Родины на носу.

Замерзших бандитов посадили в машину, на руках защелкнули наручники, и сержант Мазаев назидательно провозгласил:

– Могли и коньки отбросить. Мороз минус тридцать. Что это вы так долго копошились? Мы даже ждать утомились.

Сивый с трудом разлепил замерзшие губы и прохрипел:

– А как вы нас увидели? У вас же фары не горели.

– Мы тоже не пальцем деланные – фонарями себя выдавать. Темнота! У нас прибор ночного видения! – важно ответил Мазаев.

В машине хрипела радиосвязь. Мазаев назвал свои позывные и доложил, что бандитов обнаружили на сорок пятом километре недалеко от деревни Столбцы. Обошлось без стрельбы, потому что бандиты отморозили руки. При этих словах Димон встрепенулся и заорал:

– Три копейки, мусор, ночник красноперый! Если бы не ты, мы бы уже уканали, хрен нас достали бы!

– Заткнись, бельмондо. Ты теперь не пахан, ты теперь люмпик.

Димон затрясся от бессильной ярости, но Сивый пихнул его плечом:

– Кончай трещать. Не он тебя центровиком ставил, не ему снимать.

Димон заскрипел зубами и с ненавистью уставился в спину Мазаеву. На посту ГАИ их уже поджидала машина с операми. Сдав с рук на руки бандитов, гаишники весело отправились в свою будку праздновать нечаянно совершенный подвиг. Молодой опер, принимая задержанных, посмотрел на бандитов и сухо сказал:

– Ваш побег – пустой номер. Все посты ГАИ были предупреждены. Не на этом, так на следующем вас бы все равно повязали.

Турецкий читал показания Димы Большого. Перед ним раскрывалась картина постепенной деградации человека, у которого были все шансы стать нормальным гражданином общества.

Младший сын в скромной обычной семье, отец – электрик в ЖЭКе, мать там же бухгалтер. Простые люди жили честно, воспитывали своих сыновей так же, как воспитали их самих собственные родители. Старший сын закончил школу. Пришло время служить Родине – и его зачислили в морскую часть Тихоокеанского флота. Отслужив свое, там же и остался. Устроился работать на рыболовецкое судно механиком. Младший сын до десятого класса учился средненько. С неба звезд не хватал, но было у него увлечение – занимался боксом. Ростом его природа не обидела, вымахал Дима Дунаев под два метра. Физические данные у него были отличные. Его заметили, тренер прочил ему успешное спортивное будущее. И действительно, Дима по природе обладал отличными бойцовскими качествами. Вот только начала ему мешать звездная болезнь. Побеждая раз за разом противника, он возомнил о себе, что непобедим. И когда однажды не поднялся после нокаута, возненавидел своего противника, как смертельного врага. Когда судьба опять свела их на ринге, он хотел одного – отыграться. Но опять проиграл. Разочарованные лица его фанатов из молодежной тусовки, где он был первым человеком, вызвали у него злобу. Значит, когда он победитель, его готовы носить на руках. А стоило дважды проиграть, он потерял для них всякий авторитет?! Дима стал вынашивать план мести. Он чувствовал, что в открытом бою Женьку Круглова ему не победить. Пока не победить. Значит, чтобы опять стать первым, его нужно как-то устранить. Мысль ему понравилась. И однажды он подстерег своего врага, когда тот возвращался после дискотеки домой. Зашел за ним в подъезд и проломил ему кирпичом голову. Дима и сам не знал, хотел он Женьку просто запугать или действительно желал избавиться от него навсегда. Получилось – навсегда. Женька остался инвалидом. И никто так и не догадался, чья рука поднялась на юного боксера. Дима Дунаев опять был первым среди всех. Тогда он уверовал в свою безнаказанность и решил, что любую проблему можно решить силой.

В одиннадцатом классе у него начались проблемы с физикой. Учитель пригрозил, что выпускной экзамен Диме не сдать, если он не станет заниматься. И Дунаев дождался, когда учитель возвращался после школьной консультации домой, и вошел следом за ним в подъезд. Он действовал по однажды уже проверенной схеме. Но в этот раз кирпич завернул в газету, чтобы не бросался в глаза, когда шел с ним по улице. Учитель упал, даже не поняв, что с ним случилось. А Дима спокойно отправился домой. Экзамен по физике принимала учительница их же школы Любовь Семеновна, пожилая женщина предпенсионного возраста. Отпетые двоечники почитали за счастье сдавать ей экзмен – она всем ставила «тройки». И Дима получил свою вожделенную «тройку». А после экзамена за ним пришли из милиции. На газете, в которую был завернут кирпич, был записан адрес Диминой квартиры. Газету «Вечерний Нефтегорск» выписывал его отец. Учитель выжил, через год скитаний по больницам и нескольких операций он даже смог приступить к работе. Но все знали, что в теменной кости черепа у него вживлена металлическая пластинка.

Дима провел в колонии для несовершеннолетних один год, потом его перевели во взрослую тюрьму, где он провел еще два года и обучился у взрослых зэков всему, что так необходимо, когда выбираешь для своей жизни криминальный путь. Второй раз он сидел уже за вооруженный разбой и поднаторел в тюремных законах так, что с ним стали считаться. Еще в тюрьме Дима за свой рост получил кличку Большой и о своей фамилии вспоминал только тогда, когда приходилось предъявлять паспорт. После двух отсидок он уже не хотел возвращаться к обычной жизни. Она казалась ему пресной и убогой. Сколотил банду, которая во всем ему подчинялась. Кулак у него был увесистый, характер непредсказуемый и опасный. Ему было уже недостаточно обычных выбиваний долгов, крышевания, рэкета. Хотелось каких-то настоящих дел, заказов от больших людей. Так на него вышел сначала Певцев, а потом и Пиневич. Дима Большой выполнял заказы обоих, находя в этом особую пикантность. Никто из заказчиков не догадывался, что бандит работает на обоих. А поскольку вражда между двумя крупными нефтекомпаниями продолжалась уже не один год, Дима Большой знал – работы у него будет еще надолго.

К тридцати годам он даже успел жениться, обзавестись сыном. Но семейная жизнь не сложилась, жена не умела восторгаться его успехами, когда он в хорошем расположении духа хвастался, как при одном звуке его имени все эти «лохи» готовы и деньги выложить, и сами проситься под его «крышу». Она хотела тихого семейного счастья, а муж приходил после своих вылазок взвинченный, с бешеным блеском в глазах, нередко пьяным и страшным. Однажды, чтобы доказать ей, что даже после пьянки с дружбанами он в состоянии контролировать свои действия, он решил продемонстрировать свою меткость и открыл в комнате стрельбу. Она бы еще с этим смирилась, если бы он не усадил ее на диван с маленьким сыном и не стал стрелять из пистолета, выписывая отверстиями от пуль на белой стене аккуратную дугу в виде арки прямо у них над головой. Действительно, рука его не дрогнула. Пули влетали в стену красивым полукругом, сыпалась штукатурка на голову обезумевшей от страха жены и ревущего малыша. Но она боялась пошевельнуться, чтобы муж не задел их пулей. Показав свое мастерство, Дима улегся спать, на прощание приголубив рукой зашедшегося в плаче малыша и остолбеневшую жену. Утром он их уже не застал. Она оставила все – и свою одежду, и детские игрушки. Забрала только документы – свои и сына – и выгребла из их домашнего сейфа ровно половину денег. Дима пришел в ярость, пытался их разыскать. Больше всего его привело в бешенство то, что она посмела забрать деньги. Но найти ее не смог. Ее родители в испуге твердили, что не видели ее уже больше месяца. Он им поверил, поскольку запретил ей общаться с родными. Других родственников у нее не было. Он так никогда и не узнал, куда исчезли его жена и сын. После их ухода он еще больше лютовал, и на кровавом счету его банды числилось не одно убийство. Но действовал он всегда так продуманно и хитро, что до сих пор все их операции проходили успешно. Это в последнее время он стал поручать дела своим помощникам и тут же очень пожалел об этом. Несколько провалов показали, что он сам должен все держать под контролем.

Турецкий допрашивал Диму Большого, а тот отвечал на все вопросы продуманно и подробно. И если бы не его странное высокомерие, Александр Борисович мог бы предположить, что бандит решил помочь следствию в обмен на какие-то послабления при вынесении приговора. Но очень скоро Турецкий понял позицию Димы Большого – тот гордился своими «подвигами». Его извращенное криминальное сознание рисовало ему картину будущей славы не только в среде себе подобных. Он жаждал, чтобы о нем писали в криминальной хронике в газетах. И даже, чем черт не шутит, может, о нем даже снимут документальный фильм, где во всех подробностях, красочно – возможно, даже с его участием – будет описана его богатая яркими событиями жизнь. Он уже успел небрежно обронить, что, если журналисты пожелают взять у него интервью, он возражать не станет. Турецкий сначала изумленно вытаращился на него, а потом едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Он овладел собой только по одной причине: чтобы не разозлить Диму Большого, пока тот так охотно дает показания. Турецкий сразу понял, что бандит обладает невероятным самомнением, и для пользы дела лучше пока сыграть на этой струне.

А Дунаев давал показания, жалея только об одном: время допроса по закону ограничено. И каждые четыре часа его отводили в камеру, где убогая обстановка совсем не соответствовала тому вдохновению, которое он испытывал, подробно описывая детали совершенных преступлений.

Турецкий перечитывал показания Дунаева, когда к нему зашел Грязнов. Александр Борисович поделился своими впечатлениями:

– Сколько работаю, никак не могу взять в толк, откуда берутся подобные нелюди. Если бы он рос в криминальной среде, тогда понятно. Пример перед глазами, никаких моральных устоев, полное отсутствие представления о нормальной человеческой жизни, всякое такое. Но когда человек растет в нормальной семье, где мать-отец трудяги, учат только хорошему, старший сын тоже может быть примером для подражания… Откуда у этого Дунаева возникло желание крушить, убивать, подчинять себе отбросы общества? Почему у человека возникают в мозгу аномалии, которые делают из него убийцу? Да к тому же возводящему убийства в степень геройства?

– Я когда-то читал книгу, не помню ни автора, ни названия. Там одного такого криминального типа подвергли научному эксперименту. Вживили в его мозг некое вещество. И как только в его голове возникала мысль о каком-нибудь чудовищном поступке, он начинал испытывать дикую боль. Голову прямо разрывало от этой боли. Хочешь не хочешь, все криминальные мысли приходилось гнать от себя подальше. Жить-то охота.

– Ну это из области фантастики.

– Если бы наши научные светила придумали такой проект, мы бы потеряли работу.

– Ну и ладно. Я бы пошел в водолазы. Такая романтическая профессия… Люблю наблюдать жизнь на глубине моря. Мы как-то с Иркой в Коктебель ездили отдыхать. Она весь день на солнышке жарилась, а я под водой сидел. Вернулись – она вся загорелая, свеженькая, сразу видно – человек на юге побывал. А я бледный, как будто весь отпуск проболел. Зато впечатлений набрался! Три года вспоминал.

– Помню, помню этот твой отпуск. Мы тогда решили, что Ирина тебя оштрафовала за твое плохое поведение и весь отдых продержала под арестом в номере… А насчет того, откуда такие нелюди берутся, я сам регулярно задаюсь этим вопросом. И никогда не нахожу ответ, что естественно. Потому как нам не понять психологию убийцы, а им не понять психологию нормального человека. Значит, будем продолжать делать свое дело. А изучать подводный мир в свободное от работы время. В качестве хобби.

– Вернемся к нашим баранам, как гласит восточная мудрость. Сколько уже повязали бандитов из группировки этого «супергероя» Дунаева?

– Сейчас под арестом восемь человек. Шестеро в бегах. Наши оперы работают с ними не покладая рук. Количество материала растет, тома дела распухают, скоро придется на тележке возить. Поремский и Курбатов вовремя приехали.

– За тем и вызывали. Что касается ведения допросов, они у нас спецы.

– Пойдем заглянем к твоим «спецам». Они сейчас допрашивают одного мясника.

Посреди комнаты на стуле сидел набычившийся громила. Руки, закованные в наручники, мешали облокотиться на спинку стула, и он наклонился вперед. Оглянувшись на вошедших, он скользнул взглядом по лицу Грязнова, а на Турецком задержался.

– Что, бугай, влопался? – Турецкий узнал своего недавнего преследователя, когда они с Огородниковым едва не расплатились жизнью во время «экскурсии» в музей.

Тот ничего не ответил и отвел взгляд, всем видом выражая свое презрение к генералу.

– Ну что замолчал? Щебечи дальше, – подстегнул Поремский допрашиваемого.

– …Ну тогда я нажал на газ и протаранил его тачку, – неохотно продолжил свой рассказ мордоворот.

– О ком речь? – перебил его Турецкий.

– О мэре под номером четыре, Николае Портнякове. Выясняем, кто подстроил автомобильную аварию, в результате которой Портняков погиб, – ответил за амбала Поремский. И задал следующий вопрос: – Откуда ты знал, что Портняков будет проезжать именно в это время по улице Нефтяников?

– Его вел Санай, он у него сидел на хвосте от самого дома. А мне по рации передавал его маршрут.

– Кто дал команду убить Портнякова?

– Дима Большой. А ему кто – меня не колышет. Мое дело маленькое.

– Да, такое маленькое, что на десять лет точно потянет. В последнюю ходку сколько отбарабанил?

– Семь лет, от звонка до звонка.

Турецкий и Грязнов вышли.

– Галя как раз вчера читала дело о гибели Портнякова, – сказал Грязнов. – Против него ведь тоже было возбуждено уголовное дело. За «превышение должностных полномочий». Сначала я думал, что слухи о его художествах преувеличены. Но факты подтвердились, он действительно построил на бюджетные деньги семьдесят два коттеджа на берегу Черного моря и продал их. А денежки себе. Кстати, львиную долю денег он успел перевести в швейцарский банк. И собирался в ближайшее время ими там воспользоваться.

– Откуда известно?

– У него в загранпаспорте уже стояла швейцарская виза.

– Он что, собирался там остаться?

– Вряд ли. Виза на две недели. А по окончании действия визы его при первой же проверке выдворили бы из страны. Думаю, хотел просто отдохнуть, пошиковать. Да не успел.

– Понятно.

Вот и сбылись «пророческие» слова Певцева, когда он с Сатановским говорил, что народу может не понравиться, если Портняков тоже окажется вором. Только «народом» он считал именно себя. Поскольку это он дал команду убить Портнякова. С согласия Сатановского, естественно. Дима Большой на допросе подтвердил, что указание убрать Портнякова он получил именно от Певцева.

– А остальные бандиты ведь тоже раскалываются… Наши следователи даже особых усилий не прилагают.

– Еще бы, если их главарь рот открыл, чего им играть в несознанку? Раз уж загремели, им только и светит, что срок мотать. Так что теперь стараться будут, закладывать друг друга, топить, чтобы на меньший срок попасть.

В гостиницу Грязнов и Турецкий вернулись в одиннадцатом часу. В номере Грязнова делились впечатлениями трудного дня, вспоминая особенно яркие эпизоды.

– Ты знаешь, Слава, что мне не дает покоя? – вдруг перебил сам себя Александр Борисович. – Мы с тобой до сих пор не выяснили истинное имя Зорге. Человек провел такую грандиозную работу, жизнью рисковал ради дела, а мы его называем чужим именем. Пора бы уже познакомиться по-настоящему. Утром свяжемся с ним, пускай представится.

Грязнов согласно кивнул:

– Пускай, страна должна знать своих героев. А что ты о нем знаешь вообще?

– Никаких подробностей, кроме того, что мне успел сообщить Огородников. Он с ним воевал в Чечне.

– Судя по шрамам на его лице, воевал он храбро.

– Да, он прошел огонь и воду. Служил в подразделении Майкопской бригады. Один из немногих остался в живых после новогоднего штурма Грозного. Помнишь, эта бригада почти целиком погибла в грозненской мышеловке, когда министр обороны приурочил штурм к своему дню рождения. А потом еще не раз попадал в тяжелейшие ситуации. Из последнего боя его вытащила нынешняя его жена, Теплякова. Жизнь ему спасла, на себе тащила под пулями.

– А-а, теперь она ему здесь помогала, – вспомнил знакомую фамилию Грязнов, – это же у нее в больнице Романова встречалась с Зорге?

– Ну да, настоящая боевая подруга. Бывают же женщины – первые подруги мужьям… – почему-то погрустнел Турецкий.

Грязнов не придал значения особому тону Турецкого, думая о чем-то своем.

– Кстати, – наконец подал он голос, – я когда летел в Нефтегорск, познакомился в самолете с одним американцем, он сидел рядом со мной. По-русски чешет, будто на родном. Рассказывал, что всю Россию исколесил, работает спецкором в «Тайме». О Чечне говорили…

– А, вот почему ты вдруг этого америкашку вспомнил? – понял наконец Турецкий, почему Грязнов заговорил о журналисте.

– Он в Чечне был четыре раза. Говорит, иногда думал, домой живым не вернется. По ним, журналистам, русские солдаты стреляли. Для острастки, уж очень они иностранных журналистов не любят. Сказал, есть даже такая книга – «Журналисты на чеченской войне», где собран материал о всяких инцидентах, когда журналисты и ранения получали, и гибли.

– Может, привирает? Что-то я не очень верю этим американцам.

– Приеду в Москву, не поленюсь, узнаю, есть ли такая книга, почитаю.

– Лучше бы он в своем «Тайме» писал, сколько чеченцы нашего народа положили. И сколько в рабство берут. И что с пленными делают.

– Об этом он тоже писал. А еще мы с ним говорили о численности чеченских войск. И ты знаешь, что интересно? Его данные отличаются от тех, что наши генштабисты давали. Утверждает, что у него свой, надежный источник.

– Точно врет, – убежденно перебил его Турецкий. – Вечно они знают о нас больше, чем мы сами, прямо зло берет. Лучше бы вели счет своим погибшим в Ираке.

– Насчет Ирака, – тут же подхватил Грязнов. – Этот Джон еще рассказывал о наемниках в чеченской армии. Говорит, по оценкам генштабистов, чеченцы навербовали около шести тысяч наемников – из Ирака, Турции, Таджикистана, Прибалтики, Украины. А чеченцы хоть и признают, что на их стороне воюют наемники, скромничают, говорят, что две-три тысячи человек. Видишь, какая разница? Интересно, чьи данные достовернее? Про одного иорданца рассказывал, чеченского происхождения. Его семья в Иорданию эмигрировала еще 1902 году, но он всегда ощущал Чечню своей родиной. Потом приехал в Грозный, хотел открыть свое туристическое агентство. Но попал на войну. Продемонстрировал Джону короткоствольный пистолет-пулемет, который его приятель придумал. Представляешь, стреляет без осечек двадцать пять раз подряд. Они его называют «борз», то есть волк, в честь волка на своем гербе. Дудаев себе такой один из первых взял, очень он ему нравился.

– Ты смотри, сколько этот америкашка информации нарыл. Как его еще не подстрелили наши или чеченцы? Не заметил, кому он симпатизирует больше?

– Я спрашивал, но он как-то уклончиво отвечал. Сначала, сказал, считал военные действия России справедливыми, потому что она хотела сохранить территориальную целостность. Но осуждает приемы, которыми российские власти пытаются обеспечить это единство. А потом пришел к выводу, что нарушается право нации на самоопределение. Ссылался на два главных принципа ООН, которые вошли между собой в конфликт, – принцип территориальной целостности государств и право наций на самоопределение. Дескать, права человека пали жертвой этого конфликта. А потом я на него разозлился, потому что он так снисходительно заявил мне, что Россия нуждается в помощи, надо помогать зачаткам демократии.

– Вот за это я их всех терпеть не могу – за их высокомерное к нам отношение. Ты ему хоть ответил достойно, что мы не нуждаемся в их помощи?

– Я ему сказал, что они тоже нарушают права человека: и когда бомбили Югославию, и теперь, когда вторглись в Ирак. И что, получается, это можно? Я ему сказал, что чеченский вопрос – это внутреннее дело России.

– А за каким фигом он приперся в Нефтегорск? Что ему тут нужно?

– Не поверишь, его здесь опять же чеченский вопрос интересует.

– Это еще каким образом? При чем здесь Чечня?

– А у него есть сведения, опять же из надежных источников, что средства на закупку современного вооружения чеченских бандформирований поступают от торговли наркотиками и нефтью. И след ведет сюда. Хочет на месте разобраться, найти связь между добычей нефти в Нефтегорске и поставкой современного оружия в Чечню.

– И не боялся он с тобой поделиться своими планами? Удивительно.

– Так я же в генеральских погонах был, чего ему меня бояться?

– Действительно, и рожа у тебя не бандитская, и на нефтяного олигарха ты непохож. Обыкновенный милицейский генерал, каких пруд пруди, – пошутил Турецкий.

– Кстати, я этому Джону под занавес сказал, что права человека нарушаются самими же чеченцами по отношению к своему народу. Вспомнить хотя бы публичные казни в 1997 году по приказу судов шариата.

– А этот журналюга тебе что в ответ?

– А этих журналюг ничем не проймешь. Говорит: «А-а, когда это было, еще при покойном Масхадове. Он, кстати, сам заявлял, что народ, в общем, одобрял столь драматические меры насаждения законности и порядка». Что с ним дискутировать, все равно они нас не понимают и никогда не поймут. Но мы с ним простились по-дружески, обменявшись крепким мужским рукопожатием. Все-таки мир надо укреплять, даже с этими, которые вечно суют свой нос в наши внутренние дела. Пойду-ка я спать, дружище. Времени-то второй час, завтра у нас с тобой еще предстоит беседа с тайным агентом. Не знаю как тебя, а меня любопытство аж распирает.

Грязнов тяжело поднялся и направился к двери. В гостинице было тихо, все уже давным давно спали. А Турецкий еще долго не мог сомкнуть глаз, заново переживая события прошедшего дня.

Когда тайное становится явным

– Агент Зорге, – по-военному представился он Грязнову и Турецкому, – усмехнулся и добавил: – Капитан Кулаков, офицер запаса.

– Вы уж извините, капитан, что не до официального знакомства было. События так стремительно развивались, что только сейчас можем спокойно поговорить, познакомиться с вами. Расскажите о себе, а то Огородников мало что успел о вас рассказать.

– Воевал на Северном Кавказе, чудом выжил в боях под Грозным. Да что говорить, не раз с жизнью прощался. До сих пор бои снятся, товарищи мои, которых похоронить успел. Честно говоря, не люблю вспоминать события тех лет.

– Понимаю, капитан, а имя-то ваше какое?

– Валентин я, Огородников меня Валиком называл, – вздохнул капитан. – Такая обида – Иван в боях выжил, хотя тоже столько раз на волосок от смерти был, а в мирное время бандитская пуля сразила. Вот он настоящий герой. Он вам рассказывал, как в 1995 году его подразделение отбило у чеченцев БТР-90?

– Нет, о его боях в Чечне он вообще ничего не рассказывал.

– Говорю же, тяжело вспоминать, – опять вздохнул Кулаков. – А тогда эта история долго скрывалась, только в начале 1996 года слух пронесся, что эти БТР-90 – самая последняя российская модель, которая еще и на вооружение российской армии не поступала. А у чеченцев уже была. Я потом через надежные источники узнал, что двадцать пять штук БТР-90 были закуплены на Арзамасском заводе Службой безопасности президента России, когда ее начальником генерал Коржаков был. Но к тому времени, когда наши их у чеченцев отбили, в Службе безопасности этих бронемашин не было. Назначили следствие, которое ни к чему не привело. Я к тому, что первую бронемашину именно Огородников отбил. Со своими бойцами, конечно. Вот тогда он и получил одну из своих боевых наград.

– Я слышал об этой истории с БТР-90. У меня друг в Генштабе Министерства обороны работал, рассказал мне сугубо конфиденциально. Только это, я так думаю, уже ни для кого секретом не является. Говорил, что у чеченского руководства на то время были средства и на закупку вооружения, и на то, чтобы эти закупки не вызывали излишнего интереса у высоких российских властей, – вмешался Грязнов, который слушал капитана и дымил сигаретой.

– А откуда у чеченского руководства такие средства, не говорил твой друг? – спросил заинтересованно Турецкий.

– Говорил, только я тебя огорчать не хочу.

– Ну-ка, ну-ка, объясни, что меня так огорчить может?

– Что журналист Джон, о котором я тебе давеча рассказывал, пронюхал кое-что, не врал он про свои надежные источники информации. Средства эти поступали от торговли нефтью, я же тебе говорил. В Москву прилетим, надо нажать на Сатановского и Самарина. Может, они тоже в этом деле замешаны.

– А их уже взяли? – оживился Кулаков.

– Еще вчера. С самолета сняли. Для них это было полной неожиданностью. Сатановский план разработал, как улизнуть и затаиться. Но самолет едва приземлился, как группа захвата уже на борт поднялась, повязали наших олигархов. Вовсю дают показания. Но вы лучше о себе расскажите, о том, как в последнем бою вас жена спасала. Мне Огородников в двух словах сказал, хотелось бы подробности узнать.

– Да я тогда ранен был тяжело, к тому же контужен, она меня вытащила буквально из-под носа чеченских бандитов. А я без сознания был, долго не разговаривал. Потом сопровождала в Ростов, я там в военном госпитале находился, на длительном лечении. Она рядом была, в этом же госпитале работала. Пришел в себя, подлечился, это Людмила меня к жизни вернула. А затем к себе и забрала. Потом мы с ней перебрались в Нефтегорск, у нее здесь квартира оставалась. Людмила работу сразу нашла – врачом-ординатором местной клиники. А потом объявился мой армейский друг Огородников. Разыскал меня не без труда. У него идея возникла – внедрить меня в службу безопасности к Певцеву в фирму «Интернефть», агентурной работой заняться. Я, конечно, сразу согласился. В армии уже служить Родине не могу – здоровье не позволяет, а знания и опыт остались. Решил послужить Отечеству в качестве секретного агента. Рад, что моя работа помогла расследованию преступлений. Только ничего героического я не совершил, это Иван разрабатывал план, это его идея.

– Огородников разрабатывал план, вы, капитан, осуществляли его, рисковали жизнью. Без вас мы не смогли бы раскрыть эти тяжкие преступления. Мы обязательно обратимся к нашему руководству с ходайством о представлении вас обоих к правительственным наградам.

– Жаль, Иван ничего не узнает, – посокрушался Кулаков.

– Очень жаль, – согласился с ним Турецкий. – А знаете, капитан, что мне сейчас пришло в голову? Не хотите ли вы с нами в Москву слетать? Хоть на недельку-другую. Хотим вас лично представить нашему начальству.

Кулаков радостно улыбнулся, его серые глаза весело заблестели, он провел рукой по своим русым волосам и решительно сказал:

– Хочу, я в Москве давно не был, изменилась, наверное, до неузнаваемости.

Турецкий, улыбаясь, смотрел на него, смутная догадка мелькнула в его голове.

– Капитан, такой неожиданный вопрос. Вы не слышали о вашем тезке, Валентине, только Куликове? Тоже капитан, как и вы, воевал в Чечне, пропал без вести во время боя с боевиками.

– Слышал, конечно, потому что Куликов – это я, – заулыбался капитан.

– Да что вы?! – всплеснул руками Турецкий. Его эмоциональный вскрик вызвал у Грязнова недоумение, и он вопросительно посмотрел на товарища.

– Слав, я тебе потом все расскажу, – отмахнулся от него Турецкий. – Я этого человека уже полгода ищу. – И тут же отвернулся от друга, засыпая Кулакова, а теперь уже Куликова, вопросами: – Почему у вас другая фамилия? Почему вы так долго не объявлялись?

– Да это целая история, – принялся рассказывать Куликов. – У меня после контузии речь была нарушена, нечетко говорил. И когда в госпитале военный дознаватель задавал мне вопросы, отвечал с трудом. Вместо своей фамилии Куликов у меня получилось Кулаков. Он так и записал. Документы мне выдали на новую фамилию, так и пошло – Кулаков да Кулаков. Решил уже не исправлять, не морочить себе, да и людям голову. Родителей у меня нет, давно умерли. Братьев-сестер тоже нет, я единственным сыном был в семье. Жене я с любой фамилией годился, – пошутил он. – Огородников тоже быстро привык к моей новой фамилии. Так и остался Кулаковым. Решил – фамилия боевая, пускай такая остается, – опять улыбнулся он своей шутке.

– Прямо фантастика, что вы наконец нашлись, – радовался Турецкий, не обращая внимания на удивление Грязнова. Тот никак не мог взять в толк, почему его приятель, который обычно не отличался особой эмоциональностью, находится в состоянии настоящей эйфории.

– Завтра мы собираемся возвращаться в Москву, – вмешался Грязнов, – так что ловим вас на слове. Заказываем билет и на вас.

– Да, конечно, – согласно кивнул Куликов. – А следствием кто дальше будет заниматься?

– Дело об убийствах мэров раскрыто, дальше следователь Поремский продолжит, будет доводить дело до суда. А мне сегодня с утра уже Меркулов звонил, призывает возвращаться к своим обязанностям. Я ему срочно нужен в ипостаси старшего помощника генерального прокурора, – объяснил Турецкий. – Нам тут нужно завершить кое-какие дела, отдать последние распоряжения. А вам, капитан, наверное, спросить разрешения у вашей жены. Вдруг она вас не отпустит? – шутливо закончил он.

– Почему? – удивился Куликов. – У нас с женой полное взаимное доверие. Конечно, я ее должен предупредить, что собираюсь на недельку в Москву. Но ей и в голову не пришло бы возражать.

– Какая у вас понимающая жена, – порадовался Турецкий за капитана.

– Боевая подруга, – с достоинством ответил Куликов.

Самолет низко гудел, рассекая рваные облака и выбираясь на голубой простор. Турецкий задумчиво смотрел в иллюминатор, на душе было покойно и благостно. Наконец-то он смог выполнить данное Ирине обещание. Он взглянул на Куликова, тот откинулся в кресле и думал о чем-то своем.

– Капитан, а давайте мы с вами прямо из аэропорта ко мне домой отправимся? – предложил Турецкий. – За нами машина из прокуратуры приедет, погрузимся – и ко мне. То-то жена моя обрадуется!

– Она любит гостей? – поинтересовался капитан.

– Она полюбит такого гостя, как вы, безоговорочно, – пообещал ему Турецкий. И, встретив в его взгляде недоумение, уточнил: – Скоро вам все будет ясно.

По салону прошла стюардесса, катя перед собой тележку с напитками. Куликов заказал апельсиновый сок, Турецкий минеральную воду. Молчание длилось недолго. Турецкий повернул голову к Куликову:

– Капитан, я все хотел спросить, известно ли вам такое имя – Соня Салтанова?

Куликов от неожиданного вопроса поперхнулся соком и, когда откашлялся, удивленно ответил:

– Конечно, я ее знал… А почему вы вдруг о ней спросили? И откуда вы ее знаете?

– Не сочтите мой вопрос за бестактность. Просто меня тоже свела с ней судьба. Я останавливался в ее гостинице и впервые о вас услышал именно от нее.

Глаза Куликова затуманились, он отставил стакан с соком и заговорил:

– Я с ней тоже познакомился в гостинице. Когда в командировке был и останавливался там. Потом у нас роман возник, да не проходной, между нами серьезные чувства были. Мы с ней полгода как муж с женой жили, в те редкие дни, когда я из командировок возвращался. А когда после последнего боя в госпитале очнулся, потом длительное лечение проходил, как-то все воспоминания постепенно поблекли. Как раз тогда Людмила Теплякова меня вытаскивала с того света, всю свою любовь мне отдала. У меня сначала к ней было только чувство благодарности, потом это переросло во что-то более глубокое, серьезное, пока я не понял, что полюбил ее. Я вообще-то человек сдержанный, всегда думал, что однолюб. А когда понял, что к Люде испытываю нечто большее, чем привязанность, решил не противиться судьбе. Соня осталась в прошлой жизни, между нами расстояние и время, а Люда всегда рядом, стала родным человеком. Так и связал с ней свою судьбу. И не жалею. Повезло мне с женой. Хотя брак официальный мы не заключали, не видим в этом необходимости. Если бы ребенок был, тогда другое дело.

– Валентин, я после вашего признания даже не знаю, что и сказать…

– А что? – забеспокоился Куликов. – С Соней что-то случилось?

– Ну с ней давно что-то случилось. Она вас любит…

И Турецкий принялся рассказывать Куликову о том, как Салтанова приехала в Москву, отыскала Турецкого и, рыдая, умоляла найти Куликова.

– Что вы говорите? – Куликов потрясенно слушал Турецкого. – Я не думал, что она так будет переживать. Она всегда производила впечатление человека, умеющего владеть собой. Мне даже казалось, что ее самообладание как-то противоречит женской натуре. Объяснял это тем, что вокруг война, она потеряла своих родных.

– Ее больше всего беспокоило ваше доброе имя, она просила защитить вашу честь, – продолжал Турецкий. – Для нее это очень важно, Валентин. Потому что она растит вашего общего сына. А у его отца должно быть доброе имя.

– Как?! – вскрикнул капитан. – У меня сын? Вы не ошибаетесь? Я же ничего не знал…

– Вы не могли знать, потому что она родила после того, как вы пропали. Через полгода.

– Боже мой… – Куликов замолчал, переваривая неожиданную информацию.

Грязнов, который слышал весь этот разговор, укоризненно посмотрел на Турецкого и тихо укорил его:

– Мне ничего не говорил, а тут такие житейские страсти. Сын нашелся…

– Ну мы только вчера узнали, что Кулаков и Куликов – одно лицо. Не мог же я сразу ему выложить, что у него сын есть. Человека нужно было подготовить.

– Считаешь – подготовил? – насмешливо спросил Грязнов. – Посмотри на него, что с ним творится.

По лицу Куликова было видно, как он волнуется и как потрясен известием, что у него растет сын.

– Как зовут моего сына? – наконец овладел собой Куликов.

– Маратик Салтанов. Но отчество она ему дала ваше.

– Они сейчас в Назрани? Или переехали куда-нибудь?

– В Назрани. Она же до сих пор ждет вас…

Куликов опять замолчал, что-то обдумывая. Потом прервал молчание:

– Я о ней вспоминал, конечно, с теплотой. Она замечательная женщина. Но когда я понял, что с Людмилой нас связывают чувства, решил, что назад дороги нет. Люди встречаются, расстаются, и не всегда это зависит от них. Но Люде я, конечно, расскажу о сыне. Она меня поймет. Вы не представляете, какая это женщина. Она такая… понимающая, умница, сердечная. Я думаю, она не станет возражать, если я налажу связь с Соней. Мы можем вместе с Людой поехать в Назрань, встретиться и с Соней, и с Маратиком. Я буду им помогать… Боже мой, даже не верится, что у меня сын! Я вам не могу передать, что сейчас испытываю. Честно говоря, я потрясен.

– Я вас очень понимаю как отец. Когда у меня появилась дочь, я тоже испытывал целую гамму чувств. В основном гордость, что у меня ребенок. А о жене и говорить нечего, она мне раз сто повторяла: «Представляешь, я ее сама родила!» Я сначала не мог понять, что она имеет в виду. Потом понял: рождение ребенка, по-моему, главное в жизни человека. Такое важное событие, что каждый может гордиться.

– Жаль, мне вас не понять, – с некоторым сожалением в голосе вмешался в разговор Грязнов.

– Еще не все потеряно. Можно и в восемьдесят зачать ребенка, – подбодрил товарища Александр Борисович.

– Ну тогда хорошо, у меня времени еще вагон и маленькая тележка. Кстати, слышал теорию, что чем старше мужчина, тем умнее от него дети получаются. Заодно и проверим.

– Надо только жену молодую выбирать, чтоб побочных эффектов не было, отклонений каких-нибудь.

– Тьфу на тебя, Саша, сам обнадежил, сам и испугал. Я теперь переживать буду.

– А у тебя что, уже есть претендентка на роль матери твоего ребенка?

– Пока нет, – с достоинством ответил Грязнов. – Но я мужчина в соку, на меня женщины смотрят. Вон стюардесса глаз не сводит.

– Она ждет, когда ты ей стакан вернешь, – охладил его пыл Турецкий и тихо засмеялся, заметив на лице Грязнова разочарование. – Уже зажглось табло «Пристегните ремни». Приземляемся.

На нетерпеливые звонки в дверь Турецкого послышался голос Ирины:

– Иду, иду, свои ключи надо носить, Нинуля!

Дверь распахнулась, жена от неожиданности застыла на пороге и вытаращилась на компанию.

– Во даете, хоть бы из аэропорта позвонили, я бы нарядилась!

На ней были старенькие джинсы и широкая джинсовая рубаха Турецкого.

– А ты и так хороша, – обнял ее соскучившийся муж и в последнюю секунду успел поцеловать в щеку, когда она уже уворачивалась от его объятий.

– Ну заходите все, представь мне своего товарища, Сашок!

– А это наш самый дорогой гость, которого мы ждем не дождемся последние полгода, капитан Валентин Куликов, – представил Турецкий незнакомца.

У Ирины на лице появилась такая счастливая улыбка, что Куликову стало как-то даже неловко. Что-то прежде незнакомые женщины при первой встрече с ним никогда не одаривали его такими улыбками. Он улыбнулся Ирине, церемонно поцеловал ей руку. А сам в недоумении взглянул на Турецкого. Уже второй раз он слышит от Турецкого загадочную фразу о том, что в этом доме его ждут полгода. Турецкий развел руками, мол, в свое время все узнает. Грязнов чмокнул Ирину в щечку. Вот от него она не отворачивалась, даже наоборот – сама щеку и подставила, бросив при этом хитрый взгляд на насупившегося мужа.

Она хоть и встретила мужчин не при параде, обед у нее был готов. Поэтому она оставила их «на минуточку» пить аперитив, который они привезли с собой, а сама бросилась в другую комнату – наводить красоту. Когда она минут через двадцать появилась, у Турецкого отвалилась челюсть, а Грязнов оглядел ее, не скрывая удовольствия. Ирина вырядилась в шикарное театральное платье вишневого цвета, покупку которого ей долго удавалось скрывать от Турецкого, поскольку деньги на него она потратила хозяйственные. Пока Турецкий, по ее мнению, прожигал жизнь в Нефтегорске, они с Нинулей на всем экономили и купили Ирине выходное платье.

– Да она у тебя красотка! – не преминул отметить Грязнов.

– Да-а, – только и смог выдохнуть Турецкий.

– В связи с сегодняшними событиями модель платья назовем «Прощение славянки», – загадочным тоном провозгласила Ирина.

– Интересное название, а главное, непонятное, – отметил Грязнов, с удивлением наблюдая, как при словах Ирины вспыхнуло лицо Александра.

Приступили к обеду, нахваливая Иркину стряпню. Турецкий бросал на жену красноречивые взгляды и все не мог дождаться, когда же наконец гости наедятся и отвалят. За столом царило оживление, Ирина была в ударе, заливисто хохотала, потом уселась за пианино и сыграла, к всеобщему удовольствию, марш «Прощание славянки». После него как-то все разом поняли, что пора расходиться. Не успели гости выйти за порог, как Турецкий с прытью молодого ловеласа бросился к Ирине, нащупал на ее спине молнию и быстро ее расстегнул.

– Подожди, Шурка, дай посуду убрать, – задушенно выдавила из себя Ирина, в то время как он сжимал ее в своих объятиях.

– Я тебе потом помогу, – пообещал Саша, удивляясь про себя, что по-настоящему истосковался по жене. Ей только и оставалось, что переступить через упавшее платье и дать себя увлечь в спальню.

Когда спустя час явилась Нинуля, она с удивлением увидела валяющееся посреди комнаты новое платье матери, перевела взгляд на неубранную посуду на столе, потом посмотрела на запертую дверь родительской спальни. Прислушалась, там было тихо. «Совсем предки обалдели!» – подумала она. Подняла платье, приложила к себе и повертелась перед зеркалом. Понравилась себе. Потом вздохнула, стала убирать со стола, закрыла дверь в кухню, чтобы не разбудить родителей звоном посуды. «Ладно уж, помою», – тихонько проворчала она себе под нос. Родители вели себя прилично, не ссорились, а, судя по всему, дрыхли в это неурочное время. Еще не было семи вечера. Нинуля ехидно улыбалась своим мыслям. Она была современной девочкой и считала, что у родителей должна быть своя личная жизнь. Не то что Димка, который уверен, что у его сорокалетних родителей вся жизнь позади и ее остатки они должны посвятить исключительно ему. Ни за что не пойдет она за этого эгоиста замуж. Если он не изменит своего отношения к жизни.

Константин Меркулов собирался уже ложиться спать и читал в постели книгу, которую ему подсунула дочь. Сам бы он не стал ее читать, но она велела таким твердым голосом, что не хотелось выглядеть в ее глазах полным невеждой.

– Это сейчас такой модный писатель, стыдно не знать его! Вся Москва читает! А ты только детективы на ночь почитываешь. Небось уже к утру не помнишь, о чем там речь.

– Да боюсь, я и эту к утру забуду. – Он с тоской смотрел на глянцевую обложку и имя на ней, которое уже увязло у всех на зубах. Душа противилась этой книге из принципа. Меркулов был начисто лишен стадного чувства и любил сам делать свой выбор во всем. Но жена не хотела, чтобы между мужем и ее дочерью от первого брака возникали какие-либо неудовольствия, и примирительно посоветовала:

– Ну ты хоть по диагонали почитай, с пятого на десятое. Путь Лидочка успокоится.

И вот теперь приходилось читать, чтобы не огорчать близких, как будто он нанялся. Удивительно, но страниц через десять он вошел во вкус и увлекся сюжетом. Телефонный звонок оторвал его от книги. В трубке возник голос Турецкого. Меркулов не удивился позднему звонку друга. Но тот мог бы позвонить и пораньше, уже часов шесть как в Москве.

– О, привет, Саша, рад тебя слышать! Кстати, на часы смотрел? Знаешь, который сейчас час?

– Не, не смотрел, – признался Турецкий. – Некогда было. Только что проснулся, решил тебе позвонить.

– О делах завтра! – перебил его Константин Дмитриевич. – А то я потом долго не усну.

– А я не о делах. Я с повинной.

– Да ты что? А что ты уже успел натворить? – удивился Меркулов прыткости своего помощника.

– Костя, я виноват перед тобой. Помнишь наше заседание, после чего ты меня отправил в командировку в Нефтегорск? Ты тогда на меня еще обиделся.

– Чего это я на тебя обиделся? – не признался в своей обиде Меркулов.

– Обиделся, я знаю. Я тогда не поверил, что мэра Нефтегорска устранил Певцев, как ты считал. Так вот, беру свои слова обратно. И прошу прощения. Я был неправ. В общем, я старый дурак, прости меня! Ладно?

– Ну, старик, весьма странное признание на ночь глядя. Какой же ты дурак? Такое дело распутал. Затем тебя и посылал, а не из-за обиды, в наказание. Но если ты проснулся оттого, что тебя совесть заела, ладно, отпускаю тебе твои грехи и ныне, и присно, и во веки веков. Ложись со спокойной душой спать. Повинную голову меч не сечет.

– Спасибо, дружище, – прочувствованно поблагодарил своего старшего друга Турецкий. Он еще не успел положить трубку, и Меркулов услышал далекий голос Ирины: «Шурка, ну что ты там закопался? Иди скорее ко мне!»

Меркулов усилием воли отогнал мысли о нефтегорском деле и перевернул страницу книги. Он погрузился во времена эпохи Возрождения и находил, что было бы интересно ненадолго перенестись туда. Хотя и в те времена были свои заморочки.

Content

Фридрих Незнанский
Прощение славянки

Возмутительница покоя

Командировка, или Ближний бой на закрытой местности

Пятое убийство

Турецкий приступает к следствию

Знакомство с майором Огородниковым

Тайная встреча

Работа как работа

Неожиданное признание

На пожарище

Любовь мента, или Семеро сантехников

Следствие продолжается

В храме Святого Георгия

Несостоявшаяся встреча

Боевое крещение

Первые потери

Финальная операция

В логове зверя

Сколько веревочке ни виться

Посадка отменяется

Пустой номер

Когда тайное становится явным