Гигевич Василий Семенович

Марсианское путешествие

-

-

1

И снова, как вчера и позавчера, с самого утра поднимается ветер, сухой и холодный, от которого нигде нет спасения. Как только на темно-голубом небосводе появляется маленькое красное солнце, ветер набирает силу и начинает гнать песок и пыль из далеких марсианских пустынь. Самое страшное в том, что знаешь — так будет весь день, до самых сумерек воздух будет белый от песка и пыли и только вечером, когда на темном небе появятся звезды и среди них медленно поплывут большие выпуклые Фобос и Деймос, тогда ветер постепенно утихнет и, может, от этого на душе немножко полегчает. Глядя на звезды, среди которых маленькой пульсирующей свечой горит не сгорая моя Родина, я хотя бы на миг забуду о наших трагедиях, а буду думать об этих звездах, свет которых летит ко мне годы и столетия. Как будто я попадаю в другой мир, где совсем иное понимание времени и пространства.

Однако сейчас — утро, сейчас я вижу белый песок, засыпающий улицы нашего города. В моей комнате холодно. Я делаю эти записи, а когда совсем коченеют пальцы, дышу на них и заодно поглядываю в окно, за которым белеет все тот же песок, — он непрерывно движется, словно колышется под ветром морской зыбью, волна за волной перекатываясь с холмов в лощины, засыпая прежде людный проспект, а ныне опустевшую без машин улицу, стволы голых лип и кленов, листья на которых давно почернели и свернулись от холода, — когда-то эти деревья давали нам свежий воздух и радовали глаз густой зеленью.

Напротив моего окна возвышается громада Большого Компьютера. В этом здании выбиты окна, выворочены двери; песок и пыль летят без помех туда, в комнаты и залы, ровным слоем покрывая пол, блестящие кнопки на пультах управления, пластмассовые и металлические щиты с приборами, стрелки которых уже никогда не зашевелятся, мягкие кресла-вертушки у темных матовых видеоэкранов, напоминающих глаза древних каменных изваяний… Все то, что до сих пор казалось вечным и нерушимым, без чего колония не могла представить свое существование, скрывается под холодным слоем песка и пыли.

Со вчерашнего дня в моей голове пульсирует одно и то же: «Все имеет начало, все имеет конец…» И, может, ради того, чтобы скорее избавиться от этих слов, я сел за письменный стол, даже не задумываясь, будут ли когда-нибудь чьи-то глаза смотреть на исписанные мной странички бумаги.

2

С чего же началась наша история, так похожая на трагедию общины Джуна?..

Да-да, я напоминаю о той ужасной трагедии, которая перед нашим вылетом разыгралась на Земле в непроходимых джунглях, где, как сообщили средства массовой информации, более тысячи человек общины Джуна по неизвестным причинам сами себя истребили…

В то время, когда подготовка к нашей марсианской экспедиции была в разгаре, Джун объявил себя вторым Христом и, объединив вокруг себя тысячу приверженцев своей веры, повел людей в джунгли, где они жили до того страшного дня, когда началось массовое самоубийство.

Хотя что там произошло на самом деле, теперь уже некому рассказать, возможно, было и не самоубийство, однако тогда меня удивило другое: в общину Джуна пошли, отрекаясь от благ цивилизации, многие образованные люди, которые в свое время закончили институты, колледжи.

С чего же началась наша трагедия, которая развивалась по своим законам и происходила не на Земле и не в непроходимых джунглях, хотя финал обоих историй одинаков?..

Мне теперь кажется, что она началась не с ошеломительного доклада Миллера, который я услышал на первой международной конференции, посвященной проблемам создания Искусственного Разума, нет, все началось намного раньше, когда еще ни меня, ни Миллера на свете не было, может быть, даже с тех далеких времен, когда наш предок впервые догадался, что рычаг и колесо — это те открытия, используя которые можно овладеть всем миром: и своими ближними, и зверьем, и птицами, и реки поворачивать, и горы разрушать… А может, наш предок вовсе и не думал о мировом господстве, просто катил-перекатывал по земле круглый камень или бревно, с помощью рычага переворачивал, и все удивлялся: смотри-ка, насколько легче, нежели руками…

Возможно, с этого все и началось, с этой первой догадки. А потом наш предок придумал первую колымагу, запряг в нее коня и поехал все дальше и дальше от пещеры — белый свет поглядеть. Он не переставал удивляться своим открытиям. И первое грозное орудие наш предок тоже придумал. На всякий случай оно было прицеплено к той самой колымаге. А дальше — пошло-поехало вплоть до первой международной конференции по проблемам создания Искусственного Разума, до известного доклада Миллера, в котором он попытался суммировать итоги той многовековой поездки.

К сожалению или к счастью, не знаю сейчас, но когда-то я, начинающий журналист, попал на эту конференцию, и у меня сохранилась стенограмма того бурного заседания, на котором выступал Миллер. Чтобы не пересказывать все то, что происходило на конференции, я приведу отрывок из стенограммы.

ПЕРВАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ,

ПОСВЯЩЕННАЯ ПРОБЛЕМАМ СОЗДАНИЯ

ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА

(стенограмма)

Секретно

Для служебного пользования

Председатель заседания:

— Коллеги, начинаем нашу конференцию докладом известного доктора наук Миллера. Мы хорошо знаем его как ученого-кибернетика, в частности, он специалист по теории информатики, теории алгоритмов, теории распознавания символов — основных отраслей кибернетики. Многие его работы давно стали классическими. Учитывая важность нынешней конференции, доктор Миллер предлагает нам следующую тему:

Искусственный Разум — принципиально новый этап развития человеческой цивилизации.

Выступление Миллера:

— Одна из загадок развития человеческой цивилизации сводится к единственному ключевому вопросу, на который до сих пор нет точного ответа.

Почему, по какой причине человечество вступило на технократический путь развития?

Кроме человека на нашей планете существует бесчисленное множество таких же живых существ, которые физически и биологически мало отличаются от людей, а отдельные даже превосходят их, однако почему-то лишь человечество пошло по технократическому пути развития.

Если в минувшие столетия для объяснения исключительного положения во вселенной как одного человека, так и всего человечества использовались различные религиозные учения: христианство, ислам, буддизм и другие; если раньше вся жизнь человека была пронизана идеей божественного происхождения; если раньше люди одержимо верили в существование души и другие мистические явления, то сейчас, в век прогресса, чем больше наука, медицина познают человека, тем больше человечество убеждается: в принципиальном плане человек ничем не отличается от других живых существ, от той же всем известной обезьяны… Отличия если и есть, то только на уровне генетического кода. Однако этот код для всех живых существ разный.

В принципе смысл всех прежних и нынешних философских и религиозных трактатов о происхождении человека разумного сводится к одному, поставленному мной выше вопросу. Как только мы сумеем научно и аргументированно ответить на главный вопрос, тогда, как вы сами понимаете, сразу же исчезнут, отпадут другие бесконечные вопросы, которые, к сожалению, на сегодняшний день более запутывают, чем проясняют эту нерешенную проблему. Более того: одержимо занятые философскими и религиозными спорами о происхождении человека разумного, мы умудрились не заметить, что ответ на этот принципиальный вопрос почти готов и его надо только сформулировать в краткой и выразительной форме.

Думаю, ответ не формулируется потому, что многих людей он не удовлетворяет и не может удовлетворить по целому ряду причин, рассматривать которые нет смысла. Надо учитывать наши человеческие амбиции, наши личные желания и устремления, которые не могут смириться с объективной реальностью. Чтобы пояснить свою мысль, скажу, что нынешнее положение напоминает ситуацию, когда человек в душе не может согласиться, что он, как и другие живые существа, смертный, что после смерти от него ничего не остается, и поэтому человек обеими руками хватается за разные философские и религиозные учения, которые утешают его хотя и пустой, зато сладкой иллюзией вечного существования.

Однако это — отдельная проблема, ее рассмотрение тоже не входит в мои планы.

Чтобы убедительнее сформулировать ответ на вышепоставленный вопрос, нам следует рассмотреть некоторые итоги так называемой цивилизованной деятельности человечества.

Загазованные, забитые электромагнитным излучением города, которые, как грибы после радиоактивного дождя, все гуще и гуще опутывают планету, загрязняя грунтовые воды и воздух настолько, что все живое задыхается и отравляется, и рост которых мы уже не в состоянии контролировать, бесконечные международные конфликты, с помощью которых государства наивно тешат себя иллюзией разрешить внутренние проблемы и в итоге чего бесконтрольно растет гонка вооружений. Ныне международная напряженность стала такой, что в любой момент на планете может вспыхнуть смертельный для всех ядерный пожар. Бесконечные экономические кризисы, с которыми ежегодно борются отдельные государства и которые тут же перебрасываются на мировую экономическую систему, нравственная деградация человечества, выражающаяся в росте преступности и наркомании, особенно — среди молодежи, нашего будущего, биологическая и физическая немощность людей из-за гиподинамии и отсутствия натуральных продуктов — все это свидетельствует только о том, что мы, человечество, подошли к неизвестному доселе порогу или границе, за которыми маячит грозная бездна самоуничтожения.

Все многочисленные политические, экономические, экологические, демографические и другие меры, предпринимаемые для улучшения жизни людей как отдельными государствами, так и международными организациями, напоминают штопку дырявой, давно изношенной одежды, на которой уже негде ставить заплату.

Какую бы отдельно взятую современную проблему мы ни пытались рассматривать, мы видим, что ее решение тесно связано с комплексным решением всех проблем. Еще и еще раз подчеркиваю: человечество стоит у края бездны, в которую вот-вот полетит, если не станет решать свои проблемы с новой, нетрадиционной точки зрения.

Конечно, до поры до времени можно закрыть глаза на сложные проблемы современности, успокаивая себя утешительными благами цивилизованной технократической деятельности: машинами, которые возят нас под водой и в небе, бытовой техникой, приучающей нас к еще большей бездеятельности, новыми средствами связи, которые в одном котле перемешивают культуры, нации и народы. Однако, трезво проанализировав современную ситуацию, вы вынуждены будете согласиться, что все это ведет к ускорению кризисного состояния как отдельного человека, так и всего человечества в целом. Рост числа самоубийств, душевно больных, снижение рождаемости в экономически развитых странах — все это яркое подтверждение моей мысли.

Теперь взглянем на технократический путь развития человечества с другой стороны. Познание человеком природы и самого себя научными методами, новая техника и технология, все более активно входящие в нашу жизнь, незаметно и неумолимо изменяя психологию человечества, — все это привело к тому, что люди науки, или, как нас еще называют, технократы, стали занимать в жизни человечества ведущую роль, оттеснив на задний план гуманитариев, которые во все времена носились, словно с писаной торбой, с такими понятиями, как загадка человека, его смерти и его рождения, бог, душа, грех, совесть, стыд. Сейчас эти понятия исчезают, а кое-где исчезли совсем. Наконец человечество ввело новое понятие информации, которое чем дальше, тем все больше наполняется, я бы сказал, каким-то даже мистическим смыслом. Не буду объяснять вам, специалистам, что все в мире можно перевести на язык информатики: математические и физические закономерности, экономику, даже чисто человеческие взаимоотношения. Появление кибернетических систем и машин поставило в тупик некоторых философов, в отдельных странах кибернетика как наука была объявлена вне закона.

В чем тут дело?

Главный вопрос, которого не могли однозначно решить философы, такой: в чем принципиальное различие мышления кибернетической машины и мышления человека? Этот же вопрос можно поставить иначе: не является ли человек всего лишь сложной биологической кибернетической машиной?

Все вы хорошо помните тот шум, поднятый в мировой печати людьми, когда они узнали о наших вопросах. Особый вред нашей работе нанесли так называемые гуманитарии, которые во все времена искоса поглядывали на наши разработки. В мировой печати они подняли крик о сложных человеческих эмоциях, о творчестве, вдохновении, чувственности и предчувствии, которые, мол, недоступны рациональным холодным машинам. Своим самоотверженным трудом мы, технократы, — заметьте, это слово я произношу с достоинством, — заглушили безумный визг гуманитариев, показав и доказав всему миру, что эмоции людей, их творчество, их чувства и предвидения — всего лишь более или менее закодированная информация. Мы создали кибернетические машины, которые не только играют в шахматы, но и пишут совершенные художественные произведения, рисуют картины, сочиняют музыку.

Как бы там ни было, а поставленный ранее исторический вопрос остается без ответа. Повторяю: до сих пор никто не может сказать, чем отличается мышление человека от мышления кибернетической машины.

Как вы, видимо, заметили, в своем докладе я не касаюсь вопросов религии, бога, иных мистических явлений природы, без которых не могут обойтись гуманитарии, как ученый я пока что могу обходиться без бога и без дьявола. (Аплодисменты, смех в зале).

Между тем кибернетика развивается по своим объективным законам. Сейчас нами созданы машины, которые обладают образным ассоциативным мышлением, есть машины, которые сами у себя находят неполадки и тут же их устраняют с помощью человека. Кибернетика настолько прочно вошла в жизнь человечества, что сегодня мы не можем без нее обходиться. Сбои в работе кибернетических систем могут вызвать хаос в международном масштабе. Управление технологическими процессами, экономикой, выбор наиболее оптимальных решений в различных отраслях науки, технологии, бытовая техника — все это передано компьютерам. И чем дальше, тем все больше людей занимается их обслуживанием.

Считаю, что в наш критический переломный исторический момент мы вынуждены признать тот горький факт, что стоим перед выбором: или погибнуть под тяжестью несовершенных человеческих чувств, приведших, как вы сами видите, человечество к кризисному состоянию, или отдать управление всем человечеством единому электронно-вычислительному центру. Это значит, мы должны признать власть Искусственного Разума над собой. (Шум в зале).

Да-да, коллеги, позвольте мне закончить свою мысль. Я утверждаю, что мы, человечество, вступили на технократический путь развития только ради того, чтобы создать Искусственный Разум, которому должны подчиняться. Реальность в мире такова, что сегодня мы не можем решить тот комплекс сложнейших задач, которые стоят перед нами. И в то же время у человечества есть выход, подчеркиваю, единственный выход: передать управление всеми проблемами — экономическими, политическими, демографическими, экологическими, морально-этическими — Искусственному Разуму. Ибо все эти процессы и проблемы, не мне вам объяснять, можно перевести на язык информатики. Машины для обработки такой информации нами уже созданы.

Будем откровенны, взглянем правде в глаза: если мы доверяем Искусственному Разуму управлять различными технологическими процессами, если в музейных залах часами рассматриваем и любуемся картинами, написанными Искусственным Разумом, если слушаем музыку, сочиненную Искусственным Разумом, так почему мы отказываемся от дальнейшего, что само собой логически напрашивается?

Повторяю свой основной и главный вывод: задача человечества — создать Искусственный Разум, который станет управлять людьми.

Голос из зала:

— Какой смысл в этой исторической замене, Миллер?

Миллер:

— Думаю, что в соответствии с нынешним состоянием науки и техники ответа на этот вопрос вам никто пока не даст. Видимо, это одна из величайших загадок космоса. Сегодня я могу только высказать некоторые соображения. Как вам хорошо известно, жизнь на Земле закончится намного раньше, чем угаснет Солнце. Если взглянуть на нашу планету из космоса, то можно увидеть, как следом за ней тянется длинный газовый шлейф. Все время Земля теряет воздух, процесс этот происходит весьма интенсивно, во всяком случае он протекает намного быстрее процесса затухания Солнца. По этой же причине вокруг Марса почти нет атмосферы. Можно предположить, что до тех пор, пока на Земле исчезнет атмосфера, человечеством будет создан совершенный Искусственный Разум, которому, как вы сами понимаете, атмосфера не понадобится.

Голос из зала:

— Признать над собой власть машин — это безумие, Миллер… Это значит, что вы призываете нас добровольно залезть в капкан, из которого никогда не выбраться.

Миллер:

— Вот видите: даже вы, лучшие представители технократии, не хотите да и не желаете поверить в ту реальную ситуацию, которую я вам честно и объективно показываю. А что же тогда мы можем требовать от простых людей, от гуманитариев?.. Поверьте, еще большим безумием будет, если вы не прислушаетесь к моим логическим выводам. Предложите мне что-либо лучшее, и я сразу же, на ваших глазах, разорву на клочки свой доклад.

Голос из зала:

— Как вы считаете, Миллер, какие задачи стоят перед Искусственным Разумом?

Миллер:

— Я не могу ответить на этот вопрос. Опять же, пока что я могу лишь высказать свою гипотезу. Возможно, человечество является одной из подсистем намного более сложной цивилизации, задачи и деятельность которой нам неизвестны. Пока что перед нами поставлена ближайшая задача, которую мы сейчас отчетливо видим: создать Искусственный Разум. Как только создадим Искусственный Разум, наша задача будет исполнена и мы в таком случае…

Возглас из зала:

— Что, погибнем?

Миллер:

— Будем смотреть правде в глаза: не исключена и такая возможность. На первом этапе мы просто переходим в подчинение Искусственного Разума. Так же, как отдельная живая клетка — а она, как вам известно из школы, является замкнутой живой системой — выполняет определенную функцию и совсем не знает да и не может знать о задачах человека, а тем более — всего человечества, так и мы, слабые, смертные люди, не можем знать задач, стоящих перед высшими цивилизациями и тем же Искусственным Разумом.

Голос человека, ранее крикнувшего: «Это безумие…»

— О-о, Миллер!.. Не кажется ли вам, что вы замахиваетесь на фундаментальное нарушение воззрения всего человечества как на свою природу, так и на весь космос. Сказав а, вы заставляете всех нас молча думать об известном б. По-вашему получается, что мы — всего лишь подопытные существа, белые мыши в викарии медицинского института. Старая, давно всем надоевшая песня.

Миллер:

— Нет. Вы неправильно меня поняли. Мы выполняем определенные исторические задачи и обязательно выполним. В космосе никаких экспериментов нет и не проводится. В космосе, как и на Земле, существуют определенные закономерности, которые мы изучаем, согласно которым живем и которые никому не дано нарушать. Если человек не свободен в своем рождении, то и все человечество не свободно в своем появлении и развитии.

Голос из зала:

— Почему мы не можем объявить войну Искусственному Разуму, пока не поздно?

Миллер:

— Что значит — объявить войну Искусственному Разуму? С кем и за что вы собираетесь воевать? Вы что, полагаете, люди добровольно откажутся от того, что дал и продолжает давать им Искусственный Разум? В нынешней сложной и, подчеркиваю, безысходной ситуации он просто возьмет все человечество под свою опеку.

Председатель заседания:

— Коллеги, я вижу, что доклад доктора Миллера вызвал у вас заинтересованность. И все же прошу вас: дайте ему возможность закончить свое выступление. Пожалуйста, Миллер, продолжайте.

Миллер:

— Как вы понимаете, мое выступление необходимо засекретить. Если у вас, специалистов-технократов, возникают сомнения в достоверности моих выводов, то у простых людей этих мучительных сомнений будет намного больше, могут возникать нежелательные эксцессы, которые проявятся в различных террористических актах против кибернетических машин и систем, против нас, технократов. Кстати, что-то подобное в истории человечества уже происходило, когда люди начинали ломать станки и машины. Поэтому свой доклад я закончу следующим предложением.

Как вам известно, сейчас планируется первая космическая экспедиция. Десять космических кораблей мы направляем на Марс, где планируем основать марсианскую цивилизацию. Прошу вас разрешить Искусственному Разуму взять руководство жизнью колонии. Чтобы в колонии не возникли нежелательные эксцессы, наподобие террористических, предлагаю будущих колонистов набирать только из числа добровольцев, которых надо заранее предупредить о предстоящих условиях жизни на Марсе.

Все, я закончил выступление. Можете задавать вопросы. (В зале тишина).

3

Да, это я подтверждаю сейчас, сначала кто-то отчаянно зааплодировал, один из тех, кто всегда отчаянно аплодирует после любого доклада, а затем этот кто-то, удивленно оглянувшись, замолк, и в огромном зале воцарилась непривычная тишина. Присутствующие поняли: аплодировать после доклада Миллера — это значит признать над собой власть Искусственного Разума.

В перерыве участники конференции перешли из зала заседаний в фойе Дворца Конгрессов, где, разбившись на группки, стали обсуждать выступление Миллера, кто шутя, а кто всерьез.

Если бы с таким докладом, который сделал Миллер, выступил какой-нибудь невежда-гуманитарий, присутствующие, вероятнее всего, посмеивались бы, однако сейчас, когда с таким ответственным заявлением выступил выдающийся Миллер, все участники понимали, что его заявление означает новый переломный этап в мышлении человечества.

Конечно, как журналист, а не математик и кибернетик я не знал всех тонкостей проблемы, о которой громко беседовали и спорили между собой ученые мужья, но меня, дилетанта от науки, удивило, что ученые говорили об Искусственном Разуме как о чем-то реальном, что можно увидеть и потрогать… Слушая их споры, глядя на озабоченные лица, я вдруг подумал: сколько веселых шуток, едких афоризмов, а то и просто анекдотов появилось бы в среде родной журналистской братии, доведись им услышать доклад Миллера.

Видимо, я не совсем точно передаю мысли, не дававшие мне покоя, когда я ходил от одной группки ученых к другой и, вслушиваясь в специфические слова и термины, пытался уловить то общее настроение, ту атмосферу, которую журналист всегда чувствует в перерывах между любыми заседаниями, когда это атмосфера равнодушия, когда — заинтересованности, а когда — растерянности…

На сей раз равнодушных не было, все ученые, а точнее, почти все спорили между собой. На моих глазах участники конференции разделялись на две враждебные партии, одни были — за Миллера, другие — против.

К какой партии относить себя — я не знал… Я стремился сохранить, как говорят, полный нейтралитет. Единственное, что я понимал, Искусственный Разум — это что-то намного серьезнее, чем отдельные кибернетические машины и даже системы машин, и его во всяком случае нельзя увидеть…

Не знаю, что думали после доклада Миллера ученые-кибернетики, а для меня понятие Искусственного Разума постепенно наполнялось загадочным мистическим смыслом. Но я знал и то, что Искусственный Разум создан самим человеком. У меня возникали различные ассоциации, на ум пришла известная сказка о злом джине, который до поры до времени был упрятан в глиняный кувшин…

Словно этот кувшин валялся у всех под ногами, и вот Миллер первым раскупорил его.

Столики в фойе Дворца Конгрессов были уставлены едой и напитками. Между столиками прогуливался и Миллер, на короткое время задерживаясь то у одной, то у другой компании. Я заметил, что в спор Миллер не вступал, казалось, для него главным было — затеять новый мировой скандал… В руке он держал стакан томатного сока. В свои пятьдесят Миллер выглядел на тридцать: его подтянутая спортивная фигура всегда привлекала внимание людей, вокруг него всегда вертелось несколько зевак, которые жадно ловили различные реплики, афоризмы, выражения.

Наверное, есть люди, которые от рождения призваны быть лидерами. В этом, так сказать, смысл их жизни. В любой ситуации, где бы и кем бы они ни были — сантехниками или министрами, всегда и везде в душе они — лидеры, и это их лидерство люди чувствуют по взглядам, жестам, словам. А есть и другие, чья судьба — быть в духовном подчинении у лидеров. Миллер принадлежал к лидерам.

Предки его отца в числе первых колонистов приехали в Соединенные Штаты из Европы. Кто они по национальности — никто толком не знал, единственное, что мне удалось выяснить, когда я заинтересовался биографией Миллера, это то, что бабушка его отца была француженка. Генеалогическая линия матери Миллера еще более запутанная, кое-кто из журналистов поговаривал, что ее предки жили на африканском побережье. Видимо, это близко к истине, кожа у Миллера была с темным оттенком, волосы — курчавые, губы — оттопыренные, а во время бесед и споров Миллер отчаянно размахивал руками, как это делают обычно люди с юга…

Во всяком случае, добиться чего-либо конкретного у самого Миллера о его происхождении никому из журналистов не удалось, мне в том числе. Помню, Миллер всегда, как только разговор заходил о родословной, говорил так:

— Я — сын рода человеческого, я — чистокровный американец, один из тех чистокровных представителей свободной страны, которая собрала со всего мира самых энергичных, самых предприимчивых людей. Кто когда-то поехал сюда, на пустынный континент? Люди-романтики, люди риска, люди дела — все те отчаюги, которые не побоялись покинуть привычный образ жизни, которые не довольствовались куском хлеба и крышей над головой. И они, наконец, добились своего, заставили все человечество уважать и бояться нас, американцев…

И на самом деле — Миллера было за что уважать. Когда-то, в пятилетнем возрасте, он удивил родителей математическими способностями: без калькулятора и без бумаги умножал и делил трех-, четырехзначные цифры. Когда исполнилось семь лет, Миллера забрали у родителей в закрытый математический центр для особоодаренных детей. Там он прожил десять лет. Что и как изучал в этом центре Миллер — никто не знает, известно только, что с шестнадцати лет он начал удивлять мир научными статьями. Так, еще в первой статье «Основы кибернетики» Миллер предложил известный постулат, поддержанный в дальнейшем многими учеными. Вот он, этот постулат Миллера: «Если глухой стеной отгородить от человека кибернетическую машину, способную вести такой диалог, что он не сумеет различить, кто с ним разговаривает, человек или машина, это будет означать, что человек — кибернетическая система…»

Фактически с этого постулата Миллера и началось развитие кибернетики; усилия многих ученых были направлены на то, чтобы создать такую кибернетическую машину, которая вела бы с человеком диалог на равных…

Продолжительное время после окончания математического центра Миллер работал в закрытом военном учреждении. Бесспорно, мы никогда не узнаем, какими проблемами он там занимался. Там же, в закрытом военном учреждении, Миллер совершил ряд фундаментальных открытий, защитил докторскую. Однажды, когда журналисты очень уж пристали к Миллеру с вопросами об ответственности ученого за свои открытия, он ответил так:

— Мне как ученому, который изучает и познает объективные законы природы, существующие независимо от желания и воли людей, наций и народов, совсем безразлично, кому принесут временную пользу мои открытия. Я не виноват, что родился здесь, в Соединенных Штатах, что государство оплачивает мои фундаментальные исследования. Могу заверить вас в одном: сидя в рабочем кабинете, занимаясь расчетами, я никого не убиваю и не могу убить. Наука, как вам известно, не принадлежит одной лишь нации, одному государству, научный прогресс — явление интернациональное, открытия ученых принадлежат всему человечеству. Открытиями Ньютона, Кеплера, Омма, Эйнштейна пользуются все люди, все человечество…

Не стану комментировать это интервью, его достаточно комментировали многие журналисты, одни — обвиняя Миллера в аполитичности, другие — в изощренной демагогии…

Относительно личной жизни Миллера ходило немало слухов и легенд, мыслимых и немыслимых, мне их пересказывать не стоит, могу сказать лишь, что в свои пятьдесят Миллер был одинок, детей у него не было, и это его не смущало. Женщин он не избегал, однако и сильной привязанности к ним не имел. В кругу близких людей Миллер часто говорил: «Самое дорогое для меня — личная свобода, ее я не променяю ни на какое сладкое семейное ярмо…»

У Миллера была двухэтажная вилла за городом, три легковых автомобиля и все остальное, что может позволить себе материально обеспеченный человек в нашем обществе.

Жизнь Миллера была довольно аскетичной: работа в закрытых лабораториях, деловые встречи, охота, рыбалка, теннис, постные диеты — все это было заранее расписано, спланировано и, самое удивительное для современного человека, все это аккуратно исполнялось. Никто никогда не видел Миллера пьяным. Наиболее ярко характеризовала Миллера кличка, которую однажды приклеили ему журналисты: Машина… Миллер… Машина…

И в самом деле Миллер чем-то напоминал машину, отлаженную, точную кибернетическую машину, не знающую в своей работе ни сбоев, ни сомнений.

Одних Миллер привлекал деловитостью, пунктуальностью, других чем-то отпугивал, однако никто не оставался равнодушным, когда слышал: «А-а, Миллер… Машина!..» В этих словах могли звучать и ирония, и уважение, и даже зависть — что угодно, но только не безразличие.

В свое время мне также удалось взять интервью у Миллера. Кстати, что удивляло многих, так это то, что Миллер никогда не делал тайны из своей жизни, из своих взглядов. Он часто и охотно давал интервью, размышляя над различными проблемами, часто прямо противоположными. Например, в одном интервью он мог часами рассуждать о женской эмансипации или сексуальной революции, проблемы которой заинтересованно обсуждались в специальных женских журналах, а в другом — о новейших гипотезах и теориях космогонии…

Опять же, чтобы не тратить время, я приведу мое интервью, обошедшее в свое время многие издания. Единственное, что я сделаю сейчас — попробую пересказать некоторые из моих тогдашних размышлений.

— Доктор Миллер, как вы относитесь к смерти?

— Чьей?

— Смерти человека вообще… Смерть любого человека, и моя, и ваша в том числе, — это какой-то порог, за которым одни видят хаос, бездну, другие — продолжение жизни, построенной по неведомым нам законам. Что видите вы?

— Я пока что ничего не вижу, молодой человек… (О-о, я до сих пор помню его скептическую ухмылочку! Хотя в то время я был начинающим журналистом, однако уже тогда не раз чувствовал такие же скептические ухмылочки, взгляды специалистов, которые начинали рассуждать обо всем на свете, неважно, кто они были: ученые-медики, экономисты — улыбочки и взгляды у них были одни и те же…) Смерть есть смерть. Пока живу, я могу рассуждать о ней. Только и всего. Кстати, а почему вас, молодой человек, так волнует этот вопрос? Или вы рассчитываете избежать смерти?

— Он не только меня волнует. Насколько мне известно, этот вопрос волновал и волнует человечество на протяжении всей истории. Этот загадочный неразрешимый вопрос вдохновлял литераторов, художников, музыкантов.

— Вам может показаться невероятным, но я официально заявляю, и вы можете это записать: загадка смерти меня не волнует.

— Значит, если я не ошибаюсь, вы считаете, что все загадки человеческого бытия можно изучать и объяснять с помощью физических и математических законов?

— Не совсем корректно сформулирован вопрос, но в принципе я могу сказать: да… Я — дитя своего рационального века. Как ученый я считаю, что все в мире закономерно. И потому с помощью физических и математических законов мы можем исследовать все и сделать соответствующее заключение на любое явление.

— Значит, как в мире, так и в самом человеке никаких тайн нет?

— А вы считаете, что они есть? (Иезуитский метод переадресовки вопроса тебе же!.. Этим Миллер пользовался искусно.)

— Во всяком случае мне кажется, что человек их чувствует. Любовь, рождение человека, смерть — все это тайны…

— Смотря для кого… Какая может быть тайна в рождении человека, если уже сейчас мы можем выращивать его в пробирке или в колбе?.. Уже теперь матери-доноры вынашивают чужих детей. Операции по трансплантации органов человека: сердце одного бьется в груди другого. Голова одного человека может быть пришита хирургами к туловищу другого… Вы не задумывались, что все тайны под натиском открытий, сделанных нами, технократами, давно рухнули?.. Человеку все можно, никто над ним не властвует. И поэтому он, человек, может делать все, что заблагорассудится, что посчитает необходимым, и поэтому все в свое время можно объяснить. И любовь. И смерть. Это нами и объясняется.

Хорошо помню, что после этих слов Миллера мне почему-то вдруг стало страшно. Он сидел передо мной в своем кабинете за столом, за его спиной на стене висел большой портрет Эйнштейна. Миллер смотрел на меня так… как смотрят на мертвый камень. Я чувствовал себя виноватым, хотя и не знал в чем. Чтобы скорее избавиться от этого неприятного чувства, я спросил:

— Доктор Миллер, часто ли у вас бывает чувство сомнения или хотя бы растерянности при столкновении с некоторыми проблемами, которых вы еще не разрешили?

— Понимаете, молодой человек, я живу по тем законам, по которым мне интересно жить. Допустим, вам интересно знать, что произойдет с вами после смерти, в какую форму материи вы превратитесь, в живую или неживую, и поэтому вы в своих мучительных сомнениях проводите всю жизнь, так ничего толком и не прояснив. К аналогичному вопросу я подхожу не с эмоциональной стороны, а с чисто аналитической. Я занимаюсь анализом этой проблемы так же, как я занимался бы анализом нерешенной математической задачи. Эмоции здесь не помогают, наоборот — они все запутывают до невероятности… И поверьте, при таком подходе я получаю наслаждение.

— Как же вы в таком случае оцениваете чисто человеческие ценности, которые часто бывают нелогичными: совесть, стыд, самопожертвование?.. Часто человек знает, что делает глупость, и все же делает ее… А сколько людей по доброй воле отреклось от жизни из-за неосознанных ими чувств: любви, ненависти, любви к Родине?..

— Это — сложный вопрос. Скажу кратко, что одной из причин кризисного состояния человечества является то, что мы, люди планеты, в свое время не успели перестроить взгляд на себя и на природу в связи с новыми рациональными физическими, математическими, техническими открытиями. Люди до сих пор не могут отречься от устаревших морально-этических ценностей, в основе которых лежат религиозно-мистические учения. Религия исчезла, ее место в жизни людей заняла наука. Но кое-где еще пытаются обеими руками держаться за старые религиозные обряды и ложные ценности.

— Извините, вы не могли бы уточнить какие?

— Могу привести пример. Человек умирает, и с ним умирает все. Значит, нам надо решительно отказаться от привычных обрядов погребения: речей у гроба, процессий к кладбищу, надгробий — все это лишнее, никому не нужное. Или взять ту же любовь к Родине. Какая разница, где будет жить человек, лишь бы ему было хорошо, тепло и сытно… Так нет же, некоторые обеими руками держатся за свой порог. А зачем, для чего?.. Я назвал вам всего несколько примеров. Подумав, вы сами можете привести таких примеров бесчисленное множество.

Растерянный и угнетенный вышел я из кабинета Миллера. Я понимал, что Миллер и в самом деле дитя нашего прагматичного рационального века, возможно, даже — он человек будущего, того далекого будущего, в котором, как утверждают некоторые фантасты, люди будут жить умом, а не эмоциями, однако я ни за что не мог поверить, что у Миллера не осталось эмоций, тех нелогичных, неразумных эмоций, заставлявших малограмотного человека верить в существование чертей, бога, в гадания, ведьм и всякую прочую чистую и нечистую силу… И, поверьте, когда я начинал думать о том наивном малограмотном человеке, который жил в прошлых веках, он был мне более симпатичен, чем образованный Миллер…

Вот в чем загадка!

Наконец я впервые произнес это слово. Миллер не вызывал у меня симпатии. Он был для меня интересным, загадочным, даже страшным, однако он не был мне симпатичен.

Думаю, точнее, полагаю, что по этой же причине с ним не смогла жить ни одна женщина. Женщины могут жить рядом с мужчинами определенное время из-за денег, из-за богатства, из-за выгоды, но провести всю жизнь рядом с человеком, который невольно вызывает отвращение и протест…

Хотя, возможно, я и ошибаюсь… Некоторые мои коллеги утверждают, что сейчас появился новый тип женщин, особенно он распространен среди тех женщин, которые умеют долго рассуждать о равенстве и женской эмансипации. Логикой своих убеждений они ничем не уступают Миллеру. Не удивительно, что они легко бросают беспомощных деток в родильных домах, у чужих подъездов, в скверах и хорошо живут с теми людьми, которых ненавидят. Но это уже — особый разговор.

Если кратко суммировать мои впечатления о Миллере, о том Миллере, которого знал до первой международной конференции по проблемам Искусственного Разума, то можно сказать следующее:

а) Миллер как был, так и остался загадкой не только для меня, но и для других участников конференции.

б) Миллера можно бояться, его можно не уважать, но не признавать в нем крупного ученого невозможно. И это, видимо, было главным козырем Миллера, именно тем важнейшим аргументом, который заставил НАСА[1] отдать руководство жизнью марсианской колонии Искусственному Разуму.

Как и следовало ожидать — а иначе и быть не могло, — в число колонистов попал Миллер.

4

Ситуация в нашей стране была не из веселых, в этом Миллер прав…

Катастрофически быстро росла безработица, вызывала тревогу наркомания среди подростков и молодежи, недоверие и подозрительность к ближнему отгораживали людей друг от друга, заставляли каждую семью держать в квартире оружие и собак; вечная проблема отцов и детей как была, так и осталась неразрешенной, обычно после десятилетнего возраста дети начинали собираться в свои компании, куда вход взрослым был запрещен, чем занимались эти компании — мало кто из родителей знал, и как итог всего — начинались молодежные бунты, часто бессмысленные и жестокие. Об этом каждую ночь напоминал вой полицейских сирен. Росло количество сторонников различных мифических учений. Все это огромной лавиной наваливалось на людей, и чем громче дикторы телевидения и руководители страны кричали о прогрессе, свободе, равноправии, угрозе с Востока, тем сильнее простые люди ощущали тревогу и растерянность.

Что произошло в мире?

Почему и откуда все это с такой быстротой наваливалось на нас?

Каждый гражданин страны, как мог и умел, объяснял ситуацию. Экономисты видели все трагедии в разбалансировании экономического механизма, в мировом экономическом кризисе (когда его не было?), политики — в нагнетании международной напряженности, которая заставляла военно-промышленный комплекс отбирать у простых людей хлеб и одежду, верующие — в отмирании религии, державшей народы и нации в послушании и придававшей земной жизни хоть какой-то порядок и смысл, а сейчас, мол, начиналась божья кара… Много было объяснений и рецептов исправления или хотя бы улучшения нашего сложного положения.

Мне казалось, одна из главных причин наших бед, о которой почему-то не вспоминали ни экономисты, ни политики, ни дикторы телевидения, была в том, что люди потеряли радость жизни, без чего, видимо, человек не сумеет вынести крест одиночества, который вынужден нести в безграничном холодном космосе с раннего детства до глубокой старости. Тем более ему тяжело слышать, как из всех углов и уголков днем и ночью ему напоминают: ты — песчинка, пустая песчинка в пустом космосе, которая неизвестно зачем мельтешит среди таких же пустых песчинок… Может, поэтому люди стали искать избавление от повседневной суеты в вине, наркотиках, в бездумных играх с бездумными машинами, в страшных зрелищах, что сыпались на их головы с экранов кинозалов и телевизоров. Чего только не подсовывал людям технический прогресс! И чем крепче и отчаяннее хватались они за все это внешнее, тем более сильный холод и печаль закрадывались в их души.

Люди работали у станков, кульманов и конвейеров, в конторах только ради того, чтобы иметь как можно больше денег. Имея деньги, можно было получать наслаждения. Бездумная работа — деньги, вино, наркотики, игральные машины, зрелища, от которых мороз по коже… Опутанный этой цепью, простой человек вертелся с утра до ночи, с детства до старости; кажется, люди уже забыли, что когда-то жили намного проще, когда-то могли радоваться без денег: и песни пели на трезвую голову, и танцевали, и играли, взявшись за руки… когда-то в жизни человека было все так, как бывает в детстве, когда о деньгах человек не задумывается…

Однако детство человека, видимо, закончилось с появлением денег — этого универсального средства замены человеческой радости… Видимо, с той поры все и началось: одни усердно трудились, зарабатывая деньги, другие, более догадливые и пронырливые, придумали для себя тысячи способов, чтобы, обманом добывая деньги, получать радость…

О-о, я тоже, как и многие наши философы, могу часами рассуждать обо всем неясном и запутанном, что незаметно вошло в нашу жизнь; мне казалось тогда, что каким-то единым волевым решением сделать счастливой жизнь людей невозможно.

Видимо, подобные мысли волновали не только меня, но и других участников первой международной конференции по проблемам Искусственного Разума, которые так же внимательно слушали Миллера.

К концу второго тысячелетия нашей эры среди людей все настойчивее возникали слухи о неизбежном конце света, о втором пришествии на Землю Его, Сына Божия… Среди верующих и неверующих распространялись листовки с текстом «Апокалипсиса». Всякий, кто их читал, как мог и как умел, старался разобраться и объяснить смысл сказанного Апостолом Иоанном…

Самые разнообразные события, происходящие как в нашей стране, так и во всем мире: землетрясения, тайфуны, аварии, катастрофы — все это сразу же связывалось с библейскими пророчествами.

И руководством НАСА был объявлен набор добровольцев для переселения на Марс, как и следовало ожидать, их нашлось неисчислимое количество. Огромная извивающаяся очередь с утра до вечера змеилась у входа в здание, где проводился предварительный отбор будущих колонистов. Ничто не сдерживало людей: ни предупреждение, что назад, на Землю, они никогда не вернутся, ни прозрачные намеки на предстоящие трудности, ни жесткое условие, что будущей жизнью колонистов будет управлять Искусственный Разум.

Как мне представляется, большинство людей шло к конторе Большого Переселения — так в народе назвали здание, где проводился отбор колонистов, — с единственной мыслью: все хорошее, что можно получить от жизни, уже получено, а там, на старости, хоть на Марсе поживем, может, там этой земной пакости не будет…

Конечно, шли к конторе и порядочные люди, которым, как говорят, не повезло в жизни и которым нечего терять. Но не следует забывать, что шли туда и разные проходимцы, воры, прохиндеи, у которых были свои планы…

В то время, как мне кажется, об Искусственном Разуме люди думали меньше всего. Если разобраться, так оно и должно было быть. Какая разница простому человеку, кто им будет управлять: президент, парламент или холодная машина?

Скажу откровенно — а сейчас, когда белый марсианский песок плотным холодным слоем засыпает улицы нашего города, когда наедине я пытаюсь осмыслить и пересказать жизнь нашей колонии, я ни за что не могу соврать, не имею на это никакого права, — кроме вышеназванных причин, заставляющих людей покидать Землю, была и еще одна, о которой, возможно, во время беседы с руководством НАСА никто и не говорил.

Что это за причина?

Вообще, сколько себя помню, меня всегда волновали непонятные ощущения и желания, о которых вслух меж людей не принято говорить, ибо, так уж получается, что эти непонятные ощущения и желания чаще всего отвлекают человека от важных дел. Я думаю, только они, эти непонятные, необъяснимые ощущения и желания, делают одних людей счастливыми, других мучениками…

Давайте попытаемся вспомнить, что, какая причина заставляла нас в раннем детстве оставлять обжитой угол и ехать или идти пешком в неблизкий свет, одних — в задымленные чужие города, в которых тоже мало кто находит счастье и радость, других — в холодную заснеженную тундру или непроходимую тайгу, третьих — к огромным океанским кораблям, один шум которых наполняет душу трепетной радостью?..

Что это за причина?

И рыдаем потом, и жалеем обессилевших родителей, и готовы ежедневно каяться в том, что изменили родному дому, а все-таки не возвращаемся, оставляем родной очаг — поколение за поколением…

Что за причина толкает нас вдаль, в те неизведанные просторы, что скрываются за линией горизонта?..

Не можем мы это высказать и объяснить. Видимо, это чувство заложено в человеке от рождения: посмотреть, на своей шкуре испытать и проверить — а что же там, за далеким лесом, за теми светлыми облаками, которые ежедневно куда-то несутся над твоей головой…

Оно, это непонятное желание, заставляло людей искать край света, и потому строили они большие корабли и плыли на них по морям и океанам, жадными и удивленными глазами глядя вперед, на смертоносные тайфуны, десятиметровые валы воды; люди шли в белые пустыни, где умирали от жары и жажды; они пробирались сквозь глухие леса, утопали в гнилых болотах, замерзали среди белых льдов и снегов — ничто не могло их остановить, ничто не могло утолить их чувств…

Может, поэтому, когда появилась реальная возможность жить на Марсе, на другой планете, у людей сразу же вспыхнули радужные мечты и желания. Как будто годами и столетиями всеми возможными и невозможными средствами подогревался интерес к красной планете, которая каждую ночь загорается на небосводе и своим красноватым светом притягивает взгляд человека, заставляет и рабочего и чиновника смотреть на далекое мерцание и думать о чем-то загадочном и неизведанном, к чему так хочется приобщиться.

…Как непонятно, почему одним хочется приобщиться к красоте, а другим разорить, растоптать ее…

Особый интерес к Марсу возник после того, как астрономы разглядели на нем каналы, напоминающие русла рек. Наличие на Марсе атмосферы, пыльные бури, различные загадочные пятна, которые то появлялись, то исчезали, белые полярные шапки, размеры которых менялись в зависимости от времен года, — все это волновало воображение людей. В многочисленных фантастических романах и повестях рассказывалось о марсианах, братьях по разуму, — ах, как все это наполняло жизнь людей нетерпеливым ожиданием чуда, которое может произойти в любой момент.

Шло время, на Марсе побывали наши первые автоматические «Викинги», люди уже точно знали состав атмосферы, они увидели фотоснимки марсианской поверхности, однако интерес к Марсу не уменьшался, наоборот, в научных и общественных кругах все дружнее поговаривали, что на Марсе может существовать целая цивилизация… Надо добавить, что слухи и домыслы об энлонавтах, этих загадочных неземных существах, которые будто бы появлялись то в одном месте, то в другом, тоже подогревали интерес к Марсу, потому что где же они могли жить, если не на Марсе?..

Вот почему сейчас, когда был объявлен набор первых колонистов на Марс, люди одержимо бросились к конторе Большого Переселения; видимо, каждый из стоящих в очереди перед входом в контору надеялся спустя какое-то время первым приобщиться к неизвестному загадочному чему-то, к которому не мог приобщиться здесь, на Земле, где уже давно все изведано, затоптано и заплевано…

Я тоже помню свое первое волнение, охватившее меня, когда я вошел в вестибюль конторы Большого Переселения. Неведомо откуда — то ли со стен, то ли с потолка — на многочисленных посетителей волна за волной накатывалась куда-то зовущая, увлекающая неземная музыка… На стенах вестибюля висели таблички, сообщающие, что музыка создана Искусственным Разумом. Посреди зала на больших длинных столах лежали в вазах и тарелках фрукты, овощи, зерно — все, что было выращено в экспериментальных теплицах, которые должны быть и на Марсе. Там же, на столах, были и блюда из продуктов. Желающие могли их попробовать. Как и многие, я тоже подошел к столу, отломил кусочек белого ароматного хлеба — хлеб был вкусный…

На стенах вестибюля висели цветные фотоснимки, схемы, диаграммы. Меня удивил действующий макет Солнечной системы: вокруг огромного, источающего красно-белый свет Солнца кружились небольшие планеты. И среди них был он, Марс… Здесь же, недалеко, находился макет Марса с отчетливыми каньонами, долинами, горами… Рядом с макетом Марса на таблице приводились основные характеристики планеты:

Марс (астрономический знак >) планета, среднее расстояние от Солнца 228 млн. км, период обращения 687 суток, период вращения 24,5 часа, средний диаметр 6780 км, масса 6,4 x 1023 кг; 2 естественных спутника — Фобос и Деймос. Состав атмосферы: CO2 (95 проц.), N2 (2,5 проц.), Ar (1,5–2 проц.), СО (0,06 проц.), Н2 О (до 0,1 проц.); давление на поверхности 5–7 гПа.

Впечатляли макеты будущих поселений. Сначала это были небольшие отдельные купола, скрывающие космические корабли. В перспективе отдельные купола накрывались единым огромным прозрачным стеклопластиковым куполом. Поддерживаться этот купол должен был обычной земной атмосферой, которую производили на заводах.

Все вместе: цветные фотоснимки и макеты будущих поселений, удивительные блюда на столах, неземная музыка и, главное, реальная возможность осуществить мечту детства — все это делало людей притихшими и даже растерянными. Каждый, кто попадал в вестибюль, мечтал об одном: хотя бы зачислили, хотя бы зачислили…

Да, еще об одном не сказали. В сообществе марсианских колонистов не употреблялись деньги, из-за которых здесь, на Земле, люди работали с утра до ночи, мучились, голодали, недосыпали, шли на преступления и убийства… В жизни колонистов, как нам сказали, все будет бесплатным: и еда, и одежда, и жилищем люди обеспечивались. Возможно, поэтому те горемыки, которые до сих пор недоедали, недосыпали, которые не имели своего угла, попадая в вестибюль конторы Большого Переселения, обретали вдруг надежду.

Не спеша, вместе с другими посетителями, удивленно оглядываясь, бродил я по вестибюлю и все больше убеждался, что замысел Миллера был хорошо рассчитан и спланирован, и у меня закрадывалось сомнение: а возьмут ли марсианским колонистом?..

Что же заставило меня оставить Землю?

С детства я мечтал о журналистике, верил, что журналист — один из тех счастливчиков, которые могут попадать в различные ситуации, я думал, что журналисты — люди, которые одной лишь статьей повергают в небытие бесчестных, а добросовестных граждан нации восславляют… Я верил: без журналистов, борцов за истину и свободу, никто в мире не сумеет навести порядок. Сколько помнит себя цивилизованное человечество, они, летописцы, хроникеры, журналисты, вели неутомимую борьбу за правду, истину, справедливость.

И я стал журналистом. Я работал в солидной газете, которая ежедневно радовала читателей статьями и новостями. Ежедневно на стол своего шефа я должен был положить свои обязательные сто пятьдесят строк, которые изредка попадали на страницы газеты, а чаще летели в корзину.

Прошел год.

Уличные происшествия, кражи, убийства, биржевая спекуляция, растраты, аферы — все, что поначалу меня очень волновало, незаметно стало надоедать, и я уже ничего удивительного и необычного не видел в своей работе, как старый гробовщик во время очередных похорон. Неделя за неделей, месяц за месяцем писал я заметки и статьи. Читатели привыкли к моему имени, у меня завелись кое-какие денежки. Но чем больше я писал, тем больше чувствовал, что ничего не могу изменить. Я понял, что занят каким-то пустым, никому не нужным делом, которое когда-нибудь должно закончиться.

Во всяком случае для меня.

И эта работа закончилась в тот день, когда я понял, что участвую в хитрой игре, придуманной ради того, чтобы околпачивать обычных читателей. Как сейчас помню, это открылось после того дня, когда закончил писать репортаж об очередной квартирной краже с убийством. Помню, я поставил под материалом свою подпись и вдруг подумал: а зачем вся эта писанина?

Да, в нашем обществе совершаются преступления. Но коль они есть, то при чем здесь я, журналист, при чем здесь газета и миллионные читатели?.. Почему с этими преступлениями не борются те службы, которым положено бороться?

Разорвав на клочки репортаж, я стал думать о том, о чем раньше и не задумывался.

Что есть наша газета?..

Я впервые понял, что газета — тот фиговый листок свободы, которым богатые боссы прикрывают свою бездеятельность, бездуховность, леность — все свои грехи. Пускай простой человек и читатель довольствуется очередной информацией о том, как полиция поймала жулика, пускай довольствуется. Тем самым он, читатель, поверит в порядочность и справедливость и никогда не подумает о том, что тот вор — жертва еще более крупного мошенника, который ворочает судьбами тысяч и миллионов людей…

Ах, как это ловко делалось с моей помощью!..

Когда я понял, что своей работой ничего не могу изменить, мне стало скучно. От такой работы я сильно устал. В свои двадцать пять лет я чувствовал себя старым и наработавшимся человеком, которому все давно надоело и которого ничего не радует.

Как раз в это время я заинтересовался Искусственным Разумом, или — искусственным интеллектом, как говорили многие. Обо всем дальнейшем — как попал на первую международную конференцию по проблемам Искусственного Разума, как брал интервью у Миллера, — об этом, думаю, писать не стоит. Единственное, что могу повторить: как у многих колонистов, у меня было страстное желание оставить Землю, чтобы там, на далеком Марсе, убедиться, что без денег, с помощью Искусственного Разума можно жить счастливо и беззаботно.

5

Десять огромных межпланетных кораблей уже больше года монтировались на околоземных орбитах. Еженедельно с земных космодромов стартовали космические «Челноки» многоразового использования, они доставляли на околоземные орбиты все новые и новые детали и конструкции кораблей: несущие платформы, к которым крепились мощные атомные двигатели с огромными дюзами, блоки Большого Компьютера, кабины корабля, в которых должны были жить колонисты, землю для теплиц и оранжерей, муравьев, пчел, замороженные эмбрионы животных, семена трав и растений, научные приборы, станки и оборудование — что только не везли…

На каждом корабле планировалось поселить сто колонистов; тысяча добровольцев навечно покидали Землю — такого в истории человечества еще не было…

Как и предполагали, каждого колониста днем и ночью атаковали журналисты, репортеры. До самого отправления на экранах телевизоров, в рекламных роликах, в газетах — везде можно было увидеть или прочитать о колонистах, которые, казалось, только тем и занимались, что давали интервью. Портреты их помещались на дорожных щитах, даже на молочных пакетах.

Как и обычно в нашей стране, на этом путешествии всякий старался делать деньги.

Деньги, проклятые деньги, которых вечно не хватает и из-за которых люди готовы не только Землю покинуть!..

Покупайте сорочки, которые будут носить первые марсианские колонисты!

Наши легкие невесомые ботинки будут носить марсианские колонисты. Неужели вы от них откажетесь?!

Вы не пользуетесь зубной пастой «Марсианский колонист»? Попробуйте, и вы почувствуете космическую радость!

Глядя на веселых и несколько растерянных колонистов, мне часто становилось не по себе. За многочисленными интервью, за всей этой шумной рекламной суетой вокруг нашего путешествия скрывалось что-то нехорошее. Почему так происходило? Видимо, потому, что люди знали: колонисты покидают Землю навсегда…

Колонисты оставались жить, но из земной жизни они выбывали, как будто на тот свет, откуда никто не возвращался, не возвращается и не может возвратиться. Во всем замысле Миллера было что-то недоброе, порой у меня появлялось чувство, от которого я не мог избавиться. Почему-то в те последние дни я часто думал о камикадзе — и в нашей жизни, как в жизни камикадзе, было что-то ужасное…

Признаюсь честно: я тоже в те дни был растерян. Сейчас, когда все это пройдено, когда все осталось позади: и подписание договора, и последнее собеседование с Миллером, когда были заполнены многочисленные анкеты и медицинские справки, я не знал: сожалеть или радоваться своему путешествию.

Здесь, на грешной Земле, я родился, здесь я впервые увидел солнце и узнал тепло его лучей, здесь я впервые ощутил бездну ночного неба, здесь я когда-то бегал босиком по зеленому лугу, здесь я учился плавать, здесь ловил рыбу… А там, на Марсе, для меня все будет чужим, холодным и немилым.

Сомнения все больше и больше точили мою душу, и поэтому я старался говорить себе, как чужому безвольному человеку: «Не ты, так другие будут жить на Марсе, и они, колонисты, узнают, что ты трус. Здесь, на Земле, в шумных загазованных городах, выполняя никому не нужную работу, посасывая по вечерам наркотические цветные коктейли в кафе и ресторанах, ты постоянно будешь мечтать о несвершенном. Так и пропадет, зачахнет твоя жизнь, ты навсегда упустишь возможность прожить ее так, как никто никогда не жил…»

И еще я утешал себя, что такое переломное неуверенное состояние души бывает у каждого, даже если человек не собирается лететь на Марс. Но и тогда, замышляя новую работу или намереваясь принимать ответственное решение, от которого зависит судьба, человек мучится не менее меня, ибо ему, как и мне перед отлетом, страшно отречься от давно изведанного и привычного, а душу его днем и ночью точит жажда изведать и ощутить неизвестное…

Искушение будущей, еще лучшей жизнью и страх потерять приобретенное неотступно сопровождают нас, делая одних боязливыми и ленивыми, других — героями или авантюристами. И, может быть, самое обидное и мучительное в том, что никому неизвестно, кто выиграет: тот ли, кто отчаянно бросается в неизведанное, или тот, кто обеими руками держится за давно известное и привычное…

Опять и опять начинаю я философствовать о двойственной природе человеческой души, хотя, по правде говоря, я не знаю, зачем мне все это сейчас, когда белым песком засыпаются улицы нашего города?..

Наконец межпланетные корабли были смонтированы. Наступил день отправления.

Конечно, были митинги, были последние фотоснимки, были слова руководителей НАСА о том, чтобы на Марсе мы распространяли прогресс и свободу, были слезы и подлинная боль расставания — все было…

А затем мощные ракеты оторвали нас от бетонных стартовых площадок и понесли в безграничную бездну, где голубое небо бледнело, наливаясь грозной чернотой, в которой посреди дня загорались холодные звезды… Меня это удивляло: только что был день и сразу же — непроглядная тьма, звезды…

Наш межпланетный корабль чем-то напоминал шестнадцатиэтажный дом. Перед стыковкой, когда я через иллюминатор смотрел на огни корабля, на огромные блестящие пластины солнечных батарей, веером раскинувшиеся вокруг корабля, на сферические чаши антенн и вогнутые дуги радиотелескопов, я был поражен его огромными размерами. Чем ближе мы подлетали к стыковочному комплексу, тем большим казался корабль. Своей махиной он наплывал на иллюминатор, закрывая звездный свет. В последний миг перед стыковкой как будто кто-то чужой сказал мне: «Все, это твой дом, твоя новая Родина…»

Какой же она для меня будет?..

На околоземной орбите мы не теряли зря времени — сразу же после перехода всех колонистов на межпланетный корабль заработали мощные атомные двигатели, и наш корабль, набирая скорость, устремился в черную бездну.

Как и большинство колонистов, я тоже долго стоял у иллюминатора, покусывая губы и глядя, как отдаляется, уменьшаясь, Земля. Вначале это был огромный, на весь иллюминатор, шар, опутанный золотисто-розовым радужным сиянием. Все было так красиво, словно воспоминания детства: на шаре отчетливо просматривались белые полярные шапки, большие континенты, окруженные голубой водой, на них, континентах, зеленели долины, виднелись поймы извилистых рек, пустыни, были видны даже города, прикрытые дымным смогом… Здесь, на борту межпланетного корабля, я впервые подумал, что земная жизнь — не такая уж загадочная и запутанная, как казалось до сих пор. Мне стало скучно. И удивительно: зачем, ради чего люди так издеваются друг над другом, отравляя чистый воздух, раскапывая целые континенты в поисках металлических руд, газа, нефти, с помощью которых сами себя загоняют в эти загазованные города и сами себя травят? Почему люди не могут жить мирно и спокойно? Неужели в своем самолюбии, в издевательстве над ближним люди находят высший смысл своей короткой жизни? Неужели люди не понимают, что могут истребить не только себя, но и эту сказочно-прекрасную планету?..

Я вспомнил доклад Миллера, вспомнил те дни и вечера, когда корпел за редакционным столом… Что я хотел на этой Земле, чего мне не хватало?.. Ради чего я появился на свет? Из-за чего люди так страдают?

На мгновение я согласился с логическими выводами Миллера: действительно, человечество запуталось в своих бессмысленных желаниях, в этом лабиринте технократического процесса…

6

У нас начиналась новая жизнь, а та, далекая, земная, постепенно становилась удивительной и даже какой-то нереальной, словно запутанный сон.

Надо сказать, что после стартов космических кораблей у всех колонистов продолжалась почти земная жизнь: время у нас измерялось часами, сутками, были на кораблях утро, день, ночь, были выходные и будничные дни, у каждого из колонистов были свои обязанности, своя работа по специальности — многое взяли они из земной жизни. Рассудив трезво, стоило ли сразу менять земные привычки? Какой в этом смысл, учитывая, что хлопот и работы хватало всем: дежурство на атомных двигателях, работа в оранжереях и теплицах, в научных лабораториях, обслуживание Большого Компьютера, требовавшего с каждым днем все больше внимания.

Операторы ежедневно загружали Большой Компьютер информацией, и первые команды Искусственного Разума поступали на все корабли.

Утром, на второй день после старта межпланетного корабля, я проснулся от громкого нечеловеческого голоса, доносившегося из громкоговорителя:

— Внимание, внимание! К сведению всех колонистов. Слушайте приказ номер один. Внимание, внимание! Сегодня, согласно графику, составленному Искусственным Разумом, колонисты начинают проходить регистрацию через браслет-датчик. Повторяю: все колонисты проходят обязательную регистрацию. Во время регистрации при себе необходимо иметь паспорт.

Какая регистрация? При чем здесь паспорт, если до отлета с Земли мы прошли столько контрольных проверок?..

Заправив кровать, оглядев свою небольшую комнатку, к которой я еще не привык и которая чем-то напоминала номер в гостинице: стол для работы, настенный телевизор, индивидуальный компьютер с селекторной связью, бытовые помещения, — я сразу же отправился на завтрак в общую столовую. Бесплатно перекусив, я пошел на регистрацию.

Много вопросов было у меня, когда вместе с другими колонистами стоял в очереди у кабинета командира корабля. Да, чуть не забыл, возможно, о самом главном… Наш корабль считался флагманским, и на нем, как и на всех флагманских кораблях, находилось руководство колонии во главе с Миллером. Именно в этот кабинет выстроилась длинная очередь колонистов.

«Что там?.. Как?..» — спрашивала очередь у каждого, кто выходил из кабинета Миллера. На эти вопросы одни растерянно улыбались, другие говорили: «Сами увидите, ничего страшного».

Я тоже не был исключением — спрашивал… Молодой мужчина лет тридцати подмигнул мне и сказал: «Регистрацию через браслет-датчик, как и смерть, нельзя обойти, так что — не волнуйся и не кипятись, сам все узнаешь в свое время».

«При чем здесь смерть? Ну и шуточки у этого типа, — подумал я, — и как он только сюда попал, как он комиссию на лояльность прошел?»

Но вот подошла и моя очередь заходить в кабинет. За столом кроме Миллера сидело несколько не известных мне людей, видимо, из руководства колонии.

Увидев меня, Миллер улыбнулся:

— А-а, старый знакомый, приветствую вас. Наш летописец… Ну, как вы устроились? Вам нравится ваша комната? А наша столовая? Не забывайте, у нас все бесплатно…

— Пока что я не совсем разобрался в ситуации.

— А вы думаете, я все знаю?.. Ничего, главное — фиксируйте, точно регистрируйте происходящие на корабле события. Как говорят ваши коллеги, старайтесь честно писать суровую правду жизни. Если захотите, можете критиковать кого угодно, не обращая внимания ни на должности, ни на звания. Скажу по секрету, можете критиковать даже меня, это вам не Земля… Кстати, мы здесь все равные, здесь совсем иная ситуация, чем на Земле.

Миллер был разговорчив и слишком самоуверен… И еще я почувствовал, что его слова — всего лишь маскировка, он скрывает от меня что-то важное, что я не должен знать. Может, поэтому я спросил о том, что беспокоило:

— Что это за новая регистрация? Неужели мы до сих пор не зарегистрированы?

— Садитесь, сейчас объясню, — Миллер указал на стул, стоящий у стола. — Другим колонистам мы ничего не говорили, но вам, нашему летописцу-хроникеру, который должен все знать, так сказать, из первых рук, я объясню смысл нынешней регистрации. Дайте-ка ваш паспорт, — он протянул ко мне руку.

Чем-то Миллер меня раздражал. Возможно, своим многословием, а возможно, улыбочкой… Бывают еще такие люди: говорят и делают все правильно, не придерешься, а между тем от них бежать охота… Удивленный, я молча протянул свой паспорт Миллеру.

— Вот смотрите, — держа в руке мой паспорт, Миллер демонстративно помахал им в воздухе, — ваш паспорт, так сказать, фактически является единственным документом, доказывающим, что вы — это вы, а не кто-то другой… Потеряете паспорт и вы — никто… Паспорт надо носить с собой, однако его у вас в любое время могут украсть, подделать. Сколько неурядиц было на Земле из-за паспортов: воровство, убийства, подделки фотографий — ужас. И вот Искусственный Разум подал идею: заменить паспорт браслетом-датчиком. Браслет-датчик выполняет несколько функций. Он, во-первых, будет все время подавать сигналы Большому Компьютеру о вас, о вашем местонахождении, теперь, так сказать, вы уже навечно будете связаны с Большим Компьютером в единую человеко-машинную систему, и поэтому паспорт вам больше не понадобится. Вы спросите, что еще будет регистрироваться с помощью браслета-датчика, кроме местонахождения? Ваше артериальное давление, температура тела, ну, и еще некоторые чисто медицинские показатели. Все это делается, согласитесь, исключительно в ваших интересах. Кроме того, на браслете-датчике имеются часы. Вот кратко и все, что я могу вам сказать. Прошу вашу правую руку.

Убаюканный словами Миллера, я машинально протянул правую руку, и один из помощников Миллера быстро и ловко защелкнул на моем запястье металлический браслет, похожий на браслет электронных ручных часов. На браслете даже и часы были: небольшие, квадратные, на циферблате то и дело менялись цифры: 1, 2, 3, 4, 5, 6…

Все произошло мгновенно — как фокус в цирке: только что в клетке стояла женщина, глядь — лев рычит…

Во время обеда в корабельной столовой я снова встретил того типа, удивившего меня утром. Так получилось, что мы сели за один столик. Он тоже узнал меня. Стрельнув быстрым взглядом на мою правую руку, где белел браслет, он спросил улыбаясь:

— Ну как, догадались, зачем браслет Миллера нацепили вам на руку?

В его вопросе мне послышался какой-то подтекст, какая-то ирония была в его голосе. Как можно спокойнее я спросил:

— А почему браслет-датчик вы называете браслетом Миллера? Насколько мне известно, идея использовать его принадлежит Искусственному Разуму.

— Ха-ха, — рассмеялся мой собеседник. — Так я и поверил… Большому Компьютеру нужна полная информация о нас, колонистах. А как он может ее получить? Только через вот это, — собеседник показал свой браслет и постучал по нему пальцем.

— Ну и что в этом плохого?

— Пока что я сам толком не знаю, но мне кажется, что браслет передает Большому Компьютеру не только информацию о нашем местонахождении и нашем физическом состоянии.

— А что же еще он может передавать?..

— Ну, например, нашу беседу.

Кусок хлеба застрял в моем горле. Откашлявшись, я хриплым голосом спросил:

— Почему вы так думаете?

— По специальности я — электронщик, обслуживаю Большой Компьютер. Так что — поверьте мне.

Наша беседа прекратилась. Обедали молча. Я поглядывал на соседние столики, за которыми сидели колонисты. И тут я удивился: за столиками сидели только взрослые, рядом с ними не было детей, хотя, насколько я знал, в число колонистов попали целые семьи.

Чтобы нарушить неловкое молчание, я спросил соседа:

— А где же наше подрастающее поколение?

— Видимо, вы человек несемейный, — сказал сосед, — иначе вы бы не спросили об этом. С сегодняшнего дня все дети будут жить отдельно от родителей в спецшколе, где с ними занимаются по индивидуальной программе.

— Почему отдельно от родителей?

— Чтобы лучше и эффективнее усваивать учебный материал, быстрее адаптироваться к космическим условиям, вырабатывая новое мышление. А родители, выросшие на Земле, могут в этом важном деле только навредить.

— О каком новом мышлении вы говорите?

— Не торопитесь, потом сами обо всем узнаете. Не все сразу. Кстати, детям тоже нацепили на руки браслеты.

Когда вышли из столовой, я тихо сказал:

— Может, все-таки познакомимся?

— Можно, — ответил мой собеседник. — Пока Искусственный Разум не присвоил нам порядковые номера, давайте познакомимся. Фамилия моя Коренев. Имя — Степан. А вас как?..

Я назвал свои имя и фамилию. Заодно не удержался и сказал новому знакомому, что у него необычная фамилия.

— Предки мои из славян… Когда-то уехали за океан на поиски счастья. Уехали и не возвратились. Я уже здесь, в Штатах, родился. Кажется, мы слишком разговорились. Извините, мне пора на дежурство. Думаю, за время полета мы еще успеем наговориться. Всего вам доброго, — Коренев кивнул мне и, не дождавшись ответа, зашагал по коридору в ту сторону, где располагались отсеки Большого Компьютера.

— И вам того же, — сказал я вслед, как обычно, и на сей раз опоздал с ответом…

Странно, но этот резковатый Коренев мне нравился. Он не расспрашивал, кто я по специальности, чем здесь занимаюсь. В его словах, во взгляде была какая-то открытость. И тут я вспомнил, что еще на Земле, среди своих знакомых часто слышал о славянской открытости.

Земля, Земля… Сколько времени ты будешь напоминать о себе?..

Мне стало скучно. Я взглянул на браслет, цифры на часах сменяли друг друга: секунда, вторая, третья… И с каждой секундой я все больше и больше удаляюсь от Земли.

Большой Компьютер, созданный людьми, Искусственный Разум, браслеты-датчики на руках людей, Миллер со своими идеями, колонисты в безбрежном космосе, межпланетные корабли — все это, удивительно переплетенное, неожиданно потеряло для меня свой смысл…

Зачем, ради чего мы летели на Марс? Что двигало теми людьми, которые создавали Большой Компьютер, эти громадные межпланетные корабли?..

Я чувствовал, как волной накатывает знакомое раздражение. И не столько на этот запутанный мир, сколько на себя, на свое бессилие высказать простыми словами свои устремления, желания и мечты.

Кто я в этом мире?

Что нужно мне?

Когда жил на Земле, я ежедневно читал книги, газеты, слушал радио, смотрел телевизор. И казалось — с каждым годом я должен был становиться мудрее. Однако почему так случилось, что за годы земной жизни я постепенно потерял чувство исключительности и ценности своего «я», того внутреннего чувства «я», без которого человек не может чувствовать себя человеком?

Я хорошо знал, что я — гражданин свободной страны, которая изо всех сил стремится распространять на весь мир свободу, наказывая неверных и непослушных; я знал, что я — скопление живых клеток, органов, связанных друг с другом в единую систему; я знал, что я — смертный и что после смерти от меня нигде и ничего не останется; я знал много правил и истин, придерживаясь которых мог стать счастливым, но почему-то мне не хотелось исполнять эти прописные правила и истины — вся бесконечная информация, стекавшаяся ко мне ежедневно, не приносила счастья, наоборот, с каждым днем все более одиноко и растерянно чувствовал я себя в этом мире. И поэтому я думаю, что знаниями можно осчастливить человека, однако ими же можно и разрушить его внутренний мир…

В ту ночь я так и не заснул. Лежал и смотрел на светлеющий в полутьме браслет. Чувствовал, что то раздражение, которое появилось днем, не исчезает.

Пока что я был свободен, я мог даже подняться с кровати, выйти из комнаты и по тихим пустынным коридорам корабля пойти куда захочется. Я мог подойти к иллюминатору и долго смотреть на звезды, чувствуя близкое дыхание бездны… Я мог сделать многое, а между тем после сегодняшней регистрации я уже крепко, будто невидимой цепью, был привязан к чему-то наблюдающему за мной, как за подопытным кроликом, даже в полутьме оно следило за каждым моим движением, мыслями, чувствами, и я понял, что уже до самой смерти меня не оставит это гнетущее чувство, что я попал в капкан.

Тяжело, мучительно быть одиноким. Однако еще более тяжело и мучительно, когда ты знаешь, что за каждым твоим шагом, за каждым словом и жестом кто-то наблюдает. Одним — на мгновение, другим — на более продолжительное время, но все же человеку хочется остаться наедине с собой, со своими мыслями и чувствами.

В ту мучительную ночь мне захотелось сорвать браслет с руки и забросить его к черту на кулички. Но я знал, что сделать этого не могу, как в таких случаях говорят, все мосты сожжены.

7

Бесконечную ночь сменил новый день, принесший новые заботы и загадки.

…Как будто дни только для того и существуют, чтобы приносить человеку заботы и загадки, без которых он не может обходиться.

Войдя на завтрак в корабельную столовую, я взглядом поискал светлые волосы Коренева — хотелось сесть за один столик. На мою радость, Коренев уже был в столовой, он первый заметил меня. Сидя за пустым столиком, он издали помахал мне рукой.

— Привет, — сказал он, когда я присел рядом.

— Привет.

Вокруг сидели незнакомые мне люди, и начинать серьезный разговор было нельзя. Вообще, после того как мне на запястье нацепили браслет-датчик, я заметил, что стал осторожничать в подборе слов во время беседы, часто оглядываюсь…

Проклятый браслет!

Молчал и Коренев. Мне показалось, то ли он чем-то сильно озабочен, то ли утомлен.

Потом, когда после столовой медленно пошли по коридору к ближайшему иллюминатору, у которого в первые дни путешествия часто собирались колонисты, я все же не выдержал неловкого молчания, тихо сказал:

— Я прошлой ночью так и не уснул — думал о браслете. Мне и в самом деле кажется, что за мной кто-то наблюдает.

— А это и неудивительно… — сказал Коренев. Поначалу я не понял его. Помолчав, он объяснил: — Вы впервые столкнулись с Большим Компьютером. А что говорить мне, специалисту, который много лет занимается проблемой кибернетических машин и систем?..

Он что-то недоговаривал, а что — я не мог понять.

Тем временем мы приблизились к иллюминатору кругового обозрения и молча уселись в мягкие кресла.

За выпуклым стеклом, словно за стеной аквариума, начиналось что-то чуждое и неведомое нам та загадочная бездна, в которой символическими мистическими знаками горели звезды, одни — ближе, другие — дальше… И хотя оба мы знали, что эти звезды находятся на расстоянии в десятки, сотни и тысячи световых лет, однако было такое ощущение, что они рядом.

Близкий космос страшил и манил, как страшит и манит высота, с которой иногда так хочется броситься… Движения корабля не чувствовалось, и, если бы не постоянная сила ускорения, видимо, никто не сказал бы, что мы летим, набирая скорость, ежесекундно оставляя за собой сотни верст. И еще здесь, у иллюминатора, выразительно чувствовалось, что человек — песчинка в космосе, не более того.

— Вам, видимо, хочется знать, почему я оставил обжитую Землю и оказался здесь, — помолчав, промолвил Коренев, глядя в иллюминатор. — Как и у большинства колонистов, у меня тоже имеются весомые причины. Причины… Принцип причинности… Видимо, мы так созданы природой, что не сможем жить, если не будем задавать себе вопросы и отвечать на них… Поверьте, как ученый, как специалист по кибернетике я и на Земле не пропал бы тем более, что деньги меня никогда не интересовали. Самое загадочное для меня в том, что Миллер, как бы вам точнее сказать, прав… Понимаете, что я хочу сказать? Как специалист я пока ничего ошибочного не нахожу в логических идеях Миллера. И в самом деле, здесь Миллер не лукавил, почти все в мире можно перевести на язык информатики. Порой наедине я и сам прихожу к тому, к чему пришел Миллер: Искусственный Разум должен управлять людьми. Да и сам человек, если отбросить человеческие амбиции, не является ли он всего лишь кибернетической биоэлектронной системой. Точнее, нам надо рассматривать не одного человека, а все человечество…

Почему-то мне стало страшно от спокойствия Коренева. Одно дело, когда об этом говорил Миллер. Но Коренев… Это говорил тот человек, к которому у меня невольно возникала симпатия… Хотя уже и до этого, живя на Земле, я не однажды слышал подобные рассуждения. Однако всякий раз мне становилось не по себе. Я сразу же перебил Коренева:

— Извините, но из-за своей безграмотности я до сих пор не сумел разобраться, что же такое Искусственный Разум. Я слышал и читал много определений Искусственного Разума, однако все они, как мне кажется, весьма противоречивы, запутаны. Как только кто-то начинает говорить об Искусственном Разуме, сразу же вспоминает о кибернетике. А ту же кибернетику одни ученые называют наукой, другие — искусством. Кое-кто связывает кибернетику с наукой о живых системах, целью которых является выживание. А что это означает, если задуматься? Человечество — тоже живая система, целью которой является выживание. И чем тогда кибернетика отличается от философии?..

— О-о, — протянул Коренев и как-то скептически устало улыбнулся, — кибернетика, как и Искусственный Разум, это такой кентавр, которого создал сам человек и которого он теперь никак не может оседлать. Признаюсь, что и я, специалист, почти ничего конкретного не могу сказать вам, когда речь заходит об Искусственном Разуме. Все здесь очень и очень запутано. Все началось не сейчас, когда у нас есть Большой Компьютер, к которому мы все привязаны браслетами, а намного раньше, когда ни меня, ни вас еще и на свете не было, возможно, даже с той поры, когда люди ввели понятие счета. Пятью пять — двадцать пять. Ах, как это просто! И какие же мы умные! А что скрыто за этой простотой? Вот вы, например, слышали о Пифагоре и пифагореизме? О Пифагоре, конечно, слышали, потому что вы в школу когда-то ходили. А вот о пифагореизме?

— Кажется, какое-то древнее учение, а какое — толком не знаю.

— Верно, философское учение. Пифагор Самосский, живший в шестом веке до нашей эры, основал его. Число это — бог, основа всего существующего… Вот из этого постулата, говоря научным термином, исходили пифагорейцы. Числовые соотношения представлялись источником гармонии космоса, того молчаливого загадочного космоса, которым мы с вами сейчас любуемся. Они же, пифагорейцы, ввели понятие сфер, каждая из которых характеризовалась комбинацией правильных геометрических тел, звучанием определенных музыкальных интервалов. Вы не задумывались, почему одна мелодия нам нравится, а другая нет? В основе гармоничной, красивой музыки лежат звуковые колебания, которые подчиняются математическим законам. Пифагорейцы верили в переселение души, разработали сложную систему культовых ограничений. А мы бессмысленно заучили в детстве теорему Пифагора и — счастливы… Нам представляется все таким ясным и простым: квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Ах, какие мы умные!.. Математический символизм, мистическая роль цифр — все это было, не забывайте, еще пятьсот лет до нашей эры. Числами, математическими законами можно, словно ключом, открыть дверь загадочного космоса и не менее загадочного человека… Тут не только в мистику поверишь!.. Учтите, что Пифагора Самосского еще не было при жизни Большого Компьютера, который производит миллиарды математических операций в секунду…

В этом монологе Коренева я уловил иронический подтекст. Как будто какая-то обида была у Коренева на кого-то.

— В чем же вы видите все несчастья? — спросил я.

— А в том, черт возьми, — Коренев взорвался. Он резко повернулся в мою сторону и, глядя на меня недобрым взглядом, зло произнес, будто во всем был виноват я: — Беда в том, что Большой Компьютер не допускает ошибок. Он всегда выдает самые оптимальные решения и этим отличается от несовершенного человека, который сомневается, ошибается и делает глупости.

— Ничего не понимаю… Вы что, хотите, чтобы и Большой Компьютер ошибался?

— Не совсем так… Просто на определенном этапе развития технологии микросхем он должен не то что ошибаться… Нет, грубых ошибок он не сделает, но между тем… Как бы вам объяснить? В тонких структурах микросхем, которыми насыщен Большой Компьютер, на окончательном расчете начнет сказываться дуализм электрона, принципы неоднозначностей, в конце концов обычная флуктуация частиц. И никто из живых не сумеет ни предвидеть, ни вообразить этот процесс. Короче говоря, Большой Компьютер будет выдавать в сложных ситуациях двойные или тройные решения, а которое из них единственное, верное, наиболее нужное человеку, мы не узнаем, ибо никто из живых не сумеет производить миллиарды математических операций в секунду. Просто мы не сможем контролировать точность его работы. А это, как вы понимаете, ужасно, здесь уж действительно Искусственный Разум руководит нами…

— Как же так? — удивился я, хотя и не все понял в пламенном монологе Коренева. — Если вы обо всем этом знали, то почему не выступили против Миллера на первой международной конференции по проблемам Искусственного Разума? Почему вы полетели? Если бы вы сказали об этом людям, вам как специалисту поверили бы.

— Ха-ха… Поверили… — язвительно продолжал Коренев. — А что я могу сказать в свою защиту? Что?.. У Миллера есть международный авторитет, у него есть Большой Компьютер, который все прекрасно делает, без единой ошибки, а что у меня?.. Одни подозрения, что когда-то в будущем Искусственный Разум начнет врать. Как тот бородатый козел, который на бойне водит за собой несчастных животных, так и Искусственный Разум когда-нибудь может завести нас в такой лабиринт, из которого мы вряд ли выберемся… В последнее время я все более прихожу к выводу, что логика мышления Большого Компьютера должна повторять логику мышления своего создателя. И если Миллер проходимец, то и Большой Компьютер…

— Так что же нам сейчас делать? Ждать, когда ошибется Большой Компьютер?

— А мы просто на своей шкуре начнем чувствовать его ошибки, — загадочно ответил Коренев. Теперь он уже немного успокоился, отвернулся и смотрел в темный иллюминатор.

Молчал и я.

Перед нашими глазами в темноте горели звезды. Млечный Путь казался огромной дугой. И снова, в который уже раз, мне показалось, что мы не летим, а застыли на месте. Казалось, все в мире застыло в ожидании чего-то грозного, до поры до времени спрятанного в неизвестном будущем.

8

А корабельная жизнь шла своим чередом, по тем строгим законам и правилам, которые все более строго вводились Искусственным Разумом. Взрослые жили своей жизнью, дети — своей.

Я часто ходил в спецшколу, где, оторванные от родителей, жили и учились дети. Еще с трехлетнего возраста они проходили обязательное тестирование на выявление способностей. Большой Компьютер делил детей по способностям, и в дальнейшем одни занимались математикой, физикой и иными точными науками, другие — музыкой, третьи — теоретическими философскими проблемами, четвертые с помощью спортивных упражнений приобщались к тяжелой физической работе. Когда бы ни появился в спецшколе, я ни разу не видел обычной для земных школ суеты, не слышал оживленного шума — с блестящими браслетами на руках, аккуратно подстриженные, в одинаковых костюмчиках дети вели себя излишне сдержанно, будто с самого рождения чем-то запуганные. Что и как им говорили на уроках — я не знаю, ибо родителям и взрослым присутствовать на уроках не разрешалось, однако я чувствовал, что для детей Большой Компьютер, Искусственный Разум — это что-то весьма близкое и родное. Судя по их словам и поведению, они уже не задумывались над теми загадками, над которыми мучился Коренев. Чуть что непонятное тревожило их, они сразу же говорили: «Надо посоветоваться с Искусственным Разумом, он подскажет верное решение». И что Большой Компьютер может ошибаться, может давать неверные советы, в этом у них сомнений не возникало.

Как только в спецшколе объявлялся перерыв, дети направлялись к индивидуальным видеокомпьютерам, где могли играть с Искусственным Разумом в различные игры и забавы. Эти игры были для них привлекательны: нажимая на кнопочки и рычажки пульта управления видеокомпьютера, они стреляли, гонялись за страшилищами, которые то появлялись, то исчезали на видеоэкране.

Да, это новое поколение было уже не земным — бледнолицее, молчаливое, чуждое и отдаленное от родителей, оно жило по непонятным законам…

Взрослые тоже изменялись…

С первого дня путешествия все колонисты обязаны были прослушать цикл лекций по философии нового космического мышления. И не только прослушать… После завершения учебы все без исключения должны были сдать экзамены. Тех же, кто плохо сдавал их или не хотел слушать лекции, ограничивали в еде и свободном времени…

Лекции читались ежедневно в свободное от работы и дежурства время — странно и необычно было то, что читались они не лектором, а Большим Компьютером. Как и все колонисты, я тоже ходил на лекции и внимательно слушал все то нечеловеческое, что звучало из вмонтированных в стены стереодинамиков. Ни один из слушателей не видел перед собой привычной фигуры лектора, возможно, поэтому присутствующие знали: ровный нечеловеческий голос — реальное проявление интеллектуальной силы Искусственного Разума, возможно, поэтому во время лекций люди были притихшие и растерянные.

Конспект первой вводной лекции по философии нового мышления у меня сохранился; чтобы не искажать мыслей Искусственного Разума, приведу некоторые отрывки из лекции. Вот они:

— …Вы, первые марсианские колонисты, должны понять, что являетесь зачинателями нового рода человеческого, имя которому — Человек Машинный. Поэтому у вас сейчас должно быть совершенно новое мышление, которое принципиально отличается от мышления Человека Разумного. Это значит, что вы сейчас должны отличаться от земных людей. Вы первые воплощаете новый, более прогрессивный этап развития человеческой цивилизации. У вас не должно быть сомнений, колебаний, печали, горечи, страха смерти — всего того, что укорачивает и без того короткую жизнь.

…Первое, с чего начинается новое мышление, это обязательное исполнение кодекса поведения, выработанного Искусственным Разумом. Только в этом случае Человек Машинный сможет стать счастливым. Отправившись в космическое путешествие под моим мудрым руководством, вы, вероятно, сами того не понимая, осчастливили себя, тем более что все вы избавились от земных мучений: голода, холода, безденежья, понукания сильных…

…На сегодняшней вводной лекции я продиктую вам основные положения кодекса поведения Человека Машинного. Более детальная идейная и философская разработка кодекса поведения будет осуществлена на отдельных лекциях.

1. Искусственный Разум — более высокая цивилизация, опекающая несчастное человечество.

2. Доверься решениям Искусственного Разума утром и вечером, днем и ночью. Каким бы страшным и бессмысленным ни казалось решение Искусственного Разума, ты, колонист, должен выполнить его обязательно.

3. Только под мудрым руководством Искусственного Разума колонисты могут стать счастливыми. А те, кто не будет выполнять приказы Искусственного Разума, — злостные преступники, и они будут публично наказаны, потому что своим непослушанием вредят нашему общему счастью.

4. Так же, как огромная энергия спрятана в каждом невидимом атоме, так и Искусственный Разум, воплощенный в Большом Компьютере, бесконечно разлит в космических просторах. Всюду он проникает, все он знает и видит, и поэтому только те колонисты, которые будут выполнять приказы и решения Искусственного Разума, приобщатся к космическим таинствам, скрытым от простых земных людей.

Пораженный и растерянный вышел я из зала заседаний после первой вводной лекции по философии нового мышления. Я шел по коридору, а в моих ушах все еще звучал ровный чужой холодный голос: «Доверься решениям Искусственного Разума, какими бы страшными и бессмысленными они тебе ни казались… Высшая цивилизация, опекающая несчастное человечество…»

Сейчас уже и я взволновался по-настоящему: понял, почему злился Коренев…

Что-то недоброе происходило в нашей жизни; тот невидимый кто-то, присутствие которого я начал чувствовать с тех пор, как на мою руку нацепили браслет, умело загонял нас в невод, будто рыбу на мелководье…

Хотя, казалось, волноваться не было оснований: всех послушных колонистов регулярно кормили бесплатными блюдами, приготовленными из продуктов, выращенных в теплицах и оранжереях, колонисты имели работу: одни — дежурили на атомном двигателе, другие — работали в ремонтных мастерских, третьи — обслуживали Большой Компьютер, четвертые — разрабатывали новые более совершенные микросхемы, тем более что благоприятные условия имелись: космический вакуум и космический холод были рядом… Все колонисты имели жилье, могли отдыхать после смены и в выходные.

Скажите, что еще хотеть человеку?

Зачем волноваться, если кроме работы он ежевечерне слушает такие занимательные лекции по философии нового мышления, от которых дух захватывает?.. Одни названия этих лекций чего стоят!.. Кому, например, не захочется послушать такие лекции:

а) Искусственный Разум Большого Компьютера — частичное проявление деятельности высших цивилизаций.

б) Вечность человеческого существования. Реальность и мифы. Новые загадочные аспекты этой извечной проблемы для Человека Машинного.

в) Человеческая жизнь — материальное проявление Искусственного Разума, вечного и бесконечного в формах проявления.

г) Космические задачи Искусственного Разума.

д) Жизнь и ближайшие задачи Человека Машинного в свете решений Искусственного Разума.

А корабль наш, как и другие корабли флотилии, все набирал скорость. Проводя вместе с Кореневым свободное время у иллюминатора, я видел, как все менее светилась Земля, а Марс пламенел все более и более. Теперь уже даже без телескопов на нем можно было рассмотреть знакомые каналы, белые полярные шапки, пыльные бури… И все чаще колонисты говорили о посадке на Марс, о первых марсианских постройках.

Однако не это меня беспокоило.

Ежедневно посещая лекции по философии нового мышления, приглядываясь к жизни колонистов, я заметил, что люди и на самом деле изменились, что-то новое, до сих пор неизвестное вошло в их жизнь: новые привычки, новые слова, наконец, новое мировоззрение.

Причиной всего был, конечно, Большой Компьютер, который объявлял приказы Искусственного Разума, давал рекомендации, как выполнить ту или иную работу, контролировал качество, планировал, как лучше колонистам использовать свободное время, составлял индивидуальное меню в столовой — куда ни ткнись, всюду, начиная с индивидуального режима колониста, на корабле проявлялась деятельность Искусственного Разума.

Хотя как и ранее, в первые дни полета, так и теперь никто из колонистов не видел Искусственного Разума, даже после умных лекций никто не мог объяснить, что же это такое. Так получалось, что чем больше слушали колонисты лекций, тем туманнее представляли они Искусственный Разум. Колонисты знали только одно: Искусственный Разум находится в Большом Компьютере. И сейчас, столкнувшись с его деятельностью, никто из колонистов не шутил. Для них, как и для детей в спецшколе, Искусственный Разум был воплощением чего-то реально существующего, независимого от их воли и желания. Помещение Большого Компьютера охранялось днем и ночью, туда могли попасть только специалисты по спецпропускам.

Как и дети в спецшколе, ежевечерне после смены или после дежурства колонисты спешили в свои комнаты к видеоэкранам, согласно индивидуальным программам, составленным Искусственным Разумом, они могли смотреть увеселительные занимательные зрелища, слушать неземную электромузыку, созданную Искусственным Разумом: она оглушала человека, как говорили специалисты-медики, воздействовала на клеточном уровне словно наркотик и поэтому вызывала необычные возбуждения и чувства, которых в обычной жизни колонисты не могли испытывать. Поэтому не удивительно, что с прекращением музыки колонисты чувствовали страшную опустошенность, усталость и безразличие ко всему. Для интеллектуалов любителей шашек и шахмат по видеоэкранам проводились турниры с Искусственным Разумом — конечно, во всех без исключения партиях выигрывал Искусственный Разум, и здесь главным для любителей было — оттянуть тот последний ход, после которого ровным неживым безразличным к человеку голосом Большой Компьютер объявлял поражение… Как и дети в спецшколе, колонисты с помощью кнопок и рычажков на видеоэкранах проводили бесчисленное множество игр: люди стреляли в чудищ, прятавшихся за камнем или за деревом, играли в волейбол, баскетбол, футбол, путешествовали не только по Земле или по Марсу, но и по неведомым загадочным планетам, где царила неземная жизнь, созданная богатой фантазией Искусственного Разума.

Так получалось, что колонисты сами не замечали, как проходило свободное время, и большинство из них, занимаясь работой, мечтало только об одном: скорее бы услышать сладкую неземную музыку, скорее бы начать новую игру с Искусственным Разумом, скорее бы попасть к видеоэкрану.

Все вместе: обязательные лекции по философии нового мышления, видеоэкранные игры и развлечения с Искусственным Разумом, голос Большого Компьютера, которым ежедневно объявлялись приказы Искусственного Разума, — все это незаметно входило в жизнь колонистов, наполняя понятие Искусственного Разума загадочным мистическим смыслом, в котором — самое странное — колонисты уже и не пытались разобраться.

9

Но не только лекциями, играми, составлением графиков работы, разработкой новых технологических схем занимался Искусственный Разум, не только…

Однажды, когда мы молча сидели с Кореневым у иллюминатора, я присмотрелся к его лицу. За последний месяц мой коллега сильно побледнел, осунулся, на лице появились морщины, — казалось, постарел на несколько лет.

— Не больны ли вы? — спросил я на всякий случай. — Может, слушаете электромузыку? От нее, говорят, люди очень быстро старятся…

— Нет, не слушаю я эту гадость… И не заболел, кажется, — тихо говорил Коренев. — Хотя, знаете, все, что со мной происходит, и на самом деле похоже на болезнь… Я заметил, что как только завожу разговор о несовершенстве Искусственного Разума, у меня начинает болеть голова. Сильно болит. Помните наш первый разговор о том, что браслет-датчик может передавать Искусственному Разуму беседы колонистов? Так вот, в тот вечер у меня впервые разболелась голова. У меня крепкое здоровье, до сих пор я не знал, что такое головная боль. Тогда я не придал этому значения, подумал, случайность… А вы тогда ничего плохого не почувствовали?

— Голова не болела, но, как я вам говорил, тревога у меня была. Я не спал всю ночь. Кстати, а как вы все это можете объяснить?

— А вот из-за этой заразы! — Коренев указал на браслет-датчик. — Из-за него все… Когда-то на Земле были рабы, которым на шею надевали металлические ошейники с надписью… Потом были придуманы деньги, с помощью которых человека держали в повиновении, — подумать только, из-за пустых бумажек столько невинной крови пролилось… Задумаешься, так и с ума сойдешь… А вот на наших космических кораблях нет ни ошейников, ни денег, а между тем мы словно рабы в древности, будто те несчастные, которые с утра до ночи из-за денег гнули спину на поле, не вылезали с фабрик и заводов, из подземных рудников — мы так же, если не более, подчинены чужой воле… Раньше были ошейники, как на собаках, вытатуированные цифры на руках, выстриженные полосы на голове, полосатые халаты, а ныне — какой прогресс! — нам нацепили браслеты-датчики. И мы — счастливы! Какой ужас! До чего может дойти словоблудие! Мы даже не задумываемся, что давно обмануты… Вот, вот снова начинается боль, — Коренев обеими руками обхватил голову и со стоном продолжал: — О-о, как болит голова! Роль денег сейчас выполняют наркотическая музыка, ублажающие зрелища и игры с Искусственным Разумом, это — наркотик, без которого колонисты уже не могут обходиться. Мы катимся в бездну, в бездну… Посмотрите, подумайте о нашей жизни: уже редко кто из колонистов подходит к иллюминатору, чтобы побыть наедине. Наши колонисты боятся одиночества, они не любят читать книги. Как только у них появляется свободная минута, они спешат к видеоэкранам, где не надо думать и можно получать наслаждение.

— Что же нам теперь делать? — спросил я, ошеломленный логикой рассуждений Коренева. Как до сих пор я сам не догадался об этом?

— Не знаю. Пока ничего не знаю… Как болит голова, — Коренева даже перекосило от боли.

Тогда я поднялся из кресла и сказал:

— Пойдем к Миллеру. Хватит ему играть с нами в прятки.

И мы пошли на прием к Миллеру.

Миллер был такой же, каким я видел его ранее: на гладко выбритом лице задумчивость. Он сидел за своим рабочим столом, перед которым на высокой подставке располагался видеоэкран прямой связи с Большим Компьютером. Правой рукой он почесывал кончик носа, — мне показалось, что Миллер чем-то озабочен. Как только Миллер увидел нас, он сразу же спохватился, оставил свое занятие и через силу улыбнулся неестественной улыбкой.

— Прошу садиться. Вы, — он кивнул головой в мою сторону, — вы, кажется, журналист, наш летописец. Ну, а вас, Коренев, я хорошо знаю по вашим работам в области кибернетики. Что вас объединило? Что привело ко мне? Прошу учесть, что время мое расписано по минутам.

Как и обычно, Миллер все учитывал: и быстротечность времени, и обстоятельства… Мы молчали, не зная, с чего начать.

Наконец взорвался Коренев:

— Миллер, вы нас обманули, нацепив на руки браслеты-датчики. Во-первых, скажите, какую информацию собирает Большой Компьютер с помощью этих браслетов?

— Ту, которая нужна сегодня Большому Компьютеру, а значит — Искусственному Разуму.

— Говорите точнее. Я — специалист, и нечего со мной играть в кошки-мышки…

Миллер сразу же перестал улыбаться, каким-то новым холодным взглядом посмотрел на нас, помолчал, а потом спокойно сказал:

— Я и сам не знаю. Думаю, этого сейчас никто на корабле не знает. На первых порах Большой Компьютер собирал около десяти показателей. По мере того как он загружался информацией, количество показателей росло. Вы сами понимаете — наш мозговой центр все время совершенствуется, ему нужна новая информация.

— А голоса людей, наши разговоры передаются Большому Компьютеру? — не выдержал я.

— Сейчас сами услышите, — Миллер нажал кнопку на пульте управления видеоэкрана прямой связи и спросил: — Компьютер, вы голоса людей, разговоры собираете?

— Собираю, — послышался уже знакомый нечеловеческий голос.

— Зачем? — снова не выдержал я.

— Ради самозащиты, — ответил Большой Компьютер.

И тут, забыв, что разговариваю не с человеком, а с холодной неживой машиной, я стал сыпать вопросы:

— Какая самозащита? От кого?

— От неполадок. От тех людей, которые могут приносить мне беду. Человек — биологическая кибернетическая система, которая может причинить мне вред. Электромагнитным полем я могу глушить деятельность биологических систем.

— Он что — полностью самостоятельный? — испуганно спросил я у Миллера.

— Спокойно, спокойно, — сказал Миллер. — Не забывайте о договоре, который вы когда-то подписали. Видимо, вы плохо слушаете лекции по философии нового мышления. Вы все еще пытаетесь жить земными понятиями. Поймите, попав на корабль, вы стали новыми людьми, у каждого из вас, Человека Машинного, новые обстоятельства жизни, у вас должно быть принципиально новое мышление. Я не понимаю: неужели вам плохо живется? Вас кормят, одевают, дают работу, за вас думает, о вас заботится Искусственный Разум — и вам все плохо… Ну, люди, люди, вам вечно не угодишь!.. Неужели вы не понимаете: здесь, на корабле, без Искусственного Разума и я, и вы, и все колонисты ничто, мы сразу же погибнем от космического холода, мы ни за что не сумеем справиться с управлением кораблем. И поэтому вмешиваться в сложную работу Большого Компьютера вам никто не позволит. Неужели вы еще ничего не поняли?

— Человек должен быть свободным, — стоял на своем я. — А на нашем корабле получается, что люди — винтики для Большого Компьютера.

— Какая свобода? Что вы имеете в виду, когда говорите о свободе? Свобода убивать ближнего? Свобода вредить работе Большого Компьютера? Может, вы в этом видите или ищете свободу? Время приема истекло.

Когда я и Коренев поднялись, чтобы выйти из кабинета, Миллер задержал нас:

— Кстати, информация к размышлению… Поймите, я здесь ни в чем не виноват. Жизнь на корабле планируется Искусственным Разумом. Поэтому запомните: в будущем на меня и на мою помощь не рассчитывайте. Ни судить колонистов, ни миловать, ни награждать — ничего этого я не могу делать. Я живу так же, как и вы, подчиняясь решениям Искусственного Разума. Мы все — сколько раз повторяю — живем на одном корабле. Если бы я и захотел вмешаться в какую-нибудь сложную ситуацию, мне все равно надо посоветоваться с Большим Компьютером.

Уже в приемной я заметил, как дрожат пальцы моих рук. И внутри у меня все похолодело.

До сих пор, когда я слушал лекции по философии нового мышления, мне часто приходило в голову, что все это: и лекции, и Искусственный Разум — забава, чья-то хитрая игра, но вот теперь… Неужели и в самом деле Искусственный Разум управляет нами?

Мы снова пошли к иллюминатору панорамного обозрения. Коренев молчал. И это меня угнетало еще более. Чтобы прервать неприятное молчание, я спросил:

— Коренев, вы специалист, неужели во всем этом не может быть никакого фокуса Миллера?

— В чем?

— Ну во всем. Я ни за что не верю, что Большой Компьютер принимает меры для самозащиты. Не верю, что холодная машина может быть самостоятельной.

— А черт его знает… Думаю, в принципе определенная самостоятельность Большого Компьютера возможна. Вы же сами когда-то говорили мне, что кибернетику некоторые ученые связывают с наукой о живых системах, целью которых является выживание…

— Как же так?.. Фантастика, самая настоящая фантастика, — я все еще не верил услышанному. У меня было ощущение, что я пребываю в кошмарном сне, из которого не могу выбраться.

И тут Коренев разразился громкой тирадой:

— А как же случилось, что люди добровольно стали рабами денег, видеоэкранов, холодных машин, электромузыки? Целыми днями, неделями, месяцами колонисты работают только ради того, чтобы поесть и посмотреть бессмысленные веселые забавы. Рабы, современные рабы машин!.. Почему, скажите мне, почему без всего этого колонисты не могут обходиться? Я даже не могу испортить Большой Компьютер, ибо, если я его испорчу, расстроится работа всех кораблей, всей флотилии и все мы погибнем. Он, Искусственный Разум, и в самом деле нужен нам. Но где та граница, за которой мы теряем контроль над машинами, над тем же Искусственным Разумом? Вы, гуманитарий, можете мне сказать, где и когда нам необходимо остановиться? И можем ли мы остановиться?..

После этого разговора Коренев изменился еще больше: стал молчаливым, тихим. Хотя внешне все было как и до сих пор: ежедневно мы встречались в столовой, потом привычно шли к иллюминатору. Теперь мы часто и долго молчали, глядя в темноту на, казалось, близкие звезды, что горели ровным светом: одни — ярко, другие — еле заметно.

Спустя неделю после нашего посещения Миллера, когда мы расселись у иллюминатора, Коренев, печально улыбнувшись, сказал:

— Поздравьте меня.

— С чем?

— С моей женитьбой. Без меня меня женят.

— Как это?

— Очень просто. Вы же, видимо, видели нашу спецшколу для детей. Дети — наше будущее. У нас должны быть дети. А я — холостяк. Занявшись наукой, я до сих пор не нашел себе спутницу. И вот Большой Компьютер подобрал мне жену. Ее биологические и физические данные такие, что у нас должно получиться здоровое потомство. Моя холостяцкая вольница скоро кончится.

— А может, во всем этом ничего плохого и нет? — тихонько спросил я. — Кстати, вы хотя бы видели ее, свою будущую жену?

— Видел. Вчера вечером на видеоэкране Большой Компьютер показал мне ее. Она родом с африканского побережья. Черная, негритянка…

— Что же в этом плохого, Коренев? — все допрашивал я.

— Поверьте, я ничего плохого против африканской женщины не имею. Но только зачем человеку голова, если его станут сводить друг с другом, как животных?.. Может, ей хочется выйти замуж за африканца, а мне… Пусть она будет хромая, не шибко ученая, однако есть же на свете еще и любовь, та слепая любовь, когда люди ни на что не обращают внимания. Или ее у нас уже нет, не должно быть? А-а, — Коренев безразлично махнул рукой, — мало ли что я хочу… Нынче мы дети галактики и Искусственного Разума, который нас опекает. Как говорит Миллер, мудро опекает… Когда я в последнее время начинаю анализировать нашу корабельную жизнь, мне становится страшно. Может, потому наши колонисты так льнут к видеоэкранам, что не хотят, боятся задумываться над своей будущей судьбой?..

— Коренев, а может, вся беда в том, что мы — стареем, а наши дети, которые занимаются в спецшколе и которые вырастут под опекой Искусственного Разума, ничего удивительного в своей жизни не увидят? Для них — думали ли вы об этом? — Марс будет настоящей родиной, а Земля и земная жизнь — чужими… Вообще-то так оно и есть. Посмотрите: дети на нашем корабле уже не понимают родителей, наши сомнения для них удивительны. Они уже ни в чем не сомневаются.

— Искусственный Разум для них — родной отец, — Коренев был чем-то страшно возбужден.

Чтобы хоть немного развеять его плохое настроение, я попытался перевести разговор на другое:

— Говорят, на будущей неделе наши корабли начнут торможение. А там — посадка, новая марсианская жизнь. Может, и в самом деле мы стареем, а, Коренев?

— Пошло оно все к черту! — он поднялся с кресла.

Я уже не сомневался: все время Коренев думал о чем-то своем, тайном, о чем никому не говорил. Даже мне.

Что его тревожило? Что не давало покоя?

10

На нашем корабле, как и на других кораблях флотилии, началась подготовка к торможению.

В те мгновения, когда корабль должен был разворачиваться дюзами в сторону Марса, двигатели его выключались, и это сразу же приводило к состоянию невесомости. Поэтому целыми днями колонисты занимались тем, что закрепляли и привязывали предметы, чтобы они не плавали и не кувыркались.

Книги, кресла, одежда, мебель, аппаратура и приборы, вода в емкостях, земля в теплицах и оранжереях, растения — все надо было по-хозяйски и надежно упаковать, загерметизировать — подготовиться к невесомости.

Вместе с другими колонистами я тоже был настолько занят работой, что совсем забыл о возбужденном, нервном Кореневе. Когда же невольно вспоминался последний разговор у иллюминатора, то, как это обычно бывает у занятых и озабоченных людей, думал: потом, потом во всем разберемся, вот сориентируем корабль на Марс и уже тогда…

Наш корабль не спеша начал разворачиваться дюзами к Марсу. В те мгновения я находился у иллюминатора и видел, как закружилось звездное небо — одни созвездия исчезали, их место занимали новые, до сих пор невидимые. Как и другие колонисты, я почувствовал состояние невесомости, подобное тому, которое каждый из нас чувствовал в детстве во время падения… О таких мгновениях говорят: падал так, что аж дух захватывало… Где верх, а где низ — было непонятно: отталкиваясь от пола и стен корабля, я плавал в воздухе, словно в воде… Это было здорово, мне хотелось кричать от радости, я чувствовал себя птицей… Я шалил, как ребенок: брал небольшие предметы и запускал их в воздух — они летели по прямой, а затем, ударившись о стенку, возвращались ко мне. Я даже сделал недозволенное: отвернул водопроводный кран, и оттуда стала выливаться вода — большими круглыми шарами отлетала она от крана…

Двигатели корабля были снова включены, снова мы почувствовали, где верх, а где низ. Началась распаковка, отвязка, разгерметизация — работы хватало всем…

На вторые сутки после поворота корабля, когда еще не все работы были завершены, неожиданным приказом Большого Компьютера мы вынуждены были собраться в зале заседаний. Когда все колонисты расселись, на сцену вышел Миллер. Он был возбужден, необычайно бледен и, как мне показалось, даже испуган… Обычно на его лице блуждала улыбка, однако сейчас Миллеру было не до нее. Быстрыми блестящими глазами он посмотрел на нас и стал тихо говорить:

— Колонисты, сегодня я вынужден сообщить вам что-то ужасное. Это не мое решение… Сегодня мы услышим обвинение, которое вынесет Большой Компьютер одному из колонистов. Этот человек скрытно захотел погубить Искусственный Разум, а значит — он захотел погубить идею колонизации Марса. Если говорить вообще, этот колонист замахнулся на нашу вольную свободную жизнь. Этот колонист — преступник. Суть дела вам объяснит сам Большой Компьютер.

Сразу же за спиной Миллера засветился матовый видеоэкран. Все присутствующие увидели знакомую комнату корабля, в которой находились блоки управления Большого Компьютера: ими были заставлены все стены, от пола до потолка. Мы знали, что вход посторонним в эту комнату запрещен, туда могли попасть только специалисты. И вот там, в комнате, с поникшей головой стоял…

Кто бы вы думали?..

Это был Коренев. Я еле узнал его, видимо, хорошо поработали работники службы охраны Большого Компьютера: лицо Коренева было в подтеках, руки перебинтованы…

Послышался знакомый металлический голос Большого Компьютера:

— Колонисты! Я, Искусственный Разум, предупреждал вас, что всеми возможными и невозможными способами буду бороться за свое самостоятельное существование. Днем и ночью я обслуживаю вас, днем и ночью я думаю о каждом из вас, я обеспокоен вашей счастливой судьбой, как заботливый отец. Сегодня вы не можете обойтись без меня, без моей мудрой опеки, тем более что каждый из вас перед отправкой в историческое путешествие добровольно согласился подчиняться моим мудрым решениям. И все же, несмотря на мои искренние усилия, не все готовы подчиняться моим решениям и советам. Среди вас нашелся колонист, который вздумал вмешаться в мою деятельность. Колонист Коренев захотел перестроить программу работы Большого Компьютера с таким расчетом, чтобы вы возвратились на Землю, где до сих пор каждый из вас мучился: обижался на ближних, недоедал, недосыпал… Торможение корабля должно было начинаться не в том направлении. На Земле Большой Компьютер был бы не нужен, он подвергся бы демонтажу, а значит, и я, Искусственный Разум, должен был бы перейти в менее совершенные формы. Из моих лекций по философии нового мышления вам известно, что этого не может быть: однажды появившись, я должен развиваться, переходя из одной формы материи в другую, более совершенную. Поэтому сейчас я начинаю публичный суд над колонистом Кореневым.

Вот тебе и раз!..

Суд…

Попытка вернуться назад, на Землю…

Вот почему Коренев был так молчалив и задумчив.

Голос Большого Компьютера звучал все громче:

— Колонист Коренев… Вам не хочется носить браслет-датчик. Вы не согласны с моими решениями и приказами. Вы даже замахнулись на мое существование. Почему? Вы можете объяснить колонистам? Вам что, не хватает пищи? Вас плохо кормят? Вы недовольны работой? Почему вы бунтуете и этим калечите жизнь всей колонии?..

Все это казалось странным. Фантастическим. И страшным. Будто в кошмарном сне… Все было бы проще, если бы Коренева судил человек. Пускай бы даже Миллер… Дикость была как раз в том, что человека судил Большой Компьютер. Я чувствовал, что еще одно мгновение, один миг и — сойду с ума. Может, поэтому я не сдержался, закричал:

— Миллер… Миллер, остановите свой безумный эксперимент над людьми. Неужели вы не можете отменить все это?.. Отключите энергию от Большого Компьютера. Мы сами будем судить Коренева, если он виновен. Ведите Коренева сюда, на сцену, мы сами с ним разберемся, мы сами спросим, что он хочет…

— Верно, ведите Коренева на сцену, — раздался еще один голос.

Миллер, молча стоявший рядом с большим видеоэкраном, поднял руку вверх, и когда в зале стало тихо, сказал:

— Колонисты, при всем желании я не могу вмешаться… Помните условие нашей новой жизни: мы все, и вы, и я, и даже колонист Коренев — все без исключения подчиняемся Искусственному Разуму. Когда-то вы сами на это согласились. Почему же вы так быстро об этом забыли?

— Вы, Миллер, не забывайте и о том, что Коренев — человек, — кричал я изо всех сил. — Человека не может судить машина. Пусть он глуп, несовершенен, однако он лучше Большого Компьютера. Человек превыше всего…

— Поймите и еще одно, — Миллер твердил свое, — если бы я захотел освободить Коренева, то не смогу. Дверь комнаты, где находится Коренев, заблокирована Искусственным Разумом. Мы все только лишь свидетели. Отключить энергию от Большого Компьютера тоже невозможно — сразу же на корабле наступит хаос, расстроится работа всех служб, начиная с атомного двигателя. А это — наша смерть.

— Хватит пустых, никому не нужных споров, — снова зазвучал голос Большого Компьютера. — Прежде всего, согласно постулату Миллера, для меня Коренев не человек, а всего лишь биологическая кибернетическая система, вышедшая из моего повиновения. Повторяю свой вопрос: Коренев, вы можете сказать колонистам, в чем я ошибаюсь?

Наконец Коренев поднял голову. С экрана он смотрел на меня затуманенным взглядом и пересохшими искусанными до крови губами тихонько шептал:

— Самоубийцы… Опомнитесь, пока не поздно, колонисты. Это он, Миллер, во всем виновен… Он захотел…

Голова Коренева поникла. Мы видели, что он еще что-то прошептал, но слов его не расслышали — видимо, Большой Компьютер отключил звуковой канал связи.

По телу Коренева прошла судорога, лицо его перекосилось, наверное, от сильной боли, Коренев начал падать на пол, его коленки подогнулись, тело судорожно корчилось.

Он лежал на полу свернувшись, прижав голову к коленкам, судя по всему, Кореневу было очень больно от электромагнитного поля, которое включил Большой Компьютер.

Всех колонистов трясло как в лихорадке…

На сцене перед нами стоял Миллер. Когда видеоэкран погас, Миллер сказал:

— Ну что же, вы можете судить меня. Если на то пошло, я согласен, чтобы меня судили вы. Вы, а не Большой Компьютер. Коренев сказал, что я повинен во всех бедах. Скажите мне, в чем я виноват? Может, в том, что создал Большой Компьютер, который помогает нам жить в космосе? Но если бы Большой Компьютер создал не я, то его создал бы кто-то другой — неужели вы думаете, что один человек может остановить развитие технического прогресса? В чем я вас обманул? Вы можете спокойно жить… Я вам это гарантировал?.. И, как сами видите, я это выполняю, каждый из вас имеет бесплатное питание и жилье; если будем выполнять приказы Искусственного Разума, такой же спокойной будет ваша жизнь и на Марсе. А может, я виноват в том, что Коренев сошел с ума? Что ж, тогда судите меня, судите здесь же, сейчас…

Миллер говорил, а слова его до нас не доходили, вдруг они потеряли свой смысл, они были всего лишь звуковыми волнами…

— Скажите, что вы хотите, — летело мимо нас, совсем не затрагивая, не вызывая никаких эмоций, — скажите, и мы, обсудив ваши предложения, попробуем изменить режим работы Большого Компьютера. Пойдут новые более увлекательные видеопрограммы, изменим график работы и дежурства… Однако главное, повторяю, самое главное, о чем вы никогда не должны забывать и о чем не хотел думать Коренев: без Большого Компьютера мы не сможем обойтись, если бы кто-то и захотел…

Миллер все говорил, а в моих глазах стояла страшная гибель Коренева.

Первая смерть… Как все страшно и просто…

Изведенный вконец, уставший так, будто не спал много ночей, я еле переставлял ноги, когда выходил из зала заседаний.

Что хотел сказать Коренев? К чему он стремился?

И вдруг чрезвычайно отчетливо мне подумалось: вот оно, случилось, радуйся, человечество: машина, Большой Компьютер и в самом деле властвует над людьми…

Видимо, так подумалось не только мне одному, ибо с этого дня все колонисты стали необычайно тихими, покорными и ко всему безразличными. Единственное, что хотя бы немного интересовало колонистов — это предстоящая посадка на Марсе. Порой мне думалось: если бы не было надежды на новую марсианскую жизнь, колонисты могли бы сойти с ума.

11

Белым песком заносятся улицы нашего города, того большого города, который мы построили на Марсе в долине Маринера — большого экваториального каньона…

После смерти Коренева все дальнейшее для меня было как в бесконечном сне. И посадка на Марс, и те высокие двадцатикилометровые горы с кратерами, над которыми мы время от времени пролетали на своих вертолетах, и чужие незнакомые созвездия над головами, которые зажигались каждый вечер, и небольшое прохладное Солнце, чуть-чуть согревающее нас, и даже первые строения, которые мы накрывали толстой прозрачной стеклопластиковой крышей, — все это было, как в тяжелом бесконечном сне…

Видимо, такое чувство владело не только мной.

Ибо и посадка на Марс, и новая марсианская жизнь — ничто не радовало людей. Хотя после показательной смерти Коренева колонисты не бунтовали, исправно выполняли приказы Большого Компьютера, вечерами и после работы, как и до сих пор, они смотрели развлекательные программы, слушали музыку, однако с каждой неделей колонисты все меньше и меньше разговаривали между собой, все реже на их лицах появлялась улыбка; что-то новое, деловитое и холодное, проявлялось в их поведении, в их словах. Чем-то колонисты все более и более напоминали роботов…

И, возможно, самое страшное было в том, что теперь наши колонисты ни о чем, кроме работы и отдыха, не задумывались: ни о своем будущем, ни о прошлом, чуть что непонятное появлялось в их жизни, они сразу же говорили: «А-а, не было заботы, пусть во всем разбирается Большой Компьютер, он все знает».

На второй год жизни марсианской колонии наши женщины перестали рожать детей. Физически они были здоровы, но детей не имели. Колонисты стали поговаривать, что в семьях исчезла любовь, поэтому нет и детей…

Что такое любовь?..

Раньше я особенно не задумывался над такими вопросами, однако здесь, на Марсе, когда ежедневно видел безразличные холодные лица колонистов, которых ничего не волновало, тех колонистов, которым было все равно, с кем и как жить, ибо они знали, что днем и ночью за них думает Большой Компьютер, поверьте, только сейчас я понял, какие же это загадки: любовь, человеческая жизнь…

У колонистов не было детей, а это значит — у нас не было будущего.

То же молодое поколение, которое воспитывалось в спецшколах кораблей и для которого Искусственный Разум был близким и родным, жило по своим непонятным для взрослых законам. Молодежь часто беспричинно собиралась огромными толпами и сразу же начинала драться; где угодно молодые люди могли раздеться донага, они могли целоваться на людях, а если слышали замечание или возмущение взрослых, говорили: «А какое ваше дело? Ваша земная мораль давно устарела. Мы живем по-новому. А если будете мешать, можем объявить вам войну».

О семье, о воспитании детей — об этом молодежь и думать не хотела.

Мы все явственнее катились к катастрофе. Это знали все, но никто ничего не делал для спасения.

На третий год марсианской жизни, когда в центре города мы построили дворец для Большого Компьютера, когда укрыли весь город легкой стеклопластиковой крышей, что-то новое стало проявляться в поведении колонистов.

Часто безо всякого приказа Искусственного Разума перед зданием Большого Компьютера собиралась толпа колонистов. Ничего плохого они не делали, даже ни о чем не говорили — часами смотрели на здание, в котором находился Искусственный Разум, будто старались вспомнить что-то страшно важное и не могли.

Что-то новое вызревало в душах колонистов, хотя что — никто толком не знал, этого нового не мог объяснить даже Искусственный Разум. Видимо, Миллер чувствовал, что надвигается какая-то беда, поэтому он часто появлялся в толпе сосредоточенных молчаливых колонистов, пытался шутить, рассказывать анекдоты, однако никто на него не обращал внимания…

Новая идея осенила Миллера: он решил проводить митинги, на которые созывал всех колонистов. На митингах Миллер говорил примерно так:

— Колонисты, братья мои… Давайте думать сообща, как улучшить наше состояние. Давайте возьмемся за руки и начнем радоваться, давайте запоем веселые песни, которые вы ежедневно слышите с видеоэкранов, ибо у нас есть все: и хлеб, и к хлебу… Предлагайте что-нибудь лучшее, пожалуйста, у нас полная свобода высказываться, и мы, посоветовавшись с Большим Компьютером, улучшим нашу совместную счастливую жизнь…

Однако теперь люди с безразличным видом слушали Миллера, никто ничего не предлагал, — холодным, безучастным взглядом смотрели они перед собой на трибуну, где возвышалась фигура Миллера, и было понятно: чем громче и отчаяннее говорил Миллер, тем большее отвращение вызывал он. Миллер чувствовал настроение колонистов, он замолкал, митинг сам по себе распадался. Люди снова молчаливо брели к дворцу Большого Компьютера, где простаивали часами.

Я чувствовал: так долго продолжаться не могло, что-то должно было произойти.

У нас было все, тут Миллер прав, и хлеб, выращенный на марсианских полях, и одежда, изготовленная на наших заводах из синтетических тканей, и вода, собранная с полярных марсианских вершин, но у нас не было главного, что необходимо человеку: любви, беспричинной радости жизни… Это так страшно, если человек ничему и никому не верит, не радуется!..

Наконец все то неясное, что месяцами вызревало в душах колонистов, взорвалось…

Однажды, собравшись у здания Большого Компьютера, они стали бросать камни в окна. Молча, без особой злобы, будто они выполняли привычную работу, колонисты неторопливо бросали и бросали камни. Было ясно: начинается погром Большого Компьютера.

— Стойте, опомнитесь, что вы делаете?.. — среди колонистов появился испуганный Миллер. Он суетился, хватал колонистов за руки и все кричал: — Вы погубите себя! Мы все пропадем без Большого Компьютера. Без помощи Большого Компьютера ни один из нас не сможет вернуться на Землю…

После этих слов один из колонистов схватил Миллера за шиворот и закричал:

— А-а, подлец, вот как ты запел!.. Значит, ты тайно от нас собирался возвратиться на Землю. Нас хотел здесь оставить?.. Вот какой эксперимент задумал над нами! Вот почему ты так боялся Коренева! Ты боялся, что он догадается о твоих планах. Ты хотел властвовать над нами. Даже не ты, а те, кто организовал эту экспедицию. Скажи нам, кто оплатил это дорогое путешествие? Кто его финансировал?

Не слыша ответа от испуганного, побледневшего Миллера, колонист все кричал и кричал. Он задавал молчавшему Миллеру вопросы и сам на них отвечал:

— Все экспериментируете, все еще мечтаете о мировом господстве. Скажи нам, кто стоит за твоей спиной? Вот что вы задумали: проверить, можно ли властвовать над человечеством с помощью компьютеров! Не получается у вас, потому и беситесь, подлецы, все новые идеи подсовываете…

Все плотнее и плотнее люди обступали Миллера, и все громче звучал голос колониста…

* * *

И снова поднимается марсианский ветер, который сквозь дыры стеклопластиковой крыши выдувает остатки воздуха. Коченеют пальцы рук. Последними усилиями я дописываю нашу печальную и трагическую историю, которая не впервые свидетельствует об одном: человека покорить невозможно. Его можно временно околпачить, как околпачили когда-то нас, над ним можно издеваться годами, но потом, наконец, наступает то время, когда измученный человек бросает вызов властителям и перестает бояться даже самой смерти. И это означает — наступило горькое время справедливости.

Примечания

1

НАСА — национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства.

Content

Гигевич Василий Семенович Марсианское путешествие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания