Стариков Иван Терентьевич

Судьба офицера. Книга 3 - Освященный храм

1

Покорные судьбе, они стояли на перроне — высокий и прямой как жердь Гордей Криницкий и бледная после бессонной ночи, с припухшими глазами от недавних слез, его сестра Людмила.

Андрей смотрел на них из окна вагона, и острое чувство вины сжимало сердце, было стыдно уезжать от них, бесконечно дорогих и единственно близких людей, словно убегал и изменял им или даже предавал их, а они, брат и сестра, оставались на своем подвижническом посту, покинутые любимым и близким человеком. Люда, не столь волевая, как брат, в этот день не смогла скрыть страдания и отчаяния. Пока молча смотрела, прощаясь, на Андрея, ее волнение не так было заметно, а чуть попыталась заговорить, подбородок задергался, голос сорвался на рыдание, и она только схватила его за руку, словно слепая, чтобы убедиться, что он еще рядом.

Поезд уносил его все дальше и дальше на восток, но Андрей никак не мог устроиться в купе, не сразу удалось заснуть. Зато Рекс залез под сиденье, свернулся и пролежал до утра, не издав ни единого звука. И на теплоходе по Днепру, где пейзажи поражали красотой, он все еще никак не мог отвлечься от трудных своих мыслей и от печальных видений: они стояли на перроне — суровый Гордей, как солдатская судьба, и Люда, смотревшая с горьким укором, что он, Андрей, из-за неуверенности в своем выздоровлении не решился взять ее с собой, а лишь пообещал вызвать туда или вернуться назад.

Вокруг теплохода с истошным криком кружили белокрылые чайки. Люди бросали за борт корки хлеба, и птицы с лету ловили их крепкими клювами и отваливали в крутом вираже от борта. Если какой кусочек падал на воду, то чайки молниеносно пикировали и хватали добычу. И с каждой секундой увеличивалась стая птиц, и казалось, что они голодны от веку и насытить их невозможно. Но вот пассажиры перестали бросать хлеб, и через несколько секунд птицы исчезли, словно их вовсе не было.

Впереди завиднелся берег, вырастали, как из воды, постройки и причалы. И опять Оленичу показалось, что там на пирсе, стоят Гордей и Люда…

Он вышел с ощущением, что ступил на новую землю. Осмотрелся: нет привычных гор, небо от горизонта до горизонта. Вечное зеркало, старые развесистые вербы на низких берегах. Городишко — одноэтажные хатки. Беленькие, веселенькие. В каждом дворе виноградники да вишни. Непривычно. Жарковато. Воздух вроде теплый и влажный, но в нем не чувствуется прохлады и свежести карпатских предгорий.

За городком, отойдя немного от остановки, он сделал привал на обочине дороги, присев на густую, покрытую пылью траву под акацией, прислонившись спиной к стволу дерева. Рекс разлегся рядом, положив голову на лапы и вывалив розовый язык.

Передохнув несколько минут, Андрей проголосовал, и первый же грузовик, пыля и дребезжа, остановился. Пожилой, худой, с морщинистым лицом и с бледно-голубыми маленькими глазками, шофер вылез из кабины, обошел машину спереди, озадаченно рассматривая инвалида на костылях, солдатский вещмешок и прикрепленные к нему жестяной чайник да протез, пса, вставшего на длинные тонкие ноги.

— Ты не в сторону Тепломорска, браток? — спросил Оленич.

Ошарашенный фронтовым видом инвалида, водитель спросил:

— Откуда ты тут взялся, человече?

— Из госпиталя возвращаюсь, после излечения.

— Эх-ма!.. Садись в кабину. Твоя псина может в кузове?

— А как же!

— А где думаешь поселиться? В городе?

— Думал в Булатовке. Приглашали туда. Посмотрю, может, и осяду там.

— Булатовка село хорошее. Когда-то было богатое, веселое…

— Обеднело?

— Обнищало. Плохо живут люди. Особенно вдовы да такие вот, как ты. Надо бы поднимать жизнь. Сам понимаю, что-то надо смелое делать, а чувствую себя как на болотистой местности — не знаю, куда ступить.

— Вроде ты мужик понимающий, а без руля и без ветрил.

Шофер засмеялся, сказал, словно шутку-прибаутку:

— Руль-то есть, да слишком много капитанов: кого слушать? И паруса имеются, да ветер кружит как смерч, непонятно, куда несет.

— Ишь ты, просто дедушка Крылов! — невесело проговорил Андрей.

И оба замолчали. Для Андрея разговор оказался настолько неожиданным, что он даже опешил, чтобы не сказать — растерялся. Почему такое разочарование у этого немолодого человека? Что подразумевал он, говоря такие жестокие и обидные слова? И сразу вспомнились предостережения Николая Кубанова. Может быть, действительно что-то сильно изменилось в людях после войны, а он, Оленич, да и все, кто находится на излечении в госпиталях, не ведают, что на самом деле происходит с их страной, с их народом?

Водитель остановил машину и виновато объяснил:

— Извини, солдат, что не довез до места назначения. Мне прямо ехать, спешу застать завгара и механика, а тебе вот направо. Тут недалеко — километра полтора. Дошагаешь? Вон, видишь курган с треногой на вершине? Так вот за ней — сто шагов и твоя Булатовка. Не обижайся.

— Ничего, браток, делай свое дело. Дойду пешим строем.

Шофер полез в кузов, подал вещи Оленичу:

— Держи, солдат, свое имущество. — Покачал головой: — До чего же мало надо человеку! Чайник, котелок, портянки и сухари. А тут обрастаешь навозом… Эх!

Водитель махнул рукой и сел за руль. Машина рванулась с места и понеслась в сторону Тепломорска, дома и сады которого виднелись вдали.

Поправив лямки вещмешка, чтобы костыли не натерли под мышками, Оленич шагнул на дорогу, ведущую к Булатовке:

— Рекс, теперь форсированным шагом до кургана. Там привал. Понял? Марш!

Рекс тоже был нагружен сильно: он нес в зубах связанную ремнями скатку. Нести ему было тяжело, и Оленич часто останавливался на отдых. Но курган, который вначале казался близко, все время отдалялся. И Андрей, поглядывая на треножник, удивился, что шофер так точно определил — он был похож на инвалида, подпертого костылями. Даже остановился, пораженный: одна нога, два костыля — стоит крепко, неподвижно.

Одна нога, два костыля…

2

В степи небо высокое, левитановское.

Солнце почти в зените, редкие белые облака словно застыли на одном месте. И только на западе, у самого горизонта, вздымается, как загадочный континент, гигантская туча, с синими лесами и горами, со светлыми озерами-просветами. Роман Пригожий мечтательно всматривается в это летучее, изменчивое изваяние природы и думает, что если туча придет сюда, то будет гроза и ливень.

Тоня стоит на песке у самой кромки воды — мокрая, сверкающая в лучах солнца. Дима Швед не очень любит воду и потому лежит на песке, словно тюлень, мурлычет песню. Леонид Кузя болтается в воде и издает дикие, воинственные крики.

Вдруг из-за лесозащитной полосы с оглушающим ревом вынырнули три реактивных самолета. Леонид выскочил из воды, словно его выбросило какой-то невиданной силой, и помчался по зеленому лугу вслед самолетам, будто и вправду мог их догнать. Потом остановился и возвратился к товарищам, глаза его горели восторгом:

— Видели?! Какая фантастика! Скорость! Как они сверкнули на солнце! Метеоры! Слышите? Их уже нет и в помине, а гул стоит в воздухе, еще чувствуется, как дрожит земля. Хотя бы руками потрогать!.. Какие красавцы! Вот где человек обретает свое могущество — в техническом прогрессе.

Тоня переступила с ноги на ногу, стала к солнцу спиной и, не раскрывая глаз, иронично бросила Леониду:

— Ты никогда не станешь летчиком — у тебя слишком много телячьего восторга.

Роман заступился за товарища:

— Это его мечта. А как же относиться к мечте? Позевывая и почесывая затылок? Вот они пронеслись так низко, так близко и в то же время так ощутимо, что мы дышим тем воздухом, который они расколотили.

— Мужичок! Спустись на землю! Чего это ты задираешь голову к небесам? Твое дело трактор, сеялка, самосвал. Твой удел — выполнять приказы товарища Магарова.

Ребята смеялись, он же молчал, не умея возразить ей. Она всегда обезоруживала его насмешками и колкостями, причем они всегда казались ему справедливыми. Многие побаивались ее потому, что она дочь председателя колхоза Николая Андреевича Магарова. Но Роман никогда не возражал ей, считая ее сильнее себя. Ей много дано и без оглядки на отца — красивая девочка с пышной копной каштановых волос, лицо, несколько вытянутое, казалось строгим, зато карие глаза насмешливые, озорные. Зубы мелкие, и она их всегда «закусывает» — верхние пряча за нижние. Роман мысленно называл ее «щукой». Капризный характер, упорство, острое слово — перед этим Роман пасовал и отступал. Но главное, она умница, начитанна, мыслит масштабно — вровень с учителями.

На этот раз он попытался возразить ей:

— Если бы приказы Антонины Магаровой…

Но она тут же перебила его:

— Для моих приказов еще не нашелся молодец! — Эти слова Тоня произнесла с легкой иронией, негромко. И вдруг крикнула удивленно и насмешливо: — Вот идет твой приказчик! Оглянись же, Роман!

Смущенный, Роман оглянулся и увидел, как мимо них, не глядя по сторонам, быстрым шагом прошла Ляля. Остановилась у кромки воды, разделась и бросилась в волны. Все смотрели с удивлением и недоумением: такого никто не ожидал от этой робкой, стеснительной девочки. Вот она вышла из воды, подняла чье-то полотенце, вытерлась, оделась и пошла прочь. И лишь удалившись шагов на десять, остановилась, как будто что-то вспомнила, обернулась:

— Роман, тетка Варвара хотела поговорить с тобой. Только нужно сейчас, а то нам на дойку…

— Подожди, оденусь.

Ляля медленно пошла вперед, не оглядываясь, — была уверена, что Роман пойдет следом и догонит ее. Шли рядом до самого дома Корпушных и не сказали друг другу ни единого слова. Она вообще девочка неразговорчивая, замкнутая и неулыбчивая, как все сироты. А ему не терпелось узнать, зачем он понадобился? Может быть, опять дядьку Грицка везти на лечение? Роман уже возил его два года назад. Ну и что? Год не пил, а потом снова принялся. Но тетка Варвара, встретив его на пороге, повела в комнату, которую занимала Ляля. Роман знал, что Татьяна Павловна Рощук, учившая его в первом классе, когда приехала в Булатовку, стала на квартиру к Корпушным. Но учительница вскорости умерла, оставив Лялю сиротой. Сельсовет хотел отдать девочку в детдом, а ей тогда было уже пять лет, но тетка Варвара взяла маленькую на воспитание. Так Ляля и живет до сей поры в своей комнате.

Комнатка маленькая, старая неуклюжая мебель, множество книг. Ляля, видно, занимается за маленьким столиком возле окна, рядом с коротким плюшевым диванчиком. Где только его и выискали! Тетка отправила Лялю на ферму — время обеденной дойки.

— Я тоже скоро прибегу, вот с твоим хлопцем поговорю…

Ляля кротко взглянула голубыми глазами на Романа, покраснела и выбежала из комнаты.

— Взрослая! — гордо проговорила хозяйка. — Я ведь знаю, Роман, что вы дружите… Да ты не стесняйся, парень! Тебе вон восемнадцать, скоро в армию. Да и она через два-три года соберется замуж… Ну да это потом. Я вот за каким делом позвала тебя. Знаешь, что я с Федосом Чибисом ездила к Петру Негороднему в госпиталь? Сам-то Петро не мог уже приехать, зато к нам прибудет его друг-приятель, фронтовик капитан Оленич. Надо бы его встретить.

— А когда он должен приехать?

Варвара вздохнула:

— Да нынче. Вот телеграмма. Из госпиталя. Сообщают, что он выехал вчера. Значит, будет сегодня. Ума не приложу, где и как его встретить. Ты мужчина, соображай.

— Тут и думать нечего! Поезд придет в Херсон в середине дня, пока до речного порта доберется, потом на катере до Лиманного, да еще автобусом… Возле поворота на Булатовку будет часов в пять вечера. Могу поехать мотоциклом, встретить автобус и привезти его… А куда?

Тетка Варвара снова вздохнула: Роман никогда не видел ее такой озабоченной. Женщина она волевая, шумная, с крутым характером — муж сбежал из дому.

— Думала я над этим. Но мне, женщине, неудобно ходить да искать для мужчины квартиру. Инвалид не инвалид — кто там будет разбираться, а скажут — мужчина… Приходила мне думка, не возьмет ли его на постой старая Прониха? У нее отдельная комнатка есть с выходом на улицу. Может, спросишь? Только вряд ли старая ведьма пустит: она людей не любит. Ты наведайся до дядьки Федоса, он-то присоветует. Да у него самого пустует и дом, и летняя кухня.

— Хорошо, сейчас же займусь. Мотоцикл у меня на ходу. Перво-наперво — к Пронихе, а потом уже в степь, к старому Чибису. А там и время на трассу выскочить.

— Роман уже было поднялся, но тетка Варвара попридержала его:

— Погоди… Есть еще просьба к тебе. Совсем необычная. — Женщина умолкла и задумалась. На ее обветренных и покрасневших щеках вдруг выступили багровые пятна, глаза часто заморгали. Варвара полной рукой неожиданно вытерла глаза и, всхлипывая, негромко сказала:

— Она же мне как дочка… Ну как буду без нее, вдруг она уедет? А уедет, уедет! Чует мое сердце!

— Ляля? Куда она денется? Что вы!

— Ты же ничего не знаешь! Ах, Роман, Роман! Помоги мне удержать ее здесь, это и в твоих интересах: ты дружишь с нею. Она о тебе всегда так хорошо говорит. При ней нельзя слова лихого про тебя сказать — не терпит! — Хозяйка притихла, задумалась. Потом, вновь скорбно вздохнув, начала объяснять опешившему Роману: — Ты не знаешь, что ее мама до приезда к нам жила и работала в том городе и полюбила начальника госпиталя. Видела я его, такой мужчина! Высокий, красивый, как артист. Да и она ему под стать была… Но вдруг Таня неожиданно от него уехала и никому ничего не объяснила. Появилась здесь, устроилась в школу, родила Лялю. Понимаешь? Начальник госпиталя — Лялин отец. Хоть и не законный, но ведь родитель. До сих пор он ничего не знал о Ляле. А все я сама виновата! Ляпнула там слово про нее…

— Ляля уже знает?

— Пока нет, но я должна рассказать все, как есть. Не люблю нечестности.

— Ну, почему она обязательно поедет? — забеспокоился и Роман, — Она ведь наша, булатовская!

— Слушай дальше. Этот капитан, который нынче приезжает, — самый близкий друг начальника госпиталя. Начнет уговаривать Лялю ехать к отцу. Конечно, начальник госпиталя, полковник — не чета нам, и жизнь у них — не ферма с навозом и мухами да непосильным трудом. Приучила я Лялю к ферме. Вот ей пятнадцать годков, а она работает у нас как взрослая. Даже лучше. Выкормила да вырастила такую корову, что хоть на выставку отправляй… Я горжусь ей как дочкой родной. Неужели ты упустишь такую красавицу?

Помолчала хозяйка, повздыхала сокрушенно да и поднялась, говоря:

— Ничего не сделаем. Ни я не смогу удержать ее, ни ты, как вижу. Не привяжешь ведь. О нашем разговоре Ляле — ни словечка! Расскажешь, меня навек обидишь. Помни! Узнает о моем желании — из жалости останется, из благодарности. А этого нельзя допустить. Грех. Я не враг ее счастью. Как само решится, так и будет. От судьбы никуда не уйдешь. Займись, прошу тебя, капитаном. Ладно?

Роман ушел домой, чтобы подготовить мотоцикл, сходить к бабе Проновой, а затем — в степь, в чабанскую бригаду Чибиса.

3

Высокая, высохшая Евдокия Сергеевна Пронова, прищуривая близорукие глаза, долго всматривалась в парня. Щурилась, но в щелочках бегали огоньки — то ли она вспоминала, где видела этого юношу, то ли знала, но выжидала: какое может быть у него к ней дело? Голос у нее низкий, дребезжащий, и она сама сгорблена от того, что всю жизнь старалась казаться ниже ростом, и вид у нее какой-то странный — вещунья или Яга из старинной сказки. В селе чуждались ее, обходили при встрече за нелюдимость и за непонятную угрюмость и даже озлобленность. Если она с кем и разговаривала, то резко, не мирно, а с раздражением, и это всегда было неприятно и отталкивало от нее. Но никто никогда не замечал за нею каких-либо неблаговидных поступков. Просто мрачный характер. Роман знал об этом и терпеливо стоял под ее прищуренным взглядом.

— Говоришь, Пригожий? Петра Пригожего сынок? Его вместе с Феногеном отправляли на войну.

Роман не знал, кто такой Феноген, и спросил:

— А кто такой Феноген?

— Не знаешь — и не надо! Погиб он, говорят.

— Но на обелиске нет фамилии Пронова.

— Это я Пронова, а он — Крыж. Феноген Крыж.

— Да, есть такая фамилия на памятнике.

— Э, лучше бы там была фамилия Пронова.

— Ваш муж — Пронов? Погиб?

— Да. И мое место — рядом с ним. Только с ним. А нас нет на памятнике.

— Но вы ведь живая…

— Нет, парень. Я вместе с Иваном погибла. Они и меня убили, проклятые изверги. И нам с Иваном надо бы в одной могилке быть. А я вот копчу небо… Будь оно все на свете трижды проклято, если нет правды!

Роману жутковато было слушать старую женщину, он впервые встретился с откровенным отчаянием, пугающим душу. И уже по-иному смотрел на старуху, какою стращали в сельских хатах малых ребятишек. Он подумал, а сколько еще таких Проних на земле, потерявших мужей и братьев, отцов и сыновей! И может, каждая вот так, как Евдокия Сергеевна, кричит от неизбывной боли и от кровоточащей памяти? Одно дело, когда говорится об этом на собраниях, в лекциях и докладах, и совсем иное, когда слышишь крик, исполненный тоски и обиды. Ему хотелось переменить тему разговора, но не находил никакого способа, пока не вспомнил, что кто-то из ребят говорил, будто бы у этой старухи есть ветхая рыбачья лодка, почти шаланда.

— Евдокия Сергеевна, мне сказали, что вы хотели бы избавиться от старой лодки?

Пронова подозрительно глянула на Романа и категорически ответила:

— Мне баркас не мешает. Ты лучше говори, зачем пришел. Нечего мне зубы заговаривать! Да, поплакала я перед тобою, так это потому, что ты прикоснулся к самому больному месту.

— Нужна комната для одного хорошего человека. Вот та, с выходом на улицу. Человек мирный, бывший солдат…

— Все знают, что отдыхающих не держу. Не хочу, чтобы говорили: старая ведьма живет за чужой счет.

— Но он хочет поселиться для постоянного проживания и лечения.

— Хорошо, конечно, что мужчина. С ним не слишком много мороки. Не пьяница? Не дай бог — пара Борису Латову!

— Да нет, непьющий он, — смело заверил он, взяв на себя ответственность. — Он без ноги, инвалид.

Прониха сразу изменилась.

— Нет, этот постоялец — не для меня, — сказала решительно, и Роман сразу сник, поняв, что дело не выгорит. — Сама еле шкандыбаю, а тут еще одноногий человек. Ведь хочешь не хочешь, а ему нужно будет помогать. Нет, парень, иди с богом.

— Эх, Евдокия Сергеевна! А еще говорите, брат погиб на войне, мужа убили… Может, где вместе на войне были, а вы… Несправедливо!

— Ты, аспид, брата не цепляй к мужу: Иван был красным командиром! А где ему памятник? Где его имя? Ты говоришь о справедливости! Ты взрослый, а слепой. Оглянись вокруг и покажи мне справедливость. Может, Магаров соблюдает справедливость: кто не работает, тот не ест?

— Бабуня Евдокия, да что вы на меня напали? Что я, ревизор, что ли?

Прониха умолкла, даже усмехнулась, потом уж назидательно объяснила ему:

— Не ревизор, не следователь, не прокурор. Я к тому, чтобы ты смолоду был зорким, коли говоришь о честности да справедливости! Болтунов и без тебя всплыло на поверхность больше чем надобно.

— Вы бы потише. За такие слова…

— И опасаться тебе не к лицу. Смелее должен быть. Я вот ничего и никого не боюсь, потому как не живу. Но ты молодой, твоя жизнь впереди, вот и учись смелости да зоркости. Тогда никто тебя не собьет с пути… Да иди уж, иди! Вижу, как нетерпеливо оглядываешься. Ступай.

Роман сорвался с места и побежал со двора сердитой вдовы, которая столько ему наговорила, что даже страшновато стало. Оно хоть и правда, а не принято об этом так вслух…

Забежал в гараж, где отец ремонтировал свой газик, сказал, что возьмет мотоцикл и поедет в степь к дядьке Федосу. Отец разрешил, но просил не гонять на больших скоростях.

Роман не мог поехать к старому чабану Чибису без ребят. Поэтому он, не теряя зря времени, а оно сегодня особенно быстро летело, помчался на тот маленький пляжик возле Лихих островов, где купались только старшеклассники да кое-кто из сельской молодежи. Ребята были на месте и сразу же пристали к Роману: зачем его вызывала тетка Варвара? Не расспрашивала лишь Тоня, гордо отвернувшись от Романа, она стояла отстраненно и делала вид, что ей совсем неинтересно, о чем беседовала с ним приемная мать Ляли. Но он дал слово, что о разговоре никто не будет знать, и поэтому выдумал историю о героической рыбацкой шаланде, которая догнивает на подворье старухи Проновой. Оказывается, ее муж, красный командир, высаживал на ней десант и погиб.

Ребята как-то не очень заинтересовались этой историей, но Роман про себя отметил: вообще, надо бы заняться мужем Проновой, красным командиром, и, может быть, написать о нем в газету.

Тоня же скептически пробормотала:

— Ври больше! У Проновой муж — красный командир! Хе, да она на всех смотрит враждебно, будто мы все ее враги.

И тут Роман, может быть впервые, посмел возразить Тоне:

— В том-то и дело, что мы все так думаем, как ты. А кто хоть немного поинтересовался ее судьбой? Что мы знаем об этой старухе?

До чабанской бригады дядьки Федоса езды на мотоцикле не более двадцати минут, но Роман, усадив товарищей, предупредил, чтобы держались: ехать придется на большой скорости по ухабистой дороге.

Впереди, у самого леса, вился синеватый дымок, а по скошенному полю разбрелась отара. Навстречу мотоциклу мчались две небольшие, кудлатые и злющие собачки — Рябко и Барбос. Тоня согнулась в коляске и натянула на себя тент. Дима поджал левую ногу, а Леня чуть не свалился на Тоню, отбиваясь от собак. Дядька Федос вышел из будки и, успокоив разгоряченных собачек, провел гостей в тень от брички.

— Ваш десант вовремя высадился! — весело проговорил дядька Федос, встречая ребят. — Порадовали старика! Обед готов. Баранина живой силой наливает человека.

Старый чабан постелил брезент прямо на траву, нарезал хлеб, поставил алюминиевые миски и начал разливать из небольшого котла бульон, потом положил по большому куску розового мяса. Старик, сухощавый и тщедушный, словно в его теле уже и сил не сохранилось, был подвижен и ловок, шумно радовался гостям. Роман, давно знавший Федоса Ивановича, никогда не слышала, чтобы он так много говорил. И голова его с белыми, реденькими, мягкими как пушок волосами казалась маленькой и тоже высохшей. Белые брови, белые усы и подстриженная борода никак не делали его лицо крупнее: оно было по-детски розовым и маленьким.

Роман смотрел на вдруг ожившего и повеселевшего старика, подумал, что от его веселости еще трагичнее кажется судьба семьи Чибисов. Живет старик одиноко. У него хороший двор и сад с небольшим огородом. Усадьба обустроена и ухожена, а главное, две хаты: маленькая, древняя, родовая, слепленная еще в начале века, и новый дом на три комнаты с кухней, построенный перед самой войной. Воздвигался в расчете на семью дочери и внуков: старый Чибис думал о будущем. Как лучший чабан Таврии, Федос Иванович зарабатывал хорошо и все вкладывал в благоустройство подворья. Старую хату переделал в летнюю кухню, соорудил сарайчики, но живности во дворе хозяин не держал — он все время в степи. Даже по праздникам не всегда наведывался сюда. И только на День Победы он обязательно приезжал из степи и совершал свой ежегодный обряд памяти. Девятого мая с самого утра, лишь поднимется над землей солнце, дядька Федос при помощи соседей выносил на улицу большой обеденный стол, накрывал его домашней скатертью, сотканной и вышитой еще молодой женой Марией, ставил на стол всякую снедь, что была в доме, — что успел сам приготовить, что готовила для него невестка Ульяна, жена старшего сына. На столе сверкал дымящийся самовар, а рядом на маленьком столике — бочонок виноградного вина. Ульяна шла домой, переодевалась, одевался по-праздничному и Гаврила, колхозный садовник, и приходили ко двору отца. С утра приезжал и Григорий с чернявой и веселой женой да с тремя детьми.

Все вокруг празднично: двор подметен, возле двора вычищено, кусты желтой акации подстрижены, хата побелена. На заборе повешен ковер, а на нем прикреплены двойной портрет жены Марии Никитичны и Оксаны — меньшей дочки, отдельно карточка Ефима, среднего сына, погибшего в горах Югославии.

Булатовцы знали горькую историю дядьки Федоса. С женой и дочерью все произошло, когда его самого не было: находился в эвакуации с отарой племенных мериносов, и возвратился лишь в конце сорок третьего, сразу же, как только пришли наши войска. Гаврила попал в плен в первые дни войны недалеко от западных границ, был ранен, продан в хозяйство бауэра и работал на правах раба. Возвратился лишь в сорок пятом году. И только Григорий прошел войну без ранений.

В праздничный День Победы Чибисы садились к столу прямо на улице. Отец наливал розового вина в рюмки, поднимал первую и негромко произносил:

— За мать, Марию Никитичну…

И, опустив голову на грудь, долго молчал, вспоминая все пережитое и радостное, что было, и горькое, что выпало ему. Потом наливал вторую и говорил:

— За Ефима! — И после паузы добавлял всегда одно и то же: — Надо бы съездить в те горы, может, кто помнит его.

Третью рюмку он выпивал за Оксану и после этого уже не прикасался к вину целый день, но не отходил от стола. Григорий и Гаврила со своими семьями проведывали знакомых и родственников, бывали на митинге у обелиска и братской могилы, а старик все сидел возле стола: кто бы ни проходил, каждого просил выпить рюмочку за упокой Марии, Ефима и Оксаны. Приходили и любители хлебнуть на дармовщинку, но больше рюмки они не получали, а просить еще стеснялись. Вечером, когда Гаврила и Григорий заносили столы, когда невестки убирали посуду и съестное, уносили ковер с портретами и вешали на привычное место — в горнице над кроватью — и уезжали, расходились по домам, Федос Иванович оставался один. Он наливал графин вина, брал стакан, ставил на круглый дощатый столик под старым абрикосовым деревом, что росло между бассейном для воды и подвалом, и садился думать о своей жизни и о тех, кого любил и кого отняла у него война. В сумерках появлялся безрукий матрос Борис Латов. Приходил он трезвый, молча выпивал стакан вина и садился рядом со стариком. Минут через двадцать он выпивал второй стакан, поднимался и уходил прочь.

«Серьезный человек! — думал про Латова старик. — Может же держать себя, а не хочет. Почему? Да потому что жить он предполагал вместе с Оксаной, а ее убили, и его жизни нет опоры на земле. Мечется, лютует, видно, смерти ищет, а она не берет его, мимо проходит. И война его сберегла…» Во время штурма высоты под Керчью Борис подхватил знамя из рук падающего матроса. Сам высокий, да еще знамя вздымал над собой — вел матросов по обрывистому склону, но пули секанули по рукам, раздробили ладони. Теперь вместо пальцев — черные кожаные чехольчики, страшные даже по своему виду. И если кто попадется ему, когда он бушует, то стерегись: расквасит, размесит лицо в кровь. Зверь-человек становится, и не унять его, не убрать. Милиция не хочет возиться с ним, только предупреждает, и всегда в последний раз И люди к нему относились по-разному — одни, особенно женщины, жалели, другие боялись, обходили его, словно волка, стороной, третьи вообще перестали считать его нормальным, а с такого — какой спрос? Но и Латов тоже не ко всем одинаково относился. К старику Чибису он располагался всей душой, любил как отца, как единственного бога на земле, а Гаврилу Чибиса ненавидел всем своим существом, злобствовал против него, оскорблял где попало и в любое время — бывая трезвым или пьяным. И только за то, что старший сын Федоса Ивановича, хоть и не по своей вине, попал в плен и в Германии работал на немца. Каждая встреча с Гаврилой вызывала у Бориса неописуемую ярость, он всегда набрасывался на пожилого, израненного и больного человека и старался ткнуть культями в физиономию. Гаврила Федосович если где слышал голос Латова, то старался уйти быстрее и дальше.

От старших Роман узнал, что Борис очень любил Чибисову Оксану, и перед тем, как ему отправиться служить на флот, они договорились пожениться, когда он вернется со службы. У Оксаны много было поклонников, сватались парни-булатовцы и из других сел. Она была такая красавица, что мимо нее никто не мог пройти равнодушно. Даже женщины любили ее за красоту, которая хоть и вызывала зависть, но вызывала и уважение. Особенно один надоедал — районный заготовитель кож. После того как Латов ушел на службу, этот заготовитель зачастил в село, свататься к Оксане. Но куда там! Она и слушать не хотела…

Обед на свежем степном воздухе длился долго. В раздумьях о старике Чибисе и его семье Роман даже позабыл, зачем приехал. Тоня произнесла утомленно:

— Ух, не могу! Разве можно съедать за один раз столько мяса? Ужас!

Дядька Федос лукаво подмигнул хлопцам:

— Что значит женский пол! Слабаки в еде, потому им и силы мало дано.

Роман вспомнил просьбу тетки Варвары, подхватился:

— Дядя Федос, овцы потянулись в посадку!

— Не годится, — поднялся Чибис. — Нельзя овец пускать в посадку, шерсть попортят. Пойдем завернем…

— Мы тоже, — поднялись ребята.

— Сидите, сидите, — остановил их чабан. Он успел заметить, как Роман подал ему знак, что хочет что-то сказать наедине. — Собаки взбаламутятся. Не бросайте Тоню одну.

Собаки, залаяв, побежали вперед заворачивать отару от лесополосы, а Роман и Чибис шли и разговаривали.

— Вижу, ты забеспокоился. По делу ко мне?

— Да. Мне бы пора уже ехать к развилке тепломорской трассы встречать гостя. Вот-вот должен приехать капитан Оленич, вы его знаете, дядя Федос: он в том госпитале был, где Петр Негородний.

— Знаю и помню. Значит, все же едет к нам? Человек строгий и рассудительный.

— Жить ему негде. Приехал посоветоваться.

— Как — негде? У меня дом пустует. Летняя кухня — тот же дом, только поменьше. Двор у меня хороший, сам знаешь, сад еще не совсем старый, есть огородишко. Что сельскому человеку надо для проживания и для радости? Пусть входит и живет. И не стесняется. Скажи, чтобы хозяином чувствовал себя. Скоро приеду, договоримся с ним. А пока ты помоги ему. Если нужно чего готовить, Ульяна будет ходить.

— Ладно, Федос Иванович. Спасибо! Лучше, конечно, не придумать.

— Вот молодец капитан! У меня даже на душе повеселело, словно Ефим возвращается с далеких югославских гор…

4

Роман отвез ребят в село, а сам подался к кургану. Он предполагал там подождать автобус из Заплавного на Тепломорск. С вершины хорошо видно было трассу — в полутора-двух километрах. К развилке вела разбитая булатовская дорога, которая проходила рядом с курганом. Слева развернулось люцерновое поле, справа зеркалились рисовые плантации до самого моря. Если автобус остановится на развилке и выйдет человек на костылях, то завести мотоцикл — одно мгновение. А лежать здесь, глядя в веселое небо, по которому медленно бежали, словно отара овец, небольшие белые облака, — хорошо!

Потом Роман повернулся набок и стал всматриваться в морскую даль. Море синело во всю свою ширину и до самого горизонта. Кое-где виднелись мелкие суда, белело несколько парусов рыбацких лодок, почти по горизонту в сторону Тепломорского порта медленно шел низкий, длинный двухмачтовый корабль — наверное, самоходная баржа. И задумался Роман, что ему больше по душе, — и степь раздольная нравится, и море заманчивое и таинственное влечет к себе, и небо чарует своей невообразимой глубиной и простором. А где его, Романа, место? Куда поведет его судьба? Где его ожидает счастье? Может быть Тоня права? Его судьба — земля, трактор, самосвал?

Вдруг послышалось рычание собаки. Роман приподнял голову и удивился: на обочине дороги стоял человек на костылях, а рядом с ним сидела огромная овчарка. Человек был в военном обмундировании, в кителе, старого образца и в синих брюках навыпуск. Рядом с собакой лежала скатанная шинель.

— Послушай-ка, парень! — обратился спокойно инвалид, но все же голос у него был резковатый. Он снял фуражку и ладонью вытер лоб. — Ты не из Булатовки?

Роман присмотрелся: человек, видно, устал до предела — лицо его было бледно-землистым, ко лбу прилипли кончики русых волос. Что-то было в облике незнакомца такое, что удивило Романа, точно этот человек из какой-то старинной забытой сказки пришел к нему, Роману, чтобы сказать какие-то вещие слова или увести куда-то в неведомое, куда именно и нужно ему попасть. И только теперь молнией пронеслось в мыслях: да это же тот капитан, которого должен встретить! Прозевал автобус, не видел, как инвалид шел почти километр на костылях! Спохватился, побежал с кургана вниз, к мотоциклу, хотел рассказать, что встречает его, извиниться, но не успел сделать этого — пес сорвался с места, кинулся наперерез парню, оскалив клыки и угрожающе рыча. Роман остановился, обескураженный, начал было отступать, но хозяин крикнул:

— Рекс! Фу! Лежать!

Пес неохотно вернулся на свое место и улегся, зорко следя за каждым движением юноши.

— Как тебя зовут, парень? — спросил инвалид.

— Роман. Пригожий Роман. Я ведь специально вам навстречу выехал, да вот зазевался: автобус проворонил. Извините. Вы — Оленич Андрей Петрович?

— Да, именно так — Оленич. И от кого же ты получил задание встретить меня? Что я сегодня приеду, могли знать только Федос Иванович да Варвара. Так? А то, что ты не сориентировался, так виноват я: ехал не рейсовым автобусом, а попутной машиной. Ясно?

— Ясно.

— Тогда вперед!

В коляску посадили Рекса, капитан уселся позади Романа. Сидеть ему с одной ногой, видимо, было не совсем удобно, да и Роман все время чувствовал у своего бедра твердую культю. И от этого прикосновения Роману делалось не по себе…

Как ни уговаривал Оленича поселиться в доме, капитан отказался наотрез: в доме должен жить хозяин. Выбрал капитан себе летнюю кухню.

— Вот это для меня, парень! Видишь, комната большая, оборудована в соответствии с моим холостяцким положением: кровать, стол возле окна, пружинный диван, стулья, шкаф для одежды и даже с зеркалом! И в сенях кухня — в самый раз! — плита, стол, табуретки, посудные полки. Так что все прекрасно. Если увидишь хозяина, скажи ему от меня спасибо. Пусть приедет, надо же обо всем договориться.

— Андрей Петрович, я буду к вам наведываться. Может, чем помогу. У меня мотоцикл.

Оленич, оставшись один, начал осваивать свое жилище. Первым делом вышел во двор со своим чайником: он заметил, что колонка находится в глубине двора около калитки в сад. Расставив костыли, нагнулся, нажал на рычаг — зашумело, забулькало, и полилась водичка! Набрал чайник, зашел на кухню, поставил на электроплитку. Потом внес вещевой мешок, начал выкладывать свой сухой паек, снедь, какую ему положила Люда, — все аккуратно завернутое, все сделано с любовью. Защемило в груди: «Люда! Милая, любимая Люда! Прости меня, прости. Несправедлив я к тебе, виноват перед тобой! Только не мог я иначе: должен испытать себя, должен проверить. Иначе и жизни не было бы. Иначе ты во всем осталась бы виноватой! А так — я взял на себя все свои грехи и сам буду их оплачивать и искупать».

Каждый пакет, каждый узелок или сверток напоминал ему о Люде, о том уютном, наполненном ее душевным теплом коттедже: там его судьба, его счастье! И он когда-нибудь вернется туда, чтобы отдать долг и выказать свою благодарность… Чай, насыпанный в плотный пакетик, кусковой сахар в мешочке, большой брусок сала, завернутого в холщовую салфетку, банка тушенки, а вот сдобные лепешки, которые пекла она сама. Какой запах! Даже в руках тают и рассыпаются… Схватил костыли и начал быстро ходить по комнате, пытаясь успокоиться. Неужели вот так он будет нервничать постоянно? Стоило ли срываться и ехать сюда, чтобы подвергать свою нервную систему еще такому испытанию? Наверное, Кубанов был прав, отговаривая Андрея от поездки к морю…

Но постепенно успокоился. И удивительная вещь! После нескольких минут глубокого волнения, острых переживаний, а может быть, от воспоминаний о Люде и от нового прилива нежности к ней ему вдруг стало легко и радостно, словно, наконец, он нашел объяснение всему, что мучило его. Легко и радостно, наверное, от сознания, что начинается новая жизнь, о которой он мечтал, которой так хотел. И может быть, здесь все образуется — он избавится от приступов болезни, позабудет мрачные дни своего небытия, с ним рядом будет Люда и будет то, о чем они мечтали вдвоем.

В таком приятном расположении души он лег в постель и крепко уснул. Проснулся рано утром, на восходе солнца. Было так хорошо на душе, словно давно забытое солдатское житье вернулось к нему со своим уставным режимом, с необходимостью постоянного бодрствования.

Андрей вышел во двор, сделал зарядку, умылся под рукомойником, прикрепленном к столбу возле колонки. Потом, растираясь полотенцем, стал внимательно осматривать хозяйство, каким нечаянно овладел и какое сегодня дарует ему такое ощущение полноты жизни, которого не ощущал давным-давно. А тишина и покой! Только в детстве, в родном селе, по утрам он знал такой покой. Даже в госпитале, где должна господствовать тишина, гул городских улиц слышен был повсюду. И он, вслушиваясь в этот шум, думал, что это сама жизнь. А жизнь-то вот какая! Она может протекать и торжествовать беззвучно!

Во двор вошла пожилая, лет пятидесяти женщина в темной одежде — в фиолетовом джемпере и зеленой длинной юбке. Женщина была среднего роста, достаточно полная, в одной руке несла глиняный кувшин, а другой прижимала к себе кастрюльку. Смотрела на Андрея молодыми и любопытными глазами, потом по-хозяйски вошла в жилище Оленича, оставила там кастрюлю и вновь вышла во двор.

— Это вы и есть тот офицер из госпиталя? — спросила она как-то нараспев и удивленно. — А я — Ульяна Петровна, жена Гаврилы Чибиса, старшего сына Федора Ивановича. Буду к вам приходить помогать управляться по дому. На одной-то ноге не наскачешься за всем.

— Вам трудно на два двора, наверное. Постараюсь сам тут справиться. Вы мне лучше расскажите, какое у вас начальство в селе, кто председатель колхоза, кто в сельсовете. Ну, и вообще о Булатовке.

— Э, тут обо всем не расскажешь и за год. Поживешь, сам увидишь и поймешь. Скажу только, что председатель Николай Андреевич Магаров — крутого норова человек. Не нашенский, приезжий. Если что сказал надо сделать, не отстанет. А не послушаешь, не забудет. Мстительный аспид, не приведи господи. В сельсовете сидит наш, булатовский, Яшка Пастушенко. Свойский. Только власть-то его — одна вывеска. Отец наш приедет, он все тебе растолкует до последней ниточки. Ты бы пошел по селу прошелся, посмотрел бы, что и где находится, какое оно — наше село. А я тут немного приберусь.

Оленич понял, что она выпроваживает его, чтобы сделать уборку в доме. И он подчинился — надел протез, взял дюралевую палку, запер Рекса в сарае и, надев офицерскую фуражку, вышел на улицу. Шел он неспешно, степенно, внимательно присматриваясь к домам и дворам, здороваясь со встречными людьми. Некоторые, помоложе, отвечали, не придавая значения, с кем здороваются, а пожилые окидывали его любопытным взглядом. Село показалось большим, улицы широкими, но не устроенными. Проезжая часть разбита тракторами и подводами, тротуаров почти не было, и он представлял, что делается осенью, когда идут дожди. Но в основном домики были чистые, почти все побелены, дворы тоже ухожены.

Дойдя до перекрестка, он остановился, чтобы сориентироваться. Поперечная улица оживлена, пошел по ней, угадав, что это центральная. Так оно и оказалось: сначала увидел магазин, рядом с ним — чайную, пройдя дальше, заметил на простой хате вывеску — «Сельская библиотека». Рядом был сельский Совет. И вдруг он остановился, пораженный открывшейся картиной: между сельсоветским домиком и большим зданием клуба открывалась площадь. Посредине ее возвышался памятник погибшим на войне булатовцам. Высокий, четырехгранный из белого камня обелиск, на каждой грани которого высечены имена погибших на войне. Фамилии повторяются много раз. Кравченко высечено более двадцати раз, Коваленко — семнадцать, а Петренко и вовсе много — сорок три раза. И вдруг Оленич вздрогнул, наткнувшись на фамилию Крыж. Он не сразу поверил сам себе, прочитал раз, второй, третий, потом подумал: «Крыж? Кто таков? Странно, не такая уж распространенная фамилия, а мне уже встречается за последнее время дважды и в разных местах: тогда по телефону чей-то голос назвал эту фамилию, теперь она на обелиске…»

Андрей стоял, глубоко задумавшись. Снова вспомнился тот страшный бой на Шалушке, та нелепая гибель Истомина, и встал перед глазами тот предатель. Ведь и его фамилия была — Крыж.

Оленич же расстрелял его! Неужели воскрес после той пистолетной пули? Андрей ведь своими глазами видел, как падал с окровавленным лицом предатель. От такого попадания не выживают…

Послышался шум мотоцикла, Оленич оглянулся: Роман. Андрей нахмурился и, когда парень подошел к нему, сказал с укором:

— Здесь святое место, юноша. К нему следует подходить своими ногами и бесшумно. И разговаривать надо шепотом.

Роман понял капитана, покраснел, но ничего не сказал в свое оправдание. Оленич искоса взглянул на пристыженного юношу, спросил, как бы давая понять, что замечание его товарищеское:

— Ты всех знаешь, кто тут обозначен? Кто такой Крыж?

— О нем только вчера узнал: это брат одинокой старухи Проновой. Ее муж, красный командир, как она говорит, был расстрелян фашистами — он раненый попал к ним. А о брате она и говорить не хочет.

— Почему? — живо поинтересовался Оленич.

— Не знаю. Не сказала. Да он, собственно, и не из нашего села. Вроде был заготовителем кож, проживал перед самой войной здесь. Отсюда и на фронт ушел.

— Он что, убит? Погиб? Есть у нее похоронка?

— Не знаю.

В это время со стороны чайной послышался шум: что-то кричал, ругался с кем-то, видимо, пьяный. Напротив чайной в тени деревьев виднелся небольшой деревянный, покрашенный в зеленый цвет ларек с вывеской: «Вино». Возле него толпилось несколько мужиков. Оленич увидел, как посреди дороги пятился согбенный, уже в летах человек, а на него кричал могучий детина в матросской форме, размахивая неестественно короткими руками.

— Опять Латов куролесит. Напал снова на дядьку Гаврилу. Это Гаврила Федосович, сын хозяина вашего дома.

— Чего он разошелся, Латов?

— Как напьется, так и скандалит. А уж если встретит кого, кто при немцах оставался дома да еще и работал, или увидит побывавшего в плену — тогда становится лютым, кидается в драку. Вот дядьке Гавриле проходу не дает, хоть любил его сестру Оксану.

— Подробнее можешь рассказать о нем?

Они отошли от памятника, сели на скамейку в тени огромных ясеней, и Роман выложил Оленичу все, что знал и слышал о Борисе Латове — о его любви к Оксане, о его службе на флоте, о том, что в бою за Керчь нес знамя и ему оторвало кисти рук, о том, что родителей у Латова не было — вся семья и родственники умерли от голода в тридцать третьем, он один выжил, потому что родился сильным. Вернувшись калекой, долго жил один, пока не пристал к вдове Насте на квартиру, да так и остался. У Настасьи было двое детишек, теперь уже повырастали и разъехались. Но у них есть девочка лет пятнадцати — Оксана, названная в честь Оксаны Чибис, расстрелянной карателями в первое утро сорок третьего года. И до сих пор он любит ту убитую девушку, и Настасья не ревнует его, прощает, понимает его горе и его душевное одиночество. Но человек он очень принципиальный и верит, что тот, кто был под немцем или в плену, виноват в его горькой судьбе.

Пока Роман рассказывал, Латов, стоя на пути Гаврилы Чибиса, не давал ему возможности пройти и выкрикивал ругательства, оскорблял как мог, словно получал удовольствие от того, что вот так безнаказанно может унизить, обидеть человека. Оленич хоть и не мог спокойно сидеть и наблюдать со стороны такое, но понимал, что, вмешайся, сделает еще хуже — доведет дело до драки.

— Чего буйствуешь, Борис? — спокойно увещевал разъяренного матроса Чибис. — Мало выпил? Могу поставить стаканчик. Ларек работает…

— Захлебнись ты своим вином! — Латов выпучил глаза и грозно надвигался на тщедушного Гаврилу. — Чтобы я выпил из твоих рук?!

— Глупец ты, Борис! Не можешь уже по-человечески разговаривать.

— Я — глупец? А ты, значит, мудрец? Да? Я глупец, что по скалам лез под снаряды гитлеровцев, а ты, умник, в это время вылеживался в немецких перинах!

— А что, Гаврила Федосович действительно был в плену? В Германии?

— Да, был. Но об этой истории никто ничего не знает. Известно, что был ранен, угнан в Германию на работу, проверен, ему установлена инвалидность второй группы.

— Послушай, а давай выручим Гаврилу Федосовича?

— Как?

— Садись на мотоцикл, подъезжай и забери его, скажи, что председатель вызывает.

Роман кинулся к мотоциклу, мгновенно завел его, подкатил почти вплотную к Гавриле Федосовичу:

— Дядя Гаврила! Вас председатель кличет. Садитесь, подвезу.

Чибис тоже, видно, сразу понял, что к чему, сел сзади Романа. Мотоцикл рванулся с места, обдав Латова дымом, и помчался по улице, но не в сторону конторы колхоза, а к дому Чибиса. Латов понял, что его ловко провели, воздел кверху культи рук, грозно помахал ими, а потом, опустив их, громко захохотал.

5

Феноген Крыж несколько раз собирался поехать в Тепломорск, пробраться на Лихие острова и забрать спрятанные под камнями награбленные сокровища. Но не имея никаких сведений ни о Дремлюге, ни об Олениче, он всякий раз, объятый страхом перед возможностью разоблачения и расплаты, откладывал поездку до более благоприятного момента. Ждал, что вот-вот все сложится к лучшему и тогда он совершит молниеносный налет. И в то же время ясно осознавал: надо самому создать благоприятные обстоятельства. Главное, убрать Дремлюгу с его фотоматериалами, которые грознее всех обвинений на свете. Все свидетели могут лгать, а фотодокумент — нет.

Лучшим помощником в этом деле мог бы стать Эдуард. Ему ничего не стоит зайти к бывшему фотографу и поинтересоваться, нет ли чего о стахановцах, об ударниках довоенного времени. Журнал мог интересоваться такими документами, ну и так далее. Но Эдик после случая в городском парке с Виктором Калинкой здорово перепутался и как-то отошел от отца, остыл его интерес к богатству. Долго ломал голову старый Крыж, но никак не мог понять, что произошло с парнем? Может, он оказался трусом еще более жалким, чем сам отец?

Чего только ни думал старик о своем непослушном, упрямом сынке! Как ни проклинал его, а в глубине души надеялся, что Эдик еще придет и поклонится и станет помощью и утешением. Но Крыж, преступник всем своим существом, преступник до такой степени, что самые страшные злодеяния не считал преступлением ни в малейшей степени, был убежден, что каждый сильный человек не должен щадить слабого — закон природы. Его, этот закон, никто не отменял и никогда не сможет отменить — на нем держится жизнь. Иначе она загниет и погибнет. Именно поэтому он думал, что Эдик мог испугаться чего-то другого, а не пущенной мальчишке крови. На самом же деле Эдуард в момент нападения Богдана на Калинку подумал, что удар ножа назначался в его, Эдикову, спину, что отец решил избавиться от лишнего свидетеля, которому невольно признался, кто и что он такое — старый мрачный Крыж! Отец не знал истинной причины испуга сына и поэтому выжидал, надеясь, что тот опомнится, на досуге обдумает все и согласится помочь.

Да, жалко, что нет его надежных помощников, какие были в отряде Хензеля. В живых оказался лишь Дремлюга, да и тому, видно, надобно укоротить срок жизни: помощником он уже никогда не будет.

Дремлюга Глеб! В конце сорок второго года, когда только началась деятельность Крыжа-Шварца в качестве начальника «группы возмездия», что приводила в исполнение смертные приговоры на территории Таврии, два брата Перечмыхи притащили в Заплавненскую комендатуру из Тепломорска тощего, костлявого и перепуганного человека. От страха он даже терял сознание, на все соглашался, всему поддакивал, вздрагивал от каждого звука. Оказалось, что он тоже был заготовителем, но только утильсырья — тряпья, костей, щетины, конского волоса. Во время поездок по селам он занимался фотографией: фотографировал девушек, передовых колхозников, знал почти всех начальников района да и соседних районов. Перечмыхи объяснили Шварцу: Глеб может пригодиться, он знает всех партийных, советских, профсоюзных и комсомольских активистов. Хензель разрешил Шварцу использовать этого деморализованного заготовителя и очистить край от остатков большевизма.

После встречи с Хензелем Дремлюга совсем упал духом и решил, что жизнь его кончена. Шварц уловил этот момент и предстал перед ним в образе друга и коллеги, взял и повел Глеба в ту камеру, где проводились пытки:

— Твое дело фотографировать. Понял?

— Понял.

Но Дремлюга еще не знал, что будет фотографировать, и на первом же допросе двух партийцев он сам потерял сознание. Он знал этих двух коммунистов, когда-то, даже фотографировал для районной газеты. И вот лицом к лицу — это до ужаса страшно! Это уже и не стыдно, а на грани смерти. А Крыж-Шварц поучал: «Ты возьми себя в руки, смелее на все смотри. Хензель не любит слюнтяев, сразу под расстрел…»

Дремлюга старался. Он назвал всех активистов, всех передовиков, кого знал, присутствовал при их казни. И даже фотографировал. Карточки он давал Крыжу, а Крыж Хензелю. Снимал Дремлюга и расстрел матери с дочерью Чибисов. Тот новогодний рассвет настолько потряс бедного фотографа, что он даже снимки долго не мог сделать. Только через месяц принес фотографии. И потом куда-то исчез…

О том, что Крыж, то есть Шварц, самолично расстреливал Марию Никитичну и ее дочь Оксану, никто не знал, кроме Дремлюги. А если у него сохранились фотографии? Или негативы? Материал и аппарат были немецкие, долговечные. Крыж вспомнил, что Дремлюга снимал в то утро все подряд, как автомат, как слепой — наугад. Был момент, когда Крыж, освещенный восходящим солнцем, рассматривал женский гребень. Этот гребень он вытащил из прекрасных кос девушки, которая презрела его любовные домогания. Даже Хензель, посмотрев на карточку, сказал:

— Так американские индейцы любуются скальпами белых.

Когда Дремлюга пропал, Крыж съездил к нему домой, но мать сказала, что после того, как Перечмыхи увезли сына, она его не видела. В отряде решили, что его убили партизаны за предательство. Дремлюга был человеком неосторожным, поэтому подстеречь его не составляло труда. И на нем поставили крест. О, если бы Крыж хоть на миг усомнился бы в этом, то обязательно разыскал бы своего «летописца» и повесил бы на первом же суку.

Выходит, хочешь не хочешь, а ехать в Тепломорск совершенно необходимо, и чем быстрее, тем лучше. Но и ехать опасно: Феногена Крыжа там тоже знали как приемщика кож в заготконторе. А может статься, что кто-то видел и палача Шварца из отряда карателей. Узнать одно и то же лицо — нетрудно. Разве только шрам помешает. За шрам, подумал Крыж, вроде бы и поблагодарить надо Оленича — такая маскировка! Но чувство мести — неугасимо. И он никогда не примирится с тем, что капитан ходит по земле живой.

Нет, необходим Эдик. Другого выхода нет. Надо попытаться вернуть его сочувствие и расположение. Он легко сделает главное — забрать фотоматериалы. А на слова Дремлюги могут и не обратить внимания: выжил из ума в своей пещере. И кроме всего, для сына безопасно. Никакого риска — только забрать фотоматериалы тех лет.

Крыж, не откладывая в долгий ящик своего решения, пошел на почтамт и позвонил Эдику на квартиру. Но сын не выказал особой радости, услышав голос родителя. Крыж сделал вид, что не заметил этого, лишь подумал — все же подлая и мелкая душонка в нем.

— Хорошо, что ты дома, — мягко сказал отец. — Ты мне нужен до зарезу.

— Хочешь все же дорезать? В парке не удалось…

— Замолчи! Как ты мог такое подумать?! — Только теперь Крыж понял, чего Эдик испугался: «Он подумал, что я хочу убрать его!» — Да я скорее от ценностей откажусь. Ах, дурашка, дурашка! Как ты мог подумать! Давай встретимся, я тебе все открою. Все, без утайки. И ты увидишь, как я дорожу тобой.

И в эти минуты Крыж искренне верил, что любит своего сына, что готов пожертвовать всем ради его счастья.

— Единственная просьба: съездить в Тепломорск и забрать материалы. И я отдам тебе половину всего, что имею. И живи как знаешь. Когда ты сможешь поехать туда?

— Я совсем не собирался ехать туда и искать этого вонючего хорька! Вообще, ты сильно остудил мою веру в тебя.

— Жаль! Но ты сделай еще одно усилие и поверь — не пожалеешь никогда. Как твои успехи?

— Я не жалуюсь. Портрет Криницкой дали на обложку журнала. Потрясающий резонанс был! Премию присудили. Успех!

— Поздравляю… Но ты все же должен почувствовать в руках приятную тяжесть благородного металла… Когда сможешь поехать в гости к своему коллеге?

И после длительного молчания Эдик сказал:

— Позвони через недельку. У меня тут срочное задание.

— Надо быстрее.

— Не подгоняй.

— Эдик, а где тот гребешок?

— Заложил. Оказывается, вещь стоящая.

— Но ты помни, что он с чьей-то головы. И его могут опознать.

— Ха-ха! За моей спиной ты не спрячешься. И не держи этого в голове: я не дам себя так запросто загадить.

— Опять ты показываешь свою незрелость… Ладно. Я позвоню.

Эдик молча повесил трубку.

«Что-то несерьезное было в разговоре с сыном, — размышлял Крыж. — Эдик колеблется. Но я ведь честно отношусь к нему! Неужели он лукавит? Ему тоже вроде бы не с руки. Какой смысл?..»

6

Вечером, когда Андрей сидел на скамейке возле порога своего нового жилища, послышался стук колес и около ворот остановилась подвода. С нее, кряхтя, слез хозяин двора — Федос Иванович. Оленич поднялся ему навстречу.

— Здравствуй, здравствуй, капитан! Спасибо, что не забыл нашей встречи в госпитале, приехал. Теперь моя жизнь пойдет веселее. Как устроился?

— Это я вас должен благодарить, что разрешили жить. У вас так хорошо, что кажется, я всю жизнь мечтал о таком жилье.

— Ну и слава богу! Живи в радость. Все-таки выбрал кухню? Смотри, как тебе удобнее. Но на зиму — в дом! Не будем две печи палить: у нас тут с топливом ой как трудно!

— Надо бы на учет стать.

— За этим дело не станет. Значит, решил остаться на жительство? Что же, будем с тобой строить новую жизнь. Ведь это и у меня перемены. Так что нам с тобой надобно ужиться. Завтра утром пойдем до Яшки в сельсовет и оформим твое местожительство.

После чая вышли во двор, уселись на скамью, и потекла у них беседа на разные житейские темы. Федос Иванович похвалил Андрея:

— Умеешь сам себя обслуживать. Это хорошо. Я тоже привык все сам делать. Но ты еще молодой, и тебе надо обзаводиться семьей. Походи по селу, присмотри себе молодуху, да и в дом ее. Для такого дела отдам тебе дом.

Андрей засмеялся:

— Если правду сказать, то есть у меня молодица — красна девица. Вот посмотрю, как проявится моя болезнь.

— На болезнь не обращай внимания: живи! Живи и радуйся!

Оленич стал расспрашивать о Латове, о Гавриле, старшем сыне Чибиса. Но старик не стал рассказывать историю сына. Нахмурясь, посоветовал:

— Поживешь, сам разберешься в этом. Только скажу тебе, что хоть много неприятностей приносит Борис, но в душе я его люблю. И есть за что. — Заторопился, поднялся со скамьи старик, потирая поясницу и позевывая. — На ночлег, Андрей, пора. Завтра с утра в сельсовет пойдем до Якова Пастушенко, да и ехать мне к отаре нужно бы пораньше.

Старик пошел в дом и, не зажигая огня, улегся в постель в потемках, а Оленич, лежа на кровати, долго читал книжку без обложки, найденную в старом одежном шкафу.

Никак не удавалось Оленичу уснуть, только перед рассветом задремал, но словно кто-то окликнул его, и он подхватился. Как ни рано он вышел во двор заняться гимнастикой и умыться, а дядька Федос уже был на ногах. Вскоре хозяин позвал Андрея под абрикосовое дерево к маленькому столику:

— Вчера ты меня угощал, сегодня я тебя. Пожалуй, Андрей, к столу.

На сковороде шипела яичница на сале, кувшин молока да кусок холодной баранины. Андрей вожделенно поглядывал на стол.

После завтрака они пошли в сельский Совет.

Дверь в кабинет председателя была полуоткрыта, и Чибис с Оленичем видели, что там уже есть люди. Она о чем-то живо говорили, даже вроде бы спорили. Вначале Андрей не прислушивался к разговору, но еще не мог воспринимать все так, как воспринимает местный житель. Дядька Федос даже приблизился к двери, чтобы лучше слышать. Чибис, поманив Андрея пальцем, стал ему объяснять, кто находится в кабинете:

— Вот тот за столом, круглолицый, розовощекий, который лениво сидит в кресле, — это и есть наш голова, Яшка Пастушенко. А вот тот, лысый, с приплюснутым, как у совы, носом — директор школы Лука Лукич. Он здесь вроде поп на селе — старается всех приноровить к себе, к своим понятиям. А тот военный — это Отаров, начальник пограничной заставы. Сама застава в Тепломорске, но тут он бывает часто. Все хочет ребят наших приучить к военному делу, а Лука Лукич — ни в какую. Говорит, учить юношей владеть оружием — это значит пропагандировать войну, что запрещено законом.

— Погодите, погодите! — повысил голос Васько. Подошел к столу председателя, оперся обеими руками и назидательным тоном, точно с трибуны начал говорить: — Что такое школа? Учебное заведение. Оно призвано дать детям всесторонние знания, которые пригодятся им на протяжении всей жизни. И знания все эти — созидательные. Школа воспитывает и развивает творческие способности подрастающего поколения. А что вы предлагаете, товарищ майор? Во-е-ни-за-ци-ю! Созидание и наука разрушения? Согласитесь, это противоположные поприща!

Но пограничник не среагировал на эмоциональный подъем Васько и спокойно ответил:

— Ты не прав, и как директор, и как человек. Юноши обязаны служить в армии.

— Не отрицаю. Защита Отечества, как говорится, — священный долг каждого! — выпалил, точно школьник, Васько, но в его голосе была нотка насмешки.

— Кто же должен готовить их к защите?

И все тем же насмешливым тоном Васько ответил:

— Армия. Для обучения владению оружием их и призывают на службу.

— Но они первичную подготовку должны пройти дома.

— Пусть военкомат занимается.

— Это правильно. Но вы шефствуете над заставой, застава над школой, а у нас нет настоящей дружбы. Ваша школа не дала за последние пять лет ни одного рядового пограничника, я уж не говорю об офицерах. Только потому, что лично ты, Лука Лукич, против наук военных.

Пастушенко откинулся на спинку кресла и похлопал ладонью по столу:

— Товарищи, товарищи! И школа, и служба в армии — наше общее дело. И тот, кто не заботится о грамотной, крепкой армии, тот помогает войне. А вот это действительно запрещается.

— Ну, знаешь, Яков! Ты все-таки осторожнее с ярлыками и выводами. Хотя грамотишка у тебя слабенькая, но понимать же ты обязан, что сейчас нужнее народному хозяйству — хороший инженер или вооруженный до зубов солдат?

— Ярлык я тебе не вешаю. Ты брось свою заносчивость. А вот мыслю я так: надо охранять государство. Слишком много охочих до нашей земли. Понял? Ты где был во время войны? Учился. Воевали другие. Погибали другие. Ты учился, а недоучки ползли с гранатами под танки. Ишь, какой ты мудрый, Лука Лукич, за чужой счет! Да, да! Вот я и себя не пощажу: почему до сих пор при сельсовете нет военно-учетного стола? Во многих сельских Советах имеются. Ничего, я займусь этим. Надо ребят учить, чтобы призывник шел в армию, имея начальную военную подготовку. И нечего на военкомат кивать: кого мы даем военкомату? Девочек для балета, а не юношей. Ишь какой балетмейстер ты, Лука Лукич!

— Что это на тебя наехало? — возмутился директор школы, — Ты хочешь школу превратить в казарму? А вы, товарищ майор, может, пришлете офицеров-надзирателей?

— Никто офицеров вам не даст. Их и так мало. Война поглотила лучших кадровых командиров. Не пришлем. А вот военрука вам иметь следует.

— Никогда! Да нам и по штату не положено.

Пастушенко вдруг покраснел еще больше и стукнул кулаком по столу:

— Положим!

Васько угрожающе бросил председателю сельсовета:

— Посмотрим!

Андрей почувствовал, как все его нутро напряглось, как волнение подкатывалось прямо под сердце, и шагнул в приоткрытую дверь. Но Федос Иванович, проявив незаурядную прыть, юркнул вперед, вырос в кабинете прямо из-под костылей Андрея.

— Здравствуйте, люди добрые! — поздоровался Чибис. — Я тут пришел к тебе, Яков Васильич, со своим постояльцем. Можно сказать, со своим отныне членом семьи. Запиши его на жительство в нашем селе.

Оленич вытащил документы.

— Только что демобилизовался. Все время по госпиталям валялся. Вот решил жить в вашем селе. Оленич Андрей Петрович, капитан, член партии. Сюда приехал по совету врачей.

Федос Иванович с гордостью объяснил:

— С капитаном мы познакомились в госпитале. Он — самый близкий друг Петька нашего, Негороднего. При мне и при Варваре Корпушной Петро просил капитана ехать в наше село. И мы просили. И он уважил нашу просьбу. Так что не только доктора…

Лука Лукич насмешливо бросил председателю, кивнув на Оленича:

— Получай, Яков Васильевич, еще одного Латова!

Оленича больно кольнула недобрая реплика директора школы.

Пастушенко на какое-то мгновение нахмурился, проговорил виновато:

— Наш сельсовет небогат. Но уж если нужда возникнет, заходите.

Андрей успокоил его:

— Что солдату нужно? Харчи и крыша над головой. Жилье мне дает Федос Иванович. Я получаю пенсию, на пропитание хватит.

— Ну, тогда у меня возражений не будет. Все оформим, как следует.

Начальник погранзаставы спросил:

— Пехота?

— Все было, товарищ майор. Был пулеметчиком, командовал эскадроном пулеметных тачанок, стрелковой ротой, но кадровый — пулеметчик.

Отаров подошел и пожал Оленичу руку, представился:

— Майор Отаров. Здесь бываю часто: граница! За морем — Турция. Но и другие заботы есть. Может, организуем встречу с молодыми бойцами?

— Подумаю. Дело-то для меня новое.

— На партийный учет в колхозе надо становиться. При сельсовете нет первичной, — объяснил Пастушенко.

Васько уверенно воскликнул, как отрезал:

— Николай Андреевич не разрешит брать на учет инвалида: это же еще один нахлебник для колхоза!

— А кто такой Николай Андреевич? Секретарь райкома?

Пастушенко объяснил:

— Магаров, председатель нашего колхоза. Но он является членом бюро райкома партии.

— Сможет он поставить меня вне партии? — смеясь, спросил Оленич.

— Он все может! — многозначительно воскликнул Лука Лукич.

7

В Тепломорском райкоме партии без всяких препятствий выписали прикрепительный талон в партийную организацию колхоза «Верный путь», и в тот же день Оленич пошел в партком. Длиннолицый и густобровый секретарь парткома хмуро смотрел, как инвалид усаживается на стул, как прилаживает к стене костыли, как достает партбилет и прикрепительный талон. Хотя фамилия у секретаря — Добрыня, но смотрит он не очень гостеприимно.

— Инвалид, инвалид… Многовато их у нас инвалидов да пенсионеров. А колхоз, прямо скажу, не миллионер.

— Да, не очень рады вы новым коммунистам. Их тоже у вас избыток?

Только теперь, после этих слов, сказанных со значением, Добрыня внимательно посмотрел в лицо Оленичу:

— Ну, ну, посмотрим. Видно, ты человек не скучный.

— В самую точку попал. Я беспокойный. Но выполнять поручения обязуюсь. Можешь смело поручать.

В партком зашел мужчина среднего роста, крепкого телосложения, с колючим, пристальным взглядом неприятных серых глаз. Видно было, что это самолюбивый, властный человек, и Андрей тут же вспомнил характеристику, которую дала председателю колхоза Ульяна Петровна. Да, этот не забудет, не простит. Ну, да поживем — увидим. Помня о предупреждении Луки Лукича относительно Магарова, Андрей ожидал, что сейчас председатель начнет возражать против того, чтобы еще один инвалид пополнил колхозную парторганизацию, но ничего такого не произошло, хотя разговор завязывался не очень лицеприятный.

Добрыня, как бы предвосхищая, что Магаров может недружелюбно отнестись к новоприбывшему, хотел было взять под защиту Оленича:

— Только прибыл и уже просит партийное поручение.

Магаров как-то неопределенно хмыкнул. Андрей поспешил объясниться:

— Инвалидов войны, ветеранов надо приобщать к делу. Хоть к какому-нибудь, чтобы совсем не зачахли. Попробую посоветоваться с ними, мобилизовать, так сказать, их боевой дух…

Магаров вроде одобрил сказанное.

— Но имейте в виду, — вдруг резко оборвал Оленича, — мобилизация должна идти на пользу колхозу, а не наоборот. Иначе и ты, и другие, такие же, окажетесь просто балластом. — И вдруг председатель повернулся к Добрыне: — А не пора ли нам избавиться от лишнего груза? Не создать ли первичную при сельском Совете? Обдумай, кого туда можно прикрепить, а я сегодня буду в райкоме, поговорю с ребятами из орготдела. Меня они поддержат.

Оленич хотел не реагировать на резкий тон Магарова, но подобное пренебрежительное отношение к себе стерпеть не мог.

— А вы, Николай Андреевич, к ветеранам относитесь как к старым хомутам, которым место в кладовке. Пусть висят и дотлевают. Мы не хомуты! Да и вы должны повернуться к людям, пострадавшим на войне, лицом. Двадцать лет уже прошло как закончилась война!

— Ну, конечно! До тебя тут никто не заботился о тех, кто проливал кровь на фронте. Ты наведешь у нас порядок, ткнешь нас мордой, как слепых телят, в материнское вымя вечной благодарности: только то и будем делать, что вам повышать пенсии, выписывать продукты, ремонтировать крыши и заборы, сарайчики и ворота, возить в больницы и думать о топливе для вас, выискивать корм для вашей личной худобы!

Оленич даже засмеялся — таким мальчишкой показался Магаров.

— Вижу, что вы хорошо знаете, что нам, инвалидам и ветеранам, нужно, значит, и напоминать не придется. Проблем нет!

И тут Магаров нахмурился всерьез:

— Как для начала, то ты ведешь себя слишком смело и заносчиво. Как бы не пришлось тебе укрощать свои амбиции. Ишь, как наскакивает! — повысил голос Магаров, уже обращаясь к Добрыне, словно давая понять, что нечего церемониться с этим инвалидом.

— Я не наскакиваю на вас, товарищ председатель, а защищаюсь. Мы, инвалиды, народ чувствительный: рана на месте недавно зажившей раны — особенно болючая и труднозаживаемая. Знаете, Николай Андреевич, что одно доброе слово человека, облеченного властью и доверием народа, быстрее залечивает душевную рану, чем всякие ухищрения медиков. А лихое слово — страшнее пули. Тоже знаете?

— Не надо нас учить. У нас много учителей без тебя, дорогой товарищ. И вообще, советую меньше вмешиваться в наши дела.

— Этого не обещаю, товарищ председатель. Если посчитаю нужным вмешаться, как коммунист, не пройду мимо.

Секретарь парткома покачал головой:

— Видно, что не дашь забыть о себе.

— Так точно!

Магаров раздраженно произнес:

— Здесь не стрелковая рота.

Председатель ушел, а Добрыня посоветовал Оленичу:

— Не дразни его. Вызвать его неприязнь, стать ему врагом — не трудно, ты попробуй ужиться с ним! Уживешься, будешь жить и еще в почете. Иначе станет трудно, не рад будешь, что связался. Сбежишь.

— Не сбегу, Илья Кириллович. Я надолго.

— Как знаешь, я тебе посоветовал по-дружески. Хорошо, что не заискиваешь, не заглядываешь жалобно в глаза…

Оленич ушел из парткома со смешанным чувством — и удовлетворения, и досады. Конечно, не хотелось ему вступать в схватку с председателем, тем более враждовать с ним. Но и в поддавки он не намерен играть. «Почему Магаров так разговаривает с незнакомым человеком? Неужели инвалиды его допекли? Но он ведь не давал ему повода для предубеждений и подозрений! А не Васько ли настроил его? Идея создания первичной при сельсовете была и раньше или появилась теперь? Странно! Не станут же из-за меня одного создавать первичную парторганизацию!»

Возвращаясь домой по тихой сельской улице, Андрей думал о том, что его появление здесь мало кого обрадовало, а это осложнит жизнь. Но отступать поздно, да и не к лицу ему: необходимо самому обустроить свое существование. Увидев здание сельсовета, решил побеседовать с Пастушенко, посоветоваться насчет работы. Но председатель первый заговорил об этом:

— Послушай, капитан, ты все равно как американский безработный. Хочешь мне помочь в одном деле?

— Я ведь говорил, что буду искать работу.

— Помню, что тебе нужна должность. В сельсовете есть одно место, но ставка, сам понимаешь, мизер. А мне надо навести порядок с запасниками, с приписниками, призывниками. Будешь начальником военно-учетного стола?

— Согласен. За зарплату не волнуйся, сколько будет — столько и будет.

— Ну, ты снял с моих плеч неприятный груз: страсть не люблю писанину! Сегодня же свяжусь с полковником Ростовским. Это наш районный военком. Ты коммунист?

— Да, с сорок первого. В первый день войны получил партбилет.

— Ого! У нас таких нет.

— В парткоме я напросился на поручение — побеседовать с инвалидами войны. Думаю, что сельсовету тоже интересно знать, чем и как живут люди, пострадавшие на войне и оказавшиеся беспомощными, то есть не всегда способными обслуживать самих себя. Или тебе и депутатам все известно об этих людях?

— Если бы только об инвалидах да о ветеранах думать! Конечно, на сессиях и исполкомах рассматриваем их жалобы, письма, просьбы, чем можем помогаем. Ну, а обследований не делали. Хотя есть у нас депутат, который должен бы заниматься этим. Наш секретарь. Но у нее нагрузок больше, чем у меня: и призывниками она занимается, и запасниками, и вдовами, и многодетными матерями, пенсионерами… Да всего не перечислишь. Теперь берись сам за все. А за согласие — спасибо.

— Помоги собрать инвалидов.

— Помогу. Только зачем? Разве ты сладишь с Латовым? Или с Тимофеем Потурнаком? Вон сын от него сбежал, Степан. Семиклассник дал деру, не выдержал отцовского воспитания. Уже в районе знают об этом происшествии. Впрочем, как и о твоем разговоре с Магаровым. разве я тебя не предупреждал, чтобы с ним держался на дистанции? Нужно тебе заедаться с ним!

— Конечно, Яков Васильевич, ершиться мне перед ним не резон, но и его самодурства не потерплю. Ты думаешь, что он, член бюро райкома, все может?

— Давай так договоримся, Андрей Петрович: твои отношения с ним — твое личное дело. Меня это не касается. Эх, была бы у тебя хоть какая-нибудь власть! Или у меня…

— Власть без власти?

Пастушенко промолчал. Но было видно, что Оленич попал в самое больное место и говорить на эту тему он просто не хочет.

— Яков Васильевич, за должность спасибо. Для меня главное — уцепиться обеими руками за эту жизнь. Первая работа! Мирная работа! А для военного человека все равно что новая жизнь… А я, брат, должен стать на ноги.

— Не горячись, капитан. Ты еще и не рад будешь работе: у нас нагружают тех, кто везет.

— Ну, что же, товарищ председатель, — весело воскликнул Оленич, — поживем — увидим! Ты мне вот что скажи: как найти дочку умершей учительницы Рощук?

— Лялю? Она живет у Варвары Корпушной. Татьяна Павловна снимала комнатку, там и живет дочка. Уже выросла, восемь классов закончила, хочет пойти на ферму дояркой. Она у нас мастерица коров доить!

— Ляля Рощук? Доярка? Да ведь ей сейчас всего-то пятнадцать лет!.. Ну а кто мне расскажет о Татьяне Павловне? Мне бы поподробнее узнать о последних годах ее жизни.

— Погоди, погоди! Разве ты знаком с ней?

— Да, и притом очень даже хорошо. Она к нам в госпиталь приходила, шефствовала над Петром Негородним. Я так думаю, что он и рекомендовал ей поехать в Булатовку. Иного объяснения нет. Она не рассказывала об этом?

— Если кто и знал что-нибудь, так это Варвара: они между собой ладили. Татьяна Павловна ведь недолго прожила, ни с кем особенно не дружила. Да, послушай, капитан: сегодня звонили из районо, справлялись о Степане, об этом шалопутном пацане. Морока мне с ним! Вот видишь, власти как у мальчика не побегушках, а спрос как с хозяина. Степан будущий призывник. Возьми ты на себя поиски, обойдись без милиции. Если воспитывать детей с помощью милиции, сам понимаешь, последнее дело. Дальше, как говорится, некуда.

«Да, ему не позавидуешь, — подумал Оленич по дороге домой. — А за парнишку и мне надо бы побеспокоиться. Ставлю перед собой первое боевое задание!»

8

Жизнь захватила его сполна, увлекла так, что он почти не думал о себе, о своей хвори. И с каждым днем забот все прибавлялось.

И еще один день промелькнул незаметно. Андрей поздно возвратился в свою хатенку, позже обычного пообедал и прилег отдохнуть. Натруженная культя ныла. Он постарался расслабиться и немного вздремнуть.

Поднялся приободренный. К морю пошел уже после полудня, когда в селе стояла нестерпимая духота. Но море казалось прохладным. Оно разливалось, тихое, полное блеска и сверкания. Вода с шуршанием выкатывалась на прибрежный песок и тут же убегала назад, оставляя кружево пены. Вдали море набирало голубизны и далеко, у горизонта, становилось уже синим. По спокойной глади воды медленно шли две баржи и один белый пароход, подтягиваясь к Тепломорскому порту. А напротив пляжа, за бакенами, застыли, как нарисованные, белые косые паруса рыбачьих лодок. Казалось, утомленные в полете чайки опустились на воду отдохнуть. Почти каждый день он видит одно и то же, и не надоедает, больше того, всякий раз ему открывается какая-то неведомая, но захватывающая новизна. Наверное, это красота еще не познанного им мира.

На песке, у самой воды, — шум, крики и смех детишек. Взрослые, разморенные зноем, почти все лежат на горячем песке — кто под зонтом, кто под натянутой на колья простыней. Некоторые спят прямо на солнце, прикрыв лица полотенцами или чем иным. «Наверное, это самые здоровые и крепкие люди», — подумал Оленич.

Он прошелся вдоль пляжа, стараясь держаться в тени, нашел укромное, безлюдное местечко, разделся и несколько минут нежился на солнце. Но, помня приказ Гордея — солнцем не злоупотреблять, особенно дневным и послеполуденным, Андрей попрыгал на одной ноге в воду. И снова, как во все эти дни, — беспредельное удовольствие, облегчение всему телу. Даже голова, кажется, остывала от дневных забот и душе приходило умиротворение.

Вдруг он увидел, как по берегу медленно идут два пограничника с автоматами. «Это ребята майора Стасова, — сообразил Оленич, — обход приграничной зоны! Какие красивые парни, какие стройные, молодые! Господи, неужели и я был таким?..» И вспомнился день двадцать второго июня сорок первого. Зеленая поляна в лесу. Тихое росистое утро. И он, командир пулеметного взвода, в новеньком офицерском обмундировании, в начищенных сапогах, идет по вызову комиссара Уварова получать партийный билет… И те самолеты, и первые бомбы, и позеленевшие от страха пробегающие бойцы, и ослепленный комиссар… Где он? Жив ли?

С гордостью и в то же время растроганно смотрел Андрей вслед пограничникам… Вокруг солнечный мир! Ослепительный, звенящий детскими голосами! Нельзя допустить, чтобы на них падали бомбы! Нужно не жалеть ни сил, ни времени, готовить бдительных и достойных защитников.

Хотя, быть может, важен и благороден его порыв — помочь инвалидам войны в их теперешней жизни, но пограничный патруль напомнил ему завет Белояра: пополнять его полк. Вспомнился Виктор. Как там парню служится? Нравится ли ему курсантская жизнь? И не беспокоит ли ранение? И сразу же мысль: а Крыж где-то ходит, не наказанный и постоянно опасный. Враг ходит рядом, и в этом он, Оленич, повинен.

Нет, в этой жизни не соскучишься! Лежа на госпитальной койке, думал, что до конца дней своих отрешен от жизни. Не очень-то верил, что он может еще почувствовать себя бойцом. И вдруг подарок судьбы — сверкающее море, веселые, беззаботные детские голоса, люди, мирно отдыхающие, ослепительное солнце, чайки, белые паруса. И сам он, Андрей Оленич, еще не старый, опьяненный жаждой жизни и ощущающий внутреннюю духовную и физическую силу.

Андрей еще никогда в жизни так не чувствовал себя свободно, раскованно и легко!

У ворот Чибисового подворья он увидел мотоцикл Романа: значит, есть какие-то новости. Но во дворе, у столика под абрикосом, сидела девочка в белом халате. Сначала он подумал, что из больницы сестра пришла, но увидев у ее ног подойник, догадался: Ляля!

«Вот она, еще одна твоя забота!» — мысленно сказал сам себе, подходя к девочке.

Она поднялась ему навстречу — так похожа фигурой на Таню! И глаза мамины — вопрошающие. На ее круглом личике Оленич искал черты Гордея Криницкого и не улавливал их. В глазах — любопытство, ожидание, настороженность. Наверное, Ляле хотелось узнать правду, но она боялась ее. Представил сейчас на этом месте Гордея, и сердце зашлось: сирота, забытая самыми родными, еще и не знающая, что такое родство, что означает, когда рядом близкий человек, которому можно довериться и с которым чувствуешь уверенность и спокойствие? Невольно слезы навертываются на глаза.

— Здравствуйте, Андрей Петрович, — остановилась в шаге от него, замялась, не зная, как вести себя. — Мне сегодня тетя Варя рассказала о маме и об отце. Мне даже не верится… Правда, что есть отец?

— Да, правда.

— Может, он и не считает меня за свою дочь? Вот выросла, а он и не показался…

Ляля чуть-чуть не заплакала — голубые глаза блеснули слезами, заморгали. Девочка даже отвернулась. Роман упрекнул ее:

— Лялька, чего выдумываешь? Кто б говорил о нем, если бы он не признал тебя? Ну, ладно, вы тут разговаривайте, а я съезжу к отцу в гараж. Через час заеду за тобой, на ферму отвезу.

Ляля словно не слышала и головы к нему не повернула, она вся была во власти таких необычных размышлений и таких волнующих чувств.

— Роман правильно говорит, — успокоительно произнес Оленич, грустно улыбнувшись. — Как отец мог отказаться от тебя, если он даже не знал о твоем существовании?

— Но почему? Почему? — встрепенулась девочка. Это было так неожиданно и так непонятно, что у нее даже глаза сразу просохли и брови взметнулись кверху.

Оленич хотел было сказать, что ее мать и отец не успели узаконить свои отношения, что Татьяна Павловна, ничего никому не объяснив, уехала, но в последнее мгновение сдержался: ей было бы горько осознать, что так сложилась ее жизнь. И тут же подумал: «А ты сам как поступил? Бросил женщину при своих интересах, даже не оформил брак. Что она теперь думает о тебе? А вдруг она в положении?» Это так глубоко взволновало его, что он, разговаривая с девочкой, проявляя участие в ее судьбе, ощущал угрызения совести.

— Видишь ли, Ляля, между людьми иногда возникают непредвиденные обстоятельства, и разлука бывает необходимой, неизбежной…

— Ну, какие у них были обстоятельства? — На него смотрели большие, по-детски чистые и невинные глаза.

— А вот это нам с тобой и предстоит узнать.

— У вас есть его фотография?

— Карточка имеется. Правда, на ней трое — твой отец, Гордей Михайлович, его сестра Людмила Михайловна и я собственной персоной. Так сказать, семейная фотография.

— Покажите, пожалуйста. Интересно посмотреть.

Фотография, сделанная Эдиком на вечере у Криницких, неожиданно оказалась кстати: Ляля впервые увидит отца. Оленич пригласил Лялю в дом. Ему хотелось поговорить с ней откровенно и доверительно, понять, чем живет девочка, к чему стремится, какие у нее интересы. В комнате посадил к столу, поставил вазочку с конфетами.

— Бери, не стесняйся. Мы ведь с тобой в какой-то мере родственники.

— Да? Здорово! А кто я вам?

— Я женат на сестре твоего отца, то есть на твоей тетке. Значит, ты мне племянница.

— А вы мне дядя? А тетя приедет?

— Непременно. Как же иначе?

Сказав это, Андрей тут же решил: надо вызвать Люду. А заодно и Гордея. Пусть встретится с Лялей и сам с нею объяснится.

Девочка долго смотрела на фотографию, неожиданно спросила:

— Неужели он такой надменный и строгий? Или это только кажется? Может, я буду бояться его?

— Что ты, что ты, Ляля! — воскликнул озадаченный Андрей Петрович. — Да, он строгий: военный, полковник. Но как человек — общительный и добрый. Поверь мне. Когда ты его увидишь, то поймешь…

— Я увижу его? — дрогнувшим голосом спросила она.

И вдруг Оленич заметил, как у нее округлился подбородок, как поджались по-волевому губы. Это же приметы Гордея! И высокий лоб, и гордый поворот головы! Оленич почувствовал какое-то нежное чувство к этой девочке, и в его сердце уже нашлось для нее место.

Ляля подняла на него глаза:

— Разрешите взять домой фотографию? Я верну ее.

— Ну, конечно, что за вопрос! Да, послушай, Ляля, у меня к тебе есть разговор. Но он требует доверия, дружбы. Считаю дружбу и доверие, честные отношения самыми лучшими отношениями между людьми. Ты меня понимаешь? Пройдет время, возможно, нам с тобой придется много пережить и испытать — вокруг нас такие разные люди, так много еще зла и несправедливости! А мы с тобой должны сохранить достоинство. Иначе и жить будет невозможно. Согласна?

— Такие необычные слова говорите! И как я могу не согласиться, если вы говорите о том, о чем я думаю?

— Тогда послушай: я хочу помочь одному человеку. Может, и не только ему одному, а и тем, кто дружит с ним, кто его уважает. Дело в том, что я теперь работаю в сельсовете и занимаюсь приписниками и допризывниками, буду стараться помочь им лучше подготовиться к службе в армии. Так вот, я слышал, что хотят сообщить в милицию и объявить розыск одного хлопца. А сельсовет воспротивился, чтобы парня возвращали в село в сопровождении милиции. Ты знаешь, что я говорю о Степане Потурнаке?

— Да, — тихо проговорила девочка. Потом вдруг воскликнула, почти крикнула: — Да почему они обязательно должны его вернуть? Да еще с милицией?

— Понимаешь, он еще несовершеннолетний. Он должен где-то жить, учиться, воспитываться, не бродяжничать. Тут такая штука, что закон прав, и ему надо подчиняться. Ну, и еще я тебе открою уже свой секрет: задумал я его направить на учебу в школу механизации. Через год вернется трактористом, а там получит паспорт и станет полноправным гражданином, и никто тогда ему не указ — где жить и что делать. Пойдет в армию, возмужает.

— Это было бы хорошо, — согласилась Ляля и доверчиво посмотрела на своего нового друга и родственника, — да здесь ему нельзя. Учиться в школе директор не разрешит, а дома через это ему жить невыносимо. Оксана Латова мне сказала, но просила никому не говорить, где он. Но вам скажу: он у двоюродного дяди в селе Чайковка, возле Днепра. Степа хвастал, что будет ловить рыбу, продавать, а как соберет денег, так поедет в город учиться. А может, работать, как получится.

«Ах, дети, дети! Как они хотят быстрее стать самостоятельными! — думал Оленич, слушая рассказ Ляли. — Но разве мы не такими были? Ты сам не рвался в пулеметчики в шестнадцать лет? Может, и им кажется героической романтикой Отечественная война, как моему поколению гражданская?»

Как военный, он считал, что на этой почве произрастает мужество, жажда подвига, поэтому ему хотелось бы, чтобы и Степан Потурнак почувствовал тяготение к военной службе. Впрочем, школа механизации и специальность тракториста ведут прямо в танковые войска.

Со двора донесся сигнал мотоцикла: это приехал Роман. Ляля тут же подхватилась:

— Ой, я так рада, что встретилась с вами! Еще бы посидела, но — слышите? — зовет. Опаздываю на вечернюю дойку. До свиданья, дядя Андрей!

Почти следом за ней вышел и Оленич. Энергично работая костылями, направился к центру села. Почтовое отделение еще работало. Он отправил телеграмму Людмиле: «Милая Люда! Чувствую себя отлично. Срочно приезжай, не могу без тебя. Нежно целую, твой муж Андрей».

И сразу же дал вторую телеграмму: «Дорогой мой друг и брат Гордей! Прости, что забираю лучшую твою помощницу. Советую забрать дочь. Тебе необходимо побывать здесь и решить все с Лялей. Она прелесть! Обнимаю тебя, Андрей».

9

Роман согласился съездить с капитаном в Тепломорский военный комиссариат. Оленич понимал, что докладывать комиссару еще не о чем, почти ничего не сделал, но взялся за дело серьезно и нуждается в профессиональном совете. И посоветоваться с полковником есть о чем: и о фамилии Крыж на обелиске, о Проновой, об инвалидах войны Булатовки…

Ростовский слушал внимательно, чувствовал удовлетворение, что офицер-инвалид так горячо взялся за дело, на которое в селе никто не обращал внимания.

— Вы новичок, капитан, поэтому многого еще не знаете. Но мы вам поможем. Мы готовим в районе учебную тревогу. Внимательно проследите за всем ее ходом. Она многому вас научит, вы поймете, что нужно делать, как работать с молодежью, готовя их к службе в армии. Дело в том, что район дает слабое пополнение армии: ребята наши физически слабо развиты, малограмотны, зато довольно разболтаны. Но самое страшное — малограмотность. По этой причине многие даже избегают службы…

Ростовский — высокий, полный человек, но какой-то рыхлый. Крупное лицо, маленькие глаза, тройной подбородок, под глазами мешки.

— Проблема жуткая, товарищ комиссар, — произнес Оленич. — А ведь из прессы я знаю, что с образованием у нас в стране порядок. Даже переходим к обязательному всеобщему среднему…

— Вот именно, капитан! Девочки учатся, а парни — кое-как семь-восемь. Потом за баранку автомобиля, трактора, и думают, что для счастья и благополучия вполне достаточно.

— Недавно был я свидетелем одного разговора в сельсовете. Майор Отаров предлагал дружбу между пограничниками и старшеклассниками, но директор школы Васько отверг это предложение. Он сказал, что военная подготовка ребят означает военизацию школы. А ведь раньше, товарищ комиссар, при школах были военруки.

— То, что вы, капитан, рассказали, касается нас с вами. За последние десять лет наш район ни разу не выполнил разнарядку по набору юношей в военные училища…

— Товарищ полковник, это я считаю своей главной задачей!

— Благодарю, капитан! Что еще?

— Товарищ комиссар, помогите мне узнать, нет ли сведений о Феногене Крыже, призывавшемся на службу в сорок первом?

Ростовский вызвал одного из офицеров, дал ему задание посмотреть, нет ли чего о Крыже.

— Крыж призывался не в сорок первом, а осенью сорокового года. Уже в сорок четвертом на имя его сестры Проновой пришла похоронка, что ее брат погиб в бою в октябре сорок второго на Кавказе.

Оленич попрощался, вышел из военкомата и пошел к городскому пляжу — побродить по берегу, подышать морем. Народу было немного, над пляжем стояла тишина, похожая на покой ранней осени, который так умиротворяет душу.

Всю дорогу до Булатовки, трясясь в коляске, Оленич думал о предстоящей работе, о том, как привлечь к себе молодежь, чем ее заинтересовать. Рассказывать о своей службе, о том, как воевал в кавалерии, о пулеметных тачанках? Но это уже не только прошлое, а история, которой не будет возврата. Пулеметная тачанка останется романтической легендой гражданской войны и начала Отечественной, а потом — армия пересела на машины Только на первый взгляд казалось, что будет просто — собрать ребят, призвать их пойти в офицерские училища, посвятить свою судьбу армии, стать командирами, научиться руководить войсками, вести бой, а на практике придется встретить немало трудностей, бороться против Луки Лукича и его политики отторжения молодежи от армии. Прививать ребятам искреннее желание по-настоящему служить Родине.

Прошло совсем немного времени, но Оленич успел с Романом съездить в Чайковку. Беседовали со Степаном в сельсовете. Оленич рассказал о своем плане устройства на учебу в училище механизации. Остановились на Хорловском двухгодичном.

— Ничего, что долго, зато выйдешь механизатором широкого профиля. А главное, вовремя. Сейчас в село идет, и не просто идет, а стремительно врывается научно-техническая революция. И ты как раз будешь одним из первых ее бойцов. Понял, в какое время судьба тебе улыбнулась? И еще: главное, что кое-кто в нашем селе не возражает, чтобы ты возвратился в село, что называется, на белом коне — на стальном.

Приехали в Булатовку втроем. Отпуская Степана домой, Оленич пообещал вскорости заглянуть к нему, познакомиться с отцом, с братьями.

— А может, сейчас зайти, чтобы отец не ругался? А?

— Не надо. Какой же я буду боец, если испугаюсь отцовского гнева? Поругает да и перестанет. Зато он теперь знает, что если я чего задумаю, то добьюсь.

Оленич дома помылся, почистил одежду от дорожной пыли. Отдыхать не стал, а решил пойти на работу. Надел китель, фуражку, пристегнул протез, взял палку и пошел.

Работы было много, Андрей по целым дням занимался в сельсовете — приводил в порядок дела, составлял списки запасников, проверял наличность и исправность техники, которую колхоз должен будет поставить армии в крайнем случае, что вызвало неудовольствие руководства, хотя и механик, и главный инженер, да и сам председатель колхоза — люди военнообязанные, и должны по первому же требованию поставить технику в свои части. Но столько лет прошло без войны, и мало кто верит, что повторится то страшное время всеобщей мобилизации. Кроме всего прочего, познакомился со многими ветеранами и инвалидами войны, изучил списки приписников и призывников, узнал, кто учится на тракториста, шофера в системе ДОСААФ, на курсах при районном объединении сельскохозяйственной техники. Поразмыслив, он выбрал четверых десятиклассников, которые по физическим данным, по успехам в учебе и по интересам могли бы пойти в военные училища. Теперь он обдумывал, как подойти к ним, заинтересовать: дело-то не шуточное! Надо склонить к тому, чтобы ребята свою жизнь посвятили военному делу, армии и флоту!

Он совсем забывал о себе, о своей болезни и лишь дома, чувствуя одиночество, отдавался воспоминаниям о Люде, прислушивался, как сладко ноет о ней сердце. Такие вечера очень трудно переносить, и иногда ему кажется, что если с ним и произойдет приступ болезни, то лишь от тоски по Люде, от жажды любви и радости. Но за рабочим столом, особенно когда приходили посетители, ему было хорошо, он ощущал свою нужность: и от него кое-что зависит в этой жизни, и он кое-кому нужен, кто-то верит, что он сможет помочь или разобраться в чем-то.

Однажды к нему в сельсовет пришел Роман с высокой сероглазой девушкой. Она оказалась дочерью Магарова. Тоня держалась довольно свободно, и вначале Оленич с неприязнью подумал о ней, что, как дочь председателя колхоза, она считает, что ей все дозволено и что она везде и всюду представляет отца. Но он ошибся, девочка оказалась умной, общительной и хотя немного высокомерной, но совсем по иной причине. Она была красива, и знала, что многим ребятам нравится.

Роман объяснил:

— Тоня попросила познакомить с вами.

Девушка откинула подстриженную челку густых темных волос: открылся выпуклый лоб, глаза блеснули любопытством, брови поднялись вопросительно.

— Говорят, у вас легендарная судьба? — Она улыбнулась. — Но я никогда не верю слухам.

— Это правильно, — согласился капитан. — Есть у меня задумка: собрать ребят и побеседовать о том, что вас интересует. Но вот незадача! От бумаг устаю. Мне бы какого помощника…

— Может, я смогу? — спросил Роман.

Тоня засмеялась:

— С твоим-то почерком? — Посмотрела на Оленича: — Можно, я попробую? Покажите, что и как делать. Дома у меня есть папки, притащу.

Роман ушел, обиженный.

— Первым делом собери ребят-старшеклассников и допризывников. Хочу познакомиться с ними.

— Ха! Да я вам расскажу о каждом из них в десять раз больше, чем они сами о себе знают!

— Никогда не хвастай, Тоня!

Она, видно, хотела что-то сказать, но сдержалась и поджала губы. Оленич отметил ее гордую независимость. Может быть, именно уверенностью и самостоятельностью она и нравилась ему. «Сильная натура», — решил он.

— Чем думаешь заняться в жизни, Тоня?

— Журналистикой.

Сказано было твердо, словно это для нее уже решенное дело и тут не может быть никаких вариантов. Оленич очень уважал сильных, решительных людей.

— Но я еще хочу стать и фоторепортером! В село приехал один столичный фотокор. Такой задавака! Независимый, откровенный до неприятности… Кому понравится, если вдруг в глаза говорят: «Какой у вас повсюду примитив! Дизайн соответствует самому захолустному вкусу!» Это он так нашему эгоисту Луке Лукичу. Представляете?

— Кто этот фотокорреспондент? — насторожился Оленич. — Какой из себя? Зачем он здесь?

— Эдиком его зовут. Приехал в колхоз от какого-то журнала. Пользуясь моментом, решил подзаработать на фотографиях для классных стендов, для кабинетов. Из себя видный парень, представительный, сильный. Никого не боится, над всеми насмехается. Мне такие нравятся!

— Когда ты его видела?

— Утром был в школе.

— А где он сейчас?

— Пошел в контору колхоза договариваться с Добрыней, чтобы оформить доску Почета. Но отца пока нет, и ни о чем они не договорятся. Скорее всего, он сидит и ожидает председателя.

— Пойдем туда.

— Вы его знаете?

— Пойдем.

Но дверь в кабинет Оленича распахнулась, и ввалился собственной персоной Эдуард Придатько. Он осклабился, и опять показались разреженные зубы. «Вот почему он мне сразу не понравился: похож на хищника».

— Привет, капитан! Тоня, а ты что тут делаешь?

— Я личный секретарь Андрея Петровича.

— Говорила ему обо мне?

— Ты легок на помине: только что хвалила тебя.

— Хвалила? Это хорошо. Но я пришел сказать капитану о том, что не заслуживаю похвалы, что на месте капитана разбил бы костыли о мою голову.

Оленич сидел ошарашенный приходом Эдика и его непринужденным поведением. А ведь и вправду, сейчас парень искренен, и даже если ему дать по морде, он воспримет как должное. И пришел по важному делу, а не просто так, чтобы позубоскалить. Нет, на этот раз его приезд не случайный. И пока Эдик разговаривал с Тоней, Оленич не проронил ни слова: ему важно было хоть немного понять самому, что нужно на этот раз Эдику? Но почувствовал только одно: теперь он появился с открытыми намерениями. И та записка, которую он прислал, приобретала особое значение.

Тоня, сообразительная и любопытная, сразу ухватилась:

— Разве вы с капитаном знакомы? Как вы познакомились? Где?

— Это потом, Тоня. Я тебе все расскажу позже. Сначала мы с кэпом кое-что обсудим. Ты дашь нам такую возможность? Или нет, погоди. Капитан, можно нам с вами встретиться у вас дома, чтобы никто не помешал? А тебя, Тоня, прошу: во имя нашей с тобой будущей дружбы и журналистской солидарности не разглашай нашу встречу. Нельзя, чтобы хоть одна живая душа узнала, что я и Андрей Петрович знакомы и что встречались. Лады?

— Хорошо, — пожала плечами Тоня, — хоть я и не терплю, когда мне связывают руки.

— Не будь обидчивой, я не люблю таких капризух. у нас впереди еще много будет разговоров обо всем на свете. Ты же будешь учиться в Киевском университете, а я там частый гость, и студенты-фоторепортеры в нашем журнале проходят практику.

— Андрей Петрович, какие будут задания еще? — спросила Тоня.

— В субботу собери инвалидов войны. Всех, кто сможет прийти. А ребят старших возрастов созови завтра, часам к десяти. Договорились?

— Так точно, товарищ капитан! — воскликнула Тоня весело и даже поднесла руку по-военному.

Эдик восхищенно бросил ей:

— Здорово у тебя получается!

Оленич сказал Эдику:

— Я пойду, а тебя Тоня проведет так, чтобы никто не видел.

10

Оленич покинул сельсовет в странном душевном напряжении: так неожиданно приехал Эдик, так сильно предчувствие чего-то очень важного, и, идя домой, он не замечал, как все время ускоряет шаги, и лишь перед самым домом удивился, что почти бежит, громыхая костылями. Вошел в свою комнату и не раздеваясь упал на кровать.

Неожиданно на память пришел тот телефонный звонок, когда в парке напали на Витю: а что, если звонил Эдик? Теперь вспоминается, что голос был похож на его голос, но тогда Оленич, пораженный страшной вестью, не среагировал, хотя звонок и насторожил его. Тем более, что произнесено было имя человека, так странно связанного с судьбой самого Оленича. Крыж! Какое отношение имеет Эдик к этому изменнику Родины?

Из кухни послышалось рычание Рекса, значит, кто-то чужой во дворе. Андрей поднялся и, успокоив пса, отворил наружную дверь. У порога стоял Придатько.

— Проходи.

Войдя в комнату, Эдик осмотрелся:

— Неплохо устроились, кэп.

— Непонятный ты человек, — произнес Оленич, глядя на Эдика, вдруг утратившего свою обычную самоуверенность. — Садись к столу. Тебе чего — чаю или, может наливки какой, а?

— Будем пить чай. Спиртное у меня всегда есть, а чай лишь изредка. Интересно получается! Приехал я как это ни странно, по крайней мере напакостить вам…

— Напакостить вроде самое малое? Я так понимаю?

— Вы все правильно понимаете, кэп. Вообще, вы обречены. Убрать вас должен если не я, то Крыж. Вы догадались, что я как-то связан с ним?

— Это меня мучает больше всего, как самое невероятное. Ты и — Крыж!

— Так вот, им владеет всепожирающая ненависть к вам плюс дикое чувство мести.

— Значит, я промахнулся тогда, в сорок втором?

— Да. А теперь, видно, он промахнулся. Старик ослеплен жаждой мести и не понимает, что сейчас не война, а он уже не каратель из отряда Хензеля.

— Вот как! Значит, это он свирепствовал в этих местах?

— Да. Это он, Шварц. Он же — Крыж…

Эдик посмотрел в окно: день клонился к вечеру, тени становились все длиннее, и во дворе начали сгущаться сумерки.

— Давайте выйдем из хаты, — попросил Эдик.

Он долго рассматривал подворье, потом подошел к старому абрикосу:

— В этом дереве должны быть пули. Он здесь расстрелял Чибисов — мать и дочь…

— Ты это наверняка знаешь?

— Да, — тихо произнес Эдик.

Оленич понял, что парень не врет, что все так и было, как он говорит, но откуда ему известно? Неужели сам Крыж рассказал? Но такое можно доверить только очень надежному, очень близкому человеку, да и то сто раз обдумав. И лишь отчаяние заставит рассказать о таком. «Наверное, ему деваться уже некуда. И если я один мешаю ему, то, действительно, выход — убрать меня. Но не думаю, что только я на его пути».

— В этих местах, наверное, много свидетелей совершенных им преступлений, и поэтому ему самому появляться здесь опасно. Чтобы достать меня, нужно кого-то послать. Вот он и нашел тебя. Верно?

— Да, конечно. Но почему вы не спрашиваете, где он?

— Зачем? Меня он не очень интересует. Я хочу знать больше о тебе. Ты меня волнуешь. Если я правильно понял, тебе поручено убрать меня. Но вот ты передо мною, и тебе ничто не мешает прикончить меня. У тебя силища быка, а я немощен. Даже сопротивления не окажу. В чем дело? Кажется, я понял, что ты не хочешь служить Крыжу, ты не хочешь портить свою жизнь ради прихоти старого преступника, тем более собою прикрывать следы его злодеяний. Тебя могу понять, его — нет. Почему он верит тебе?

— Вынужден верить. Он сам уже ничего не может. Он трус.

— А, как я забыл об этом! Он и тогда был жалок и мерзостен… Трусы к старости становятся почти безвольными ненавистниками и паникерами. Они бы весь мир уничтожили, если бы им власть!

— Вот это меня и испугало. Но я не наследовал его качества.

— Что ты думаешь делать дальше?

— Хочу с вами посоветоваться.

— При чем здесь я? Ты связался с Крыжом, ты и развязывайся.

— А если не только его и меня касается? А если нужно, чтобы люди знали? И пока еще не все я знаю… Хочу все узнать! О нем, о его злодействах. Я должен все знать, и вы должны помочь мне возненавидеть его… Он — мой отец.

— Значит, отец… Это меняет существо дела. Вот откуда та фраза: «Да что мы перед силой божьей!»

— Еще в тот вечер, когда я произнес ее, я понял, что вы все помните. Я ведь нарочно выпалил тогда, даже вроде и не к месту, эту поговорку.

— Но куражился ты искренне.

— Я действительно такой бесцеремонный, но это не значит, что я без стыда и совести. Тогда я бесился из-за Людмилы Михайловны. Мне показалось, что кто-то из богачей мира сего обронил случайно редкостной красоты драгоценность, а я нашел. И хотел, конечно, завладеть ею. Но тут вы со своей дружбой, переросшей в любовь… Я думал, что это для нее прихоть, каприз, который развеется, как только я пообещаю ей жизнь в Киеве. Оказалось, драгоценность не для меня… Ладно, что ворошить прошлое!

— Не всякому прошлому дается срок забвения…

— Крыж думает, что все забывается.

— Нет, Эдуард! То наше прошлое, к которому ты не имеешь никакого отношения, не забывается. Оно никогда не забудется. Вот у меня нет ноги, и я все время ее вспоминаю, все время помню, что она была. Вот у Латова были руки, и теперь их нет. Но он всечасно и ежеминутно помнит: были руки! И какая обида и какая боль поднимается в душе! А если люди потеряли мужа, отца, любимого, брата или сына? Нет, парень, это в тысячу раз памятнее и больнее. И страдание неизбывно, потому что оно всенародное, это страдание. И ты должен это знать и помнить. Должен. Обязан. Потому что ты сын Крыжа. И чтоб душа твоя пропиталась ненавистью к его преступлениям — проникнись страданиями людей.

— Сейчас мне предстоит выполнить одно его задание… Да, вот что, зайдемте в комнату, здесь уже темно. Я кое-что вам покажу. А потом о задании скажу.

В комнате Оленич включил свет, и Эдик задернул на окнах занавесочки.

— А чего ты опасаешься?

— Дело в том, что здесь живет моя тетка, родная сестра Крыжа, Евдокия Пронова. И я не ведаю, что она о нем знает и как относится к нему…

— Ты прав, тут я тебя поддерживаю. Ее муж Иван Пронов погиб при загадочных обстоятельствах. Может, она и знает, что это за обстоятельства, но не хочет о них говорить. Или не может доказать. Поэтому мы с тобой должны разобраться в этом, прежде чем придавать все огласке.

— У меня есть еще одно. — Эдик вытащил из кармана тряпичный сверток, развернул его и подал Оленичу темно-синюю замшевую коробочку.

— Что это? — спросил Андрей, осторожно открывая шкатулку. — Женский гребень для волос? Ух ты, бог мой! Какая красота!

— Крыж подарил, чтобы я продал и прокутил. Он приучает меня к сладкой жизни. Как я понял, он взял эту вещь в этом доме. Прошу вас узнать: была ли в этой семье такая драгоценная вещь? Можете взять.

— Доверяешь? Не жаль расстаться?

— Хочу испробовать себя: сладок ли миг расставания с бешеными деньгами? Не дрогнут ли руки? Не засосет ли под сердцем? Мне довелось испытать пронзительную волчью тоску, когда понял, что оказалась несбыточной мечта о Людмиле Михайловне. Расстался с бесшабашностью, а душевного равновесия не обрел.

— Но ведь, кажется, засветилась звездочка надежды?

— Тоня? Да, кэп, вы правы. Хочу дотянуться до нее. Я сказал себе: Эдик, не будь скотом. Здесь нужно иметь чистые мысли и руки.

11

Тоня Магарова оказалась хорошим организатором: на встречу с капитаном явились почти все ребята-старшеклассники, а за ними пришло и несколько девочек. Оленич хотел было девчонок отправить, но с внутренней улыбкой подумал: они же будущие невесты и жены, вон как заинтересованно озираются, с какой гордостью поглядывают на мальчишек! Это им придется провожать своих суженых на службу, писать письма, грустить и ждать, а потом — встречать. Андрей невольно стал смотреть на них уже не как на детей-школьников, а как на новых людей. И кто знает, какие судьбы у них будут?

— Признаюсь, я даже не ожидал, что вы такой дружный народ. Мне это приятно. Хотелось, чтобы вы помнили: самое великое, что дано человеку, — это способность, умение дружить. Где нет дружбы — там ссоры, там ненависть, там война. Ну а теперь говорите, что бы вы хотели услышать от меня?

Тоня подняла руку:

— Андрей Петрович, вам приходилось раньше бывать в наших краях?

— Да. Осенью сорок третьего я здесь участвовал в боях, был ранен. Было очень трудное время.

— Расскажите хоть немного о войне, — попросил паренек, крепкий, кудрявый, похожий на цыгана, самый любопытный из ребят, — Дима Швед.

— Давайте договоримся: вы сразу мне скажите, кого что интересует, а я построю так беседу, чтобы исполнить ваши желания.

Но все в один голос попросили: о войне, хоть об одном сражении на таврической земле. И он вспомнил о маршевой стрелковой роте, о переходе от Мелитополя до Каховки, о неожиданном бое с отрядом гитлеровских карателей, зверствовавших по хуторам и селам в степях Украины.

— Стрелковая рота была сформирована в Мелитополе. Личный состав был из числа фронтовиков, которые были на лечении, из новобранцев и нескольких мобилизованных старшего возраста. Разношерстный состав, разный уровень знаний, но три дня подготовки к маршу на фронт не прошли даром. Я посчитал полезным, чтобы во взводах и отделениях объединялись либо знакомые, земляки, либо подружившиеся за эти дни. А что самое главное для воинской части? Монолитность состава, где жили бы и служили по законам фронтового братства.

Рота шла быстро, без дорожных происшествий. Мне как командиру, было приятно, что подобрались смелые офицеры. Вы, ребята, должны знать: грамотный, отважный и находчивый офицер — это успех в боевой и политической подготовке в мирное время, это минимум потерь во время военных действий.

Шли мы вторые сутки по таврической степи. Тут стал я замечать, что мой политрук Басматный очень уж внимательно присматривается к каждому полю, к каждой лесополосе. Однажды он с грустью сказал: «Какая серая степь, как солдатская шинель. А сколько я здесь хлебушка сеял и собирал!»

Под вечер мы сделали привал в одной лесополосе перед недавно вспаханным полем. Басматный определил: «Свежая пахота. Кто же ее вспахал? Сын мой еще мал, дед слишком стар… Неужели женщины?» «Выходит, твое село близко?» — спросил я его. Он ответил: «В пяти километрах отсюда. А это мое поле. Знаешь, какая пшеница здесь была? До двести пудов сыпала!» «Успеешь до рассвета сходить в свое село, семью повидать?» — спросил я Басматного. Но политрук сказал, что не может оставить роту даже на час: мы в походе и можем в любую минуту сняться и двинуться дальше. Он почти угадал.

Мы выставили дозоры. Ночь выдалась холодная, морозная. Уже к полуночи землю так подморозило, что она покрылась инеем. А опавшая листва в лесополосе стала скользкой, словно навощенной. Посланная разведгруппа возвратилась с тревожной вестью. Возбужденный Витушенко докладывал: «На том краю вспаханного поля в лесополосе группа солдат противника. Слышен немецкий говор, видны огоньки сигарет».

Тогда я приказал приготовить роту к бою: мы не можем пройти дальше и оставить у себя в тылу хоть одного вражеского солдата. Но только-только разгорелась заря и все поле стало видно, неожиданно вдалеке, на подготовленной к севу ниве, появились людские фигуры. Что за люди? Еще одна группа? Наши или враги? Но светлело быстро, и мы заметили, что на поле вошли женщины с мешками через плечо: сеяльщицы. Они пришли из села, чтобы засеять поле, не подозревая, что по краям засели враждующие воинские подразделения и в случае боя женщины окажутся между двух огней… «Они сеют! — сказал я Басматному. — Надо скорее начинать бой». «Да, — согласился замполит. — Нам нужно быстро пересечь поле и разгромить немецкую группу, иначе женщины погибнут».

И тогда я отдал приказ наступать быстрыми, короткими перебежками и не дать противнику подготовиться к бою.

Только мы выскочили из-за деревьев и кустарника и побежали по мерзлому полю, как из противоположной полосы послышалось хлопанье минометов. Минометы были малого калибра, до нас мины могли и не долететь, но вот до женщин достали. И диво было дивное: женщины шли в полный рост и засевали землю зерном. Они думали о завтрашнем хлебе! Это словно подбросило наших бойцов. Все открыли дружный огонь по лесополосе, наугад. Мы бежали без передышки, спешили выбить гитлеровцев, не дать им возможности стрелять по женщинам. Я видел справа от себя бегущего младшего лейтенанта Витушенко — тоненький, мальчишеского вида, в длинной шинели, он бежал и призывал солдат: «Быстрее, братцы!» Я видел слева политрука Басматного с пистолетом в руке. Из лесополосы стреляли в нас из стрелкового оружия и крупнокалиберного пулемета. Вдруг Басматный споткнулся, но пробежал еще несколько шагов и упал на землю, которую много лет пахал, засевал и убирал. Я крикнул своему ординарцу, чтобы помог политруку, а сам побежал дальше. Но через несколько минут в лесополосе огонь прекратился. Я подумал, что фашисты готовятся встретить нас рукопашным боем, но из-за кустов поднялась винтовка, на штыке которой белел флажок: они сдавались. Подал команду бойцам прекратить огонь, и мы приблизились к лесополосе. Навстречу нам вышел немецкий унтер. Я приказал вражескому отряду сложить оружие.

Их было тридцать восемь. Молча и торопливо они выстроились в шеренгу, готовые принять все наши условия. Но в стороне стояла кучка солдат, человек десять — двенадцать, все со скрученными руками. Я удивился и спросил унтера, что это означает. Тот охотно, с какой-то поспешностью стал объяснять: «Немецкий зольдат никс стреляйт! Никс стреляйт! — И он обвел рукой шеренгу своих людей. — Стреляйт русиш, стреляйт каратель Шварц. Шварц драпайт на мотоцикл. Туда бежаль!» — И он показал на другую сторону лесополосы, куда удрал главный — Шварц.

Тогда к нам подошли женщииы-сеялыцицы. Бойцы расступились, и они увидели лежащего на плащ-палатке политрука Басматного. Узнали его: «Да это же наш Тиша!», «Ой, бабоньки! Тимофей Басматный! А Катерина-то его ждет как!..»

Они сказали, что похоронят его в селе. Взяли за края палатки, подняли и понесли.

Запомните, ребята: карателями командовал фашистский майор Хензель, а главным палачом у него был некто Шварц. Он появился в здешних местах в ноябре сорок второго и свирепствовал целый год, до ноября сорок третьего. Запомните имя кровавого палача: Шварц. Он был и в вашем селе. Это он расстрелял жену и дочь дядьки Федоса Чибиса. Постарайтесь узнать, может, кто из старших видел и запомнил его? Какой он из себя? А потом я вам расскажу его историю.

— Какая судьба того младшего лейтенанта? — спросил Роман.

— Он воевал до Дня Победы, был отчаянно храбрым офицером, дослужился до полковника. Награжден орденами. Я встречал одного майора из полка, которым командовал Витушенко. Сам Витушенко участвовал в Параде Победы в Москве.

— Как вас ранили, Андрей Петрович? — спросила Тоня.

— Был я трижды ранен, четырежды контужен. Но об этом поговорим в другой раз. Сейчас я хотел бы обратиться к ребятам, которые готовятся служить в армии. Вот смотрю я на вас и думаю: а ведь каждый мог бы стать прекрасным офицером, командиром! Конечно, работа нелегкая, но зато, скажу я вам, это самое что ни на есть мужское дело! Представляете, вы изъявляете желание продолжать учебу в военном училище. Кем хотите стать? Летчиком или танкистом? Ракетчиком или десантником? Офицером флота? Медиком? Защитником мирного неба? Политработником? Есть разные училища, по множеству специальностей, таких, которые и в гражданской жизни всегда в высокой цене. Но училище еще закаляет физически, дает самые современные знания, прививает дисциплину, воспитывает умение дорожить честью, отстаивать свое достоинство, быть мужественным, стойким, сильным.

Оленич видел перед собой взволнованные лица, горящие глаза, даже девчонки завистливо поглядывали на мальчиков. Он про себя отметил дружков Романа и Тони — Диму, Леонида, Геннадия и Мирона. И все же где-то в глубине души он почувствовал, что Леонид и Дима могут пойти в училища. Они наиболее эмоциональные, но и наиболее зрелые ребята.

Они были его надеждой.

12

Геннадий Шевчик и Мирон Серобаба были на год старше остальных и десятилетку уже окончили. Оленич об этом узнал только тогда, когда из военкомата им пришли призывные повестки. Как начальнику военно-учетного стола, ему приходилось впервые отправлять ребят на службу, и поэтому он даже немного терялся: по положению вроде бы от него ничего не требовалось. Повестки вручены, ребята явятся в военкомат, оттуда — к месту службы. И никто ему ничего не скажет, что, мол, чего-то недоделал или недодумал, никто не упрекнет за то, что с ребятами что-нибудь не так. Обязанности начальника военно-учетного стола больше касаются воинов запаса. И все же Оленич ощущал потребность и даже необходимость вмешаться в подготовку и организацию проводов призывников на срочную службу. Он вспоминал, как провожали новобранцев в их селе до войны, какие были празднования, сколько было музыки и песен, даже ходили ряженые, но не упомнит, чтобы устраивались пьяные застолья. А вот сейчас по селам, рассказывают, по двести и триста человек собирается к столам, пьют до одурения, и часто даже ребята прибывают к военкоматам в нетрезвом состоянии. И ему, офицеру-фронтовику, нельзя допустить такого безобразия.

Оленич вызвал к себе Геннадия и Мирона. Ребята пришли празднично одетые, немного обескураженные. Сделав вид, что не замечает их мальчишеской неловкости и растерянности, он спокойно стал расспрашивать, как домашние относятся к их уходу в армию, какое материальное положение близких, нет ли каких просьб, жалоб? Юноши смущенно ответили, что как будто бы ничего та кого нет и они готовы к отъезду в воинские части.

— Надеюсь, ребята, что вы не подведете ни родителей, ни колхоз, ни сельсовет. Мы верим, что будете еду, жить добросовестно, проявите булатовский характер — мужество, стойкость и старательность.

— Постараемся.

— Да смотрите, в последний момент не опозорьтесь: не пейте спиртного. Стыдно всем нам будет, если прибудете в военкомат в нетрезвом состоянии.

— Не будем пить. Мы понимаем.

— Всего вам, ребята! Провожать приду.

Ребята ушли, а он так разволновался, словно это ему предстоит идти на службу, словно его будут провожать и нужно обо всем подумать, все предусмотреть, подготовить самого себя, свой разум, свою душу к тому, чтобы снова все пройти, что было пройдено им за четверть века, пережить все и остаться самим собою.

«А вдруг снова начнется? Неужели все сначала? Неужто все те разбитые дороги, вязкая грязь, окопы, полные воды, морозы и метели, опять ранения, госпитали? И вновь та же нехватка продуктов, патронов, винтовок, машин? И пушки на лямках? И снаряды на плечах? И трупы убитых и не захороненных солдат? Будь оно проклято, то наше безладье, наше бездорожье и наше извечное легкомысленное шапкозакидательство! Сколько погубленных жизней, сколько крови через неурядицу, через нераспорядительность, через неумение думать о будущем! «Навалимся миром!» — кричали мы и утешались этим, а нас били, а над нами измывались. Мы теряли самое ценное, самое дорогое и не считались с потерями! Где-то кто-то виноват, а отвечали всем миром, кто-то выкрикивал бодряческие лозунги, а мы гибли всем миром!.. Ну вот, снова разволновался… Нельзя же доводить себя до такого состояния. Лечиться приехал, а не психовать. Эдак тебе не видать Людмилы во веки веков! Домой, отдохнуть… И к морю, к морю!»

День угасал. Из яра, от камышей и мелкой речушки в конце огорода тянуло прохладой, пахло малинником, как пахнет только в полуденный зной. Наверное, из зарослей малины еще не выветрилось дневное тепло и поэтому так устойчив был приятный аромат. За водой и камышами поднимался другой берег, на возвышенном месте которого стояла маленькая, словно скворечник, белая хатенка и смотрела двумя окошками вниз, а уже за той хатой начинался выгон, и со двора Чибисов виднелись колхозные поля. Над ними бежали облака, бежали с южным ветром и приносили первое летнее тепло этого года.

Оленич ни разу не выходил на улицу вечером и не знал, что делается в центре — возле конторы колхоза, клуба, магазинов и чайной. Надел китель, офицерские брюки навыпуск, нацепил протез, но вышел не с палочкой, а на костылях. Постоял возле ворот, глядя вдоль улицы, в конце которой виднелось море. Вода до самого горизонта играла бликами предвечернего солнца, и было такое впечатление, словно улица вела в царство золотых рыбок. А направо улица тянулась далеко, в густую синеву, где обозначались контуры молочнотоварной фермы.

Позвав Рекса, Оленич, медленно переставляя костыли, пошел по узкому тротуару, вслушиваясь в предвечерний гул села. Людей встречалось мало, но людские голоса доносились и со дворов, и со стороны так называемого центра. Уже почти у самой чайной раздался грозный человеческий голос. На ступени из раскрытых дверей выбежал, закрывая лицо руками, Григорий Корпушный, муж Варвары.

— Что там такое? — спросил Оленич.

— Да вот… нарвался на пьяного Бориса…

— Погоди…

— А ну его! Не связывайтесь, проспится, на том и кончится. Все равно нет на него управы…

Григорий бросился к колонке, умылся, вытерся рукавом и пошел прочь. Только Оленич ступил на первую ступеньку к двери, как вывалился огромный, с помутневшими глазами, с расставленными в ярости руками Латов.

— Матрос Латов! Отставить мордобой!

На мгновение от неожиданного властного окрика Латов остановился. Оленичу даже показалось, что моряк отрезвел и как-то растерянно спросил:

— Ты кто? — Но потом, вдруг увидев и поняв, что перед ним инвалид, презрительно кинул: — Ты против кого, несчастная пехтура? Да я кровью утру твою морду! — И выставил вперед беспалые руки в черных чехлах.

И в этот миг, словно пантера, бросился на Латова Рекс, встал на задние лапы, упершись передними в грудь матроса, раскрыл пасть, грозно рыча. Теперь пьяный дебошир окончательно протрезвел и пришел в себя, в страхе глядя на собачью пасть. Но пес опустился на землю, отошел назад и сел рядом с Оленичем, но зорких, немигающих глаз не сводил с человека, который угрожал хозяину.

— Что же ты, братишка, приумолк? — Оленич был спокоен и не улыбался, хотя его слова были насмешливыми. — Или ты молодец против овец, а против молодца — сам овца? Давай сядем за столик да поговорим.

— Пускай с тобой палач говорит! — нехотя произнес Латов, но в голосе уже не было ни ярости, ни злобы.

— Ну, о палаче мы еще поговорим. И ты напрасно так бездумно произносишь это слово: твой палач недалеко бродит!

— Не цепляйся! Видишь, пьяный человек…

— Человек? Это ты смело говоришь, Латов. Был ты человеком, это верно. Давно был, да сплыл с морской пеной. Люди вон где — в селе, в домах, в поле, на фермах. Люди окружают тебя, но ты перестал быть их сыном, братом, другом. И терпят они тебя не потому, что ты такой страшный, а лишь из уважения к твоей морской форме, которую ты позоришь.

Оленич заметил, что буфетчица, официантка, повариха выглядывают из-за прилавка и штор: для них было невиданное зрелище, чтобы кто-то осмелился стать наперекор Латову! Такого еще не бывало!

— Да что с тебя возьмешь, когда ты стал хуже предателя…

Латов, который все-таки присел на стул, схватился и рванулся с воплем на Оленича:

— Я не посмотрю на твою псину! Ты не смеешь мне такие слова говорить!

Но Рекс зарычал, зашевелился, и матрос снова сел и умолк.

— Не прыгай передо мной, Борис. Я хотел тебе сказать правду о тебе самом, кем ты стал. Но я твердо знаю, что ты и сам все понимаешь, а дебоширишь потому, что потерял власть над своим диким нравом. Свой разум ты убиваешь водкой и потому ничего не помнишь и не хочешь помнить: ни Оксану, ни любовь свою и молодость, ни даже то, ради чего ты сражался. Я тоже калека, но я остался человеком, а ты — нет. Увидели бы тебя братишки с твоего корабля! Если бы они поднялись со дна морского, то судили бы тебя как предателя. Ты предал их честную смерть. И народ думает, что все матросы похожи на тебя.

— Какого черта! Сам еле тянешь ногу, а туда же, воспитывать! Тебе амба. Ты не герой нашего времени. Сегодня ты — нуль без палочки. Пойди по селу и посмотри, как твои настоящие люди относятся к таким, как мы с тобой. Тогда и ты поймешь, что нам амба…

Оленич отметил про себя, что, может быть, Латов и не был сильно пьян, а лишь давал волю буйному нраву и сейчас, немного успокоившись, начал рассуждать, в общем-то, правильно.

— Есть доля правды в твоих горьких словах, Борис. Не отрицаю. Вот об этом и будем говорить завтра в сельсовете. И чтобы ровно в двенадцать часов ты был там.

Оленич пошел к выходу. Борис поднял голову и спросил вдогонку:

— Погоди! Откуда ты знаешь об Оксане?

— Мне очень многое известно. И нам с тобой придется разыскать того, кто расстрелял твою невесту и ее мать. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что, может, палач ходит рядом? То-то же, матрос! А бьешь невинных, несчастных и больных людей. Эх ты, братишка!

Много думал Оленич об этом человеке. Судьба явно не благоволила Латову и даже простым сочувствием не облегчала его существование. Ему уже под пятьдесят, а он до сих пор в форме, строен и красив. Ему бы еще красоваться, жизнью упиваться, радость семье дарить, дочери любовь посвятить, но обиды, нанесенные ему, поразили в его существе все, что было лучшего. Так сильный человек превратился в безвольное путало. Да вряд ли он и сам себя уважает или считает свое поведение нормальным.

Латов буйствует, Латов выпускает пары наружу, а сколько искалеченных людей все невзгоды, все несчастья переживают молча, замкнувшись в своей хате, в своей семье, в самих себе. И чем облегчить им жизнь? Как внести в их обиженные души свет радости? И кому дано это?

13

В хорошем настроении Оленич на другой день пришел в сельсовет, где уже начали собираться инвалиды. Почти все были в старом военном обмундировании, при наградах. Оленич удивился: все из одного села, а чувствовали себя чужими друг другу. «Заброшенные люди!» — резануло по сердцу. И эта заброшенность, материальные лишения и недуги обособили их, и они уже свыклись с тем, что жили только в своем личном — труд, ном и горестном мирке. Они свыклись с тем, что никому нет никакого дела до них.

— Ольга Коровай не пришла, — сказал кто-то.

— Да, не пришла. Подождем немного. Вот и Латова еще нет, — произнес Оленич.

Кто-то хмыкнул, кто-то проговорил:

— И слава богу, что нет! Тише будет.

— Да он и не придет, небось уж напился и затевает где-нибудь дебош. Потерянный человек, — пробасил высокий, усатый мужчина, назвавшийся Устином Орищенко, с которым Оленич еще не был знаком.

За окном протарахтела мотоколяска: это подъехал Тимофей Потурнак. Он остановился, заглушил мотор и крикнул:

— Отворите окно, чтоб я все слышал! — Орищенко потянулся и раскрыл обе створки. — Кто там уже пришел?

— Да собрался народишко… Денис Гречаный здесь, Яким Поричный пришел, Савва тоже с нами. Да зачем тебе всех? — Орищенко сел на скамью и уже не оборачивался к окну.

Но Потурнака не угомонить. Он громко спросил:

— Капитан, ты там?

— Да, здесь.

— Чего ты нас собрал? Может, какие новости есть? Для инвалидов вышло воспомоществование какое, а?

— Новостей пока нет. А поговорить нам есть о чем.

— О чем тут болтать! — скептически отозвался Поричный. — Словами даже пуговицу не пришьешь.

Поричный подорвался на минном поле под Варшавой, но остался живым. Ему повредило позвоночник и таз, и теперь он ходит с двумя палками, все время наклоняясь вперед, словно высматривая что-то на земле. У Дениса нет ноги и руки, и он, даже сидя на стуле, не выпускал из-под мышки костыль. Савва никогда не снимал черных очков, хотя они ему не нужны — он был почти слепой, лишь одним глазом чуть-чуть замечал брезжущий свет. И все остальные, сидевшие сейчас в кабинете Оленича, были нетрудоспособными. Те, кто хоть как-то мог трудиться, ушли на работу. Но кое-кто из них обещал заглянуть в сельсовет. Тоня составила список давших согласие явиться в сельсовет: их насчитывалось семнадцать человек. Сейчас же в комнате было лишь двенадцать.

— Может, начнем? — спросил Орищенко.

И неожиданно в кабинет ввалился Латов. Невольно все отпрянули от него в разные стороны. Он вошел, и перед его мощной фигурой почему-то все показались маленькими и беззащитными. Он хмуро поздоровался:

— Здравия желаю!

Удивленные и заинтригованные, инвалиды смотрели на него робко, лишь Орищенко спросил Оленича:

— Капитан, чем ты его заманил сюда?

— А чего его заманивать? Сказал, что все собираемся, вот он и пришел. Ты же пришел?

— Так то я! Ну и ну…

— Ты, дед, не нукай. Еще никого не запряг, — буркнул Латов.

— Тебя запряжешь!

Орищенко мог так смело говорить с Латовым, потому что сам был матросом, да и старше вдвое. На восклицание старого моряка Борис не отозвался, а взял стул возле дверей, принес его к столу, поставил рядом и уселся — крепко, по-хозяйски, смело обвел всех дерзким взглядом.

— Вообще-то, мне нужно поговорить с капитаном один на один. Но я не спешу. Высказывайтесь все, чего кому надо. Так ведь я понимаю твою задачу, капитан?

— Можно и так сказать. Это задача номер один для всех. Да и для тебя. Ну, начнем хотя бы с того, как ваше здоровье? Кто нуждается в медицинской помощи?

Все заговорили наперебой: у каждого были болячки, каждый нуждался в помощи, в лекарствах. Незаметно перешли к разговору, что трудно поехать в райцентр в поликлинику — председатель не дает транспорта. Софья Константиновна, здешняя фельдшерица, не может всех принять, да и задача-то ее оказывать лишь первую неотложную помощь. Кто-то сказал, что за лекарствами приходится ездить в райцентр и тратить по целому дню, возвращаться разбитым и еще более недужным. В домах у инвалидов в зимние месяцы холодно — не хватает топлива. Если уголь и выделяет райисполком, так привезти не на чем. А дрова вообще не продаются, и колхоз не может выделить: если есть древесные отходы, то их забирают те, кто работает на стройке, на пилораме, в плотницкой. Коров позабирали, а молока купить негде. Которые похитрей, как Потурнак или Кошевар, пооставляли своих буренок дома. Однако с кормом плохо. У Тимофея корова не накармливает семью.

— Это верно! — послышалось в окно с улицы. — Надо чтобы колхоз нам выделил корм. И вообще, чтобы поддерживал наши хозяйства — выписывал бы поросят, цыплят, утят, зерновых отходов бы давал. Жить-то надо и нам!

А в комнату входили все новые люди — с палочками, на костылях, уже толпились возле окна, и голос Потурнака часто тонул в гуле возбужденных голосов многих инвалидов, ветеранов войны да и просто пенсионеров, которые пришли к сельсовету, прослышав, что кто-то интересуется их жизнью. И вдруг выступил Устин Орищенко:

— Ты приезжий человек, еще и прижиться не успел, а вот уже взялся верховодить среди нас. Вроде бы зовешь куда-то… А куда? Какая твоя программа? Не покажемся ли мы смешными, вроде того Дремлюги: вылез из норы к жизни, которую знал, а она переменилась? Он оказался и чужим и ненужным.

Оленич почувствовал, что настал серьезный момент: надо людям объяснить, чего он хочет от них, собравшихся здесь, в какой степени это отвечает их чаяниям и интересам. Поэтому он внутренне мобилизовался, готовясь к горячему спору.

— Смешными покажемся, говоришь? Неужели смешно, если вы вот так же дружно, как сегодня собрались, возьмете и пройдете по улице вашего села, чтобы люди увидели вас: вы есть, вы живете на свете, вы их старшие товарищи, братья, отцы, наставники, а не какие-то подколодники пли выжившие из ума. Разве будет смешно смотреть на ваши протезы и костыли, смешно увидеть беспалые руки Латова, которыми он сжимал древко знамени своего корабля, глядеть на ваши ордена и медали, которыми наградила вас Родина в дни войны за то, что не прятались в норах, смело били врага, не жалели себя? А если вы сами, Устин Сидорович, возьмете и расскажете, как штурмовали Сапун-гору и как черные бушлаты устилали траву и камни, обагренные кровью, изрытые снарядами и бомбами склоны? Вот вы ходите прямо, выпирая грудь, но не потому, чтобы показать свое молодечество, а оттого, что вам осколки повредили крестец и ваши кости склеивали лучшие хирурги военных госпиталей.

Орищенко даже привстал, слушая Оленича, он был взволнован, но все же держался с достоинством, а потом вновь спросил:

— Ну а все же, какова твоя цель?

Оленич даже засмеялся от настырности старого морского волка:

— Я ищу такое, что объединило бы нас и чтобы мы могли стать полезными. Разве этого мало? Мы ведь люди! Советские люди. Есть среди нас партийцы. Разве мы, с потерей руки или ноги, потеряли разум, совесть, душу? Но как мы живем? Неужели не обидно, что вот собрались, а у нас обид больше, чем радостей. А мы же победили в такой страшной войне! Где же наши радости? Неужели нас списали? Или мы сами себя посчитали выброшенными за борт? Да, я не могу сесть за руль трактора. Да, вы не сможете ходить по полям или там, скажем, копаться на колхозном огороде… Да, Яким Поричный не сможет класть стену дома или крыть крышу… Но у нас есть много возможностей быть полезными. Вот скажите, разве мы не можем внести свою лепту в воспитание молодого поколения? Кто из вас выступал в школе, рассказывал о своем участии в боях? А скажите, не могли бы мы заняться поисками пропавших без вести односельчан? Да если захотим, то найдем себе работу и более конкретную: народный контроль, помогать сельсовету навести порядок в селе. Мало ли чего можно сделать, чтобы люди сказали спасибо. Вы посмотрите, народ становится все равнодушнее ко всему на свете, ко всей жизни. Неужели мы не сможем разбудить людские души? Это было бы великой помощью нашей партии.

Многое хотелось бы сказать, но он понимал, что если слишком много слов, то уменьшается их воздействие. Он заметил, что люди прислушались к его словам, даже дотошный Орищенко задумался. Когда умолк Оленич, он сказал:

— Значит, как я понял: каждый должен иметь свою платформу, полезную обществу.

— Вы совершенно правильно поняли! — обрадовался Оленич, он даже сам не смог додуматься до такой концентрированной мысли.

— Да и кто нам поможет, если мы сами не начнем помогать друг другу? — спросил Денис Гречаный. — И насчет подрастающего поколения правильно сказал Оленич.

— Всего, конечно, здесь не перечислишь. Но главное для нас — вырастить себе замену. Вы посмотрите, кого посылаем в армию? Наша армия вооружена первоклассной сложнейшей техникой — ракетами, реактивными самолетами, атомными кораблями. А что могут наши призывники? Да ничего. Даже среднее образование получают не все. Вот вам и задача! Кто-то должен думать о защитниках Родины… Или такое щекотливое дело. Стоит у нас обелиск с именами погибших. В селе живет командирская вдова Пронова. Почему же нет его фамилии на обелиске? Кто из вас поинтересовался, а?

— Сама виновата: молчит, — обронил кто-то.

— Может, она говорила, да никто ее слушать не захотел?

В разговор вмешался Борис Латов:

— Все, что мы здесь говорим, — Магарову до лампочки! Так что заткнитесь вы со своими благими намерениями. Как он скажет, так и будет. Даст — будем иметь. Выделит транспорт — поедем. Построит больницу — будут нас лечить. И все другое также зависит от его верхней губы.

— Значит, надо идти к нему! — решил Оленич. — Побеседовать всегда полезно. Согласны?

14

Старая Прониха стояла на пороге хаты и молча наблюдала, как землеустроитель Дмитрий Шевчик, хмурясь, замерял ее подворье, огород, что-то записал в тетрадь, потом вытащил из сумки несколько свежевыстроганных колышков и позабивал их посредине огорода. Затем объяснил хозяйке:

— Такое решение Магарова, Евдокия Сергеевна: половину огорода отрезаем. Ваша делянка — до колышков, дальше — колхозное.

Он пошел было к воротам, но обернулся и развел руками:

— Я-то считаю, что это несправедливо!

Женщина никак не отозвалась, стояла в оцепенении: она еще не могла сообразить, что же произошло? За какую вину отрезали у нее огород? И как она дальше будет жить? И так еле хватало картошки да овощей до нового урожая. Но самое страшное — лишиться той радости, которую приносили ей хлопоты по хозяйству и огороду.

Она вошла в дом, села на лавку и долго сидела склонив голову. Потом подошла к кровати, над которой на коврике, прибитом к стене, висела увеличенная уже после войны фотография мужа — Ивана Пронова.

— Тебе и горя мало, — стала ему жаловаться, — не заступишься, не защитишь. Слова не скажешь. Утешение ты мое бессловесное! Другие из могил повыходили, черт-те откуда повыпрыгивали, чтобы улечься в братскую могилу и оставить фамилию на памятнике. А ты жил незаметно и погиб в безвестности. И никакого следа не осталось от твоей жизни… Несправедливость людская — темная ночь…

Встала на кровать коленями, краешком вышитого рушничка, обрамлявшего рамку с карточкой, вытерла стекло. Вздохнула, слезла с кровати, подошла к окну и увидела несколько колышков на огороде. Голос задрожал:

— Наверное, излишек признали… Глупые люди! Излишней земли не бывает. Она не может быть лишней! Эх, Иван, Иван! Почему ты не разрешил рассказать правду о тебе, о нас с тобой? — снова повернулась к портрету. — Ты говорил, пока твои командиры не откроют правду, люди не поверят. А как мне молчать? Вон какой памятник погибшим… Каждого имя там, а тебя вроде и не было никогда на земле… Как мне молчать? Хоть бы в тени того памятника дали бы тебе место. Некуда мне голову преклонить… Одно дело — всем, а другое — тебе, моему соколику ясному… Не буду молчать! Сил моих нет! Смерть подходит, а я тебя еще не открыла людям!

Накинула на голову темный платок и вышла из хаты. Она шла по широкой тихой улице, не торопясь и не горбясь, и смотрела зорко вперед, точно видела цель и к ней устремилась. В селе привыкли к тому, что она по улицам пробегала, сгорбившись и не глядя по сторонам, и люди так и говорили: «Прониха прошмыгнула!», а кое-кто даже ведьмой ее называл, ею пугали детей. Да и взрослые не только недолюбливали ее, но и побаивались: в ее стремительной походке всегда было что-то тревожащее, беспокойное. Она и сама замечала, что за нею следят, не было исключением и это ее появление на центральной улице, куда она заглядывала редко — только в магазин да в клуб, где убирала. Шла и думала: «Забили колья в мою душу! Ишь, Шевчик считает, что несправедливо! А ты бы пошел к Магарову да ему сказал, а не мне!»

И вдруг она остановилась, пораженная и испуганная: из за угла со стороны сельсовета выходила цепочка инвалидов. Впереди шел в офицерском кителе человек без ноги, он шел, опираясь на костыли. На его груди сверкали медали и орден Красной Звезды. А за ним, постукивая палочкой о дорогу, шел Савва Затишный в черных очках, и рядом с ним — мощная фигура Бориса Латова! Это невиданное зрелище: Борис идет смирно в ряду с калеками войны! Потом она увидела Устина Орищенко, Гречаного, Поричного. Шла в ряду со всеми и Ольга Коровай. А в конце шествия тарахтела мотоколяска Тимофея Потурнака. И все при орденах, и все приодеты в чистое. В чистое, но не новое — в старое и выношенное, и от этого было еще горше смотреть на эту жалкую кучку людей.

Пронова схватилась костлявыми руками за седую взлохмаченную голову и закричала. Ее крик был криком отчаяния и беды и, казалось, пронесся словно черный столб смерча через все село. И как только эхо ее крика закатилось куда-то в степь, так послышался стук протезов и стук костылей, слабый перезвон металла наград, покашливание да трудное дыхание идущих по пыльной сельской улице. Жуткая процессия двигалась медленно, и было такое впечатление, что идут люди в своем последнем параде. Кто в селе не знал их, инвалидов, каждого в отдельности? Наверное, знали все. А вот вместе их еще не видели. И поэтому от двора ко двору понеслось-полетело: инвалиды идут! И этот возглас возвращал память людей в прошлое, когда кончилась война и все ждали своих воинов — кого из действующей армии, кого из госпиталя, кого из плена. Слова «Инвалиды идут!» звучали с потрясающей силой. И как прохладный ветер с моря остужает разгоряченное тело и наполняет свежестью дыхание, так и это событие пронеслось очистительным, вызывающим милосердие ветром. Настежь раскрывались окна и двери, народ выходил на улицу. Женщины стояли, пригорюнившись и подперев пальцами щеки, а дети бежали следом за вереницей старых воинов, убеленных сединами и украшенных блеском наград. Мальчишкам особенно было интересно: ведь они раньше не видели орденов и медалей у дедов их села. И никто в селе вовсе даже не предполагал, что у того же матроса Бориса Латова может быть три ордена и пять медалей!

Шли бывшие воины по селу, держали они путь к колхозной конторе, тихо переговариваясь между собой, и вроде совсем не замечали, что делается вокруг них. Правда, они дивились, что возле правления уже собрался народ — возбужденный, ожидающий, настороженный. Люди, которых все считали просто калеками, предстали в ином виде! Незаметно на лицах булатовцев улыбок, не слышно было насмешек, наоборот, в каждом взгляде притаилась незнакомая, а может, уже забытая задумчивая грусть, размышление над своей собственной жизнью. Слышались вздохи, какая-то из женщин всхлипнула. И не в одном сердце шевельнулось: рядом живем и не знаем, каково им, этим нашим старикам-инвалидам? И не одной женщине подумалось: здоровые, молодые мужики пьют водку, ленятся работать, растаскивают потихоньку колхоз, а эти вот, забытые и забитые, наверное, горюют при виде всего, что делается в селе. И каково им, построившим и отстоявшим на войне ее, эту жизнь, видеть все в таком состоянии. И какой бы она ни была раньше, но то была их жизнь, и она была для них трудной, но понятной — они преодолевали трудности и недостатки, переносили голод и выстояли в войне, жили с надеждой на лучшие времена. Как им понять нынешние недостатки, и отверженность, и всякие иные трудности? Неужели нет даже надежды и нечего ждать?

Оленич раньше думал, что ветеранам, и в особенности инвалидам, тяжело оттого, что они как неприкаянные: колхоз, село обходятся без них. И надо только их поддержать оптимизмом, найти что-то такое, чтобы каждый увидел, убедился, что его жизнь прошла недаром, что все хорошее, что есть, пошло от них к молодым. И он, Оленич, поможет им обрести этот оптимизм и уверенность, что все здоровые силы села — правление колхоза во главе с Магаровым, сельский Совет с депутатами, партбюро и комсомол — обратят больше внимания на них и скрасят остаток их дней. С этим он шел во главе колонны, за этим он вел инвалидов. И ему казалось, что ведет он их к жизни, уводя от раздумий о своей ненужности и о смерти.

На крыльце конторы колхоза уже стояли, предупрежденные об уличном шествии инвалидов, Магаров, Добрыня, Пастушенко. Оленич поздоровался с начальством, сказал Магарову:

— Впервые собрались эти старые воины вместе. Решили посоветоваться с вами, как жить дальше? Много у них накопилось трудностей, жизнь не очень их балует. У вас, конечно, забот хватает, но и забота об этих людях тоже входит в круг ваших обязанностей, как я понимаю.

Магаров стоял мрачный и бледный, он сдержанно поздоровался с пришедшими, потом сказал Оленичу, еле сдерживая гнев и раздражение:

— Кто тебя просил устраивать эту демонстрацию? Попугать людей? Настроить их против руководства? Без согласования с партбюро, да и сельсовет, как я понимаю, не предусматривал этот поход.

Магаров смотрел на Оленича требовательно, сурово, в черных зрачках его серых глаз сгущался затаенный гнев, даже ноздри шевелились, словно вот-вот повалит из них дым и пламя.

— Да не смотрите на меня с таким негодованием! — воскликнул Андрей. — Простая вещь происходит — люди не по одному идут к вам со своими заботами, а пришли все вместе, чтобы посоветоваться, сообща решить, что делать, чтобы улучшить житье-бытье инвалидов войны. Или прикажете нам разойтись?

Добрыня, видимо, понял, что перепалка может принять нежелательный оборот: колхозников возле конторы собирается все больше и больше, и если в разговор вмешаются все, тогда не сладишь с ними.

— Поговорить есть о чем. Но не на улице же? Николай Андреевич, приглашайте инвалидов в кабинет.

Но Магаров не понял маневра секретаря партбюро и отрезал:

— Нечего делать в кабинете! Выкладывайте здесь, что вам нужно? И не мутите людей, а то по головке не погладим.

— Мы и не думали мутить людей, — начал Оленич и не заметил, как его голос приобретал твердость и категоричность. — Мы хотим только, чтобы всем миром создать нормальные условия для жизни этой вот горстке людей. Разве эта просьба кого-то обижает, кроме самих инвалидов? А еще мы бы хотели, чтобы ваши сердца не были холодными и равнодушными к горестям и бедам других, не забывайте годы войны и то страшное лихолетье. Детям и внукам рассказывайте, что довелось пережить и перетерпеть нашему поколению. Если мы забудем о погибших братьях, если станем равнодушными к искалеченным, то потеряем и честь, и совесть, и не останется у нас ничего святого.

По толпе пронесся шепот. Женщины уже смотрели на инвалидов жалостливо и милосердно. Пастушенко, чтобы перебить Оленича, вставил несколько слов, которые должны были смягчить резкость только что сказанного:

— Мы помним. Вон какой памятник высится на площади!

— Да, памятник и вправду достойный. Но нельзя им откупиться. Да и воздвигнут памятник не для мертвых, а для нас, живых. Был у меня друг, вместе лежали в госпитале, вместе мечтали о жизни. Но он умер. Это ваш земляк, Герой Советского Союза Петр Негородний. Вы присылали за ним делегацию, он не поехал, вместо себя послал меня. Но почему о нем никто не вспоминает? Почему не перевезти прах Петра в родное село и не похоронить его в братской могиле?

Старая Прониха, присоединившись к толпе, слушала внимательно и напряженно, и как только Оленич произнес слова о Петре Негороднем, она, возвышавшаяся и так на целую голову над толпой женщин, привстала на носки, выкрикнула:

— И Ивана Пронова!

Народ качнулся сразу вроде от нее, потом все повернули головы к ней, а она двинулась через толпу к крыльцу, и люди расступались, давая ей дорогу. И все видели, может быть, впервые за много лет ее глаза, и печаль в них, и какую-то внутреннюю боль.

— Ты, солдат, будишь людскую память, — остановилась перед Оленичем, как судья перед истцом. — А как быть с такими, как я? Я ничего не забыла, что было со мной и что было со всеми. И своего мужа — красного командира и коммуниста — не забыла. А вот все на селе — забыли. Как быть мне, что нет в народе памяти о моем муже, погибшем… расстрелянном фашистами. Я уж не говорю про себя… Что я перед ним? Лишь частица его судьбы. Но и мне выпало… Да и всем нам — булатовским женщинам — досталось. Но и это забылось. Кто из молодых помнит как мы, голодные женщины, впрягались в плуги и бороны? Забылось, как мы ели лободу и тонконог, сушеные да толченые, но пахали и засевали поля! А сейчас Магаров прислал ко мне землемера и отрезал огород. Отмерил, как на могилу, и забил колья — не сметь ходить по земле! Вишь как, солдат, у нас расправляются с такими. Да ты погоди, и с тобой произойдет то же, что и со всеми: не перечь! Не мешай творить зло. Видишь, как вышло начальство к народу — настороженное, а вдруг пошатнется то, к чему привыкли? Оно словно говорит нам: «Мы лучше знаем, что вам надо!»

Добрыня, стоявший спокойнее других, перебил ее:

— Докия, чего ты колотишь людей? И с тобой разберемся.

Но Пронова не стала слушать его, повернулась и ушла сквозь толпу, расступившуюся словно вода.

Магаров пробормотал угрожающе:

— До тебя у нас тихо было.

Оленич огрызнулся:

— Кончилась тишина!

— Посмотрим!

Но не придал Оленич значения угрозам Магарова, он думал о Проновой, о ее судьбе и судьбе близких ей людей — мужа Ивана Пронова, офицера Красной Армии, и брата Феногена Крыжа — предателя. Знала ли она о том, что Феноген предатель, каратель, что он чинил расправы над советскими людьми и что до сих пор жив? Почему она неуважительно отзывается о брате? Потому, что знает, кем он был, или потому что знает, что он жив? О муже говорит, кричит о нем, а о брате молчит, ни слова. Не знает или утаивает?

«Надо обязательно, не откладывая, поговорить с нею, — решил Оленич. — Уверен, что с нею еще никто по-человечески не разговаривал о ее бедах и душевных страданиях». Но Магаров отвлек его от размышлений о Проновой:

— Вот что, деды и бабы, инвалиды и не инвалиды. Идите-ка по своим домам и не слушайте никаких баламутов. Колхоз наш делает для вас все, что может. А чего не может, того не делает. И требовать от колхоза больницы, топлива и пенсии — пустое дело…

У Оленича эта черствость Магарова обожгла всю душу, и он, чувствуя, что краснеет от гнева, не сдержался и на высокой ноте спросил:

— Как это — пустое дело инвалиду войны взывать о помощи? Вы, товарищ Магаров, забываете, что они воевали, защищая нашу страну! По призыву партии бились, не жалея себя! Кто же их будет лечить, если не сама Родина? Кто же починит им жилье, если не родной колхоз? Кто же обогреет им жилище, если не тот колхоз, землю которого они пахали и сеяли, впрягаясь в и сеялки вместо скотины?

— Ты мне тут не закатывай истерику! Тоже мне нашелся радетель за чужой счет.

— Мне лично от вас ничего не надо. Мне дано все что положено. Обидно за этих людей: вроде они помеха советской власти…

В это время к толпе подкатила «Волга», из нее вышел первый секретарь райкома партии. Он прошел на крыльцо, спросил у Магарова:

— Митинг? По какому поводу?

Магаров даже обрадовался, что приехал первый, и, указывая на Оленича, объяснил:

— Да вот приезжий инвалид мутит людей.

— Так пусть уезжает, откуда приехал.

— На постоянное местожительство к нам. На учет стал. Райком же дал ему прикрепительный в нашу парторганизацию.

— Так чего ему не сидится? Приехал лечиться, пусть лечится. И не лезет в колхозные дела. — Нашел глазами Оленича, поманил пальцем к себе, но Андрей почувствовал неблагоприятную для себя атмосферу, не стал подходить, а остался стоять на краю крыльца, возле бокового столба-опоры. Тогда секретарь громко спросил: — Кто разрешил собрать людей?

— Инвалидов войны разрешил собрать сельсовет, — твердо ответил Оленич, смело глядя на секретаря.

— Какое ты имеешь к ним отношение?

— Я такой же, как они! — с вызовом проговорил Оленич и подошел ближе к инвалидам.

Он видел, как секретарь райкома наклонился к Магарову и что-то сказал, но не слышал его слов. А сказано было такое:

— Он что, ненормальный? Может, шизик? А?

Магаров только поднял и опустил плечи в ответ, не сказав ни слова.

— Товарищи, — обратился секретарь к инвалидам, — все вопросы в одном селе, в одном хозяйстве не решить. Мы знаем трудности жизни инвалидов. Обещаю вам, соберем всех вас со всего района и поговорим обо всем наболевшем. Только всем районом, как говорится, всем миром можно что-то сделать. Расходитесь спокойно по домам.

И руководство колхоза вместе с секретарем райкома пошло в контору. Толпа молчала. Оленич чувствовал себя виноватым перед теми, кого созвал, и перед теми, кто пришел посмотреть и послушать. Не сговариваясь, все молча пошли к обелиску. И только Пронова прошла мимо, не поднимая головы.

15

Это необычайное лето — солнечные, ясные дни, по утрам влажный морской ветер и степной сухой воздух, напоенный запахом трав и цветов, — казалось, никогда не кончится, и он, Андрей, с упоением наслаждался жизнью. «Тебе безумно повезло, капитан! — подбадривал себя Оленич. — Ты просто возрождаешься из пепла, как птица феникс!»

По давней армейской привычке утром он просыпался за несколько минут до шести. Быстро собирался и вместо зарядки спешил к морю, пока было мало людей. Но по утрам он долго не задерживался в воде — она была еще прохладной, и он побаивался, а вот по вечерам, когда вода за день нагревалась, он барахтался в ней подолгу и с наслаждением. Он загорел за эти месяцы, мышцы налились тугой силой, но силой иной, не похожей на ту, которая вливалась в его тело от укрепляющих таблеток а уколов, от усиленного питания. Это была сила самой природы, и он жил все время в предчувствии еще большего счастья.

Откуда-то послышались наигрыши гармошки… Кто это так рано? Он вспомнил, что надо отправлять ребят в армию. Первыми идут Генка Шевчик и Мирон Серобаба. Надо бы побывать у них на проводах. Одевался и обеспокоенно размышлял: еще только восемь часов, а уже песни и неуверенные переборы гармошки. Неужели сидят за столами?

По дороге к сельсовету в боковой улочке увидел празднично одетых людей, которые толпились возле двора Антона Серобабы, колхозного ветеринара. Двухрядка заливалась, выводила танцевальную мелодию, доносились возбужденные мужские и женские голоса. Посреди толпы образовался круг, в котором танцевало несколько молодых пар. Ворота были раскрыты настежь, во дворе стоял длинный, сбитый из досок стол, уставленный закусками и десятками бутылок и бутылей. Сидело человек пятьдесят — все пили, ели, громко разговаривали, а в конце стола — сам виновник торжества, Мирон. Вид у него был утомленный, все тянулись к нему стаканами, каждый старался наставить новобранца своим напутствием, и он кивал каждому и улыбался. А его отец, Антон Сергеевич, стоял на высоком пороге своего дома и следил за всем, что делается вокруг. Вот он увидел Оленича, заторопился ему навстречу, сияя от самодовольства и пошатываясь от выпитого:

— О, капитан! Проходи, будешь дорогим гостем.

— Свадьба? Или веселые поминки?

— Не обижай, капитан! Сам ведь знаешь: сына в армию провожаю. Ничего не жаль! Вот уже второй заход. Те, которые веселятся, уже были за столом… Может, удастся и третий раз садиться. Вот никак пятипудового поросенка не прикончим. Садись, капитан, помогай!

И Мирон, покинув гостей, подошел к Оленичу:

— Говорил я, что не надо бы этих проводов. Так отец и мать обижаются, говорят, что хочу их опозорить. Пожалуйста, не ругайте их! Посидите хоть пять минут, выпейте одну чарку.

— Нельзя мне, Мирон, — ответил парню Андрей. — Нельзя. Но я тебе желаю хорошей службы. Буду ждать от тебя вестей, благодарностей от командования. Служи!

— Постараюсь, капитан!

Он повернул было на улицу, где живет Шевчик, когда увидел, что навстречу ему идет толпа людей. Впереди Генка, рядом с ним Роман Пригожий, Тоня Магарова, а с другой стороны шел парень постарше, наверное, уже отслуживший свой срок, и нес графин с красным вином и всем встречным наливал по стакану. «И эти тоже пьют! — с горечью говорил себе Андрей и никак не мог примириться с тем, что он пока бессилен остановить это. — Ну почему, почему правление колхоза, исполком сельсовета, партийное бюро, наконец, не примут мер? Разве не понимают, что это ненормальное явление?»

А улица кипела. Людские голоса звенели над селом, и птицы в испуге улетали торопливо прочь. И здесь играла гармошка — Савву Затишного поддерживали под руки две молодухи, которые пытались подпевать, но у них плохо получалось — они сбивались, заливались смехом и снова пытались петь. Наконец высокий мужской голос крикнул:

— Ну-ка, девушки, давайте боевую, солдатскую! Когда нас на фронт провожали — больше плакали… А теперь пой! — На мгновение голос умолк, но потом снова прозвенел: — Подтягивайте! «Не плачь, девчонка, пройдут дожди, солдат вернется — ты только жди!»

Но вскоре призывники уехали. Народ постепенно стал расходиться, а Оленич стоял на крыльце, и невеселые раздумья омрачали его первую радость — радость отправки пополнения для армии.

С этого дня он решил встречаться с ребятами чаще, постараться еще до армии воспитать у них чувство собственного достоинства, чести, порядочности. Особенно нужно готовить хороших ребят к поступлению в военные училища: война не один раз доказывала — если в части хорошие офицеры, там меньше потерь, там меньше страдают солдаты. А современная армия, наверное, потребует не только высоких моральных качеств, но и огромных знаний. Надежды на то, что в этих благородных замыслах школа станет союзником, рассеялись после двух-трех встреч с Васько. Рассчитывать можно только на самих ребят: если пробудить в них интерес к военной службе, то можно достичь многого. Почему-то вспомнилась Тоня Магарова: жаль, что не мальчишка, вот был бы офицер! Девчонка, а волевая, смелая, принципиальная, и главное — уже мыслит самостоятельно. А пошла бы она на военную службу? Да, надо будет поинтересоваться у Ростовского: есть ли какие-нибудь военные училища для женщин?

Незаметно для него самого объем работы увеличивался, с каждым днем на него наваливались все новые и новые заботы. Однажды Андрей почувствовал, что не успевает делать то, что задумал раньше. Время шло, а он так и не поговорил с Проновой, с Латовым тоже еще не договорено до конца. Матрос хоть и притих после похода к конторе колхоза, но все равно пьет ежедневно. И у Потурнака-старшего не побывал, хоть намерение такое есть уже давно.

В один из августовских дней к нему в сельсовет пришел Добрыня с высоким, чернявым, аккуратно одетым, гладко причесанным, держащимся подчеркнуто официально мужчиной лет сорока. Добрыня объяснил, что бюро райкома приняло постановление о создании при Булатовском сельском Совете первичной парторганизации и что необходимо сегодня же провести организационное партийное собрание.

— Вас тут насчитывается пять членов партии — Пастушенко, фельдшерица Куница, председатель сельпо да еще шофер школы Лысков, — объяснил Добрыня Оленичу, не совсем понимающему, почему все это обращено к нему. — Да, вот у вас будет присутствовать представитель райкома партии.

Оленич смотрел на странного человека и недоумевал: почему он такой надутый, как индюк? Лицо словно маска, ни один мускул не дрогнет, даже глаза кажутся неживыми…

Партийное собрание было коротким. Только собрались все вызванные члены партии, Добрыня сразу объяснил причину и открыл собрание. Решение бюро райкома партии о создании первичной парторганизации при Булатовском сельском Совете уже было принято, и теперь осталось только провести организационное собрание. Значит, Магаров отгораживает сельсовет, а с ним и ветеранов войны, в том числе и инвалидов, от колхоза. «Но этот номер не пройдет! — подумал Оленич. — Ветераны войны и инвалиды — члены колхоза».

Но для Оленича было неожиданностью, когда Добрыня вдруг сказал:

— На секретаря первичной мы рекомендуем коммуниста Оленича. Стаж у него большой, опыт партийной работы имеет.

Андрей не стал отказываться: как бы это выглядело? То сам просил партийных поручений, а тут вдруг отказывается! Но и неожиданность эта ему не очень нравилась. Но еще больше его встревожило выступление инструктора райкома партии Блажкевича. Голос у него мягкий, вроде вкрадчивый, но в то же время сухой и бесцветный. В нем слышалось бесконечное равнодушие. А речь вся была пересыпана такими словами, точно он не выступает, а читает протокол:

— Поскольку я курирую партийную организацию колхоза «Верный путь», то буду опекать и сельсоветовскую первичную. В свете уставных требований и задач партийного строительства на данном историческом этапе необходимо поднять партийную работу среди сельского населения на новую ступень, доходить до каждого человека, но не забывать и про глобальные проблемы строительства развернутого социализма. Вы должны проводить свою работу, исходя из кардинальных задач, стоят: перед колхозом и сельсоветом. И на данном организационном этапе, который должен длиться оптимально краткий срок, секретаре парторганизации и коммунисты сельсовета должны достичь эффективности в идеологической и организаторской работе среди населения Булатовки.

Эта итоговая речь инструктора райкома партии просто вывела Оленича из себя: что же это такое?! Возможно ли, чтобы в современном райкоме партии работали такие чиновники? И тут же сам себя спросил: а может, «на гражданке» так и заведено говорить? Обо всем и ни о чем? Может, он, Оленич, привык к армейской краткости, точности и конкретности, и слышать такие пустозвонные речи ему в диковинку?

— Должен я признаться, что, может, вы ошиблись, избрав меня секретарем первичной, но все же постараюсь, чтобы парторганизация росла, стала помощницей сельскому Совету и депутатам. И чтобы каждый из нас лучше работал на своем месте. Вот и я постараюсь повысить к себе требования: навести порядок в военно-учетном столе, заниматься повышением мобилизационной готовности нашего села и колхоза, заниматься воспитанием молодежи, которой предстоит служба в армии.

После собрания и Добрыня, и Пастушенко, и Блажкевич поздравили Оленича и ушли в кабинет председателя, ушли и остальные члены партии, осталась только Софья Константиновна Куница, единственный медик на селе, сегодня избранная заместителем секретаря парторганизации. Она уже старенькая, и у нее пенсионный возраст. Но что ей делать на пенсии? И она продолжает работать. Вся она белая-белая, даже полное лицо кажется бескровным и стерильно чистым, и лишь на щеках чуть-чуть розовеют прожилки, как будто бы она никогда не видела солнца. Невысокая, располневшая, хотя и подвижная, она смотрела на него сердобольно и сочувственно.

— Рада с вами познакомиться, Андрей Петрович. Мы ведь соседи с вами — нас разделяет речушка. А почему вы ни разу не зашли в амбулаторию? Вам ничего не нужно?

Оленич смущенно и растроганно посмотрел на Куницу:

— Извините, мне бы, конечно, следовало в первую очередь к вам заглянуть. Но, видно, еще не припекло. Хотя я и под контролем военного госпиталя, но он далеко, а вы — рядышком. Значит, это ваш домик стоит на пригорке по ту сторону яра?

— Заметили мой теремок? — просияла старушка. — Вот и хорошо. Нам непременно надо поговорить!

И вдруг догадка! Словно ослепительная вспышка молнии осветила его разум:

— Есть еще одно, что я хотел бы выяснить. Может, вы хоть немного расскажете о смерти Чибисовых — Марии и дочери ее Оксаны?

Ласковое лицо Куницы посуровело, глаза погрустнели. Знала она и тяжко ей вспоминать об этом — догадался Андрей. Она вздохнула:

— Часто вспоминали их… Вот, понимаете, я много видела смертей, мученических, трагических. Много видела крови. Была не раз свидетельницей великого мужества людей. Но смерть Марии и Оксаны у меня всегда в памяти, всегда перед глазами. С этим трудно жить. Я думаю, что Федосу легче, нежели мне: он не видел, как они умирали, а я видела. Понимаете? После того рассвета я даже пыталась переехать на другую квартиру, — но было еще хуже. Почему? Да потому, что я здесь была рядом с ними и как будто бы переживала все вместе с ними, как бы облегчала их муки… Знаете, Андрей Петрович, есть что-то очистительное в том, что живешь рядом с тем местом, где погасли две светлые души. Вроде бы как вот стоишь перед Христовым распятием. Нет, нет, я не верующая, я самый что ни на есть безбожный коммунист! Но в каждом человеке есть, во всяком случае должно быть, что-то выше его забот, верований, чувствований, убеждений — нечто высокое и святое.

— Расскажите мне о том новогоднем рассвете.

— В двух словах не скажешь… Тут надо целую летопись составить. Дело в том, что Оксана и Боря были влюблены еще с юных лет. Я приехала сюда, их уже считали женихом и невестой. Когда я их увидела, то подумала: такие люди только в сказках да в романах бывают. Глаз не отвести! Оксана мне казалась царевной, какой свет не видел. Василиса Прекрасная! Сколько хлопцев приставало к ней, сколько драк было! Но при виде Бориса все отступали. Ни один не осмелился соперничать с ним. Парень был орлиной породы. И все его любили. Никогда никто не видел его злым, несправедливым, драчливым. Он просто был сильным — и физически, и духовно. И только один человек дерзнул пересилить Бориса: заготовитель кожсырья Крыж. Он появился в Булатовке за год до войны, сразу же, как говорится, положил глаз на Оксану, стал навязываться ей в ухажеры. Диковатый увалень, крупный телом, почти как Боря, заготовитель посматривал на всех снисходительно, чувствуя себя вольготно, словно все у него в долгу. Булатовцы были убеждены, что стукнутся лбами Борис и Феноген. Но Латова призвали служить на флот. Крыж продолжал появляться в селе, все настойчивей преследовал Оксану. Иногда он оставался и на ночь в Булатовке, засиживаясь на гулянках и вечерницах. Досыпать вваливался к Евдокии, сестре, но она убегала из дому и тайком приходила ко мне. Не любила брата, говорила, что он нехороший человек, член какой-то религиозной секты и чуть ли не главарь… Но призвали на службу и его. Началась война. Как Евдокия любила своего Ивана Пронова, как верила, что мы победим в начавшейся войне, как она работала в колхозе! Боже, она просто падала в борозде в прямом и в переносном смысле. И ждала, ждала своего красного командира…

Старая фельдшерица разволновалась, белые щеки на ее полном лице порозовели, а над седыми бровями высыпал бисер.

— В ночь под новый, сорок третий год забежала ко мне Оксана и принесла кувшин молока… Я ведь никакой живности никогда не держала. И еще поднесла десяток яичек и несколько пирожков с картошкой…

— Что она говорила? Говорила ли она о чем-нибудь?

— Ну а как же! Она вспоминала Бориса, вспоминала встречи с ним, жалела, что не сыграли свадьбу. Печалилась: хоть бы ребеночек был сейчас, мол, от него… Потом мечтала о том, как закончится война и как они с Борисом построят себе дом и разведут сад… Она ушла, а я долго не могла уснуть в ту ночь. Наконец задремала… Что-то встревожило меня, и я в страхе подскочила на рассвете. И тут же услышала тоскливое завывание собак, какие-то крики, грохот дверей и окон. Я хотела выглянуть в окно, но оно намерзло — покрылось толстым слоем льда и снега. Днем шел обильный снег, а ночью небо прояснилось, зато стоял звенящий мороз. Я оделась и вышла на крыльцо. Мне виден был двор Чибисов: там горел факел. Прозвучал выстрел, и Чибисов пес, заскулив, умолк. По двору сновали людские тени. В окнах дома загорелся свет. Но и свет мелькал, наверное, по комнате бегали люди мимо лампы. Я поняла, что там орудуют каратели. Я вся дрожала. Гитлеровцы вытолкали из хаты Марию Никитичну и Оксану, потащили ее за косы по снегу. Мария кричала, но Оксана тихо что-то говорила матери, наверное увещевала.

Мороз был такой, что казалось, воздух звенит. Голоса раздавались звонко, и слышен был каждый звук… Начало всходить солнце — огромное и красное. Оно осветило двор, и я увидела их — Марию Никитичну и Оксану. Девушка стояла босая в изодранной и окровавленной рубашке… На матери была юбка. Она кричала, плакала… И тогда я услышала мужской голос. Он был настолько знакомый, что я сразу и не могла вспомнить. Перебирала лихорадочно в памяти голоса булатовских мужиков, но, испуганная, потрясенная, не могла вспомнить. Подумала, что показалось. Но вот перед женщинами встал с автоматом сам Шварц. Я узнала его. Он резко и злобно говорил: «На колени, старая ведьма! На колени! Проси пощады!»

И вдруг мать начала опускаться в снег, и тогда Оксана подхватила ее под руки: «Мамочка, родненькая, — говорила она, — не надо… Прошу тебя, стань на ноги… Я не удержу тебя…»

Шварц выругался на них матерно и поднял автомат: «Подыхайте, черт с вами! Я свое взял».

Оксана успела закрыть ладонью глаза матери. Прогремела автоматная очередь, и обе — мать и дочь — повалились на снег возле подвала. Оксана, схватившись рукой за молодое дерево, попыталась подняться, но выстрелы свалили ее. Она упала, прикрыв собою мать.

Каратели покинули двор, загудела машина, и все стихло. Полуживая, еле сдерживая рыдания и чувствуя, как из последних сил колотится мое сердце, я спустилась с крыльца и бросилась по глубокому промерзлому снегу через яр, через поникший камыш, через Чибисов оледенелый и звенящий сад. Я бежала и надеялась, что в них теплится жизнь, что можно еще что-нибудь сделать. Я вошла во двор и сразу их увидела. Они лежали, их лица были обращены друг к другу, словно дочь что-то шептала матери в самое последнее мгновение… Они были убиты… Убиты! Вокруг снег уже был красным от крови.

Софья Константиновна вытащила из сумочки платочек и вытерла слезы, вздохнула, зажмурилась, и веки, почти прозрачные, с голубоватыми прожилками, трепетала словно лепестки увядающей розы. Казалось, что смерть коснулась ее лица.

Оленич не мог произнести ни слова. Он прилагал огромные усилия, чтобы не потерять самообладания, чтобы не дать проявиться своему недугу. Больше всего он боялся потерять власть над собой.

Наконец старая женщина, всхлипнув, успокоилась.

— Все это я рассказываю впервые. Никому не рассказывала, а вам — все, что видела и слышала, как на духу.

— И даже Федосу Ивановичу?

— А зачем ему такой страшный груз? Слава богу, живет, трудится, погибших помнит, горюет о них. А такую безмерную тяжесть свалить на него — для чего?

— Может быть, вы и правы, Софья Константиновна, может быть… Но вот мне же это нужно знать!

— Вы — военный, и для вас знать такое, словно получить новое оружие, а для Федоса — потерять последнюю опору.

— У меня есть еще одна задача, и тоже трудная, — сказал Андрей как-то нерешительно, словно сомневался, нужно ли спрашивать. — Вдруг поможете разгадать одну загадку? Относительно Рощук, учительницы. Ведь она здесь умерла? Таня любила моего друга, мы все думали, что сыграем свадьбу. И вдруг она ни с того ни с сего взяла и уехала.

— Нет здесь никакой загадки или тайны. По крайней мере для меня. Она очень любила вашего друга. Так любила, что боялась причинить ему малейшую боль…

— Но уехав, она принесла ему горе!

— Да, она это понимала. Но выбрала меньшее зло. Не хотела умирать на его глазах. Дело в том, что Таня знала о своей смертельной болезни. Знала, что скоро умрет. У нее была злокачественная опухоль… саркома. Это чудо, что она, родив Лялю, еще прожила несколько лет. Но никто не знает, какими были эти годы для нее!

— Бедная, бедная Таня! — тихо проговорил Оленич. — Всем нам она так нравилась! И что только мы после ее отъезда не думали! Пусть простит она всех нас…

Душевно угнетенный и как будто причастный к этим трагедиям вышел из сельсовета Андрей. Перед его глаза-Ми возникала страшная картина гибели двух женщин, нарисованная старой фельдшерицей. Он подумал: откуда у него чувство виновности? Да, конечно: это его промах! Он промахнулся в сорок втором, стреляя по изменнику и предателю, и вот они, плоды той оплошности! И враг до сих пор ходит по земле, а люди, оставшиеся в живых все еще плачут, вспоминая о страшных злодеяниях этого палача. И ему, Оленичу, приходится слушать душе. раздирающие рассказы о Крыже и ничего не предпринимать, чтобы найти, опознать и покарать. Надо немедленно ехать к Эдику! Где это? Погоди, погоди, да село Песчаное рядом с Чайковкой — они оба расположены на берегу Днепра…

16

Оленич сидел возле столика под абрикосом и чистил пуговицы на кителе. Вдруг зарычал Рекс: появился нежданный гость — Борис Латов. Он был чисто одет, матросская форма хорошо отутюжена, ботинки начищены, лицо — сильное, мускулистое и скуластое — чисто выбрито, глаза не такие дерзкие, как всегда, хотя настороженные и слегка бегающие. «Что это с ним? — подумал Оленич, лишь мельком взглянув на гостя. — Ага, голубчик! Не потерянный ты человек, пришел с повинной!» Вчера опять напился и дебоширил возле колхозного ларька. Причем так бесновался, что десяток мужиков ничего не могли с ним сделать. Они наседали на него роем, но он встряхивал могучими плечами, и они отлетали от него. И вдруг к нему подошла его дочка, Оксана, пятнадцатилетняя девочка, и попросила:

— Папа, пойдем домой. Мы с мамой ждем тебя, ждем…

И он сразу стих и пошел следом за дочкой.

— Капитан, явился я к тебе. Знаешь, зачем?

Оленич сделал вид, что ему это совсем не интересно, и продолжал суконкой начищать пуговицы на кителе, посматривая на них, подставляя лучам солнца, и казалось, сейчас для него не было дела важнее, чем блеск пуговиц. Однако сказал равнодушно:

— Коли объявился, скажешь сам, для чего.

— Хочу, чтобы ты и меня подраил, как пуговицы.

— Здесь тебе не быткомбинат и не химчистка. Поищи бюро добрых услуг в другом месте.

— Выслушай, я тебе серьезно. Напился я вчера…

— Что, рубль дать на похмелку?

— Не кусай. Помоги найти точку опоры.

— А где я тебе возьму эту точку? Она у каждого своя, браток. Если ты серьезно за этим пришел, то ищи в себе. Ты понял? Никто тебе взаймы точку опоры в жизни не даст: она каждому нужна, если кто, конечно, хочет жить по-человечески, а не по-скотски. Понял, братишка?

— Понял. Вот эти твои слова уже точка.

— Ну, так и бери… Только скажу я тебе: для настоящей жизни слов мало. Надо крепко стоять на земле. Крепко, чтобы никто не смог пошатнуть твою душу, твою совесть.

— Дай хоть один костыль.

— Не дам. Но есть у тебя один шанс. Он пока что твоя единственная точка опоры.

— Говори, что надо сделать?

— Ты сейчас пойдешь к Гавриле Федосовичу Чибису и попросишь его прийти сюда. И вы придете вместе, чтобы в селе видели Латова рядом с Гаврилой Чибисом. Понял?

— Это невозможно, капитан! У меня есть еще самолюбие…

— О, да! Этого добра у тебя, как навоза возле колхозного коровника. Вот только человеческого достоинства у тебя нет. А без этого — нет и не будет у тебя точки опоры.

— Мы с ним враги.

— Ты просто издеваешься над старым и больным человеком. Какой он тебе враг? Может, он получше тебя, Борис.

— Ненавижу тех, кто прислуживал фашистам.

— Кто тебе сказал, что он — прислужник фашистов?

— Он был в Германии…

— Как смеешь так о нем говорить? А знаешь ли ты, что настоящий фашистский прислужник расстрелял вот на этом месте Оксану? И на память об этом прихватил гребешок драгоценный. И ходит вон там, за огородами, и ухмыляется, как ты истязаешь ее брата. Так кто же ты, а, Борис Латов?

Борис подскочил со стула, просто взвился, как тигр в прыжке метнулся к Оленичу, но остановился, и его озлобленный голос прохрипел:

— Ты меня равняешь с гитлеровским палачом?! — Борис воздел кверху культи и сдавил ими голову. — Еще совсем недавно за такие слова ты дорого бы заплатил. Но теперь…

Оленич спокойно докончил:

— Теперь ты сам будешь платить.

Не знал Андрей, насколько пророческими окажутся эти его слова, протрезвившие Бориса. Матрос, склонив кудрявую голову к груди, молчал, и только вены на его открытом лбу напряглись: он думал, может быть, впер, вые над всем, что случилось в его жизни.

Поднял голову, посмотрел на капитана:

— Ты хоть понимаешь, чего требуешь от меня?

— Да. И ты это сделаешь.

— А если откажусь?

— Тогда я скажу тебе, в каком родстве ты состоишь с палачом Оксаны Чибис.

Латов заскрипел зубами. Его матросская неукротимость никак не могла угомониться, никак не хотела подчиниться необходимости выйти из привычного туманного состояния, подозрительности и озлобленности, с трудом постигала свою собственную несправедливость. Приложив руки к груди, он пошел по дорожке к воротам, остановился за калиткой, оглянулся на Оленича и решительно зашагал по улице.

Не один раз Оленич думал над судьбой Латова: в этом человеке сконцентрировалось так много того, что выпало на долю почти всех инвалидов Отечественной. Но еще хорошо, что в трудной жизни он удержался среди людей. И надо только благодарить всенародное великодушие и терпимость. И очень хотелось Андрею, чтобы просветлела душа и голова этого моряка, заплатившего высокую цену за победу над врагом. За минуты ожидания многое передумал Андрей — и о себе, и о Чибисах, и о Латове, и о Евдокии Проновой. У каждого человека своя трудная судьба, каждый пережил или переживает горькие дни, и все это было понятно Оленичу.

Латов отворил калитку и пропустил Гаврилу, словно гостя, хотя тот входил на отцовское подворье. Оленич поздоровался с Гаврилой Федосовичем, усадил обоих за столик и принес чайник:

— А давайте, братцы-фронтовики, попьем чаю. Как когда-то в передышках между боями…

— Фронтовики, да не все, — буркнул Борис и покосился на Чибиса.

Косой взгляд Бориса показался Оленичу мальчишеским, он засмеялся:

— Все фронтовики здесь, Борис, все! Где ты войну встретил, Гаврила?

— В первый день на западной границе.

— И сразу в плен попал?

— Нет, дошел до ровенских лесов. Там разрывная пуля остановила…

Оленич согласно кивал, потом спросил:

— Я слышал твою историю. Но вот не могу понять, как ваша рота держалась восемнадцать дней! Ведь у вас боеприпасы кончились уже на третий день окружения? Да ты покрепче наливай, пусть сегодня сердце хорошо поработает. Не бойся, от чая с ним ничего не сделается… Вы очутились в окружении, фронт откатился далеко на восток. Уже отгремели танковые сражения, немец пер на Киев… Я помню, ведь я тоже там воевал. Только я шел от Модрицкого леса через Дрогобыч, Самбор, и все время с боями, под бомбежками. А на вашем направлении еще труднее было.

— Нам помогали дремучие леса. Даже окруженные, мы для врага были опасны: стрелковая рота — не шутка. Мы нападали на отдельные подразделения, захватывали оружие, все время стараясь пробиться к фронту. Но нас оттесняли все глубже в тыл, сжимая кольцо. Каждый день отбиваться от преследователей мы оставляли двух добровольцев. Они были смертниками. Пришло время и мне остаться. Мне дали немецкий автомат, запас патронов и гранат. Нас было двое. Остатки роты ушли дальше, а мы сдерживали противника. Нам удавалось долго водить гитлеровцев по лесным дебрям. Потом погиб мой товарищ. Я остался один с единственной гранатой…

— Разрывной пулей тебя ранило в бок. Так? Но как же ты выжил? И как тебя не прикончили гитлеровцы?

— Так получилось, что я переменил перед этим позицию. Фрицы пошли дальше в поисках роты, а я остался в стороне, в высокой лесной траве. Меня нашел и приволок к себе лесник. Тот лесник был еще и коновалом. Ну, ветеринаром, словом… Он зашил мне бок, и несколько недель я валялся где-то на сеновале…

— Подними рубаху, — попросил Оленич.

— Да зачем это… Не надо!

— Подними, Гаврила Федосович! Некоторые считают, что они покалечены, что они пострадали, как никто другой. Ну!

И Чибис поднял рубаху. Весь правый бок был сплошным рубцом, словно сшит из десятков лоскутов. И выпирал большим сизым пузырем. Когда Гаврила вдыхал воздух, мешок еще больше вздувался, и видно было, как под тонкой кожей что-то колышется, переливается…

— Опусти рубаху, солдат. Опусти! На это невозможно смотреть. Рассказывай дальше, — негромко попросил Оленич, — как ты попал в немецкие «пуховые перины»…

Латов заерзал на стуле, чуть покраснел, но не отозвался ни словом.

— Полицаи дознались, что в лесном сеннике кто-то есть. Пришли, вытащили меня и отправили в лагерь. Я еще и ходить как следует не мог. В тот лагерь приезжали из Германии купцы. Они покупали рабочую силу для своих нужд. Рабов покупали. А в самой Германии перепродавали. Прихватили и меня туда. Выставили, как на базаре, даже бирку прицепили с надписью: «Двадцать марок». Но бауэр Ленц, покупавший меня, не давал двадцать. Тогда я, расстегнув вонючую шинелишку, поднял подол рубахи и, показав этот пузырь, говорю ему: одна эта шишка чего стоит! Бауэр размахнулся лозиной да как секанул по пузырю, я и свалился без памяти. Продали меня за десять марок. Да ведь и платить-то не за что было: на мне старая, вонючая шинелька, на босых ногах прикручены проволокой старые рваные калоши. Лицо у меня было черное, не бритое и не мытое. Привез меня Карл Ленц домой, его фрау вышла на ступеньки дома, глянула и всплеснула руками. Что-то спросила у мужа, тот что-то ответил ей и произнес мое имя — Гаврила. Фрау тут же повторила: «Горилла! Горилла!»

Так и осталось за мной: Горилла. Поместили меня в какой-то сарайчик возле коровника. Благо там были нары из досок, вроде полатей, старое тряпье. И стал я там жить. Хозяин объяснил мне, что я обязан смотреть за коровами, за четырьмя свиньями и парой лошадей. Фрау со мной не разговаривала, она возненавидела меня с той минуты, когда увидела. И делала все мне назло. Может, и погибели моей желала… У них в доме был огромный пес. Собака из дома выходила всегда вместе с хозяйкой. Фрау специально не кормила пса. Она первому подавала пищу мне. Приоткроет дверь, выставит оловянную миску с похлебкой и смотрит. Не успею я подойти, как выскакивал пес и съедал мой суп. А фрау хохочет. Так она приучила меня бороться за пищу. Подходил срок, и я стоял начеку, но и пес тут же крутился. Только отворялась дверь, только показывалась миска, я сразу выхватывал. Чуть зазеваюсь, пес уже вылизывает посудину и рычит на меня озлобленно. Такое унижение не придумывал нп один палач, я думаю… Но Карла призвали в армию. Пошел он на фронт, и мы остались втроем: я в сарайчике и фрау с псом — в доме. Хозяйство начало таять. Не стало свиней, потом коров, затем и лошадей. Одна лишь коровенка стояла в коровнике для пропитания фрау. Работы у меня почти не было, но и есть мне перестала давать хозяйка. Только раз в день, да и то собака успевала раньше очутиться возле миски… Фронт подходил все ближе, все чаще стали пролетать над нами самолеты, я начал примечать: сначала прилетали английские да американские, а потом стали появляться и наши. Да все чаще, да все больше. Бомбили наш городишко. Возликовал я. И однажды налетели американцы вместе с англичанами и разнесли в пух и прах большой город, что был невдалеке, а заодно пострадал и наш пригород. Только щепки полетели… Одна бомба ухнула прямо в дом. Кирпичи, стекло и тряпье разлетелись, как пух от дуновения. А я в своем сарайчике смеялся, и мой пузырь колыхался вовсю…

— Погоди, погоди, Гаврила Федосович! — остановил Чибиса Андрей. — Ты давай насчет перин, в которых ты выгревал свой бок.

Гаврила молчал, и только по худым щекам текли слезы.

— Борис, — обратился Оленич к матросу, — поддай ему под другой бок! Чего сидишь? С той стороны у него уцелели ребра. Пересчитай их!

Латов молчал. Он вытирал пот с лица рукавом. И вообще, за время рассказа Чибиса Борис не проронил ни слова. Кто знает, что творилось у него в душе… Но вот матрос пододвинул свой стакан с чаем Чибису:

— Хрипишь, братишка. Отхлебни чаю, промочи горло.

— Да и у тебя голос немного сел, — заметил Оленич.

Латов протянул свои культи и опустил их на руки Оленича. лежавшие на столе:

— Положил ты меня на обе лопатки. Амба.

Оленич поднялся:

— Мы стоим на месте, где пролита кровь Марии Никитичны и Оксаны. Здесь они упали, сраженные из немецкого автомата. Здесь прозвучал последний крик матери, и здесь погасли прекрасные глаза Оксаны. Отныне и навсегда запомни: если еще хоть раз ты, Латов Борис, заведешь дебош, не смей подходить к этому двору.

17

В субботу произошло исключительное событие: на общеколхозном отчетно-выборном партийном собрании коммунисты неожиданно выдвинули Оленича в состав парткома. Этому предложению воспротивился председатель колхоза Магаров. Он сказал, что Оленич — приезжий человек, неизвестный никому. К тому же есть мнение, что он болен, что у него с психикой не все в порядке. Ему надо лечиться, а не лезть в колхозные дела. А Васько не только поддержал мнение Магарова о том, что Оленич надломленный человек, но и добавил:

— Мне говорил главный врач районной больницы, что у человека с такими травмами, как у Оленича, обязательно имеются в центральной нервной системе отклонения от нормы. Нам только и не хватало таких в парткоме!

Но неожиданно выступил Устин Орищенко, старый коммунист. Он волновался с непривычки, и его длинные белые усы и бакенбарды подрагивали, когда он говорил, сдерживая срывающийся на крик голос:

— Председатель, ты это что же порочишь человека? На себя погляди! Тебя в селе царем зовут. Это нормально? А Оленич всего лишь капитан. Царь против капитана? Конечно, если бы он был капитаном на нашем пароходе, он бы померился с тобою силой. А то ведь пехотный…

— Чего мелешь, старик? — подскочил Магаров. — Какой я царь?

— Об этом у людей спроси… А Оленича оставить в списках для голосования. И баста!

И это решило исход дела: Оленича почти единогласно избрали в состав партийного комитета. Таким образом, он как бы приобщался к руководству селом и колхозом. Во всяком случае, с его мнением обязаны будут считаться.

Домой возвратился в приподнятом настроении. Значит, он нужен людям, значит, его существование не пустоцветное, а полезное обществу. К этому же он и стремился, борясь за выживание, не жалея усилий, побеждал свой недуг.

С такими мыслями он уснул, спал крепким приятным сном, как спалось ему всегда, когда он выздоравливал и набирался сил. Утром он собрался на море, но с почты принесли телеграмму от Гордея:

«Симферополе состоится сбор военных врачей. Воскресенье проездом буду у тебя. Подготовь Лялю к встрече. Привет от Люды. Собирается к тебе. А может, ты вернешься? Обнимаю тебя и Лялю. Гордей Криницкий».

Пока Андрей радовался телеграмме, пока соображал, что делать, где его встречать, пришла Ульяна Петровна убирать в доме и во дворе. Он к ней:

— Петровна, большая просьба: как бы позвать Лялю? Может, вы найдете Романа, а он привезет ее?

— Да чего ты, милый, так горячишься? Сейчас позову.

Ульяна Петровна направилась к калитке, когда столкнулась с Варварой Корпушной. Оленич удивился, со дня приезда он ни разу не виделся с ней: уж не избегала ли она его? С чего бы это?

— Не думала, не гадала, что так неласково придется встретиться, — начала Варвара. — Вроде бы и радоваться надо, что вы приехали, что всегда будете нам напоминать Петра, а вот мается мое сердце.

— Что ты, Варвара! Или я чем огорчил тебя?

— Лялю мне жалко! Уедет ведь! А для меня она как дочка родненькая. Выпестовала я ее, свою душу в нее вложила… Об ее будущем думала ночами. Счастливыми глазами смотрела на нее каждое утро, со слезами благодарности к богу, что послал мне такую девочку, я укладывала ее в постельку…

Варвара плакала. От замешательства Андрей не мог ничего ей сказать. Подумал о Викторе: а если бы кто предъявил на него права? Если бы мать нашлась?

— Варя, успокойся, милая. Ты ведь совершила такое добро: воспитала хорошую девочку! Почему же не хочешь приумножить свое добро? Неужели оставишь девочку при себе, не пустишь ее к отцу? Зачем же содеянное тобой добро своими руками превращать в зло? У меня ведь тоже приемный сын. Служит в армии, в военном училище. Дорог он мне. Но если бы нашлась его мать? Разве я не отдал бы его матери?

Корпушная слушала, сдерживая слезы. Но потом вытерла белым передничком лицо, чуть-чуть улыбнулась:

— Сейчас она прибежит… Господи, да мы как узнали про телеграмму — переполошились все на ферме.

— Как же вы узнали про телеграмму?

— На селе люди узнают новость раньше того, кого она касается.

Ульяна Петровна обняла Варвару ласково, по-матерински и повела ее со двора.

А через минуту-другую прикатила на велосипеде Ляля. Девочка была смущена и растеряна, она смотрела на Оленича такими глазами, словно ждала спасения:

— Андрей Петрович, вы звали меня? Тетя Варя послала к вам. Говорят, вы получили от отца телеграмму?

Она говорила, заглядывая ему в глаза и все время стараясь схватить его руку. Оленич успокаивал ее как мог. В это время у двора остановилась медицинская легковушка. Андрей, стоявший лицом к воротам, увидел, как отворилась дверца и из машины, согнувшись, вылез Гордей. Вот он выпрямился, поднял голову и широким шагом пошел по дорожке, держа в одной руке небольшой чемоданчик, а в другой шляпу.

Увидев, что Андрей Петрович смотрит не на нее, а куда-то поверх ее головы, Ляля обернулась. Прямо к ним шел высокий, худощавый мужчина. Она увидела влажно блеснувшие темно-карие глаза и мягкую, добрую улыбку… Ляля узнала его! Кинулась к нему, и Гордей подхватил ее в объятия. Она почувствовала его сильные руки, и тепло разлилось по ее телу.

— Папа! Это ты, папочка! Приехал! Я узнала тебя!

Ляля уже не говорила, а как-то выдыхала слова. И Гордей, никогда не знавший, что такое родное дитя, впервые в жизни испытывал отцовское волнение.

— Доченька… Ах ты ж, милое дитятко мое!

Андрей хотел оставить их вдвоем, но Гордей удержал его:

— У меня совсем мало времени. Давай расскажи о себе, о самочувствии. Почему вызываешь Люду?

— Но ведь мы должны жить вместе!

— Это означает, что ты не собираешься назад?

— Видишь ли, дорогой мой Гордей, кажется, у меня здесь будет важная работа. Такая, от которой я никогда не уйду и не хочу уходить. Будем жить здесь. И Люде найдется работа: планируется строительство сельской больницы. Но ведь ты будешь иметь теперь помощницу не хуже Люды, только выучи ее.

Гордей посмотрел на Лялю:

— Нам еще предстоит с нею вдвоем решать, как быть. Поедет со мной, захочет учиться на медика, я буду счастлив. Хоть я уже счастлив оттого, что она есть у меня!

Два часа длилась их беседа. Гордей Михайлович, глянув на часы, решительно поднялся:

— Все, мое время кончилось. Через полчаса вылет из Тепломорска на Симферополь. Заскочу, когда буду возвращаться. Ляля, решай: поедешь со мной или еще останешься. Потом скажешь, что решила.

— Я поеду к тебе!

— Спасибо, доченька, — растроганно проговорил Гордей Михайлович и поцеловал Лялю.

Взяв чемоданчик и шляпу, он вышел из дому, помахал им рукой и уехал.

Ляля, прижавшись к Оленичу, прошептала:

— Я счастлива! И все благодаря вам, Андрей Петрович…

Девочка убежала. Андрей остался один во дворе.

Но вот издалека донесся женский голос:

— Андрей Петрович! Ау!

Он оглянулся вокруг и увидел: по ту сторону яра на крылечке своего домика-теремка стояла Софья Константиновна и махала ему рукой:

— Можно к вам зайти на минутку?

— Конечно, конечно! Что за вопрос!

Фельдшерица стала спускаться по крутому склону яра, на какую-то минуту ее скрыли заросли камыша, потом она снова появилась, уже на этой стороне. Преодолеть яр и речушку было для нее уже не по силам, она дышала трудно и прерывисто, и на белом лице пламенели пятна. Андрей взял ее под руку и провел к столику, посадил на стул.

— Был у меня разговор с одним человеком… Это районный психиатр. Интересовался вами, расспрашивал, вполне ли вы здоровы. И очень хотел бы посмотреть на вас, Андрей Петрович.

— Зачем? Что ему нужно?

— Это и я хотела бы знать. Я говорю вам на всякий случай. Я ведь тоже ничего не боюсь, как и вы, — Она вдруг засмеялась: — Мы ведь с вами — военные люди!

18

Феноген Крыж не мог сидеть на месте: его властно звали те заветные Лихие острова между Тепломорском и Булатовкой, и в то же время он смертельно боялся ехать. Очутиться на той земле, которую полил человеческой кровью, сейчас ему меньше всего хотелось: казалось, что там каждый человек опознает его, каждое дерево исторгнет проклятье, каждый камень завопит. Но ехать надо. Один-единственный раз, последний раз надо поехать и забрать то, что добыто в тот такой веселый, такой разгульный сорок третий год!

Эдик в последнее время стал сторониться его. Охладел к перспективе создать себе роскошную жизнь? Или боится за свою шкуру? Конечно, молодой, войны не видал, жестокостей не испытал, не знает, что такое власть богатства и богатство власти. Ту драгоценную мелочь, которая попала в его руки в виде женского гребня, видно, промотал с женщинами, а если снова попал к Ренате, то та высосет из него все, до последней нитки. Крыж знал, что есть только две настоящие власти, два могущества — власть оружия и власть денег. Сам он испытал это в полной мере и понимал, что придется расплачиваться за все и тоже сполна.

Решил рискнуть. Одевшись под сельского жителя, Феноген сел в поезд и поехал, чтобы раз и навсегда покончить со всеми таврическими делами — забрать сокровища, убрать Дремлюгу, если удастся — и Оленича, а потом сразу же уехать подальше от этих мест и попробовать перебраться за границу.

Сначала Крыж боялся встретить в поезде знакомых, но прошел почти все вагоны, посидел в ресторане, и ни одного мало-мальски опасного лица не заметил.

Но в речном порту он снова забеспокоился. Люди едут в Заплавное, в Тепломорск. А значит, вполне вероятно, что встретится хоть один, знавший Крыжа по прежним временам. Кассы располагались в полутемном помещении, и поэтому лица были плохо различимы. Приподняв немного воротник, Крыж занял очередь, кося по сторонам, чтобы вовремя укрыться от взглядов знакомых. Впереди стоял черноволосый мужчина в телогрейке. Видимо, он подвыпил, потому что все время заговаривал с людьми, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Одна из женщин возмутилась и обернулась к вертлявому человеку:

— Чего толкаетесь! Если выпили, так идите проспитесь. — И перевела взгляд на Крыжа: — Хоть бы вы урезонили этого шебутного человека.

— Кто тут хочет урезонить меня? — Чернявый глянул через плечо на Феногена и нахмурил брови, потом заморгал глазами: — Да ты не земляк ли? Я где-то тебя видел…

— Вы ошиблись: я здесь впервые, — поспешно ответил Крыж и отвернулся.

— Да погоди ты, не отворачивайся: точно мы встречались! А где — надо вспомнить. Может, ты припомнишь меня — я Григорий Корпушный.

— Чего прицепился? Напился, так хоть молчи.

— А, ты вот как, землячок. Ну, погоди, я все же припомню…

Корпушный посмотрел по сторонам, словно ища знакомых, кто подтвердил бы, что человек со шрамом через все лицо знакомый, но не нашел. Гмыкнул и снова повернулся назад: а знакомого незнакомца уже не было. Григорий сплюнул и покачал головой.

Крыж, выбежав на привокзальную площадь, где стояли такси, сел в свободную машину:

— В аэропорт.

Через два часа он уже стоял перед дверью квартиры сына. Эдик удивился:

— Ты не поехал?

— Я уже возвратился.

— Не вижу радости и торжества на твоем лице. Ты не достиг цели?

— Я не ставил задачу сделать сразу все, но разведку произвел.

— Ты плохо выглядишь. Прими ванну, и будем обедать. У меня перед отпуском работы много…

Выйдя из ванной, старик, стоя у стола, выпил стакан водки и начал жаловаться:

— Тяжело мне переносить дальние дороги. А ехать надо… Чуть передохну и сделаю еще одну попытку добраться до своего клада. Деньги тают, скоро и жить не на что будет.

— Как же ты думаешь сбежать за границу, когда здесь трудно передвигаться?

— Граница покуда отодвигается, сынок. На некоторое время залягу в нору, как Дремлюга, пережду малость. Но настанет мой час, и я сделаю рывок. Самый последний и самый главный. Потом уж свобода полная. Можно затеряться в большом городе, где меня никто не знает, можно уехать в места поглуше… Да, ты когда едешь к матери? Будешь там, попробуй узнать что-нибудь про Дремлюгу. Может, не так страшен черт, как его малюют? Жалко, что ты не воспользовался своей командировкой. Ведь был же там! Почему не нашел этого крота? Струсил? Конечно, струсил!.. За его материалы, сынок, я отвалю тебе столько, что даже с твоей буйной фантазией трудно вообразить. Понял? Соображай. Теперь твои монеты и камешки отодвинулись до следующей твоей поездки в те края. Найдешь — будешь халифом, а струсишь — ползай в грязи, как червь: я ничем не смогу тебе помочь.

— Да, я понял, но понял и то, что они меня и погубят. Камешки твои камнем лягут на мою могилку.

— А, ерунда. Тебе ничто не угрожает во время визита к Дремлюге: профессиональный интерес… Коллега приехал к коллеге… А если он вдобавок еще и чокнутый, то и трогать его не нужно. Забрать материалы — и все. Только старые фотоматериалы. Только это.

— Неужели ты думаешь, что я смогу обыскивать его берлогу?

Крыж задумался, но не надолго:

— Чистоплюй! И, пожалуйста, не крути: если трусишь, так и скажи. Понял? Было бы обидно, чтобы мой сын оказался трусливым зайцем.

— Брось! Ты сам не из храбрецов.

Эдик загонял Крыжа в глухой угол.

— Даю тебе еще один шанс. Пока ты еще ничего не сделал для меня, да и для себя тоже. Будешь у матери, не забудь о Дремлюге. Все.

— А если он не сохранил ни фотографий, ни негативов?

— Все может быть. Но ты должен убедиться. Как? Сам подумай. На месте соображай, как поступить. Тебя никто там не знает, можешь действовать смело. Даже родная тетка тебя не знает.

— Ха, есть у меня там знакомые: Оленич.

— С ним тебе проще: ты посланец его друга, фотокорреспондент! Тебе все двери открыты. Собирайся и вечерком загляни ко мне на квартиру. Сегодня Зойки не будет, дежурит в ночную смену.

Сдав снимки в отдел иллюстрации в художественного оформления уже в конце рабочего дня, Эдик сел на троллейбус и поехал к отцу. Тот сразу же приступил к делу:

— Когда выезжаешь?

— Наверное, завтра вечером. Сегодня Рената пригласила.

— Хорошо. Есть время. — Крыж поставил на стол шахматную доску и раскрыл — новенькие белые и черные фигурки поблескивали и казались Эдику загадочными и таинственными: он не умел играть. Отец взял одну фигурку: — Что это?

— Хоть и не играю в шахматы, но это слон.

— Не обязательно уметь играть, имея такие шахматы. Это действительно слон, но не совсем обычный: он подкован. И подковки не простые, а золотые!

Старик отодрал с нижней части замшевую наклейку, и оттуда выпала золотая монетка.

— Червонец! — воскликнул Эдик. — Вот это фокус! И что, все так подкованы?

— Иначе зачем бы я их возил с собой? Возьми, это тебе командировочные. Можешь отнести любому стоматологу, он тебе отвалит не глядя триста рубликов. Можешь, конечно, через свою Ренату, но она комиссионные сдерет с тебя.

Не заезжая в село к матери и почти нигде не останавливаясь, Эдик поехал прямо в Тепломорск. Через двое суток он уже выпросил место в тепломорской гостинице, похожей на казарму, и пошел побродить по приморскому городку. На берегу увидел забегаловку, где жарили шашлыки и продавали водку. Устоять против такого соблазна Эдик не мог и вошел — водочные пары, запах жареного мяса и лука, горелого масла как будто бы обволокли его. Гул голосов, сизая дымка и все ароматы кухни напоминали портовые кабаки, где все были равны и где знакомились после первой чарки. Эдик остановился возле столика, за которым сидели двое, по всем признакам местные — скупые на закуску, не спешили с выпивкой ввиду скудности средств и в надежде на какого-нибудь знакомого ханыгу. Пожилой человек в полотняном костюме, хотя возле моря в предвечерье не так было знойно, как Днем, неспешно курил папиросу, шаря глазами по всему залу. Молодой, примерно одного возраста с Эдиком, сидел, пьяно свесив голову. Спросив разрешения присесть Эдик опустился на стул и осмотрелся.

— Как шашлыки? — спросил он, обращаясь к старшему. — Я тут впервые, еще не ознакомился с обстановкой.

— Шашлыки? — вдруг оживился старший. — Здесь, брат, шашлыки лучше кавказских! Только дороговато — по рублю.

— Ну, разве это цена для хорошего шашлыка? — спросил Эдик. — Во Львове в кавказском зале — по три рубля.

— Не для нас! — махнул рукой пожилой.

— Может, выпьем за знакомство? — спросил Эдик, — Подадут или надо стоять в очереди?

— Если бы ты сам по себе, то стоял бы как миленький. А с нами — полное обслуживание!.. Аня! Убери со стола! — громко скомандовал мужчина, обернулся к Эдику и мелко, дрожащим голосом засмеялся: — Это такой условный сигнал — убрать и подать. Вот она: прошу любить и жаловать — Аня, наша разлюбезная Аня…

— Ну, раззвонился! Клиента нашел, что ли?

— Это я попросил! — вежливо сказал Эдик. — Для начала нам бы по шашлыку и бутылку водки…

— И пива, — добавил новый приятель.

— Значит, и пива, раз уважаемый Петр Иванович…

— Да нет же, Артур Химович!

— Ну да, раз уважаемый Артур Химович желает пива, то подать.

— У вас тонкое обхождение, э…

— Правильно, Эдик.

— Так вот, Эдик… Лучше — Эдуард! Король Эдуард Пятый! А? Я, брат, тонко понимаю красоту, Эдуард — это мощно, как армада кораблей! Сильнее, чем Нельсон. Извини, Эдуард, что я легкомысленно одет. Но наш приморский городок имеет свой норов и права. Оригиналов у нас, как и гениев, больше, чем в Одессе, но мы непризнанный город. Наше время еще не настало. Но оно придет, Эдуард! Наши отцы города — все, сколько их ни было, — превеличайшие оригиналы! Собачьи дети! Выпьем за свой норов — каждому! А? Звучит?

— Здорово! — Эдик искренне восхитился своим новым знакомым. — Аня, пожалуйста, убери посуду, — громко добавил он. Она подошла, хмуро глядя на подвыпившего седого, покачала головой. А Эдик уже командовал: — Пожалуйста, все еще раз, и вот вам за обслуживание три рубля.

— Молодой мой гений! Маэстро! Да вы здесь больше свой, чем я, проживший тут долгую творческую жизнь. Петька! — толкнул парня, но тот, молча и ни на кого не взглянув, встал и, пошатываясь, вышел. — Жидок еще парнишка. Жалко мне его. И ее надо бы ему пить, а вот сопровождает меня, учится.

Выпили. Собственно, Эдик старался не пить, но делал вид, что пьет.

— Слышал я о вашем городке. Говорят, что тут скоро будет большой курорт…

— Только не надо про Васюки! До Одессы мы не дорастем, но оригинальными будем дольше. Она настолько большая и настолько полна гениев, что их там уже никто не замечает. А у нас все будет долго новым и оригинальным.

— В автобусе мне рассказывали, что кто-то у вас тут двадцать лет просидел в пещере.

— Дремлюга, — схватил сразу нить разговора Артур Химович. — Но не двадцать, а почти двадцать три! Тоже оригинал!

— Вот бы повидать! Бутылку бы поставил, чтоб только поглядеть!

— Ты мне друг? Я тебя уважаю, как молодого бога, и поэтому все тебе покажу. Пойдем.

— Пойдем.

Поднялись. Артур вдруг посмотрел на стол:

— Нехорошо. Не убран стол. Надо бы допить, а?

— Давай.

Эдик разлил остатки водки…

Когда уже шли по вечерним сумеречным улицам, Эдик пытался разузнать о Дремлюге побольше, но так, чтобы Артуру это не запомнилось. А эта родственная Эдику душа сама шла ему навстречу.

— Говорят, что он тронулся умом в той яме? — спросил Эдик.

— Слегка чудит дед. Одни говорят, что спятил, & некоторые думают, он придуривается. Чтобы его не трогали. Да ты сам можешь убедиться: иди по этой улице три квартала, справа увидишь улочку Короткую. На углу — хата его сестры. Он там живет. Но предупреждаю: слабонервному лучше не встречаться: Страшный, как Кощей, — глаза выпученные, борода длинная, до пояса…

— Интересна получается — на улице Короткой длинная борода!.. Ну, я пошел в гостиницу, завтра встретимся на шашлыках…

— Эх, Эдуард Пятый, если бы ты там появился с утра! А?

— Приходи к семи.

— Что я тебе скажу, Эдуард, — тебе надо жить только здесь и нигде больше! Нам такие люди нужны, чтобы Одессу-маму перечудить.

Эдуард поспешил расстаться со словоохотливым свободным художником Артуром Химовичем, сделал вид, что пошел к гостинице, но, пройдя квартал и потеряв из виду своего спутника, повернул в сторону Короткой. Угловую хату он определил сразу, постучал в калитку. Вышла подслеповатая старуха, долго и подозрительно всматривалась в незнакомого человека, потом спросила не очень доброжелательно:

— Шляются тут… Чего тебе?

— Переночевать негде, бабуся, ищу, ищу и не найду, где бы переспать до утра. Деньги у меня есть, я бы не поскупился. Найдется у вас уголок? Я вам дам пять рублей за одну только ночь…

Глаза у старухи потеплели, и она открыла калитку:

— Никого не пускаю на квартиру, но ты можешь переночевать.

Завела она его в почти пустую и холодную комнатенку, скорее кладовку, чем жилье, показала на диван, принесла подушку и одеяло. Эдик вытащил из кармана трешку и протянул старухе:

— Может, купите где у соседей кринку молока да кусок хлеба: с утра ничего не ел.

— Эх, какое теперь молоко! Люди коров не держат… Разве Сагайдачиха продаст: у нее коза дойная.

— Вот и хорошо.

— Посиди тут, через час принесу, она, наверное, еще не доила…

Старуха ушла. Эдик решил осмотреть дом. Открыл дверь, и вдруг прямо перед ним запрыгал на тонких костлявых ногах высокий дед с длиннющей бородой. Лампочка горела слабо, и вся фигура деда казалась неестественной, призрачной. Вот, значит, какой Дремлюга! И вправду, если бы не знал, то обмер бы со страха. Привидение вытаращило белые глаза, приложило к вискам тонкие указательные пальцы с длинными закрученными ногтями и запрыгало вокруг Эдика, повизгивая и выкрикивая:

— Ты?! Шварц?! Ты — призрак! Хо! Хо! Изыди! Сгинь, сатана! Я — черт! Я — черт! — Вдруг остановился и спросил: — Ты чего, Феноген? А где твой шрам?

Эдик понял, что никакой он не помешанный, этот Дремлюга. Вон как испуганно смотрит! «Значит, он принял меня за Крыжа? Выходит, я похож на отца? От этих мыслей впору самому перепугаться…»

— А, ты с того света! Сгинь, сгинь, Шварц!

— Молчать! — грозно проговорил Эдик. — Где твой аппарат? Где снимки? Где негативы? Давай!

Перепуганный Дремлюга кинулся открывать крышку в подполье. Эдик вытащил из кармана фонарик и полез следом за хозяином вниз.

— Там… Там, — протянул дрожащую, костлявую руку. Вдруг упал на колени: — Не убивай! Все забирай, но не убивай!

— Не верещи! Давай все сюда…

Дремлюга подал полевую сумку, туго набитую бумагами. Но Эдику некогда было разбираться: вот-вот должна была вернуться старуха с молоком. И действительно, только он уселся у себя в каморке, как появилась она. Он наспех выпил молоко и сказал, что пойдет погулять на улице.

И только отойдя несколько кварталов, Эдик вздохнул свободно и облегченно: можно возвращаться домой. Мелькнула, было, мысль заехать в Булатовку и встретиться с капитаном, но подумал, что нужно все пересмотреть, перебрать.

19

В конце августа в районе была объявлена учебная тревога. Оленич не занимался подготовкой учений, но он все же успел до появления комиссии осмотреть, какие выставлены машины и механизмы, лично проверил, не сидят ли за рулем люди в нетрезвом состоянии. По спискам сделал перекличку, те ли явились на сбор, кому положено и кто получил повестки, — списки у него были, повестки вручал сельсовет. Без согласования с Магаровым вынужден был принять меры, потому что вместо двух бензовозов выставлен один, а из спецмашин не было техлетучки, у водителей автомашин не хватало комплектов запасных частей. С помощью завгара и главного механика заменил двух пьяных водителей, разыскал техлетучку, второй бензовоз. Это он все делал, пока Магаров, Добрыня, главный инженер и Пастушенко сидели в кабинете председателя, обсуждая условия учений, переговариваясь по телефону с военкоматом. И для них совершенно было неожиданным, когда явились трое проверяющих — один офицер из соседнего военкомата, один из области, а третий из отдела гражданской обороны райисполкома. Вместе с местным руководством они пошли на сборный пункт за селом, проверили и поставили оценку «отлично». Магаров и главный инженер сами себе не поверили, что требование военкомата обеспечено полностью.

Магаров неприязненно поглядывал на стоявшего в сторонке Оленича, но ничего не сказал по поводу такого невиданного самоуправства, зато секретарь парткома Добрыня, правда, уже на рассвете, когда объявили отбой, подошел к Андрею:

— Ничего не скажешь! Характер у тебя боевой.

— Скажи об этом Ростовскому.

— Ишь ты! Много хочешь! Не всегда такая инициатива на пользу тебе. Да и на этот раз еще посмотрим, что получится. Ладно, я тебя не пугаю, а защищать буду.

Усталый и расстроенный разговором с Добрыней, Оленич собрался на пляж, чтобы освежиться, отойти от напряжения. Но приехал Роман и предложил прокатиться к Лихим островам.

Купальный сезон был в разгаре, пляж за селом гудел от множества людских голосов: там все двигалось, мельтешило, и Оленич в последние недели все реже выходил днем к морю и все чаще просил Романа отвезти куда-нибудь в укромное местечко возле так называемых Лихих островов, хотя их когда-то называли Лебяжьими.

В это утро Оленич и Роман, оставив мотоцикл на пригорке, под старой маслиной, направились по узким троякам между зыбкими островами к морю. Прошли кустарник, миновали не очень тонкие места. Море шумело уже рядом. Оленичу идти стало трудно, и они свернули в сторону и вышли на сухой берег. Андрей уселся на останки старой, полусгнившей лодки, глядел на море и думал о своей жизни, о судьбе офицерской и инвалидской, о войне и о том, что было с ним и с товарищами по оружию — и старшими, и младшими.

— Слышите, капитан?

Оленич обернулся:

— Что?

— Прислушайтесь!

И Оленич услышал какой-то необычный голос, да сразу и не понять — человеческий или звериный? Вот снова всплеск голоса, как стон — протяжный, безутешный.

— Может, человек тонет? — спросил Роман.

Оленич поднялся. Надо было идти в сторону зыбкой земли, и он сделал лишь два-три шага: костыли глубоко утопали.

— Жаль, что протез не надел, — промолвил он, останавливаясь и вытирая лицо.

Стон, похожий на человеческий, повторился еще несколько раз и начал стихать. Но Андрей и Роман продолжали приближаться к Лихим островам: парень выбирал более твердую почву, Оленич шел, напряженно соображая: ясно одно, что стон был человеческий, возможно, с кем-то произошла беда, но могло быть и что-либо иное…

— Прониха! Она идет сюда. Другой дороги нет. Такая страшная! — прошептал Роман, выглянув из-за кустов.

И невольно они притихли в ожидании Евдокии Сергеевны. Она появилась из-за куста тамариска — в помятой и испачканной одежде, с седыми растрепанными волосами и заплаканными, ничего не видящими глазами. Узловатые пальцы больших рук все время хватали блузу, словно добирались до сердца.

Оленич шагнул ей навстречу, старуха отшатнулась от неожиданности.

— Здравствуйте, Евдокия Сергеевна.

Опустила руки, глаза прояснились, ожили:

— А, это ты, солдат.

— Да вот забрели случайно сюда с Романом. Присели отдохнуть…

— Нашли место, — пробормотала она, опускаясь на траву возле ствола вербы. — Видишь, как получается: тебя не пустила на квартиру, а теперь вот самой бы найти местечко в твоей душе.

— И я собирался к вам зайти. Хотел после выходного, да вот случай: встретились здесь.

— Думала, что гневаешься на меня.

— За что?

— А тогда, когда вы от конторы все пошли к памятнику, а я прошла мимо и не поклонилась святому месту.

— Так оно и должно быть. Вы единственная знаете, что среди имен героев есть имя предателя.

— Ишь ты какой! А откуда тебе знать, кто там святой, кто грешный? Не всевышний, не провидец, — насупилась было старая женщина, но все же успокоилась, и уже ее лицо посветлело и ожило. — Что ты можешь знать обо мне?

— Признаться, очень мало. И вы извините меня, что до сих пор не побывал у вас, не поинтересовался, как живете, какие обиды носите в душе? Да и выяснить кое-что нужно… И рассказать кое о чем.

Пронова уже доверчиво смотрела на Оленича:

— Откуда ты взялся? Что ищешь? У меня такое чувство, вроде ты и меня хочешь обыскать и ощупать всю: чего я затаила в себе?

Андрей мягко улыбнулся, как может взрослый сын улыбнуться матери, когда она его хвалит, объяснил:

— Вы правильно сказали, Евдокия Сергеевна, — я солдат. И это самое главное. Тут и ответ на ваш вопрос. Я солдат и не могу мириться с несправедливостью. И еще знаю, что я нужен таким, как вы, — обиженным, неутешным, забытым.

— Разбередил ты мою душу… Пришла я сюда оплакать свою долю, оплакать мужа своего — Ивана Пронова, погибшего на этом месте… Люди идут на площади, а мне выпало плакать, как сове, на болотах. Вот она, правда, солдат.

— Это не вся правда, Евдокия Сергеевна. Правда будет тогда, когда имя Пронова появится на обелиске, а имя Крыжа исчезнет. Исчезнет навсегда, на веки вечные!

Пронова удивленно смотрела на Оленича, даже побледнела от неожиданности: она не предполагала, что он что-нибудь знает о ее брате.

— Ты намекаешь, чтобы я о нем рассказала? — покосилась она на Романа.

— О Феногене? — переспросил Андрей. — Нет, о Крыже я все знаю. В тысячу раз больше, чем вы знаете о нем. А вот мало мне известно про Ивана Пронова.

Некоторое время она молчала, часто вытирая платком лицо и особенно тщательно глаза, наконец ей удалось справиться со своими горькими воспоминаниями и со своими печальными переживаниями:

— Чувствую, что станет мне, наконец, легче на душе, если хоть раз за много лет скажу все до конца, ничего не утаивая и ничего не боясь… Ты не станешь меня подозревать в измене и предательстве. Так ведь? Признаюсь тебе, думала, что моя тайна и моя правда уйдут вместе со мной в могилу. Но если бы правда касалась только меня, если бы бесчестье упало лишь на меня, я не стала бы ненавидеть весь мир, но позор мог очернить моего мужа — красного командира, большевика! Я жизнь не задумываясь отдала бы, лишь бы память о нем была чистой и справедливой…

— Расскажите о нем.

И Оленич, наконец, услышал горький рассказ о трагической гибели офицера-разведчика, посланного на связь с партизанским отрядом и для проведения подрывной работы в тылу врага. Представлялся тот роковой для Проновых рассвет. Ночь была черная и холодная, как все ночи Евдокии с начала войны.

Она лежала в постели одетая, затаив дыхание, прислушивалась к непрестанно гудящей ночи и чувствовала себя так, точно лежала в гробу, заживо погребенная. Вдруг послышался осторожный стук в окно. Она сжалась вся в комок. Стук повторился. Схватилась: враг не будет стучать вкрадчиво, это друг стучится осторожно и просит помощи. Кинулась к окну, припала лицом к стеклу, но ничего не видели ее глаза. И тут она услышала его голос: «Докия! Докия!» Это Иван! Он, он просится в дом! Сердце прыгало в груди, словно камень, покатившийся с крутой горы. Испугалась его немощного голоса… Что с ним? Как он мог попасть сюда, так далеко от фронта? Но бросилась к двери, выскочила в чем была. Обрадовалась: Иван, живой! Подхватила его, вялого, тяжелого, с трудом втащила в комнату, занавесила окна и зажгла огонь. Ее поразило его измученное, изнуренное лицо. Увидела кровь на одежде. Бессильно висела рука, штанина на правой ноге — в крови.

— Ты ранен?

— Да. Быстрей перевяжи, Докия. Надо уходить…

И она вытащила из печи чугун с горячей водой, промыла раны, нашла чудом уцелевший йод, обработала рану. Хотела позвать Софью, но Иван запретил. Сама перевязала. Потом накормила, напоила чаем.

— Мне нужен конь.

— Но скоро день! Ты не проедешь и пяти верст. Поспи, наберись хоть немного сил, а я что-нибудь придумаю.

Иван настолько был бессилен, что уже не мог даже отвечать. Она его поместила в чулане за большим кованым сундуком — приданым Евдокии. А сама, соблюдая осторожность, побывала у Софьи, выпросила немного бинтов и флакончик йода. Вечером перегнала свою лодку к Лихим островам, рассчитывая дотащить туда Ивана, а оттуда на лодке вместе с ним выйти в море и уйти куда-нибудь в более глухое место.

Но к ночи ему стало еще хуже. Он был в полубреду и все повторял, что ему нужно доложить о гибели отряда.

— Все-таки я его дотащила до того места, где спрятала лодку. В последнюю минуту, когда уже надо было погружаться, он вдруг пришел в сознание и сказал, что лодка не нужна, ему необходимо немного полежать, чтобы окрепнуть и чтобы утихла боль. Полежав немного, начал рассказывать, что с ним произошло. Его с двумя бойцами — радистом и минером — с самолета сбросили в песчаных пустырях. Но в тумане летчик плохо рассчитал, и группа оказалась ближе к немцам, чем к партизанам.

Когда он все рассказал, то спокойно проговорил: «А теперь, милая Докия, пора прощаться. Спасибо за помощь. Я всегда любил тебя. И спасибо тебе за твою ласку и любовь. Прощай». Я в крик, я — просить, умолять, но он умер… И там же я его и похоронила. Выкопала яму, положила и засыпала землей. Потом множество раз я приходила к нему и все строила ему памятник — от себя. Таскала камни и обкладывала могилу. И вот каждый раз, когда праздник или когда свободная минута, иду сюда. Единственное место для утешения… Изолью все свои горести ему, выплачусь — и иду домой. Вот какая история с моим Иваном…

— Почему же вы никому об этом не рассказали, Евдокия Сергеевна?

Она вздохнула, покачала седой головой:

— Кто бы поверил мне? Сказали бы — дезертир твой Иван. Поди докажи!

— Все равно людям надо было рассказать: одни поверили бы, а другие, может, и сомневались бы… Но правду знали бы!

— Похоронки не было… А вот на Феногена была похоронка. Неужели без похоронки Иван не имеет права на память?

— Имеет! — Оленич подумал, что надо бы разыскать командиров Ивана. Может быть, что осталось от Пронова у его жены?

— Карточка есть. А еще он записку оставил…

— Где она?

— В патроне. Он так сказал: заложи в патрон и спрячь. Ты не успеешь передать, кто-то найдет, передаст…

— Вы покажете мне?

— Заходи, солдат. Тебе, конечно, дам почитать.

Она поднялась, отряхнулась, как старая взлохмаченная птица, хотела было идти, да вдруг наклонилась и шепотом сказала:

— Говорят, что Феноген живой. А? Григорий Корпушный в порту видел совсем недавно…

И она быстро пошла узенькой тропинкой через луг в направлении села. А Оленич с Романом сидели и смотрели ей вслед. Парень был просто ошеломлен услышанным: сколько живут в одном селе, а не знают, что произошло однажды осенью во время войны в их селе.

20

Наконец-то Оленичу удалось поговорить с Григорием Корпушным, мужем Варвары. Встретил на улице трезвого, попросил зайти. Григорий явился немного смущенный и даже вроде оробевший. Но он просто растерялся, когда капитан заговорил об Иване Пронове.

— Видишь ли, Григорий, какое тут деликатное дело… Можно сказать, ответственное. Ты был в дружбе с Иваном Проновым?

— Да, он был для меня учителем. Жизни учил.

— А знаешь его судьбу?

— Нет, мне ничего о нем неизвестно. Погиб и все.

— А как? Где? Почему?

— Ходили слухи, будто бы видели его здесь при немцах…

— Верно. Тяжело ранили его недалеко отсюда, в песках. А похоронен здесь.

— Как? Почему же никому об этом неизвестно?

— Откуда мне знать? Да ты ведь забыл того человека. И Петра Негороднего забыл. Каким же ты был солдатом, что забыл свой долг перед погибшими на фронте?

— Виноват я. Виноват по всем швам, капитан. Подскажи, что я должен сделать для памяти Ивана?

— Это стоящие слова. Давай найдем машину и поедем в соседний район, разузнаем кое-что о гибели партизанского отряда и парашютистов-разведчиков. Слыхал о них?

— Да так… Кое-что рассказывали.

— Где бы нам взять машину? Поедешь со мной за шофера? Ты ведь, говорят, первоклассным водителем был.

— Было дело… У нашего механика есть машина. Я поговорю с ним, мы же кумовья. Думаю, не откажет.

— Хорошо было бы завтра и выехать. За день управились бы.

Григорий сдержал слово, выпросил машину, и они поехали. До соседнего райцентра — шестьдесят километров, и через полтора часа уже были в районном архиве и городском музее, но документов о парашютистах не оказалось. Даже о партизанском отряде имени Фрунзе достоверных сведений было слишком мало. Но заведующий музеем подсказал Оленичу, что парашютистов убили возле села Пустошь.

Пустошь — степное село, расположено на равнинной полупустынной местности. В селе работала бригада чайковского колхоза. Бригадира Артема Загладного они нашли на бригадном дворе, в маленькой конторке, где сидели учетчик да агроном. Бригадир — фронтовик, и поэтому, узнав, кто такой Оленич и зачем приехал, охотно взялся помочь.

— О парашютистах люди знают, но рассказывают по-разному. Дети позаписывали много рассказов о партизанском отряде и о парашютистах, но фамилию Пронова я не помню.

— Никого из очевидцев не осталось?

— Да есть одна старуха, — проговорил нерешительно Артем, но потом поднялся и решительно сказал: — Пойдемте к ней. Я хоть и не доверяю памяти престарелых людей, но послушать ее не грех.

Старая женщина подслеповато смотрела на гостей, стоя на пороге хаты, потом узнала бригадира:

— Может, постояльцев привел?

— Да нет, Лукьяновна: в гости к вам зашли. Примете?

— В гости? Ну, ты же знаешь, что самогона не гоню. Или вы с казенкой пришли? Садитесь к столу: я пирожков с горохом напекла. И квас еще есть.

Но Артем спешил: у бригадира всегда дел по завязку, и ему некогда было рассиживаться за столом. Но все же пирожок взял.

— Люди интересуются, как погибли парашютисты. Вы помните то утро, когда тут стрельба стояла?

— А как же, видела все, пока туман не подступил. Да лучше бы и не видели мои глаза!.. Вот здесь, у окна, я сидела. Уже рассвело, был виден весь выгон до самого леса…

Оленич подошел к окну, потом к другому. Рядом, метрах в пятидесяти, громоздилась куча мусора, виднелись какие-то руины, поросшие мощной лебедой да крапивой, дальше тянулся луг, или, как назвала старуха, выгон, а вдали виднелась низкая редкая лесополоса.

— А это что за развалины? — спросил он хозяйку.

— Да ведь это сгорело гадючье гнездо, — сказала она равнодушно.

Артем разъяснил:

— Стоял на том месте дом немецкого холуя Перечмыха. Во время оккупации лютовали его сыновья, помогали карателю Хензелю. Старый Перечмых держал в страхе село, старуха ненавидела всех в округе, два сына служили полицаями. Один убежал с немцами, другого убили здесь.

— Не ко мне постучали парашютисты в окно, а к кулаку, — проговорила старуха. — Деваться-то им некуда было, сбросили их на рассвете, когда начал подниматься туман. Метнулись они туда-сюда — пусто, ни куста и ни ямки. Пришлось к селу идти. И я видела, как они направились к кулацкой хате, как старик вышел и повел их в дом, как через минуту старуха побежала к сыновьям, которые дежурили в полиции. Вскорости примчались на машинах и мотоциклах каратели…

Задумалась-запечалилась старая женщина, опустила глаза. Память возвращала ее к тем ребятам, которые так неосторожно попали в ловушку. И, наверное, до сей поры у нее осталась боль за погибших ребят.

— Наверное, наши поняли, что их предали. Старого Перечмыха они прикончили и стали отступать. Я видела, как они побежали по выгону — двое вперед пошли, а третий отставал от них, вроде как бы охранял их. Но очень скоро его подбили, он упал и пополз в сторону, а за теми двумя погнались на конях и на машине… Их побили, они не успели добежать до леса… И как-то сразу поднялся густой туман, и я уже ничего не видела. Слышала только, как лютовал сын Перечмыха, как голосила старая змея. Ее-то, видно, пожалели наши ребята…

— А про партизан вы что-нибудь слышали?

— Про партизан? Как же, как же! За два дня… Да, за два дня до того, как сбросили тут парашютистов, партизан побили.

— Точно вы помните, что до парашютистов?

— Перед этим кулачиха бегала по селу и всем рассказывала, что теперь конец проклятым хрунзовцам, что пришел на них суд господний, что выловили их и на виселицу поцепляли. Был у них, у Перечмыхов, один, что выдал партизан. Видела я его — пьянствовал с сыновьями да и со старым кулаком.

— Какой он из себя? Ну, тот, который выдал?

— Антихрист! — убежденно сказала старуха. — Истинный антихрист. Громадный, лицо перекошенное шрамом, глаз острый, злой. Приснится, сразу проснешься от страха в холодном поту…

— Не слыхали, как его называли?

— Перечмыхи называли его — господин Шварц.

Время летело незаметно. Оленич и Корпушный решили побывать в Чайковке, где находился партизанский штаб. Село встретило безлюдьем и тишиной. Вот уже второй раз очутился в этом селе Андрей, а тут все так же пусто и глухо. Сельские хатки прятались в садах да под виноградной лозой, вьющейся на высоких шпалерах. На площади рос акациевый парк, и машиной тут не проехать — только мотоциклом или на велосипеде. Они поставили машину около клуба, а сами по аллее прошли к сельсовету. Полная, черноволосая женщина, которая помогла ему в прошлый приезд найти Степана Потурнака, мягким грудным голосом объяснила: тогда был слух; что Феноген Крыж был партизаном, но в селе мало кто этому верит.

Сразу же после возвращения из этой утомительной, невеселой поездки Андрей в сопровождении Григория Корпушного отправился к Евдокии Проновой. Привыкшая к замкнутой и всегда настороженной жизни, старая женщина и их встретила не очень-то охотно и радушно, хотя Оленичу казалось, что у них наладилось взаимопонимание после встречи на островах. Видно, глубоко засело в ее душе недоверие, и она, хотя и знала, что капитан расположен к ней и старается помочь, все-таки была сдержанной. «А что, если она не даст прочитать обещанную записку?» — засомневался Андрей.

— Евдокия Сергеевна, — начал он по-деловому разговор, — мы вот с Григорием ездили на место, где выбрасывали наши парашютный десант под руководством Ивана Пронова. Многое узнали, но в то время был там и Феноген. Я никак не могу связать в один узелок все это.

— Связать! — недовольно промолвила Пронова. — Ты развяжи! Узел-то, он существует давно, его развязать надобно.

— Может быть, записка прольет свет на всю эту историю? Вы обещали показать ее мне.

— Коли обещала, так не откажусь от своего слова. Хоть ты из нее мало чего возьмешь…

Она полезла в большой деревянный сундук, вытащила оттуда жестяную коробку из-под чая, а из нее — клочок пожелтевшей бумаги. Осторожно развернув, Оленич увидел несколько коряво написанных строк — бледных и полуразмытых. Наверное, сотни раз Евдокия разворачивала, читала-перечитывала, гладила-разглаживала пальцами, слезами поливала последний лоскут из общей с Иваном жизни. Написано было следующее:

«Передать командованию Красной Армии. Предназначено полковнику Стожару. Докладываю с горечью, что задание не мог выполнить: попали в засаду. В партизанском отряде был предатель. Отряд разгромлен. Наша группа погибла — радист и подрывник убиты, я умираю от ран. Когда мы отстреливались, то я слышал не только немецкую, но и нашу речь. Мне показалось, что засадой руководил мой шурин Крыж. Но это надо проверить. Передайте боевой привет товарищам по оружию. Старший лейтенант Пронов. Апрель 1943 года».

Оленич вернул записку Евдокии Сергеевне:

— Храните. Мы проверили: вашего мужа предал и убил Феноген Сергеевич Крыж.

— Я так и думала… Так и думала… Мама родная, кого ты породила?!

— Успокойтесь, Евдокия Сергеевна… — начал было Андрей, но старуха махнула рукой, мол, уходите, сама справлюсь.

21

Эдик был охвачен мальчишеским восторгом, что так легко овладел фотоархивом Дремлюги. Но то, что полоумный старик, длинный и тощий, с безумно выпученными глазами, перепугался насмерть, как только глянул на позднего гостя, не сулило ничего хорошего. Подумалось, что эта опасная операция — западня для него самого.

Бережно прижимая фотоматериалы, Эдик все еще не мог связать их со своим отцом — они будто бы больше относились к Дремлюге. Конечно, Эдик понимал, что Крыж — преступник, но это где-то далеко в прошлом. И еще не мог связать фамилию Крыж с немецкой Шварц. Вроде вычитанное где-то в книге. Все виделось и понималось лишь условно. Конечно, он прекрасно осознавал, что стоит ему посмотреть эти документы, как условность может улетучиться и жестокая реальность предстанет перед глазами. Осознавал, но не переживал. Возвратясь в дом матери, проверил, нет ли кого дома, потом заперся в горнице и, соблюдая осторожность, всю ночь исследовал пакеты, вытаскивая их из полуистлевшей полевой сумки: здесь было несколько стеклянных пластин, десятка два кассет с негативами и в отдельном плотном конверте несколько десятков пожелтевших, слежавшихся, склеившихся фотографий. Он не стал их раздирать, а решил где-нибудь в лаборатории попробовать рассоединить в воде, если не слезет эмульсия… Но на тех бледных отпечатках, которые отделились, он увидел ужасное — виселицы, трупы, изуродованные лица, нагие женщины с отрезанной грудью…

Эдик почувствовал, как загудело в голове, загорелось в груди, как что-то стало подкатывать к горлу, хотелось сорваться с места и бежать, но сдержался, осторожно сложив все, как было, и вышел из хаты, держа под мышкой полевую сумку. На рассвете, стараясь быть незамеченным, он пошел огородами в степь, а потом лощинами и оврагами направился в сторону райцентра Заплавного. Он надеялся по дороге обдумать все как следует и решить, что делать дальше. Одно время мелькнула мысль: взять бы да и отдать все это в милицию или в органы госбезопасности, но в подсознании возникало сопротивление этому шагу.

В Заплавном заведующим фотоателье работал его хороший приятель. Часто вместе выпивали, к девчатам ходили. Когда Эдик вошел в ателье, приятель был на месте.

— Пусти в лабораторию часа на три, — попросил Придатько.

— Что-то срочное по работе или девки?

— Всякое, — уклончиво ответил Эдик. — Но кое-что есть очень срочное для журнала.

— Бутылка будет?

— Вот тебе четвертак, иди в ресторан и пируй. Но сделай так, чтобы мне никто не помешал.

— Ладно, Эдик. Для тебя — все в твоем распоряжении. Люба! — крикнул заведующий ателье лаборантке. — Ты свободна.

Эдик остался один. Он изнутри закрылся и вывесил табличку с надписью: «Не входить!»

Начал более тщательно и внимательно разбирать все содержимое страшной полевой сумки. Профессиональный глаз отмечал, что многое снималось наспех, без подготовки камеры, дрожащими руками. Да и как удержать дрожь при виде того, что творилось! На полувыцветших, на полуистлевших фотографиях запечатлены сцены расстрелов, на которых сами палачи стояли, осклабившись и держа впритык к головам обреченных пистолеты… А вот клещами вырывают у человека язык… Здесь охваченная огнем хата, из окна пытается выскочить полунагая женщина с ребенком на руках, но в нее нацелен автомат человека в немецкой форме…

Эдика била дрожь. Он все время старался быть спокойным, но, увидев на очередном отпечатке озверевший взгляд отца или его садистскую самодовольную усмешку и стоящую перед ним на коленях полуобнаженную избитую девчонку, наверное комсомолку-подпольщицу, а может, и вовсе просто попавшую под руку, подозрительную, видя омертвевшее от страха почти детское личико, Эдик вскочил со стула, задыхаясь от бессилия что-либо изменить. Это было! Это факт! Это запечатлено! И это его отец!..

До сего времени, читая газеты и книги, смотря фильмы, он знал, что на войне были всяческие жестокости и были зверства фашистов на оккупированных территориях, но допускал, что писатели и кинематографисты, журналисты и очевидцы все-таки преувеличивают степень бесчеловечности. Но вот перед ним фотографии с натуры. Такой снимок не «организуешь», не поставишь. Невероятно! Убийственными казались спокойствие и равнодушие, с каким палачи расправлялись со своими жертвами. А те кадры, где каратели позировали во время казни, вообще туманили сознание…

Лихорадочно перебирая фотографии и негативы, всматриваясь в них все более осмысленным взглядом, он заметил, что в расправах над людьми принимали участие одни и те же каратели, и среди них всегда в центре — Крыж. Вот он держит за ухо старую женщину. Что он делает? Наверное, срывает сережку… На одной из фотографий он на груди у мужчины, которого держат два карателя, вырезал звезду. Крыж поднял в одной руке кусок человеческой кожи в форме звезды, а в другой руке держал финку. Но особенно приковывал внимание снимок двух женщин, стоящих в обнимку на белом снегу. Молодая вроде поддерживает старую и даже ладонью старается закрыть ей лицо от нацеленного на них автомата. Но сама девушка смотрит гордо и презрительно на палача — это был Феноген Крыж. Он целился и смеялся. С этой казни было три снимка — сам расстрел, потом снимок уже убитых и лежащих на снегу с темными пятнами, и третий снимок, на котором Крыж стоял возле трупа девушки, держа в руках длинную косу и гребень…

Наконец Эдик не выдержал и закричал:

— Зверь! Кровожадный зверь! Ты упивался смертью и муками людей! И меня хотел сделать таким?! Меня?! Нет, пора тебе расплатиться! Пора! Я не пойду за тобой, я пойду против тебя! И никакая родственная нить не привяжет меня к тебе, и нет зова крови, кроме зова к отмщению!

Эдик вспомнил капитана Оленича и подумал, что это единственный человек, перед которым он сам чувствует вину. И поэтому нужно было обязательно и поскорее снова повидать его и освободить свою душу от кошмара. Отобрав несколько фотографий, на которых особенно хорошо сохранилось лицо Крыжа, и те снимки с двумя расстрелянными женщинами, а это были, как понял Эдик, жена и дочь старика Чибиса, которого перепугался отец еще тогда, в гостинице на Прикарпатье, сложил все это в отдельный пакет и спрятал во внутренний карман, а остальное оставил в полевой сумке.

Выйдя из ателье, Эдик сразу же подался в ресторан, но есть не стал — его тошнило и качало, а выпил стакан водки. Потом решил проверить: выехал ли отец из Киева сюда или еще сидит и выжидает? По логике, трус должен бы еще сидеть и ждать вестей от сына, и только уверившись, что Эдику все удалось и что нет никакой опасности, он тронется в путь.

Заказав на почте срочный разговор, Эдик уселся в углу, подальше от людей, чтобы продумать предстоящий разговор, но телефонистка уже звала его к телефону.

— У меня все в порядке, — сказал он, не поздоровавшись и не назвав отца. — Ты приедешь?

— У тебя все в порядке? А у меня? Я могу быть спокойным?

— Материалы дома, могу подождать тебя.

— Подожди. Как мне ехать?

— Как обычно. Все очень просто: твой приятель ничего не помнит. Никого не узнает. Когда ожидать?

— Жди и все!

— Но мне и на работу надо.

— Отпросись за свой счет еще на несколько дней.

— Ладно.

Домой Эдик приехал вечером. Мать уже пришла с работы — в колхозе она не работает давно, но ее привлекает сельсовет к работе, правда, за деньги.

— Набегался? — недовольно бормотала она, ставя на стол ужин. — Как отец, вечно в бегах.

— Какой отец? Вы и сами его не помните, и днем бы не узнали.

Мать засмеялась — тихонько, хитро и бессовестно:

— Если ночью узнавала, то днем — подавно.

Много дум передумал Эдик за эту ночь, он снова почти не спал. И уже для себя решил: как только появится старик и он передаст ему фотоматериалы, так сразу же, не задерживаясь ни на минуту, поедет в Булатовку к Оленичу.

На рассвете послышался легкий стук в окно. Эдик слышал, как мать кинулась к двери, тихонько охая, но радостно и облегченно. Потом зажгла свет, задернула занавесочки. Крыж вошел в комнату — громоздкий, усталый и злой. Без всяких предисловий крикнул хозяйке:

— Ставь чего покрепче на стол! Да огурцов неси, помидоров…

Когда мать вышла из комнаты, потребовал:

— Ну, сынок, вставай! Хочу посмотреть на тебя.

Эдик вошел в кухню — он спал в горнице.

— А чего на меня смотреть?

— А какие изменения в тебе произошли?

— Смотри, если можешь что-нибудь понять.

— Думаешь, я ничего не понимаю в человеках?

— По тем карточкам, думаю, что тебе безразлично, какие люди. Ты только мог отличить живых от мертвых. Причем последние тебе были понятней.

— Ну, что же, правильно ты понимаешь. Хотя и обидно для меня. И жестоко. Но это лучше, чем если бы ты стал как-то юлить, чтобы и меня не обидеть, и себя не замарать… Садись, выпьем.

— Не хочу.

— Что так?

— Я пил. Предостаточно. Меня тошнило от всего этого дерьма. И я прополаскивал свой кишечник.

— Чем завтра думаешь заниматься?

— Поеду в областной центр, передам самолетом снимки для журнала. Не бойся, не это старье. Свои. В субботу и воскресенье я буду свободен. А что? Надеюсь, ты меня не потащишь с собой?

— Именно это я и хотел тебе сказать: поедешь со мной.

— Не могу. Я пообещал девушке… Нет, ты не думай ничего такого — это не пошлость, не баловство. Девочка еще юная, десятиклассница. Дочка председателя колхоза Магарова. Это в Булатовке. Я должен обязательно с нею повидаться.

Эдик заметил, как хмурое и даже мрачное лицо Крыжа разглаживалось и светлело, потом даже улыбка появилась на его губах:

— Отлично! Вот там мы и увидимся. Значит, так, поедешь завтра прямо из областного центра в Булатовку. В воскресенье, где-то после обеда, часа в три-четыре выйдешь к Лихим островам… Я увижу тебя. Хочу покупаться в последний раз в море, посидеть там, отдохнуть, ну и отыскать место клада. А вечером мы с тобой двинемся в обратный путь — прямо в столицу.

Эдик пожал плечами:

— Пусть будет так… Хотя мне и жаль воскресного вечера.

22

Через несколько дней Оленич договорился с председателем сельсовета, что необходимо срезать с обелиска фамилию Крыж и занести имя Ивана Пронова. Пастушенко поставил условие, что для решения исполкома нужны доказательства. И Андрей пообещал, что доказательства будут.

И в тот же день на очередной встрече с ребятами Андрей рассказал о своих поисках и находках. Но неожиданно в кабинет вошел начальник погранзаставы майор Отаров. Оленич скомандовал:

— Встать!

Спасибо майору, нашелся:

— Здравствуйте, товарищи допризывники!

Ответили не дружно, невпопад, но все-таки стоя.

— Вольно! Садитесь, — сказал капитан и улыбнулся.

Майор обратился к Оленичу:

— Позвольте мне сказать несколько слов? Очень тороплюсь. Ребята, вот капитан интересовался историей вашего земляка старшего лейтенанта Пронова. И даже занимался поисками. Хочу помочь ему в этом. Я связался с генералом Стожаром, который во время войны организовывал засылку наших разведчиков во вражеские тылы, поддерживал связь с партизанскими отрядами на юге Украины. Да, он помнит, как отправлял группу старшего лейтенанта Пронова. Пообещал посмотреть в архивах, и если что найдет, то расскажет вам… Он пообещал приехать специально, чтобы встретиться с капитаном и женой Пронова.

— Спасибо, товарищ майор, — взволнованно сказал Оленич.

— Капитан, может, к тебе приставить бойца на помощь?

— Зачем? Я же не лежачий инвалид. Да и помощников у меня хватает. А мой секретарь отлично справляется со всеми делами. Но за поддержку благодарю тебя, майор!

— Не благодари. Это не услуга, а долг. — Отаров козырнул и вышел из кабинета.

Но Оленич был благодарен искренне: это была первая поддержка. Он почувствовал прилив энергии.

— А почему нашего секретаря нет? — спросил он у ребят.

— Тоня поехала в область. Сказала, что решается ее судьба. Но, думаю, как всегда — пошутила, чтобы разыграть нас.

— Да нет, разыгрывать в таком деле, как судьба, она не будет, — задумчиво заметил Оленич. — Ну да ладно, узнаем. Не насовсем же она уехала…

Роман обратился к Оленичу с просьбой рассказать еще что-нибудь о войне. Андрей понимал, что их интересует не вообще война, а его личное участие, особенно жадно они слушают рассказы о трудных, жестоких и трагических эпизодах, когда из безвыходных ситуаций наши бойцы и офицеры находили правильное решение и побеждали противника.

— Хорошо, ребята, я расскажу вам одну историю. Мой рассказ будет состоять из задач с несколькими неизвестными, и вам предстоит понять суть и дать правильные ответы. Так вот, в один из самых трудных боев в наших рядах объявился трус. Когда на стрелковые окопы ползли фашистские танки, он, наводчик противотанкового ружья, спрятался на дно окопа, в надежде, что нас всех побьют, а он, целый и невредимый, очутится в тылу у немцев, а проще говоря, сдастся врагу и спасет свою шкуру. Но в это время передовую проверял командир. Он всегда шел туда, где было труднее бойцам. Он знал каждую огневую точку и заметил, что одно противотанковое ружье не действует. Проверил. Оказалось, наводчик, скрючившись, сидит в окопе и бормочет молитву. Командир заставил бойца выйти из окопа, установить ружье и вести огонь по машинам противника. Но только командир отошел от него на несколько шагов, этот трус схватил карабин и убил командира.

В это же самое время я спешил на тот же фланг: там шел яростный бой. Между первой и второй линией окопов я наткнулся на умирающего комбата. Перед смертью командир сказал, что стрелял в него изменник. Я вышел на передовую, и бойцы мне сказали, что пэтээровец прыгнул с обрыва в реку и, наверное, погиб от огня фашистов. Решив проверить, я нашел узкую расщелину, по ней подполз к самому обрыву и в нескольких шагах от себя заметил притаившегося в кустах изменника. Камешек сорвался с обрыва и покатился вниз. Он насторожился и повернулся ко мне лицом. Я нажал на спусковой крючок пистолета. Выстрел прозвучал почти неслышно, в одно мгновение лицо предателя залила кровь, и он свалился в бурьян. Я посчитал, что убил его, но ошибся: пуля прошла, видимо, через бровь и щеку. Но об этом стало известно через много лет.

— Он остался жив?

— Да. Он сдался гитлеровцам. Он стал у них в одном из карательных отрядов главным палачом. Он убивал людей жестоко, изощренно, наслаждаясь муками и страданиями коммунистов и комсомольцев, женщин, детей… Известно, что трусливые люди самые жестокие и беспощадные. Они словно мстят мужественным людям за свою шакалью трусость.

— Разве его после войны не поймали?

— Нет, он скрывается… Он заимел документ, что был партизаном. Живет тихонько, вроде скромно — получает маленькую зарплату, но на самом деле живет, тратя награбленные ценности.

И тут Леонид подбросил вопрос:

— А откуда вы это знаете?

— Я его ищу, — сказал Оленич, но понял, что не ответил на вопрос, добавил: — Возможно, скоро мы с вами увидим его… А теперь всем слушать внимательно: то, что я сказал о предателе и о возможности увидеть его — военная тайна. Больше чем военная. Это вопрос справедливости! Вы ни при каких обстоятельствах, никому, даже самым близким, не скажете об этом, пока не поставим точку в этой истории о предателе. Потом я вам расскажу гораздо больше… Даете мне такое слово?

Андрей внимательно посмотрел на каждого: как вытянулись их лица и посуровели, какие серьезные глаза и какая глубокая задумчивость наполнила их! Они, эти подростки, еще никогда не были такими ошеломленными и даже немного растерянными. Сидели, облизывали пересохшие губы, вытирали ладони о брюки. Это уже была не игра, а что-то настоящее, и оно поглотило их целиком. Они даже перестали перешептываться между собой, словно боялись проговориться о тайне. Лучше всех владел собою Леонид. Он потер ладонью рыжие вихры и спросил:

— А между собой можно нам говорить об этом?

— Конечно, можете обсуждать, постарайтесь все правильно понять и сделать выводы, потому что быть командиром в нашей армии не так просто и не так легко, особенно во время боевых действий. Люди с разными характерами, неодинаковым воспитанием в сложной обстановке ведут себя по-разному, и командир должен, обязан предвидеть, как поступит тот или иной его боец. Главное — учиться понимать людей. Командиру очень важно, чтобы в него верили подчиненные, верили без всяких сомнений и колебаний. Тогда люди поднимутся за жим и пойдут в атаку.

— Но как достичь, чтобы тебе верили?

— Задача не простая. Нужно начинать с себя. Готовишься стать офицером, проверь всего себя, как боевое оружие, чтобы нигде ни соринки, ни пятнышка и тем более чтобы ни точки ржавчины. И чтобы ты мог открыто и смело глядеть в глаза и подчиненному, и старшему начальнику. Если все у тебя в порядке, начинай думать о людях. Исходи из того, что ты всех в своем подразделении любишь, что твои солдаты — самые лучшие в части, что ты можешь ими гордиться. Никакой предвзятости, никаких поблажек одному и неприязни к другому. Помни всегда, что в твоем лице солдат видит командира, друга и судью — высшую справедливость. Ты можешь хорошо разработать план сражения и сумеешь поднять в бой взвод, роту, батальон и выиграть этот бой, не потеряв своих людей, а можешь необдуманно, лишь огласив приказ, кинуть солдат в сражение и погубить их. А чтобы правильно решить, как вести бой, умно разработать тактику ведения боя, нужно быть хорошо подготовленным, грамотным, знающим и уверенным командиром.

Вошла Тоня. Она была чем-то очень взволнована, возбуждена и даже не поздоровалась, а просто прошла на свое место возле стола.

— Извините, Андрей Петрович, за опоздание. Рассчитывала, что успею.

— Но ты же сказала, что едешь в область! — воскликнул озадаченный Роман. — Я так и Андрею Петровичу сказал.

Тоня с усмешкой посмотрела на него:

— Плохой из тебя будет разведчик! Я тебе сказала, что еду в областной центр, а села в автобус, идущий в противоположном направлении, в Тепломорск.

Оленич засмеялся:

— Это вам урок бдительности и наблюдательности! Ну что, на сегодня, думаю, хватит. Следующая наша встреча состоится в воскресенье, в десять утра.

Ребята разошлись, но Тоня сидела на стуле, и лишь взглядом провожала уходящих.

— Ты не идешь купаться? — спросил Роман, задерживаясь в дверях.

— Идите, я вас догоню. У меня есть дело.

Оленич ждал. Он понимал, что Тоня что-то хочет сказать ему наедине, потому что он угадывал ее нетерпение по горящим глазам и по алым пятнам на щеках.

В кабинете стало сумрачно, а через несколько мгновений где-то далеко в степи громыхнуло. Андрей выглянул в окно:

— Только что была ясная погода, и вдруг сумерки… Какая черная туча над селом! Ну, рассказывай, а то начнется гроза и я не успею домой: мне бы не хотелось промокнуть.

— Тогда быстрее пойдемте. Я вам дома расскажу…

23

Оленич и Тоня, сидя во дворе на скамье, тихо переговаривались. Кажется, они напрасно опасались грозы: тяжелые черные тучи, угрожающе прогремев, быстро уходили от моря в сторону степи. Девушка все не начинала свой важный, как она говорила, разговор, и Андрей Петрович не торопил ее. Еще полудетское чистое лицо сейчас казалось озабоченным и чрезмерно серьезным. Что-то коснулось ее сознания и сердца совсем не детское — непривычное и неприемлемое.

Оленич поднялся и, извинившись, прошел в сад. Через минуту принес несколько крупных яблок и, положив их на столик, сказал:

— Ополосни под колонкой.

Она словно ожидала этой просьбы, легко поднялась, взяла со стола яблоки и, склонившись над краном, стала мыть их долго и тщательно под тугой струей воды, все время откидывая с лица падающую прядь волос. Лицо было у нее юное и ясное — напряженность, видно, улеглась, и она почувствовала себя свободнее. Потом сидела рядом и ела сочное яблоко, а Оленич с восхищением смотрел на нее.

— Теперь рассказывай, с чем пришла, — негромко промолвил он.

Тоня отложила яблоко.

— С детства я люблю папу. Это естественно, правда? Я всегда смотрела на него с ожиданием: вот он подойдет и скажет ласковое слово. Когда конфетку даст, когда вытащит из кармана игрушку… Но меня привлекали не конфеты и не игрушки: мне приятно было его внимание. Отец часто приходил хмурый и сердитый, я же хотела, чтобы он мне улыбнулся, приласкал меня. Он ведь тоже искал общения со мной, чтобы рассеять свои заботы. Всегда, сколько себя помню, считала его добрым, и удивлялась, когда люди говорили о нем плохо.

Тоня умолкла и взглянула на Оленича вопросительно и выжидающе, словно хотела узнать, как он ко всему этому относится. Но он слушал ее спокойно и понимающе. Ободренная, она продолжала:

— Вчера он сказал нам с мамой, что обком партии рекомендует его на должность первого секретаря райкома. Честно говоря, мне не хочется, чтобы он был большим начальником.

— Ты боишься?

Смущенная его вопросом, Тоня тихо промолвила:

— Наверное. Ему не нужна будет моя улыбка и мамины заботы. Вокруг него станут толпиться лебезящие люди — совсем ему чужие. Вроде он меня и маму меняет на власть. Извините, Андрей Петрович, что я так говорю… Он сказал как-то: «Если и есть что стоящее в этой жизни, так это власть». Он очень стал самолюбивым.

— Не буду говорить плохо о твоем отце. У него много дельных качеств — он волевой, умелый организатор. Но обретая силу дельца, он теряет в себе хорошего, доброго человека. Для эгоистов же власть — губительна.

— Наверное, и я об этом думала. Как же быть? Нет, нет, я не жалуюсь! Я советуюсь с вами. Вот вы о нем сказали хорошее слово, а он о вас только недоброе говорит.

— Но я, кажется, еще ничего такого не сделал, чтобы вызвать его немилость!

— Ему все, что вы делаете, не нравится. Ему кажется, что вы подрываете его авторитет. То вмешались в ход учебной тревоги по линии военкомата, то решили обелиск погибшим воинам переделать, то взбудоражили инвалидов войны и настроили их против колхоза, то старую Прониху возвели в святую страдалицу…

— Это же во имя справедливости!

— Я понимаю. Люди в селе понимают. А отец — нет. Как же мне, будущей журналистке, сознавать, что мой отец несправедлив? Как быть? Хочу бороться за правду, за справедливость, а отца люблю, зная, что он несправедлив! Помогите мне, Андрей Петрович! Вы — сильный, вы все можете! Иначе я не знаю, что будет со мной! Не знаю, как буду жить!

Такой бури чувств Андрей не мог предположить в этой девушке, на вид сдержанной, волевой, хоть и язвительной. Он даже растерялся и не сразу нашел, что сказать и чем утешить ее. Тяжело поднялся со стула, оперся на костыли и прошелся по дорожке, протянувшейся от порога дома до калитки, затем посмотрел на темное от свинцовых туч небо: вот-вот хлынет дождь.

И он, взволнованный и смущенный этой исповедью, понял, что должен, обязан защитить это юное существо. Он подошел к девочке и взял ее за руку:

— Встань, Тоня. Ты впервые соприкоснулась с суровостью жизни, с беспощадной действительностью. Видишь, как душно сейчас. Кажется, не продохнуть. Но вот загремит гром, пройдет гроза — и сколько будет здесь света и простора, и каким чистым будет воздух. И мы обретем новые силы, и вера поведет нас дальше, вперед, по уготованной нам судьбою дороге. Давай вот так постоим и прислушаемся к тишине в природе: она дает нам великий пример. Сейчас хлынет ливень. Но странно, нет молнии, нет грома… Вот подул ветер с моря. Чувствуешь соленую влагу?

— Наверное, там поднимаются волны… И лодки качаются и рвутся с цепей. Наверное, штормом посрывает чьи-то лодки… Которые не на берегу… Надо, чтобы лодка была на берегу во время шторма, тогда ее не унесет…

— Но лодка для того и существует, чтобы быть в море!

— Папину лодку может сорвать и унести…

— За папину не бойся — он такую власть завтра получит, что никакие штормы не сорвут его лодку: она всегда будет в укрытии.

— Андрей Петрович, — повернулась к нему девочка, и в это время во все небо полыхнула молния, и он увидел ее взрослое, сосредоточенное лицо и требовательный взгляд серых глаз с расширенными темными зрачками, как у ее отца, — вы не ответили на мой вопрос.

Они стояли посреди двора, в предгрозовых сумерках, и для каждого из них этот разговор был очень важным, а потому они не замечали, что усиливается ветер, что начали вспыхивать молнии и в землю вокруг них врезаются крупные капли дождя, как пули, вздымая султанчики пыли.

— Вот ты забеспокоилась о папиной лодке… А твоя лодка… Есть у тебя своя лодка?

Хлынул ливень. Он словно упал с неба сплошной лавиной. Раз за разом с оглушающим треском взрывались молнии, и когда они освещали землю, казалось, что дым сплошной пеленой плывет по ней. Тоня что-то крикнула, но Оленич не расслышал и спрашивал:

— Что? Что ты говоришь? Повтори!

Но она его тоже почти не слышала, но потом наклонилась и крикнула:

— Вы говорите о лодке-судьбе? Где ее взять?

Оленич крикнул:

— Никто этого не знает!

— Капитан, кто-то стоит у ворот…

Оленич увидел крупную мужскую фигуру в темном плаще с капюшоном на голове. Кто это?

— Входи! — крикнул он.

Дождь как град грохотал по плащу и капюшону. Человек подошел вплотную и приоткрыл лицо: это был Эдик.

— Я пришел, капитан.

— Вижу. Пойдемте в дом.

Все вокруг громыхало и вспыхивало, и ливень заливал теплую землю. Сад шумел еще необлетевшей листвой. Стало совсем сумеречно, и лишь на столике мерцали белесые яблоки. Из дома пахнуло теплом. Андрей зажег свет и впустил гостей. На плитку поставил чайник. Войдя вновь в комнату, заметил, как радостно и стеснительно посматривала на парня Тоня и как Эдик старался не подать виду, что девочка ему нравится. Но он и вправду был сейчас серьезнее, чем когда бы то ни было:

— Пришел я, капитан, чтобы окончательно все выяснить и на всем поставить точку. Или, как говорит мой шеф Кубанов, четко расставить все акценты.

Эдуард положил на стол черный конверт с фотографиями.

— Здесь снимки. Если нужны будут негативы — я их спрятал, — объяснил он. — Посмотрите. Но, если можно, уединясь. Не надо, чтобы это видела Тоня. Ты извини, Тоня, — обернулся Эдик к девушке.

— Хорошо. Я пойду в дом. Там ярче свет. — Оленич выглянул в окно. — Хотя гроза, кажется, уже проходит. — Накинув китель, спрятав в карман брюк пакет, пошел, но возле двери остановился и строго посмотрел на Эдика: — Смотри не балуй!

Эдуард с готовностью поднял обе руки, а Тоня, вспыхнув, опустила голову, и густые волосы закрыли ее лицо.

— Извини, дочка, я ведь и за тебя отвечаю.

Там, в доме, включив свет, Андрей разложил снимки на столе и стал рассматривать. Мурашки поползли по спине от кошмарных картин пыток, казней, от застывшего навечно человеческого крика, от унижающего чувства обреченности. Голова закружилась, когда он увидел карточки расстрела Марии Никитичны и Оксаны. Сердце заходилось, и Андрей то и дело отдалялся от стола, делал несколько кругов по комнате, но человеческая трагедия, запечатленная на бумаге, притягивала к себе.

Оглянулся в пустой комнате, словно хотел найти свидетелей всего, что увидел сам, и вдруг на него глянули со стены, с увеличенного портрета, мать и дочь… Свидетели! Здесь они сфотографированы живые и счастливые, не подозревающие о своем будущем. И вот они со стены теперь глядят на свою мученическую смерть!..

Многие годы, находясь на излечении, Андрей боялся больше всего приступа холода и потери сознания, но на этот раз он забыл даже об этом. Если есть на этом свете хоть какая-то, хоть элементарная справедливость, то с ним ничего не должно произойти, потому что ему предстояло самое главное — стать свидетелем возмездия за смерть капитана Истомина, за смерть этих женщин и многих других людей… И начавшийся было озноб незаметно растаял, и когда Андрей вошел в свою квартиру, то уже владел собою, хотя на лице еще были следы от только что пережитого. Ни Тони, ни Эдика не оказалось в комнате. Куда они могли деваться? Неужели убежали в такую грозу?

Озадаченный и все еще с больно стучащим сердцем, сидел Андрей и вновь и вновь перебирал в памяти только что виденные фотографии… Но вот молодые люди вбежали в комнату — мокрые и возбужденные. Тоня, разгоряченная, блуждающим восторженным взором поглядывала на Эдика, а тот пытался отвести глаза от Оленича. Заминка не прошла мимо наблюдательного капитана, и он спросил:

— Что с вами, ребята?

— Порядок, товарищ капитан! — отрапортовала Тоня.

Эдик, зная, что от Оленича такими возгласами не отделаешься, попытался объяснить:

— Мы немножко побегали под грозой. Это же здорово! Я сделал несколько кадров грозы: а вдруг получится хороший видовой снимок?

В окна ударил солнечный свет: гроза прошла, ливень кончился, и тучи уплыли в иные места.

— Что бы ни случилось, помните, ребята: жизнь прекрасна! И стоит бороться, а может быть, и смертельные бреши собой затыкать, лишь бы людям светило солнце и было бы вот так тепло и уютно.

У двери тихонько заскулил Рекс. Его повизгиванье привлекло внимание Оленича:

— Что с тобой, серый?

Но пес вдруг встал на задние лапы, а передние поднял вверх и прислонил их к двери. Он доставал почти до притолоки и казался таким огромным, как уссурийский тигр. И тут Андрей крикнул:

— Это Люда! Люда приехала! Люда, ребята!

Он шагнул к двери и открыл ее. Пес кинулся вперед, за ним Оленич, следом вышли Эдуард и Тоня. Они остановились возле порога хаты, их ослепило яркое, жаркое солнце. Кажется, что светом залито все вокруг — нигде не было видно тени. А во дворе, на чисто вымытой каменной дорожке, стояла Людмила Михайловна, возле ее ног — чемодан и сумка. Она улыбалась, и слезы сверкали от солнечного света. Андрей, отбросив костыли, кинулся к ней:

— Тебя сотворила гроза из тучи, света и дождя!

— Ты такой, каким я хотела видеть тебя.

24

После грозы ночь была прохладной и кроткой, воскресный день вставал по-летнему полыхающий, душный, но запомнился он не поэтому. Первым пришел к Оленичу Эдик. Он сел во дворе в тени деревьев и почти все время молчал. Оно и понятно: решалась его собственная судьба. Оленич понимал Эдика и не трогал его: пусть думает, пусть осмысливает свою жизнь и то, что случилось с ним.

Появилась Тоня Магарова, поздоровалась, сказала Оленичу, что ребята уже собираются возле сельсовета. Но Андрей видел на ее лице тень глубокой задумчивости, непонятное страдание. Шепнул Люде:

— Девочку что-то мучает. Наверное, не все она высказала вчера. Или сожалеет, что был тот разговор.

Тоня подсела к Эдику, но парень что-то спросил у нее, она ответила неохотно. И вдруг поднялась и подошла к Оленичу:

— Андрей Петрович, не знаю, как вам сказать… И обидно, и стыдно…

— Не узнаю тебя, Тоня! — улыбнулся ей Оленич. — У вас ведь с тобой одно правило — говорить прямо и открыто все, что хочешь сказать. И только правду! Не так ли?

— Нехорошо подслушивать. Ненавижу тех, кто подслушивает, подглядывает, нашептывает. Но я невольно подслушала и узнала нечто ужасное: сегодня должен к вам приехать районный психиатр.

— Опять эта ерунда! — с досадой промолвил Оленич. — Чего ты беспокоишься? У меня все в порядке!

Но Людмила насторожилась:

— Не отмахивайся, Андрюша: Тоня встревожена не напрасно. Хотя бы Гордей заехал сюда! Все было бы проще.

В разговор вмешался Эдуард:

— Андрей Петрович, вы извините меня. Об этом я узнал еще во время грозы. Тоня мне рассказала. Она услышала, что ее отец хочет удостовериться в вашем психическом здоровье. Я понял, в чем тут дело. И Тоня поняла. Они хотят спрятать вас в психушку. Тогда мы пошли на почту, я позвонил Кубанову и поделился нашим беспокойством. Тоня тоже говорила с Николаем Григорьевичем. И он пообещал с профессором немедленно вылететь сюда. Можете меня ругать, но мы иначе не могли поступить.

Оленич скептически усмехнулся:

— Думаю, что напрасно вы, ребята, побеспокоили моих друзей. Ну да ладно, прилетят, хоть повидаемся…

Когда возле двора появился Роман на мотоцикле, Андрей Петрович попросил его доставить записку майору Отарову. Через несколько минут начальник заставы приехал на машине с четырьмя вооруженными бойцами. Но в это же самое время над Булатовкой закружил небольшой самолет с красным крестом на фюзеляже. Он, наверное, искал колхозную посадочную полосу. Теперь собравшиеся во дворе люди выходили на улицу, высматривая гостей. Шутка ли! Столичный журналист и профессор прилетели!

Отаров спросил у Оленича:

— Ну что, пойдем брать незваного гостя?

— Подожди, майор. У меня тут сейчас будет очень важная встреча.

— Может, я выставлю посты на подступах к болотам?

— Не надо, Эдуард сказал, что Крыж до вечера никуда не двинется с того места, где сейчас затаился.

— Но ведь никто не знает, где именно то место! А ночью…

— Тут есть люди, которые знают каждую кочку на болоте и каждый камень на суше. Вот придет его сестра, Евдокия, она проведет тебя с закрытыми глазами по всем болотам.

— Хорошо, — согласился Отаров. — Но и затягивать не рекомендую. Тем более, что у меня работы на заставе много: сегодня прибывает генерал Стожар.

— Сегодня? Это даже очень кстати!

Оленич все время посматривал на улицу: он ожидал увидеть не столько Николая, сколько Женю Соколову… Бывшую Соколову, а теперь чужую и далекую, а может, и незнакомую Дарченко.

Но вот подошла колхозная легковая машина, на которой ездил Магаров. Из нее вышел сперва Добрыня, он отворил заднюю дверцу и помог, взяв за руку, выйти женщине. Издали она показалась маленькой и старенькой, немного неуклюжей, но в хорошем плаще и шляпке и с большой сумкой через плечо. Вот она повернулась лицом к воротам, и Андрей узнал ее. Он узнал ее голубовато-серые глаза, он узнал ее острый подбородочек и ту падающую на лоб прядку волос, что всегда выглядывала из-под кубанки и придавала ее лицу смелость и лихость. Но боже, как она неузнаваемо изменилась! Нет, в душе Андрея не вспыхнул огонь, но что-то теплое, трогающее душу, шевельнулось, и он вспомнил, как она скакала на коне рядом с ним, возвращаясь из госпиталя от командира эскадрона Воронина, вспомнил, как она натрудила ногу во время перехода из Нальчика в Тырныауз и какой она показалась ему тогда легонькой, когда он сажал ее на осла! И вспомнил ее юное, почти детское личико, залитое лунным сиянием той последней ночью перед решающим боем капитана Истомина. И вспомнил самого Истомина, тяжело раненного, лежащего на песке под боярышником, и его отчаянную шутку, обращенную к самому себе: «Ни вздоха, о друг мой Истомин!» Он вспомнил ее последние слова: «Прощай, Андрюша! Мне бы рядом с тобою умереть…»

И он шагнул к ней:

— Здравствуй, Женя!

Она некоторое время не двигалась с места, вглядываясь в него, и, наверное, тоже переполненная воспоминаниями, иначе почему ее глаза вдруг стали влажными?

— Здравствуй, Андрюша!

Они обнялись. Обнимая, Андрей подвел Евгению Павловну к Люде:

— Знакомься, моя жена, Людмила.

Никто не заметил, как вздрогнула Женя. В это мгновение она поняла: сама виновата, что потеряла Андрея, сама отступилась от своей первой любви. И ей не надо никого, кроме себя, ни обвинять, ни прощать. А это, как всегда говорил отец, для военного человека самая прямая дорога к правде и честности: бери вину на себя, бери все на себя и только победу разделяй. И Женя подошла к Люде и протянула руку:

— Здравствуй, счастливая женщина!

Николай Кубанов, приехавший тоже, внимательно наблюдал за всем происходящим. И так получилось, что он не сразу оказался рядом с Андреем, а когда пожал, наконец, руку, не удержался от комплимента по поводу прекрасного вида ж шоколадного загара друга.

Вдруг внимание всех привлек доносившийся откуда-то странный шум и какой-то высокий женский голос — то ли крик отчаянья, то ли зов о помощи. Не успел Оленич выйти за ворота, как увидел толпу людей, а впереди высокую, с воздетыми руками, всю в черном, Пронову. Она шла и кричала:

— Люди! Люди мои дорогие! Поверьте мне, я не знала, что он живой! Не знала, что он палач! Что полил людской кровью землю! Люди, не знала я!..

Следом за ней шли инвалиды, и в том числе Латов, шли колхозники, бежали детишки. Оленич, схватив костыли, которые принесла ему Люда, побежал навстречу Проновой.

— Евдокия Сергеевна! — громко сказал Оленич. — Опомнитесь! Люди знают! Мы все знаем о Крыже и об Иване.

На мгновение она умолкла, глядя на него почти невидящими глазами, но все же поняла, кто перед нею, потом выдохнула, долгий и судорожный стон — может быть, это был стон успокоения, а может, облегчения. Но тут же, испуганно протянув руку с длинными пальцами в направлении околицы села, где за выгоном и лугом начинались острова, проговорила громко и внятно:

— Ты — красный командир. Иди возьми его и задуши, проклятого! Он там прячется. Я видела его! Не-ет, мне не померещилось! Я ходила проведать своего Ивана и увидела… И хоть лицо у него изуродовано, точно собаки его рвали, я узнала, это он! Иди и убей его! И мы все пойдем… Но ты скажи людям, что я не виновата! Тебе поверят. Никому не поверят, а тебе — поверят.

Все, кто был во дворе Чибисов, присоединились к толпе. А впереди двигалась машина с пограничниками…

У последней тропы перед болотами навстречу машине вышел солдат с автоматом. Он подошел к Отарову и доложил что-то, показывая кивком в сторону островов. Майор сошел с машины, повыпрыгивали и солдаты. Через одну-две минуты Отаров сказал, обернувшись к людям:

— Прошу вас остаться здесь. Возможно, предатель вооружен.

Но следом за солдатами все же пошли несколько человек — Оленич, Кубанов, Латов, Пронова, прижавшая к груди костлявые кулаки. Вдруг Оленич обернулся и позвал Евгению Павловну:

— Женя, пойдем: этот предатель — убийца твоего отца.

Но люди все-таки шли — медленно, грозно. Гул движущейся толпы доносился до самых болот. Казалось, идет мощная волна штормящего моря. Крыж услышал шум, потом увидел толпу и пограничников. Он заметался среди кустарника и понял, что выхода нет: с одной стороны болото, с другой — разъяренная людская лавина. На какое-то мгновение он вспомнил всех тех, кого расстрелял, замучил, утопил в болотах. Показалось, что на него наступают убитые молоденькие комсомолки, и женщина с отрезанной грудью, и мужчина с кровоточащей звездой… Все восстали из могил и болот и движутся на него, чтобы растоптать и уничтожить своего палача. Он хотел всмотреться в надвигающихся людей, но ослепленные страхом глаза уже ничего не видели, его мозгом овладел ужас: это был конец, надвигалась сама смерть…

Гул нарастал и приближался, многие становились нетерпеливее: седая Прониха с оханьем взмахивала длинными руками, Борис Латов старался вырваться вперед Отарова и Оленича. Ребята-призывники, чувствуя себя причастными к операции по захвату преступника, слегка побледневшие, старались держаться ближе к молодым бойцам. Даже Кубанов, жизнь которого давно пошла по мирным рельсам, не переставал удивляться тому, что происходит, шептал Жене:

— Какая судьба! Андрей все еще не вернулся с войны!..

Евдокия Сергеевна увидела Крыжа и завопила:

— Вот он! Люди! Хватайте его! Разорвите на части упыря!

Латов кинулся вперед, но Отаров крикнул:

— Стой!

Крыж неожиданно вышел навстречу людской лавине, но остановился, и его обезумевшие глаза точно остекленели. Он поднял руки и испустил вопль ужаса и смертельного страха. Воздетые руки опали, он начал медленно падать на песок на краю обрыва…

Первыми подбежали солдаты. Они перевернули Крыжа: он был бездыханный.

— А, подох, проклятый! — проговорила Прониха, отвернулась и пошла в село.

Отаров дал было команду солдатам погрузить тело в машину, но Латов загородил им путь:

— Не трогать! Нет ему места на земле, — и столкнул ногой мертвеца с обрыва в болото.

Люди смотрели, как пузырилась темная поверхность воды, как выходил зловонный газ…

25

Эдуард спросил у Оленича:

— Капитан, что мне теперь делать?

И Оленич ответил:

— Жить. Жить лучше, чем жил.

И стоял посреди двора матрос Латов. Он сказал:

— Я тоже хотел спросить об этом у тебя, капитан. Но мне поздно жить…

— Почему? — крикнул Оленич.

Латов ничего не ответил. Он стоял и шатался. Всегда сильный и уверенный, сейчас он был бессилен. Он посмотрел на Оленича словно откуда-то издалека, из страшной дали, может, из давно прошедшего, а может, из невидимого будущего. И было в его облике, в его обмякшей, потерявшей упругость фигуре такое, будто бы он попал не туда, куда шел, и видел перед собой уже пустое и ненужное. Неверной походкой, стараясь держать равновесие, он пошел к столику под абрикосовым деревом, прислонился к стволу плечом и произнес:

— Отец посадил в день ее рождения… И в этом стволе пули, убившие ее. Это дерево уже все истлело внутри, а стоит… Я тоже стоял… будь я проклят! Будь я трижды проклят! Я жил, а палач смеялся надо мной! Он ходил вокруг меня и шептал про себя: «Обкорнал я тебя, Латов! Вогнал в тебя пули из немецкого шмайсера!»

Все, кто был во дворе — Оленич, Эдик, Кубанов и четверо ребят-десятиклассников, — молча слушали. Никто не старался ни утешить, ни успокоить старого матроса.

Латов стоял на коленях, все еще обнимая дерево, но вдруг поднялся и, собрав последние силы, пробормотал:

— Пойду попрощаюсь с нею.

Он пошел в дом Чибисов, где когда-то жила его невеста, его Оксана, и откуда шагнула навстречу смерти. Оленич не успел среагировать, что может случиться. Он считал, что попрощаться перед портретом вполне естественно. Он забыл, что на столе лежат фотографии расстрела и гребень, подаренный Борисом Оксане перед уходом на флот…

Послышался глухой стон мужчины, дверь грохнула, и на пороге появился почти бесчувственный человек. Латов переступил через порог. Он сделал несколько шагов снова к тому месту, где только что стоял на коленях. Но не дошел, взмахнул культями рук и со всего размаха, всей тяжестью огромного тела упал навзничь.

Только кружево пены выступило между губами.

— Люда! Быстрее! Женя! — крикнул Андрей.

Но было видно, что Латов умер. Подоспевшие Людмила и Евгения Павловна уже ничего не могли сделать. Оленич растерянно озирался вокруг. И вдруг воспрянул духом, увидев у ворот карету «Скорой помощи» и спешащего во двор врача в белом халате. Медик шел по дорожке, внимательно всматриваясь в лица мужчин. Остановился возле Кубанова и спросил:

— Где больной? — Достал из кармана халата бумажку и прочел: — Оленич Андрей Петрович.

Андрей подступил к человеку в белом халате:

— Оленич — это я, но только я не болен. Вон человек упал…

Врач окинул Андрея беглым, почти безразличным взглядом:

— Все говорят, что не больны. И в то же время здоровых людей практически нет…

— Это ваше убеждение? — спросила подошедшая Евгения Павловна, внимательно присматриваясь к врачу. — Погодите, погодите, милейший! Да вы хоть помните, кто вам подписывал диплом? Ну же, потревожьте свои извилины! Кто был председателем государственной комиссии?

— При чем тут это? Я приехал за больным и обязан доставить его по назначению.

— Так кто вам подписывал диплом?

Наконец врач сообразил, что вопросы ему задают не праздные, посмотрел на Дарченко и, удивленный, отступил на шаг:

— Не может быть! Вы, Евгения Павловна! Так вы тоже приехали за этим же больным?

— Да, я к нему приехала. А вас кто направил?

— Главный врач.

— Передайте ему, что за такие дела можно лишиться квалификации. Вы меня поняли?

— Да.

Врач пожал плечами и, ничего не сказав, повернулся и уехал. Но сам его приезд на всех присутствующих подействовал удручающе: никому не хотелось разговаривать. Только Николай Кубанов не мог сдержаться и потихоньку выругался:

— Эх, мать твою! — Потом повысил голос: — Да это так нельзя оставлять! Понимаете, друзья! Мы же всегда должны быть вместе, а не жить разобщенно. Думать друг о друге. Я буду теперь всю жизнь думать о тебе, Андрей, о Люде. Буду думать о всех вас!

Андрей пожал ему руку:

— Я всегда знал и верил, что ты меня не забудешь. Часто повторяю стихи, написанные тобой осенью сорок второго. В самый трудный час войны.

Мой друг упал. И я кидаюсь в брешь.

В пролом бросаю ненависть свою я.

И, за двоих отчаянно воюя,

Не сдам врагу последний наш рубеж.

Мы чашу горя изопьем до дна.

Дай срок! Свое бессилие — осилим.

И, наконец, взъяренная Россия

Воздаст захватчику сполна!

— Теперь так не пишут, — с улыбкой промолвил Кубанов.

— Ты прав. Новые люди провозглашают; отречемся от старого мира. Это — от нас, от отцов. Мы для них — в прошлом. Истомин говорил, что человек рождается, чтобы свершить одно самое главное в жизни дело. Мы были рождены для войны. И твои стихи — голос нашего военного времени, нашего поколения. Мы свершили свое предназначение. На новых людей взваливаем будущее.

— Но мы ведь еще не закончили свои дела! — воскликнул Николай.

— Потому, что бой еще продолжается…

У ворот остановилась военная машина. Из нее вышел генерал, а за ним — майор Отаров. Оленич догадался: это приехал генерал Стожар. И пошел ему навстречу.

— Здравия желаю, товарищ генерал. Проходите, будьте гостем.

— Здравствуй, боевой товарищ. Мне майор многое рассказал о тебе. Спасибо за службу, то есть за работу! Но ты офицер, и что бы ты ни делал, ты служишь.

— Так точно, служу.

— Садись в машину, поедем к вдове Ивана Пронова.

— Товарищ генерал, разрешите?

— Да. Что у тебя, капитан?

Оленич подозвал Эдика.

— Этот парень вырос, не зная отца и не зная, кем был отец. А его тетка — вдова Ивана Пронова. Надо сказать ей, что этот парень — мужественный и честный человек. Он защитил честь офицера Пронова.

Стожар молча слушал Оленича, потом подумал и сказал:

— Мудреную ты задачу поставил передо мной. Не каждый день генералам приходится встречаться с такими вариациями. Но вот что, капитан: я верю тебе. Бери хлопца, и поедем вместе к Евдокии Сергеевне. Авось поймет и простит всем нам то, что она пережила по нашей и не по нашей вине.

Подслеповатая Прониха не сразу обратила внимание на Эдика: она всматривалась и вслушивалась в Стожара, вглядывалась в генеральские погоны да лампасы. Она слушала и приговаривала:

— Спасибо вам! Вы расковали мою душеньку, сняли цепи…

— Это мы должны склонить перед вами голову: давно надо бы рассказать вам о подвиге вашего мужа. Да, мы его не один раз забрасывали во вражеский тыл. Гвардии старший лейтенант Иван Пронов за время службы показал себя мужественным и отважным разведчиком. Он погиб от руки изменника. Теперь уже известно, что перебежчик, дезертир Крыж по заданию гитлеровцев проник в партизанский отряд имени Фрунзе и выдал врагам. Весь отряд погиб. На допросах под жестокими пытками у радиста партизанского отряда каратели узнали, что в район Чайковки будет сброшен парашютный десант. Так погибли наши разведчики во главе со старшим лейтенантом Проновым. Ваш брат убил вашего мужа.

— Чуяла сердцем, что злодей Феноген!.. Но чтобы таким зверем быть… Не виновата я, не виновата!

Оленич тихо произнес:

— Да, мы знаем, что вы не виновны. Но так же не виноват и сын Феногена…

— Разве у того лютого зверя был сын? — вскинулась старуха.

— Вот он, Эдуард Придатько… Он ничего не знал о своем отце. А когда ему стало известно, что Крыж — это Шварц, Эдуард пришел и сказал нам… И принес доказательства злодеяний Шварца. И мы с генералом считаем, что он поступил мужественно и честно.

Пронова даже отпрянула от неожиданности, от схожести Эдика с отцом, но опомнилась и пробормотала сочувственно:

— Мы с тобой — без вины виноватые… И ты должен на всю жизнь запомнить, что самое страшное для человека — жить в потемках и душевных муках.

— Понимаю, Евдокия Сергеевна…

Проводив генерала Стожара и майора Огарева, Оленич поспешил домой, чтобы встретить Гордея. Но Гордей уже стоял посреди двора в окружении людей: он прощался.

— Ладно, друзья, — говорил Криницкий, — у меня совсем нет времени: через час самолет уходит. А нам надо еще собрать кое-какие пожитки. Люда, остальное, нужное Ляле, отправишь почтой. Хорошо? Ляля, прощайся и в машину!

Через минуту их уже не было во дворе.

Улетела и Евгения Павловна, прихватив с собой Кубанова. Оленич боялся, что она увезет печаль в своем сердце, но она, прощаясь, взяла его и Люду за руки:

— Я довольна, что побывала у вас. Честно скажу: в первые минуты меня очень взволновали воспоминания, но когда сердце успокоилось, я поняла, что мы изменились и сама судьба все поставила на место.

26

Выйдя рано утром из дома во двор, Андрей почувствовал морозную свежесть воздуха. Первые осенние заморозки! Волнующее ощущение ранней осени! Абрикосовое дерево возле столика, еще вчера сияющее от багряной листвы, сегодня обнажено, а весь его наряд лежит вокруг сплошным ковром на столике, на стульях и скамейках.

Обняв Люду, Андрей рассказывал о своем самочувствии.

Они стояли посреди двора, когда из сада вышел Федос Иванович с корзиной, полной яблок. Они не заметили, что во двор вошел молодой человек в форме курсанта-артиллериста. Поставив на дорожку чемодан и положив на него плащ, одернул мундир, поправил головной убор и строевым шагом пошел к стоящим рядышком Андрею Петровичу и Людмиле Михайловне. Оленич услышал четкий стук шагов, быстро оглянулся.

— Товарищ капитан! Курсант ракетного училища Калинка прибыл в краткосрочный отпуск в ваше полное распоряжение!

— Вольно, курсант Калинка! Сынок!

Виктор бросился к капитану, и они обнялись. Людмила тоже, радостная и взволнованная, обняла стройного, вытянувшегося за это время парня.

— Ой, разве можно столько в один день! — произнесла она, оглядываясь на Федоса Ивановича. — Наш Витя приехал на побывку!

Старый Чибис, одетый празднично, громко сказал:

— Ну вот, теперь вся семья в сборе! — И потом, обращаясь к Андрею, его жене и сыну, широким жестом пригласил: — Садитесь, дети мои, за стол.

Людмила наклонилась к Андрею и, счастливая, прошептала:

— Скоро за этим столом потребуется еще одно место.

— Спасибо! — прошептал он.

Впервые он благодарил судьбу…

Content

Стариков Иван Терентьевич Судьба офицера. Книга 3 - Освященный храм

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26