Гигевич Василий Семенович

Полтергейст

Невероятная, но правдивая история

в документах и фактах,

случившаяся в Березове,

расположенном недалеко от Житива.

Гамлет: Вы с ним говорили?

Горацио: Говорил,

Но он не отвечал, хотя однажды

Он поднял голову, и мне казалось,

Как будто он хотел заговорить;

Но в этот самый миг запел петух;

При этом звуке он метнулся быстро

И стал невидим.

Гамлет: Это очень странно.

Горацио: Как то, что я живу, принц…

В.Шекспир. «Гамлет, принц Датский»

Глава первая

Переполох и растерянность Любы Круговой.

Юзик возвращается домой и пытается восстановить порядок. Чрезвычайное происшествие, которое путает планы Юзика.

Теплым августовским вечером из березовской хаты как ошпаренная выскочила женщина лет сорока — без платка, в расстегнутом халате, открывавшем белизну незагоревших ног. Женщина была в мягких домашних тапочках, удобных для чистой хаты, а не для двора, где грязь и песок. Стремглав слетев с высоких бетонных ступеней веранды, она по асфальтовой дорожке бросилась к невысокой, в рост человека, металлической калитке, которая вела на улицу. Взявшись за щеколду, она вдруг сообразила, что в таком виде появляться на людях нельзя. Женщина остановилась, беспокойно и испуганно оглянулась назад, на хату.

Хата как хата. Таких много и в старой части Березова, и в новой: на высоком бетонном фундаменте, бревенчатая, одноэтажная, под шифером, обшитая досками, выкрашенная, как повелось, в два цвета: снизу, до окон, в красный, выше — в желто-золотистый. Большая веранда. Да и хата не маленькая: семь на восемь. Заезжие купцы за нее тысяч двадцать пять дали бы с ходу. Были и другие постройки: теплый хлев, поветь, баня. Хата стояла на высоком берегу реки Березы. Прямо со двора видны зеленый заливной луг, лес, синеющий за рекой. Небольшой, соток пять, огород при смекалистом хозяине мог бы давать неплохой приварок. Можно и теплицу смастерить.

Что еще нужно человеку? Живи да радуйся…

Слегка успокоившись, женщина отошла от калитки и стала медленно ходить по дорожке, бросая настороженный взгляд на хату, словно из нее мог выскочить тот, кто напугал ее до смерти. Женщина как будто хотела что-то предпринять и вместе с тем — боялась…

Так оно и было на самом деле.

…Уже когда прошла дрожь в теле, когда отдышалась, побродив по двору, только тогда отважилась Люба Круговая зайти в хату.

Тяжело вздохнула, словно в преисподнюю отправляясь, набрала в грудь воздуха, сжала губы и шагнула к бетонным ступенькам, которые вели к белым дверям веранды. Через веранду шла относительно смело — мимо белого кухонного стола, за которым Люба с Юзиком обедали летом, завтракали и ужинали, мимо белой газовой плиты, приютившейся у перегородки, за которой стоял котел парового отопления. Приоткрыла дверь хаты и, не переступая порога, настороженным взглядом окинула все, что с молодых лет, как вышла замуж, собственным трудом наживала: круглый полированный стол посреди комнаты, диван у стены, телевизор на тумбочке, горка с хрустальными рюмками и вазами — лет десять назад, когда был хрусталь в моде, Юзик принес их со стеклозавода. На окне белые синтетические шторы, на стенах — обои в цветочки.

Обстановка как надо, как у всех добрых людей. Пока Люба находилась во дворе, здесь ничего не изменилось, не сломалось, не разбилось. Только сейчас она решилась выдохнуть тот воздух, что набрала в грудь, поднимаясь по бетонным ступенькам.

Перевела дух. Подошла к белой двери, ведущей в чистую половину хаты — в зал… Открыла. Как на что-то греховное и запретное, взглянула туда. Все было прежним, привычным — нетронутым и чистым, словно в музее. Яркие ковры — один на полу, два на стенах. Прежде там висели бумажные коврики, продававшиеся на березовском базаре — белые лебеди, плавающие посреди голубого озера, а на берегу возвышался волшебный замок… Чудные все-таки были те ковры, ничего не скажешь. Но прошла на них мода, и березовцы, все до одного, обзавелись новыми: тяжеленными, одному не поднять, синтетическими, с чужими затейливыми узорами… Нынче их везде полно, а вот лет пятнадцать назад, когда на них, как и на хрусталь, сделалась мода и купить их было трудно, Любе пришлось всю ночь простоять у раймага, чтобы очередь не проворонить — три раза проводили перекличку, будто солдат на посту проверяли… На всю стену стояла отливающая лаком — смотрись, как в зеркало, хоть прическу делай, — та самая стенка, за которую Круговым пришлось продать троих боровов… Диван и мягкие кресла, казалось, так и ждали, когда же на них усядутся дорогие гости и, приняв чарку-другую, дружно, будто национальный гимн, затянут: «А я лягу-прылягу…» На стене, как и в любой березовской хате, семейные фотографии в голубой рамочке.

Бесшумно, словно воровка, прошла Люба к дверям спальни. Осторожно потянула блестящую ручку. Дверь отворилась. Люба заглядывала туда, как в преисподнюю, будто там веселились черти.

— Свят, свят, свят, — чужим голосом зашептала Люба.

Она не верила своим глазам.

На кровати все было перевернуто вверх дном. На той самой кровати, которую Юзик называл аэродромом. «Пойдем-ка, жена, на наш аэродром, полетаем», — говорил Юзик Любе, собираясь спать. И вот теперь с этого широченного аэродрома, на который ложись хоть вдоль, хоть поперек, одеяло и простыни были сброшены. На полу лежали две подушки, розовое покрывало. Переведя взгляд в сторону на любимые Юзиком фотообои — голубые морские волны с белой пеной в пыль разбивались о высоченные серые скалы, — Люба и вовсе потеряла дар речи, побледнела.

…На этот раз и трюмо.

Трюмо, стоявшее у стены, на тумбочке которого покоились духи и одеколоны, это самое трюмо лежало на полу. Зеркалом вниз. И — как ни странно — не разбилось, будто его кто-то бережно положил на пол…

«Свят, свят, свят», — повторял кто-то неведомый. Он же повернул Любу лицом к двери и сильно толкнул в спину — словно нечистая сила вынесла ее из хаты. Опомнилась Люба уже во дворе.

Трудно сказать, что предприняла бы она на сей раз, вероятнее всего выскочила бы на улицу, забыв обо всем, но у самой калитки столкнулась с мужем. Кинулась ему на грудь, чуть с ног не сбила.

— Что стряслось? Куда летишь, дорогая? — Юзик обхватил Любу за плечи, попытался заглянуть в испуганно остановившиеся глаза.

— Та-там, там… — заикаясь, Люба показала пальцем туда, где стояла хата. И больше ничего не могла промолвить.

— Что там? — Юзик все тряс Любу, обхватив ее полное тело. — Воры? Обокрали? Что там?

— Н-нет… Там нечистик завелся, — наконец-то выдохнула Люба, боясь даже себе самой признаться.

— Какой нечистик? Что ты мелешь, дорогуша? С ума спятила иль хватила лишнего? — Юзик говорил спокойно, только голос у него становился громче. И строже. Так бывало всегда, когда Юзик злился всерьез. Люба хорошо изучила эти нотки…

— Юзичек, я боюсь… Я ночевать дома не буду, — Люба называла мужа Юзичком не так часто и совсем в другой обстановке — когда в ночной темноте на широченном аэродроме они оставались вдвоем… — Ты только не оставляй меня одну, Юзичек!..

— Тьфу, едрит твою… — уже совсем сердито сплюнул Юзик. — Ты что, баба, рехнулась? Ты мне лучше скажи: поесть приготовила? Может, мне теперь в столовку плестись? — в голосе мужа Люба уловила знакомые металлические нотки, которых обычно остерегалась. Но сегодня, на удивление, именно эти металлические нотки действовали успокоительно. Будто стеной отгораживалась она от того неведомого и вероломного, что ворвалось в ее размеренную жизнь.

— Поесть… Да, приготовила, — лепетала Люба, заглядывая своими ожившими глазами в строгие глаза Юзика. — В холодильнике все стоит, только разогреть нужно.

— Тогда пошли в хату. Нечего мне мозги пудрить, — сказал Юзик и силой повернул Любу лицом к веранде.

Они направились к ступенькам. Но идти первой Люба не захотела. Первым шел Юзик. Как и положено мужчине, когда впереди — неизвестность.

Ужинать уселись, как обычно в такую пору, на веранде. Чтобы в хату грязь не носить. После смены Юзик сильно проголодался, а Любе еда в горло не лезла — не до еды… Поэтому Люба только подавала Юзику разогретый бульон, нарезанную и поджаренную, домашнего приготовления, колбасу, масло, чай. Глядя, как опустошаются тарелки, Люба постепенно успокаивалась.

Аппетит у Юзика был отменный, слава Богу, не жаловался никогда — за троих справлялся…

— Ну, рассказывай, дорогая, что там у тебя стряслось? — утолив голод, Юзик всегда становился мягким и добродушным, хоть ты погладь его. Вот и теперь, закурив «Приму», развалившись в кресле, он цепким неторопливым взглядом окинул фигуру Любы. — Может, твой нечистик еще из-под кровати не успел выползти, а? Сейчас проверочку устроим. И что тогда с тобой будем делать, если я его оттуда вытащу, а?..

Нынешней весной Юзик стал отращивать усы. Эти непривычные для Любы усы, торчащие из-под прямого длинного носа, делали Юзика неузнаваемым.

Глядя на подобревшего, улыбающегося мужа, Люба неожиданно засмеялась. Почудилось, будто вовсе не она прожила с Юзиком двадцать лет, будто все вернулось в то время, когда Юзик отбил ее у березовских кавалеров на танцплощадке, а она, растерявшись, не знала, как избавиться от его настырных горячих рук и черных глаз, в которые страшно было глядеть — как в омут, затягивали…

У-у, бессовестный, настырный!.. И теперь за каждой юбкой готов увязаться, за ним глаз да глаз нужен — на гулянку одного нельзя отпускать… Еще и теперь одни лишь бабы в голове. И когда только перебесится, неужели только к пенсии?

Почему-то сразу стало веселее. Что-то свалилось с души, она даже приободрилась от знакомого цепкого взгляда, казалось, раздевающего ее.

Были у него такие замашки, были у паразита…

— И сказать кому — не поверят… Ты пошел на работу, я навела порядок в хате, накормила свиней и кур, пошла на огород — все лебедою заросло. Вдруг захотелось в спальню заглянуть. Зашла. Гляжу — подушка в ногах лежит. Ну, думаю, совсем голову потеряла, — Люба присела на табуретку напротив Юзика. Рассказывала и смотрела на мужа. Тот слушал, загадочно улыбался… — Поправила я подушку, положила на место, это хорошо помню, а после обеда снова в спальню заглянула. Тут уж просто затрясло меня, как осиновый листочек задрожала: вся постелька перевернута. Будто после меня ее кто-то перестилать вздумал. Да не по-человечески, а вверх ногами.

— Как это — вверх ногами постель лежать будет? — Юзик засмеялся и подошел поближе к Любе.

— Да не до этого мне теперь, — Люба ладошкой шлепнула Юзика по руке. Она застегнула халат, который всегда расстегивался не вовремя, и затараторила: — Ну как ты не понимаешь: простыни наверху, а покрывало и одеяло внизу.

— Неужели? — усмехнулся Юзик. По глазам было видно: говорил одно, а думал другое…

Тогда Люба поднялась с табуретки, чтобы и самой не заводиться и чтобы он отцепился.

— Тебе все шуточки. Тебе одно на уме… А мне тогда — не до смеха было. Руки дрожат. И внутри все колотится. Кое-как постель в порядок привела и выскочила из хаты. Трясет всю. Сначала думала к соседям бежать. Походила немного по двору, успокоилась и решила снова в хату заглянуть. Ну, думаю, если и на этот раз… И вот… Вот теперь ты сам все увидишь, своими глазами, что там стряслось. И сам тогда скажи, кто мог это сделать?

Неожиданно у Любы опять затряслись губы. От обиды, что Юзик не верит ни одному ее слову. От недавно пережитого страха. И правда — она всегда такая горемычная, а тут еще и эта беда на голову…

А все, наверное, из-за того, что святое письмо не переписала двадцать два раза. Неделю назад это письмо кто-то в почтовый ящик подкинул. В нем было написано:

«СВЯТОЕ ПИСЬМО

Слава Богу и святой Богородице. Аминь! 12 лет мальчик болел. На берегу моря он встретил Бога. Бог дал ему в руки святое письмо и сказал переписать его 22 раза и разослать в разные стороны. Мальчик сделал это и выздоровел. Одна семья получила письмо, и в дом через 36 дней пришло большое счастье. Другая семья разорвала письмо, и в этот дом пришло большое горе. Перепишите письмо 22 раза, и через 36 дней к Вам придет большое счастье. Если Вы продержите это письмо более 30 дней — горе и неизлечимая болезнь придут к вам. Переписка ведется с 1953 года. Обращайте внимание на 6-й день».

Люба не сказала Юзику о святом письме, она знала, что тот посмеется над ней, а потому тайком переписала его, но не двадцать два раза, а только двенадцать. На большее времени не хватило. И вот, на тебе, началось…

Видимо, Юзик уже сообразил, что Люба расстроена всерьез, поэтому он сказал:

— Ну хорошо, хорошо… Успокойся. Пойдем вместе, взглянем, что там творится. Не бойся, если что — быстро наведу порядок. — Юзик с детства был отчаянным, хватким, если что не так — залимонить мог каждому, долго упрашивать не надо… Когда-то на березовской танцплощадке, где он впервые увидел Любу и почувствовал к ней симпатию, к нему пристали трое парней. И что же — справился, у милиции помощи не попросил, правда, после того вечера без переднего зуба остался. Но — ничего, на его место поставил новый, золотой. Заодно и Любу прихватил — на всю жизнь. Будто привязали ее к нему после той памятной драки, благо на танцплощадку он ее ни разу не отпускал — наверное, боялся, что отобьют.

Что правда, то правда — Люба была красавицей, тут уж ни у кого язык не повернется возразить. Годы ее словно не брали. Люба и теперь была полная, розовощекая, крепкая телом, охочая к работе, да и во всех других делах загоралась, как спичка…

Люба с Юзиком через зал направились в спальню. Там, на окне, висели темно-коричневые плотные шторы, поэтому в комнате стоял полумрак. Первым делом Юзик щелкнул выключателем рядом с дверным косяком. Из-под темно-коричневого, как и шторы, абажура свет полился на двухспальную кровать-аэродром.

Белая накрахмаленная постель валялась на полу. У стены, где голубые морские волны бились о скалы, зеркалом вниз лежало трюмо.

Прищурив правый глаз, Юзик долго глядел на всю эту неразбериху, а потом сказал Любе, прятавшейся за его спиной:

— Ладно, будем думать. Пока убирай. А там разберемся, без свидетелей… — и сразу направился к трюмо. Поднял его, поставил на прежнее место и невольно на любимые фотообои загляделся.

…Лежишь на мягкой кровати, отдыхаешь. И кажется, будто ты и не в спальне вовсе, а на пляже, у самого моря, где горы зеленые и скалы высокие. И никакие тебе курорты не нужны.

Хватит, однажды Юзик съездил на курорт, насмотрелся: толчея, люди злые, как собаки, жара несусветная, на пляже ни ступить, тут едят, здесь плюют, а там… Тьфу, одним словом… Едут, дураки, нервы трепать. Зачем, спросить бы у них?

Юзик взглянул на Любу. Повернувшись к нему спиной, она заправляла постель, раз за разом наклоняясь над низкой кроватью.

— Постой-ка, — сказал он Любе, — не спеши — все равно перестилать придется…

— Ну вот, все тебе неймется. И когда только успокоишься? — Люба задрожала всем телом от прикосновения его руки. Разогнулась, повернулась лицом к Юзику. — Что это на тебя сегодня накатило среди дня?!

— А это все твой нечистик виноват… Это он все подзуживает, — руки Юзика уже расстегивали халат — сверху… И взгляд Юзика становился все более озорным, таким он был и тогда, когда впервые на танец пригласил.

И странно: все то, что Люба недавно пережила, из-за чего ее только что трясло и колотило словно лист осиновый, показалось нереальным и смешным. А то далекое, затуманенное прожитыми годами, стало приближаться, становилось все выразительнее — будто вдалеке заиграл оркестр, тот духовой оркестр, что когда-то по выходным играл на танцплощадке.

Неожиданно, будто кто-то задул, сам по себе погас свет под абажуром. А на веранде, где на стене висел счетчик, послышался резкий щелчок. Как будто что-то упало. Если бы в хате был кот, можно было бы подумать, что это его шалости, но кота у Круговых не было.

Люба аж подскочила. Выскользнула из горячих рук Юзика. Огляделась по сторонам и, покраснев от стыда, стала застегивать халат непослушными пальцами.

И ее снова болью пронзило все то, что пережила днем.

«Сегодня, сегодня же вечером сяду переписывать святое письмо. И соседям, и родственникам отправлю…» — подумала о единственном, что могло еще помочь.

Вздрогнул и Юзик, хотя такой уж был смельчак… Оглянулся на дверь спальни, прислушался. Было тихо, как в могиле. И может поэтому обоим, и Любе и Юзику, стало еще страшнее.

Глава вторая

Летучка в кабинете Селиванова.

Борьба Селиванова с алкоголизмом.

Николаенчик говорит такое…

Андрейченко выясняет обстановку.

Селиванов в растерянности. Решение принято.

— Значит, так… Закругляем сегодняшнюю оперативку, — начальник березовского отдела внутренних дел подполковник милиции Селиванов Виктор Петрович обвел взглядом подчиненных, сидевших по обе стороны продолговатого полированного стола. — Подведем итоги. В связи с ускорением и перестройкой нашего общества, на нас, работников милиции, возложена большая ответственность, поскольку оперативная обстановка за последние месяцы резко осложнилась. Надо самокритично признать, что в некоторой степени тут есть и наша вина. Повторяю — наша. И нечего нам на кого-то кивать. Когда с мясокомбината днем и ночью тащат мясо и колбасу, когда со стеклозавода хрусталь мешками выносят, а потом в Вильнюсе загоняют его, то, спрашиваю, чья тут вина? — Селиванов задержал пристальный взгляд на начальнике отдела по борьбе с хищениями соцсобственности. Начальник же глаза боялся поднять — рассматривал полированную поверхность стола, как будто бы никогда ее не видел. После мучительной для подчиненных паузы Селиванов продолжал: — Когда среди белого дня в центре Березова подростки у женщин сумочки из рук вырывают, значит, они знают, что их никто не задержит, ни одна собака их не зацепит… Мы, надо честно признаться, на сегодняшний день абсолютно не подготовлены к борьбе с новыми формами преступности. О чем я хочу сказать? О рэкете, который проник даже в Березово. О вымогательстве у кооператоров, у таксистов-частников, у несчастных официанток, вынужденных в связи с этим заявления об увольнении подавать. А что мы думаем делать с наперсточниками? Может, сами поиграем с ними?

— Виктор Петрович, это в основном работа гастролеров, — осмелился подать голос начальник отдела уголовного розыска.

— Так, может, мы себя в Березове гастролерами, а не хозяевами считаем? — Селиванов не сводил взгляда с начальника отдела уголовного розыска. Тот тоже отвел глаза. Затем, после продолжительного молчания, Селиванов произносил последнее, что говорил почти на каждой оперативке: — Необходимо обратить внимание всех служб на самогонщиков. Там гнездится вся зараза: и преступность, и взяточничество, и воровство, и разврат. Изживем в Березове самогоноварение — сразу же станет легче жить не только всем березовцам, но и нам с вами. Все. Можете быть свободными.

Получив такое разрешение, подчиненные потихоньку стали расходиться. Оставшись в кабинете один, Селиванов задумчиво уставился на поверхность стола. Точно так же, как недавно глядели на этот стол его подчиненные.

Была причина запечалиться, была…

Еще в молодости, перед поступлением в Высшую школу милиции, Селиванов, раздумывая над причиной человеческих бед и несчастий, пришел к единственному и категорическому выводу: во всем дурном, что творится среди людей, виновата водка. Она, треклятая, погубит человечество. Тогда Селиванов и дал себе слово — не брать в рот ни капли…

Сколько насмешек, злых шуток и издевательств перенес Селиванов в те застойно-застольные годы, когда вино и водка полноводными реками лились на юбилеях, при открытии всевозможных совещаний и при их закрытии, в дни именин и на свадьбах, на рождениях и на поминках — все обмывалось и задуривалось водкой… Как только не называли Селиванова: и скупердяем ненасытным, который трясется над каждой копейкой и потому не хочет участвовать в складчинах, и больным, и гордецом, и вольтанутым… Селиванов был знаменит на все Березово: как только в компании упоминалось его имя, обязательно кто-нибудь говорил: «А-а, знаю его, знаю… Это тот, что водки в рот не берет», — произносилось это таким тоном, каким говорят об инвалидах или безнадежно больных.

Селиванов как мог и умел сражался за трезвость в одиночку. Самое унизительное прозвище для Селиванова было алкаш… «И ты еще с этим алкашом связываешься?» — отзываясь так о человеке, Селиванов считал его пропащим…

Однажды, лет десять назад, в одной из центральных газет Селиванов вычитал статью о вреде спиртного и пьянства. Ее автор пропагандировал трезвый образ жизни. Это был счастливый для Селиванова день. Он, может, впервые узнал, что все-таки он не одинок, что есть люди в стране, для которых водка — отрава… И тут же — Селиванов был человеком дела, недаром ведь пришел в милицию — он решил организовать общество трезвости.

«Надо срочно ехать к тому, кто написал такую толковую статью… Мы с ним обязательно объединимся, создадим устав, разработаем программу действий… Мы начнем всесоюзную кампанию», — так думалось Селиванову, когда в десятый раз перечитывал статью в газете.

Спустя пару дней Селиванов был в Москве, через редакцию нашел человека, написавшего статью, — он оказался генералом, — попал к нему на прием, представился как положено и развил генералу свою выстраданную грандиозную идею насчет всесоюзного общества трезвости: по какому принципу его организовывать, какой устав должен быть, кого можно принимать в общество, а кого — ни на шаг не подпускать, ибо некоторые товарищи и загубить могут идею, уже не раз бывало такое… Часа полтора проговорил Селиванов в кабинете генерала не прерываясь.

Генерал слушал, внимательно смотрел в глаза Селиванова, изредка кивая в знак согласия.

— Конечно, я полностью поддерживаю ваши конкретные предложения, — сказал генерал возбужденному Селиванову, когда тот наконец выдохся. — Дело это полезное, поддержку организую на всех уровнях. Берите все на себя. Одним из первых записывайте в свое общество меня. Составляйте списки. Чем смогу — помогу.

Если бы на месте генерала был человек без званий, то Селиванов кинулся бы его обнимать. Но нарушать субординацию он не мог…

А генерал после этих слов подошел к холодильнику, расположенному рядом с сейфом, достал оттуда бутылку пятизвездочного армянского коньяка, два хрустальных бокала, нарезанный дольками лимон на тарелочке. Все это выставил на стол. Наполнил бокалы. Затем один подал Селиванову: «Ну что, замочим хорошее начинание…»

…И пришлось Селиванову выпить ту отраву, не откажешь ведь генералу.

Кто видел, скажите, как всю ночь проливал Селиванов горькие слезы в поезде, возвращаясь из Москвы в Березово? А ведь лились они, ой, как лились!..

Трудно, мучительно трудно жилось Селиванову. Надежда на создание общества трезвости то угасала совсем, то загоралась с новой силой…

Но вот началась и уже который год продолжалась перестройка. Появилось и общество трезвости. Березовское отделение милиции одним из первых в республике всем составом вступило в него. Под громкие аплодисменты подчиненных председателем был избран — мог ли он об этом мечтать еще пять лет назад! — Селиванов. Казалось, все, победа близка — проклятые алкаши исчезнут с лица земли, вымрут, как мамонты…

Но и теперь, во времена перестройки и гласности, чем отчаяннее боролся с алкоголизмом Селиванов, тем труднее становилось жить. Будто в лесной бурелом забирался Селиванов.

Какая неземная фантазия пробудилась у березовцев после того, как постановлениями и указами на государственном уровне была объявлена борьба с пьянством и алкоголизмом. Сколько нигде не зарегистрированных рацпредложений родилось как раз в это памятное время, когда повсюду закрывались то на ремонт, то навсегда магазины и отделы по продаже водки!

Березовцы приспособились гнать самогон, используя все, что под руки попадалось: миски, тарелки, тазики, молочные бидоны, кастрюли, чайники, стеклянные лабораторные колбы для дистиллированной воды. В ход пошли даже стиральные машины. На заводах и фабриках березовские умельцы-самоучки в свободное время изготавливали специальные аппараты для самогоноварения, были здесь и огромные, стационарные, и миниатюрные, которые помещались в чемоданчиках-дипломатах. Блестящие, из нержавеющей стали, с изогнутыми трубочками-переходниками, с электронагревателями, спиртометром, термометрами и реле времени — такие аппараты могли работать в автоматическом режиме, словно орбитальные космические станции: заливай брагу в посудину, подключай аппарат к электросети и к крану с холодной водой — благо, в городе с этим проблемы нет, — а затем вымой руки и спокойно почитывай Стругацких, Маркеса или Юлиана Семенова… Березовцы хвастались, что лучшие их аппараты по качеству и дизайну давно вышли на мировой уровень. Покажи эти изделия японцам, у них от зависти случились бы инфаркты…

Сырье для самогона березовцы использовали разное. Конечно, на первом месте были сахар, картофель, хлеб, дрожжи и ржаная опара — однако в это сложное переломное время перестройки, когда в магазинах будто веником вымели и одеколоны, и лосьоны, и духи, и даже стеклоочистители, когда в аптеках не выпросишь ни одного лекарства на спиртовой основе, а сахар дают только по талонам, — в это нелегкое время березовцы, не растерявшись, начали употреблять томатную пасту, яблочный и виноградный сок, варенье, даже молоко…

Технология изготовления тоже была разной — у каждого своя. Новейшей находкой березовцев был способ насадки резиновой медицинской перчатки на трехлитровую банку с бражкой. Перчатка от газов раздувалась, топорщилась огромной лапой, взглянув на которую, дети даже пугались. Эту лапу березовцы окрестили Привет Селиванову.

Селиванов неподвижно сидел за столом и напряженно думал…

О нераскрытых делах и преступлениях, тяжелой ношей висевших на шее.

О дисциплине подчиненных.

О молодежных группах, которые совсем распустились, словно перед концом света, ничего их не сдерживало, — насмотревшись разрешенных ныне фильмов, они и сами чуть ли не каждый вечер устраивали драки, под стать тем, что в кино.

Подбросила забот и последняя амнистия: вернулись из тех мест, куда Макар телят не гонял, многие бывшие знакомые, будто на курсах повышения квалификации побывали, и снова за старое, хорошо освоенное, принялись…

Кривая преступности ползет вверх.

Что делать? Кто во всем виноват?

Конечно, послушав иных умников, можно подумать, что во всех бедах виновата она, родная милиция, которая всегда не туда смотрит…

Э-эх, взять бы этих умников да посадить на его, Селиванова, место, и у них самих порядка потребовать!..

Неожиданно из коридора, будто в насмешку над невеселыми мыслями Селиванова, раздался дружный здоровый хохот — даже стены его не заглушили…

«Их уже никакими выговорами не запугаешь», — Селиванов решительно нажал кнопку селекторной связи.

— Слушаю, товарищ подполковник, — раздался в динамике голос заместителя — майора Андрейченко.

— Что там происходит у твоего кабинета? Это что за клуб веселых и находчивых? Может, еще одну оперативку провести?

— Сейчас выясню, товарищ подполковник, и сразу же доложу.

— Срочно, — Селиванов откинулся на спинку стула и почувствовал, как волна усталости и раздражительности накатывается на него, сковывает все тело. По горькому опыту он уже знал, что главное теперь — сжать зубы и терпеть, терпеть, не взорваться…

Спустя минут пять майор Андрейченко заглянул в кабинет.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник?

— Слушаю.

— Тут такое дело, — Андрейченко, стоя перед столом Селиванова, вдруг повел себя вовсе не по уставу: переступил с ноги на ногу, покраснел и почему-то растерялся — видимо, не знал, что и как говорить дальше.

— Ну, что там? Почему молчишь?

— Николаенчик рассказывает такое… — выдавил из себя заместитель всего три слова и замолчал.

— Что-о? Опять Николаенчик что-то отчебучил? — Селиванов стал подниматься со стула, чувствуя, как наливаются тяжестью его кулаки.

— Да нет, пока ничего страшного не случилось. Просто он всерьез доказывает такое, от чего народ со смеху покатывается… Ему никто не верит, а он свое гнет.

— Что, работы нет на участке? Ни — тебе, ни — Николаенчику. Анекдотами заняты… Куда ты смотришь? Дорогой мой, если ты с Николаенчиком не можешь справиться, тогда я за тебя возьмусь. Совсем дисциплина разваливается. Еще от того происшествия не отмылись, на всю республику прославил…

За последнюю выходку участкового Николаенчика Селиванов едва выговор не получил. Случилось это во время серьезного республиканского совещания. Николаенчик раньше всех зашел в зал заседаний и занял целый ряд. Если кто-нибудь спрашивал: «Здесь свободно?» — Николаенчик, взглянув на человека, одним говорил: «Свободно», а другим: «Занято». Таким образом, он по своему усмотрению подобрал людей на весь ряд. Наконец, когда почти все расселись и прозвенел последний звонок, Николаенчик увидел пожилого майора, который опаздывал и крутил бритой головой во все стороны. Николаенчик смилостивился над ним: «Садитесь на мое место, товарищ майор. Меня почему-то на всех совещаниях склоняют. Думаю, на этот раз будет то же самое. Пойду-ка я на галерке спрячусь».

И сразу же смылся на галерку, уступив место майору.

Члены президиума заняли места за длинным столом на сцене. Докладчик пошел к микрофону. И вдруг безо всякой команды и разрешения в тысячном зале начался шум, а потом взорвался такой хохот, какого тут никогда не бывало. Поначалу члены президиума ничего не могли понять. И только потом, внимательно вглядевшись в зал, начальство заметило, что целый ряд занимают одни лысые — их блестящие головы сияли, как арбузы на солнце…

Серьезное совещание, считай, сорвалось. Два дня люди смеялись… А что смешного, если подумать?..

— Что он сегодня плетет, этот шалопай? — после недолгого молчания обратился Селиванов к растерянному майору.

— Я лучше самого Николаенчика позову. Пусть он сам все расскажет. Разрешите, товарищ подполковник? — сказал Андрейченко. — Тем более что он и мне клянется, что все — правда.

— Что — правда?

— Ну то, что он рассказывает, будто бы все это и на самом деле произошло…

— С ума сойдешь с вами… Ладно, зови гвардейца, — кивнул Селиванов в сторону двери.

Андрейченко вышел в коридор и тут же вернулся вместе с лейтенантом.

Есть люди, которых даже казенная форма не делает похожими на других. Именно таким был Николаенчик. Невысокий и полный, веснушчатое — и зимой и летом — лицо, небольшой курносый нос, голубые, удивительно чистые глаза. Николаенчик у всякого, кто его видел впервые, вызывал недоверие: как это наивное дитя берется за взрослые дела?.. То, что Николаенчик может что-либо сотворить — об этом и мысли не было. Казалось, Николаенчик — это что-то чистое и почти святое… Но Селиванов хорошо знал, что скрывается за этой святостью.

Николаенчик переступил порог кабинета и, щелкнув каблуками, вытянулся в струнку, как-то вкривь приставив ладонь к фуражке. Он не мигая смотрел выше головы Селиванова, как раз туда, где висел портрет строгого Феликса Эдмундовича. Потом по-ученически отчаянно и громко заорал:

— Товарищ подполковник, лейтенант Николаенчик по вашему приказанию…

Вот и на этот раз… Все, казалось бы, как нужно, если бы не эта вывернутая ладонь.

— Отставить, — прервал Николаенчика Селиванов и поморщился, как от зубной боли.

— Что там у тебя? Что за концерты происходят? Неужели работы на участке мало?

— Товарищ подполковник, позвольте доложить обстановку, — по-прежнему отчаянно и звонко орал Николаенчик, стоя перед столом, за которым, нахмурившись, сидел Селиванов. — Я не виноват, что народ смеется. Мне никто не верит. Я не знаю, что делать в такой обстановке. Короче говоря… На моем участке в одном из домов началась какая-то чертовщина. Подушки сами по себе летают. Из счетчика пробки падают на пол. Постель сама по себе разбрасывается. Жильцы нервничают, до истерики доходят. Вот у меня здесь даже заявление от гражданки Круговой, — Николаенчик полез в нагрудный карман, где, наверное, лежало заявление.

— Ты что-о?.. — забыв обо всем на свете, закричал побледневший Селиванов. Он поднялся со стула и был теперь почти вровень с Феликсом Эдмундовичем. — Еще и надо мной насмехаться вздумал? Мало тебе республиканского совещания, паразит? Во-оон!..

— Есть! — Казалось, Николаенчик козырнул даже с какой-то радостью и сразу же, повернувшись, выскочил за дверь. Словно нечистый дух испарился.

— А ты что стоишь? И ты заодно с ним? — уже не зная, как избавиться от жгучей злости, Селиванов обрушился на молчавшего заместителя.

— Виктор Петрович, не горячитесь. Позвольте, я возьму это дело под свой личный контроль, — дружеским голосом сказал Андрейченко. И этот тихий голос заместителя, по службе ни разу не подводившего Селиванова, как бы остудил начальника. И успокоил.

— Хорошо. Проверь его работу, — Селиванов почувствовал, как подгибаются колени.

Он опустил тяжелое непослушное тело на стул и только теперь заметил, как дрожат пальцы. Чтобы успокоиться, Селиванов повысил голос и одновременно стучал кулаком по столу:

— Займись срочно (стук). Разберись во всех тонкостях, напиши рапорт и сразу же мне на стол (стук). Хватит измываться над советской милицией. И без него журналистов на нашу голову хватает (стук-стук). Всю дисциплину разваливает, вся политработа к черту летит. А тогда я ему все припомню… И как кабель стратегический из земли вывернул… Все-е-е припомню (стук-стук-стук).

Два года назад Николаенчик повел пятнадцатисуточников копать на перекрестке яму, где планировалось поставить большое выпуклое зеркало. Было это зимой, мороз — градусов двадцать. Сжалившись над забулдыгами, Николаенчик остановил буровую машину, которая в этот момент ехала по дороге, и попросил шофера пробурить ямку. Приказано милицией — сделано. Беда в том, что машина не могла подъехать к отмеченному на карте месту. С разрешения Николаенчика отступили на полметра. Зарокотал мотор, завертелся бур, подалась мерзлая земля. А через пару минут с метровой глубины показались обрывки многожильного, в руку толщиной, экранированного черного кабеля…

Не успела буровая с места сдвинуться, как около Николаенчика и счастливых пятнадцатисуточников остановилась военная спецмашина, а из нее высыпали солдаты с автоматами. Из кабины выскочил капитан с пистолетом в руке. С криком: «Окружай их, берем только живыми», — капитан бросился к Николаенчику, как к отцу родному, которого век не видел…

Когда Андрейченко, козырнув, отправился вслед за Николаенчиком, Селиванов, переведя дух, поднялся со стула и стал ходить взад-вперед по скрипучему паркету. Он не мог успокоиться. Как и обычно, во всех бедах винил алкашье… «Наберутся до чертиков, а тогда у них подушки летать начинают. Тогда они на коне. Тогда и драки, и убийства, и грабежи, и разврат…»

Поднимая глаза, Селиванов всякий раз встречался со строгим взглядом Феликса Эдмундовича. Казалось, тот полностью соглашался с такими выводами.

Потом размышления Селиванова переключились на судьбу Николаенчика.

«Мог бы запросто майора или капитана получить. С головой ведь. Так нет же, как нарочно Ваньку валяет. Гнать, давно пора гнать из органов. Пусть в колхоз на аренду отправляется и телятам хвосты крутит. Там тебе не до смеха будет. Не до шуток. С телятами не пошутишь… Живут же такие охламоны, не переводятся. Недаром люди говорят: дураков не сеют и не жнут, они сами растут…»

В конце рабочего дня в кабинет снова заглянул Андрейченко. Вид у него был странный: бледное лицо, растерянность и даже — Селиванов это сразу отметил — некоторая виноватость. Андрейченко был словно побитый…

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Заходи. Ну что, выяснил? — злость на Николаенчика у Селиванова так и не прошла. Поэтому с появлением Андрейченко он снова стал заводиться. Кулаки так и зачесались, а взгляд невольно задержался на том месте стола, куда обычно кулак опускался — полировка там уже не выдержала…

— Виктор Петрович, вы только не сердитесь и не кипятитесь, — тихим голосом начал Андрейченко.

— Что вы меня сегодня с самого утра, как семнадцатилетнего, уговариваете? — весь день какой-то путаный, бестолковый, может, поэтому Селиванова едва не трясло: — Докладывай. Рапорт о работе Николаенчика готов? Он вместе с теми хозяевами водку хлестал или в одиночку?

— Я побывал там.

— Где?

— В том доме, о котором Николаенчик рассказывал. Мы вместе с ним ходили, — начал Андрейченко. Говорил он как-то медленно, по слову — не как обычно. — Разговаривал с хозяйкой. Ее фамилия Круговая. Николаенчик, как ни странно, правду рассказывал. А самогона у них нет. На всякий случай я все заактировал. И ее, Круговой, подпись имеется. Вы лучше сами все прочитайте.

Сидя за столом, Селиванов осторожно, будто заразу, пододвинул к себе исписанный лист бумаги и начал читать. Читал он долго — каждое слово будто смаковал, только что губами не шевелил. Прочитав, отодвинул лист от себя, долго и внимательно, с некоторым сожалением, как на покойника, глядел на майора. Потом по-дружески спросил:

— Ты что заканчивал? Какую школу? Церковноприходскую или высшую милиции? Ты диамат сдавал? Что я с твоим так называемым актом делать буду? Ты понимаешь, что под монастырь подводит нас Николаенчик? Ты соображаешь, какое это будет посмешище? Теперь мы уже не на республику — на весь союз прославимся. Скажи ты мне, как мы это дело будем вести? По какому отделу? Я понимаю, что этот шалопай кому хочешь мозги запудрит. Но не тебе же…

— Я думаю, товарищ подполковник, — к удивлению Селиванова Андрейченко не смутился и не растерялся. Только вспотел, бедняга. Лоб блестел, как зеркало.

— Ну-ну, расскажи, о чем ты думаешь? — все так же по-отцовски, как у ребенка, выспрашивал Селиванов. Удивительное дело: неожиданное спокойствие стало наполнять все тело Селиванова. Может, потому, что все-таки на Андрейченко можно было положиться, он хотя и молодой, но опытный работник. Не мог же он умышленно все эти глупости написать! Однако это и правдой не могло быть! Что же в таком случае?

— Давайте посоветуемся с областным управлением. В горком позвоним. В комитет госбезопасности.

— Ну хорошо, я еще могу понять, если в управление, оно свое, родное… А при чем здесь горком? При чем здесь комитет госбезопасности?

— Товарищ подполковник, я еще и сам не могу отойти от увиденного и пережитого. На моих глазах расческа сама по себе по столу двигалась. Словно тянули ее… Поверьте, это дело непростое. Тут что-то такое… — майор поднял глаза и развел руками.

— Вот до чего нас перестройка довела, — Селиванов тяжело вздохнул. Он понял, что ни приказами, ни окриками ничего не добьешься. И ничего не прояснишь. Не зная, что предпринять, Селиванов замолчал.

И тут словно бес стал нашептывать Селиванову: «А что, если все это правда? Чего на свете не бывает… Может, какой-нибудь гангстер-фокусник эксперименты на березовцах проводит? А может, и сюда международная мафия добралась? Через спутники связь поддерживает… Им что — долго ли с современной техникой? Раз плюнуть… А ты — спишь в шапку. Не веришь никому, даже Андрейченке не веришь. А ведь в молодости мечтал такое дело распутать, чтобы имя твое во все учебники по криминалистике вошло. И вот — счастье само в руки плывет, а ты — в кусты, носом крутишь, отговорочки находишь… Эх ты, Селиванов, тебе только с березовскими самогонщиками воевать да на Николаенчика кричать. Вот чему ты научился. А на большее — слабо. Да-а, слабо, слабо… Так и на пенсию отправят. А там, глядишь, не за горами духовой оркестр над телом твоим заиграет. И кто о тебе вспомнит, кто слезу прольет? Никто, кроме жены и дочки… Скажут, жил такой Селиванов в Березове, тем известен был, что носом всю жизнь крутил, все непьющего из себя строил, язвенника… Сам не жил и другим не давал, как собака на сене… Деньги копил, скажут, мошну набивал… И никто, ни одна душа не поверит, что людям добра хотел. Вот она, правда горькая. Вот что с тобой будет, Селиванов…»

Селиванова будто пронзило от этого неприятного, болезненного монолога. И было в этом монологе все какое-то… правильное, что ли…

— А может, нам еще к попу обратиться? — продолжал Селиванов добивать майора.

Но Андрейченко молчал, поджав губы, — не поддавался на провокацию…

Заместитель у Селиванова был толковый — свой, березовский парень. После службы в армии два года отработал на заводе, а затем с «отличием» закончил Высшую школу милиции. Дисциплинированный, аккуратный, если брался — обязательно доводил дело до конца. Двое детей. Селиванов даже опасался, как бы Андрейченку не забрали куда-нибудь в управление на повышение. «При умном заместителе любой дурак начальником может быть» — это правило Селиванов усвоил еще в молодости.

Помолчали.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — сказал наконец Селиванов. — Сейчас по вертушке Сергееву звякнем. Послушаем, что он скажет.

Набрав номер на диске черного служебного телефона, Селиванов добродушным голосом, каким ни разу не разговаривал с подчиненными, заговорил в трубку:

— Александр Евдокимович, это Селиванов вас беспокоит. У нас тут в Березове такая каша заварилась. Хочу посоветоваться с вами, что делать… Короче говоря, у меня на столе лежит пока не зарегистрированный акт. Чтобы много не говорить, я вам лучше его зачитаю. Значит, так, слушайте.

Ровным голосом Селиванов начал читать текст, будто молитву. Потом замолчал, ожидая реакции начальства. Не дождавшись, передохнул и тихо спросил:

— Так что вы скажете, Александр Евдокимович?

Очевидно, начальство что-то ответило, потому что лицо Селиванова стало бледнеть, вытягиваться, перекашиваться — так бывает в неисправном телевизоре или кривом зеркале… Минуты через две Селиванов осторожно, словно хрустальную, положил черную трубку на рычажки телефонного аппарата и задумался, не сводя глаз с трубки, будто напряженно ожидая — не послышится ли из нее еще что-нибудь…

— Ну, что он сказал? — тихо спросил Андрейченко.

— Послал нас обоих… — так же тихо ответил Селиванов.

— Куда?

— Сними штаны и увидишь…

Оба снова замолчали. Потом словно вдруг постаревший и уставший Селиванов выдавил из себя как-то безразлично:

— Вы меня все-таки живым в могилу загоните… Ладно, пусть будет по-твоему. Как говорят, или грудь в крестах, или голова в кустах… Звони в горком, в комитет госбезопасности — куда хочешь. Составляй акты, регистрируй. Будем разбираться своими силами. Мне нечего терять — все равно через год на пенсию. Но учти — если что, все на тебя посыплется, стрелочника всегда найдут…

Глава третья

Самообразование журналиста Грушкавца.

Раздумья Грушкавца о смысле жизни.

Неожиданный звонок и приход гостя.

Майор милиции поражен: неужели они здесь?

Решение Грушкавца.

Журналист сельхозотдела березовской объединенной газеты «За светлую жизнь в коммунизме» Грушкавец Илья Павлович лежал на узкой железной кровати в комнате заводского общежития не раздеваясь и бездумно-неподвижно смотрел в потолок.

В соседней комнате во всю гремел магнитофон, слышны были ритмичные удары — дзуг-дзуг-дзуг — будто кулаком по стене. За тонкой белой дверью комнаты Грушкавца, в коридоре, кто-то громко хохотал, вперемешку со смехом и топотом слышен был девичий визг…

Илья Павлович, уставший до чертиков, только что вернулся из командировки, куда выезжал по жалобе пионеров одного колхоза, в которой говорилось о гибели рыбы в отравленном озере. Илья Павлович смотрел на белый потолок, а видел перед собой заведующего свинофермой: в кирзовых сапогах, небритого, в ватнике, с негнущимися толстыми корявыми пальцами, чем тот сильно напоминал Илье Павловичу своего отца, — стоял заведующий около свинофермы, недалеко от которой была разлита огромная вонючая черная лужа, и жаловался корреспонденту:

«Ну, родненький ты мой, а куда же мне эту жижу вонючую девать? Ну нет у нас машин, не надеялись мы на это. Я тебе по-человечески признаюсь, мы всегда так делали, и не скоро по-другому будет. Потому и поставили ферму на берегу озера. Да ты сам посмотри, во всем Березовском районе так делают — либо возле озера коровники и свинофермы стоят, либо — на берегу реки… А чтобы глаза не мозолить — так и трубы прокладывают в земле, чтобы все самотеком сходило… Это ведь система такая, родненький ты мой, этого же только пионеры не понимают. А я тут при чем? Что мне теперь делать прикажешь: свиней не поить, забастовать?.. Да пусть оно все пропадом пропадает, за эту несчастную сотню с меня только шкуру дерут, сверху — начальство, снизу — свинарки… А теперь вот еще и ты через газету на весь район прославишь…»

Если бы заведующий был жулик, тогда бы уж Илья Павлович давно сидел за столом и, покусывая губы, строчил бы гневное повествование о том, как бюрократы, лодыри и всякая прочая нечисть мешают строить светлую жизнь… Но все было не так. Понимал Илья Павлович, что старый колхозник не виноват. Ну, настрочит он, Илья, критический очерк, снимут старика с работы и поставят нового. Однако ферму ни закрывать, ни ломать не будут, и без того уже в магазинах мяса нет — одни свиные головы лежат, зубы оскалив…

О чем же и как писать?

Хочешь не хочешь, а завтра утром на стол редактора нужно положить статью, которую еще вчера запланировали на первую полосу под новой рубрикой «За культуру производства». Ради этой рубрики Грушкавца и погнали в командировку. Из-за нее надо было подниматься, садиться за стол, закладывать в машинку лист бумаги да стучать потихоньку. Однако кого критиковать? Заведующего свинофермой, с которым Грушкавец расстался по-человечески? Председателя колхоза, того самого колхоза, который и без того в долгах по уши?.. А может, пройтись по сельхозуправлению, которое и навязало колхозу эту ферму? Да не осмелится, видимо, редактор напечатать такой материал. Потому что говорят, будто бы председатель сельхозуправления женат на двоюродной сестре первого секретаря райкома… Как все переплелось в этой березовской жизни!.. Значит — опять валить на стрелочников?..

Снова вспомнились слова старика: «Это же система, родненький ты мой, этого же только пионеры не понимают…» Была в этих словах горькая правда, которую Грушкавец до конца, может, и не осмыслил, но нутром ощущал.

И думалось уже не столько о свиноферме, о жалобе пионеров, о будущей статье, сколько в целом об устройстве общества, с чем не раз уже приходилось сталкиваться Грушкавцу: и во время учебы на журфаке, и в райкоме, и в очередных командировках он слышал — на остановках, в автобусах, в деревенских хатах, на колхозных дворах — всюду люди говорили горькие слова о неписаных законах, от которых человеку жизни нет. Словно кто-то невидимый так распланировал жизнь, чтобы человек с детства, как только на ноги встал, до глубокой старости чувствовал себя виноватым, чтобы радости в жизни не знал, чтобы жил с таким ощущением, будто век с протянутой рукой ходит. Ну почему, скажите, почему так получается, что всю сознательную жизнь человек вынужден с кем-то бороться, что-то доказывать, то — такому же несчастному и обиженному, как и он сам, то — власть имущему начальству, которое в свою очередь клюет еще большее начальство?.. А в последние десятилетия, когда всех врагов народа нашли и с ними расправились, когда уже и воевать, кажется, не с кем, кинулись исправлять самое мать-природу… И деньги нашлись, к тому же немалые. Словно и забот других нету. И вот уже новые беды посыпались на людей. Поосушали болота под Березовом, воды в колодцах не стало, хоть ты на машинах ее теперь привози, яблони сохнут, не растет ничего на земле… И чем отчаяннее человек бросается из стороны в сторону, чем больше он воюет, тем тяжелее ему.

И эта чернобыльская беда, как глас божий, словно предупреждает: гляди, человек, не остановишься, и не такое с тобой будет!..

Что же это за система такая? И кто тот невидимый правитель этой системы?..

И все размышлял Грушкавец, да размышлял… И не хватало всего лишь какого-то мгновения, одного последнего усилия, чтобы понять и осмыслить все до конца…

Всего только год назад Грушкавец закончил журфак. Теперь, когда он стал самостоятельно работать в районной газете, получил комнату в общежитии, когда, казалось, сбылась мечта, из-за которой и пошел учиться, из-за которой недосыпал, недоедал, теперь почему-то Грушкавец все чаще бывал грустным и даже растерянным…

Первая радость и веселая возбужденность, наполнявшие душу Грушкавца, когда знакомился с коллективом редакции, когда видел на страницах районной газеты свою фамилию, набранную черным выразительным шрифтом, радость первых командировок по колхозам, где ему, пока еще не нажившему врагов, приветливо улыбались бригадиры и председатели, — все это быстро кончилось, увяло, теперь Грушкавцу было горько и одиноко, все чаще он вынужден был признаваться, что ничего-то он в жизни не знает…

Он уже почувствовал свою журналистскую несвободу, уже хорошо знал, кого в районе можно критиковать, а кого — за версту обходить. Однако главным было то, что теперь Грушкавец остро ощутил — совсем другого требует его натура, чего-то высшего, не связанного ни со свинофермой, ни с уборкой зерновых, ни со своевременно сданными статьями, а тем более — жалобами пионеров.

Вот в таком состоянии Грушкавец Илья Павлович лежал на кровати не менее часа. Так ничего и не придумав, ничего не прояснив для себя, он тяжело вздохнул, поднялся, подошел к рабочему столу, на котором стояла печатная машинка, достал из ящика стола толстенную переплетенную рукопись. На обложке красовалась выразительная надпись: «В плену демонических традиций».

С рукописью в руке Грушкавец подошел к белой двери комнаты, запер ее на замок и снова завалился на скрипучую кровать, которая под тяжестью тела приняла форму лодки. Раскрыл рукопись где-то посредине и стал вчитываться в то невероятное, что убедительно и вполне аргументированно доказывалось на ее страницах.

Словно в другое измерение попал Грушкавец Илья Павлович, и следа не осталось от размышлений о свиноферме, о жалобах, даже о грозном начальстве.

«Как сказано было когда-то: князь века нынешнего ослепит разум людей, и многие столетия будет оставаться он плененным.

Многочисленные исторические памятники и факты первобытной истории человечества указывают на то, что естественное развитие первочеловеков, так называемых адамитов, было нарушено и изменено. Земля была оккупирована неземными демоническими силами, известными во всех исторических источниках как цивилизация «падших ангелов». Демоническим исполинам, знакомым с тайнами космоса, было чем удивить дикое племя землян, которое едва только начинало свое восхождение…

Под предлогом помощи и ускорения земной эволюции они принесли на нашу планету астрологию космических таинственных циклов, магию скрытых космических энергий и загадочных психических возможностей организма.

Индийская философия говорит о еще более удивительных тайнах. Исполины принесли с собой сверхоружие взрывной силой в 10 тысяч солнц, принцип действия которого чем-то напоминает действие аннигиляционных зарядов… В санскритских письменах говорится, что в космосе эти исполины перемещали» в реактивных аппаратах. В книге «Самар» дается сравнительно подробное описание этой техники: «Воздушные корабли… были похожи на большую птицу с прочным корпусом, внутри у нее находилась ртуть с огнем. У птиц было по два блестящих крыла. Корабли перемещались в пространстве на большие расстояния, перевозили несколько человек. Железо, медь, свинец и другие металлы также использовались в этих машинах…»

Эту увлекательную рукопись всего на три дня под большим секретом получил Грушкавец от бывшего однокурсника Мулярчика, работавшего в республиканской газете.

«Старик, смотри, чтобы рукопись не попала в чужие руки, — говорил Грушкавцу Мулярчик во время последней встречи в Минске в огромном здании, где расположились почти все республиканские газеты и которое называли Домом печати. Выведя гостя из кабинета в коридор, Мулярчик, озираясь по сторонам, сунул рукопись в портфель Грушкавца и тихо прошептал: — Тут за ней очередь. Тебе по старой дружбе даю. Ты подумай над ней, порассуждай, может, и сообразишь, куда вся наша цивилизация катится…»

И вот теперь Грушкавец, читая рукопись, вникал, раздумывал над тем, что ему открывалось.

Порой Грушкавец откладывал рукопись и, глядя на белый потолок, задумывался о чем-то неясном и запутанном, о чем напрямую не говорилось в рукописи, но в чем ему все-таки хотелось разобраться. Это значит, что наш герой вновь и вновь размышлял о смысле и цели жизни.

И на самом деле, кто он такой, если брать по большому счету? Неужели всего только сгусток бездушной материи? Неужели нет у жизни тайн?

Конечно же, есть. Это Грушкавец чувствовал нутром еще тогда, когда поступил в университет, и позже, когда урывками, как и многие студенты, пятое через десятое знакомился с Ведантой, конфуцианством, учением Фомы Аквинского, мудреца Платона, скептицизмом, ангостицизмом, теологизмом, — не мог, такая уж была суть Грушкавца, не мог он поверить и согласиться, что когда-нибудь бесследно исчезнет, словно в бездну обрушится…

И в то же время, нужно честно признаться, бывали дни, когда Грушкавец, забыв обо всем, даже о теории вечного существования, отчетливо представлял себе: умрет когда-нибудь, землею засыплют и — все, крышка, в землю превратится, и нигде от него и следа не останется…

Трудно и томительно жить человеку с такими мыслями! И вообще, давайте честно признаемся: может ли выжить человек с подобным настроением?..

Грушкавец полагал, что такое шаткое, ненадежное, раздвоенное мировоззрение только у него, и поэтому в глазах одних он мог быть заядлым материалистом, в глазах других — идеалистом.

Но в душе…

Да кто и когда спрашивал и спрашивает, что творится в нашей душе?.. Как здоровье — спрашивают, как дети, семья, как дела. А вот говорить о душе…

В последнее время Грушкавец стал чувствовать себя сказочным витязем на распутье дорог: сюда пойдешь — добра не видать, туда свернешь — голову сложишь…

Неожиданно резко зазвонил телефон, его полгода назад поставили в комнате Грушкавца. Вначале Грушкавец радовался, но потом понял, какие неприятности может принести телефон: каждый новый пронзительный звонок словно предупреждал Грушкавца о том, что вот-вот на его голову посыплются новые просьбы, приказы начальства, жалобы — все то, что ежедневно плотным кольцом давило на Илью Павловича. Покосившись на белую трубку, Илья Павлович подумал, кто бы это мог звонить в такое время? Может — главный редактор?

Оставив рукопись на кровати, Илья Павлович поднялся, подошел к аппарату. Поднял трубку и сказал:

— Грушкавец слушает.

— Товарищ Грушкавец, это майор милиции Андрейченко, — послышалось в трубке. — Вы меня помните?

— Помню, — Грушкавец ощутил жар в груди, сердце екнуло… Скосил глаза на рукопись: неужели успели настучать… Скажут, работник идеологического фронта, а чем занимается?..

О майоре Андрейченко Грушкавец когда-то написал очерк; как-то они разговорились о загадочных явлениях человеческой психики, правда, тогда больше говорил Грушкавец, а Андрейченко только слушал да кивал головой.

— Добрый вечер. Что новенького у вас? — спрашивал Грушкавец, одной рукой придерживая трубку, а другой засовывая в ящик стола рукопись, — будто майор мог тут же появиться в комнате и взять Грушкавца тепленьким… — Может, дело у вас интересное появилось? Убийство, грабеж в особо крупных размерах? Теперь газетные тиражи только на этом и держатся. Может, и мы в нашей районке запустим что-нибудь эдакое с продолжением? Как вы думаете?

— Да нет, Илья Павлович, — Андрейченко говорил быстро и взволнованно. — Тут дело не в убийствах, и не в воровстве, тут кое-что похлеще. Сенсация для вашего брата журналиста… Вы свободны сейчас?

— Для работников нашей доблестной милиции я всегда свободен, — у Грушкавца отлегло от сердца. Когда милиционер спрашивает о свободе, значит, еще не все потеряно…

— Тогда я, может, заскочу к вам. Тут такое дело заваривается… Ждите меня.

Грушкавец положил трубку на рычажки и, будто впервые, обвел взглядом свою холостяцкую комнату: голые стены, выкрашенные желтой краской, темное байковое одеяло, на котором только что лежал, потемневшие от пыли серые шторы, три табуретки, на которые было рискованно усаживать гостей, стол в углу комнаты рядом с дверью — на нем гора тарелок, мисок, чайник…

«Нужно хоть вымыть или хотя бы газетами прикрыть этот бедлам, — вяло думал Грушкавец, глядя на стол, заставленный посудой. После прочитанного в рукописи все в этой обыденной жизни казалось таким простым, пресным, незначительным… — Пойти на кухню да хоть чаю заварить к приходу майора. Чего его несет так поздно? А больше на стол и выставить нечего. Сухари, кажется, где-то были. И варенье — мать в прошлый выходной дала. Сало есть — а-а, выкрутимся…»

О себе думал как о постороннем.

Через полчаса за рабочим столом Грушкавца сидел майор в милицейской форме и, тыкая пальцем в исписанный лист бумаги, говорил, едва не заикаясь:

— Я сразу же о вас подумал, вспомнил, как вы сказали, что на свете еще много загадочного… Вы понимаете, Илья Павлович, я, в принципе, человек неверующий, атеист. Ну, а как же тогда все это можно объяснить? У моего шефа свое понимание, как мы, профессионалы, говорим, своя версия. Так вот, Селиванов считает, что в Березове начинает действовать международная мафия, сверхоружие проверяет на березовцах. Я так глобально не думаю, хотя с современной техникой всего можно добиться… Однако как объяснить все то, что вы сами только что прочитали? Поверьте, я за один день лет на пять постарел. Как увидел, что расческа сама по столу движется — все из головы выветрилось, и диамат, и истмат…

— А может, и прав Селиванов? Может, фокусничает кто-нибудь, на посмешище советскую милицию выставляет? Не обязательно международная мафия, по-моему, у нас и своя, доморощенная, хорошие корни пустила, потому что почва ныне благодатная для нее, — к удивлению майора Грушкавец был спокоен. Он думал о чем-то своем, глядя на исписанный лист бумаги — второй экземпляр того самого акта, который Андрейченко подсовывал Селиванову — и, сощурившись, что-то, казалось, вспоминал.

— Вот-вот, сначала об этой версии и шеф толковал, — радостно воскликнул Андрейченко. — Однако я проверил ее, она полностью отпадает. Понимаете, Илья Павлович, за хатой мы установили круглосуточное дежурство — воробей незамеченным не проскочит… Там люди простые живут — им не до фокусов. Он — рабочий на стеклозаводе, жена — теперь в отпуске, тоже рабочая. Детей у них нет. Родственников за границей тоже нет. За рубеж они не выезжали. Не привлекались — анкеты чистенькие, не судились… Нет, не могут они этим заниматься. А чужим зачем туда лезть?..

— Ну, ладно… Коль говорить честно и до конца, тогда вот что… — С этими словами Грушкавец вытащил ящик стола и достал оттуда толстую папку. Развязал ее, раскрыл. В папке были вырезки из газет и журналов. Грушкавец начал перебирать их и говорил будто сам с собой: — Тут может быть такая, как вы говорите, версия… Только вы не пугайтесь. В свете нового мышления, которое нынче везде активно пропагандируется, вы должны быть готовы ко всему. Признаюсь по секрету, я этими вопросами еще в студенчестве занимался. Но в то время никому об этом не говорил, да и не мог сказать: засмеяли бы или выгнали бы из университета за инакомыслие… Что вы хотите — застойные времена, а о нашем поколении и вообще говорить нечего — застойное… Короче говоря… Вы о лекциях Адажи слышали когда-нибудь? В восьмидесятые годы они по рукам у интеллигенции ходили. В Москве он читал эти лекции. Официально, разрешение имел.

— Нет, не слышал. Провинция, что с нее возьмешь… Тут другими делами народ интересуется. — Андрейченко уже почти не слушал Грушкавца — профессиональным взглядом он просто впивался в газетные вырезки, предчувствуя, что там найдет что-то важное…

— Та-ак, — задумчиво говорил Грушкавец, — тяжеловато нам будет осваивать новое мышление. — Подумав, он подал майору одну из вырезок. — Для начала хотя бы это прочитайте.

Как бы там ни было, а газетная вырезка в какой-то мере официальная бумага, является чьим-то печатным органом. А к официальным бумагам и тем более органам у майора Андрейченко за годы службы выработалось уважение и доверие. Поэтому он осторожно взял в руки газетную страницу и стал читать. Вот что там было написано:

НЕ ПУГАЙТЕСЬ СЕРЫХ КАРЛИКОВ С БОЛЬШИМИ ГЛАЗАМИ[1]

…40 лет назад, 2 июня 1947 года, в американском штате Нью-Мексика возле города Россуэл недалеко от секретного в то время испытательного полигона ядерного оружия внезапно упал с неба на землю какой-то большой загадочный предмет. Срочно обнаружить его было приказано десантникам разведуправления восьмой авиадивизии на базе ВВС США в Россуэле. В скором времени командованием был напечатан пресс-релиз о том, что «удалось найти необычный предмет в форме диска». После этого все сведения о необычном предмете были строго засекречены. Главный штаб ВВС США создал спецгруппу по НЛО — «неопознанных летающих объектах», называемых в народе «летающими тарелками» — эта спецгруппа существовала до 1969 года.

И вот через 40 лет после этого неординарного случая близ Россуэла провели международный симпозиум по НЛО. Среди пятисот его участников, заполнивших зал местного университета, было немало любителей сенсаций, зевак, сторонников всевозможных слухов о сверхъестественных силах. Несколько шарлатанов утверждали, что они были украдены низкорослыми серо-белыми существами с огромными глазами и содержались внутри «орехоподобного космического корабля с ослепительно яркими прожекторами». В связи с этим на вашингтонском симпозиуме один из участников раздавал листовки: «Если вас еще не украли инопланетяне, значит, вы пользуетесь слабым средством от пота».

Типично американский юмор.

И все же среди собравшихся находилось десятка два очень серьезных ученых, профессоров университетов, писателей и военно-научных экспертов. Они зачитали недавно рассекреченный правительственный документ, составленный покойным директором ЦРУ адмиралом Роска Хилленкоттором после инцидента 1947 года с предметом в форме диска, свалившимся неизвестно откуда. В архивном меморандуме ЦРУ сказано:

«7 июля 1947 года в ходе поиска и научного исследования объекта нашей авиаразведкой были найдены также четыре небольшие человекоподобные существа, которые, вероятнее всего, катапультировались с корабля перед взрывом. Они приземлились примерно в двух милях восточнее места падения корабля. Все четверо были мертвыми, изувеченными и находились в стадии разложения, являясь добычей грызунов, жуков, микроорганизмов… Останки четырех неизвестных существ были обследованы научной спецкомандой. Ученые пришли к выводу, что четыре существа только по внешнему виду напоминают человека, биологически и эволюционно они отличаются от людей. По обломкам корабля установлено, что он неземного происхождения».

Насколько достоверен этот необычный документ? На вопрос организаторов вашингтонского симпозиума по НЛО командование ВВС США дало официальный ответ: «По расследуемому делу наша документация уничтожена».

Между тем отставной майор разведки ВВС США Джесси Мерсел, который в 1947 году занимался обломками «вещественного диска», подтвердил, как сообщала газета «Нью-Йорк сити трибюн», что осмотренные им осколки содержали неизвестный на земле металл, имели маркировку, напоминающую иероглифы. Вашингтонский физик Роберт Сарбечер, умерший год назад, в свое время принимал участие в секретном исследовании, оставил письменное показание: «Летающая тарелка, потерпевшая катастрофу, была сконструирована из очень легких и прочных металлов, ее пилоты своим внутренним строением, как мне показалось, напоминали строения насекомых».

Невероятно? Фантастично? Может быть, и так!

И все же воздержимся, не будучи специалистами, от окончательных оценок. Тем более что к концу симпозиума в американской печати появилась информация, перепечатанная из польской газеты «Жолнеж вольности», которая в свою очередь ссылалась на рапорты некоторых летчиков ВВС Польши: «Полет беззвучного НЛО только что зарегистрирован над Польшей».

Организаторы симпозиума утверждали, что они хотели бы наладить взаимоотношения с Академией наук СССР и даже приглашали советских ученых в Вашингтон. Однако дошло ли это приглашение до Москвы? Не перехватили ли его серые карлики?

Наш корр.

Нью-Йорк.

Газетную вырезку майор Андрейченко прочитал быстро, словно блин проглотил после пяти дней голодания. Облизав сухие губы, он внимательно уставился на Грушкавца:

— Как же это понимать? Шутка? Первоапрельский розыгрыш?

— При чем здесь первоапрельские розыгрыши? Так и понимайте, как написано, — с этими словами Грушкавец забрал из рук майора вырезку, вложил в папку, а затем дал Андрейченке новую.

И снова Андрейченко впился глазами в газетную вырезку. И снова читал то, что в голове не укладывалось:

«24 апреля 1964 года полицейский Замора из Сакора (штат Нью-Мексика, США) преследовал машину, водитель которой превысил скорость. Неожиданно он услышал грохот и увидел столб пламени над Столовой горой, находящейся на расстоянии полутора километров от шоссе. Замора погнал машину по крутой дороге на вершину горы и увидел там «сверкающий объект и двух людей в белой одежде». Он остановил автомобиль метрах в тридцати от объекта и вышел из него. Услышал «сильный шум». При этом объект медленно поднялся над вершиной горы, выбрасывая струи пламени».

Наконец и эта вырезка была прочитана и возвращена в папку. Майор Андрейченко какое-то время молча глядел на поверхность стола, а затем, растягивая слова, стал говорить:

— Ладно, допустим, это было так, как написано. Однако все это происходит там, у них, за бугром… — Андрейченко кивнул головой куда-то в сторону, где, видимо, жили те, «за бугром»…

— Почему вы считаете, что только у них? — спокойно спросил Грушкавец. — Было что-то похожее и у нас. Вы, видимо, слышали о тунгусском взрыве?

— Слышал. Комета сгорела, — решительно и авторитетно заявил Андрейченко.

— При чем здесь комета? — Грушкавец даже поморщился. — Есть и другие фактики. Сейчас я дам почитать. А то вы мне на слово не поверите. И опять же, обратите внимание, все это напечатано в советской прессе, значит, это в какой-то мере мнение официальное.

И снова Грушкавец пододвинул майору газетную вырезку, где черным по белому было написано:

Сегодня мы познакомим читателей с новой версией. Автор ее — человек, которому во время взрыва было два года. Впоследствии он всю сознательную жизнь занимался изучением тунгусского взрыва. Это Александр Казанцев — ученый, писатель-фантаст, чьи книги широко известны.

— Еще в 1946 году я предложил версию внеземного космического корабля, взорвавшегося над тайгой, — говорит А.Казанцев. — Со мной не согласились некоторые ученые. Но чем тогда можно объяснить петлеобразную траекторию полета «метеорита»? Объект, бесспорно, управлялся. Шли годы, а экспедиции все отправлялись в тайгу на поиски новых доказательств. Одну из групп отправил С.П.Королев, поставивший цель — найти осколок «марсианского корабля»…

И этот осколок нашли. Нашли через 68 лет после взрыва за тысячу километров на берегу реки Вашка в Коми АССР. Это место как раз расположено на траектории полета тела. Двое рабочих, которые ловили рыбу, нашли на берегу осколок металла. Когда случайно ударили по нему камнем, из осколка брызнул сноп искр. Это заинтересовало людей, и осколок отправили в Москву. Я держал в руках «железку» серебристого цвета весом в полтора килограмма. Ученые распилили его на три части и передали трем научно-исследовательским институтам. Что показал анализ? В необычном сплаве присутствовало около 67 процентов церия, 10 — лантана, свободного от других лантановых примесей, что пока не удалось сделать на Земле, и 8 процентов ниобидия. В находке также содержалось 0,4 процента чистого железа, без окислов, как и в нержавеющей колонне в Дели. Не вдаваясь в технические детали, скажу только, что вывод ученых был однозначен: получить такой редкий на Земле сплав при самой современной технологии невозможно.[2]

Интересная деталь: в слоях торфа и грунта на месте тунгусского взрыва количество этих металлов в 600 раз превышает их содержание в любом другом месте Земли.

О находке 1967 года пресса заговорила только через 10 лет. Вот как прокомментировал исследования ученых кандидат технических наук, член комиссии по аномальным явлениям Валерий Фоменко на страницах газеты «Социалистическая индустрия» 27 января 1985 года: «На первом этапе исследований ученые пришли к выводу, что осколок является частью круглой кольцеобразной детали, цилиндра или сферы, диаметром около 1,2 метра. Специалисты утверждают, что оборудования, способного производить детали таких размеров под давлением в десятки тысяч атмосфер, пока не существует».

Что же это была за деталь? Какую функцию она выполняла? Читаем дальше: «Скорее всего можно допустить, что обломок выполнял роль присадки к неизвестному нам топливу. Не исключается и другая версия, связанная с необычными магнитными свойствами сплава: в разных направлениях обломка они отличаются более чем в 15 раз». Может быть, это часть хранилища в магнитном поле вещества и антивещества, служивших топливом для корабля?

— А вдруг все-таки метеорит? — спросят скептики. «Но каким бы заманчивым ни было это предположение, от него пришлось отказаться: в метеорите количество редкоземельных элементов не отличается от земного. Скажу больше: метеориты, состоящие из чистых редкоземельных элементов, даже теоретически не могут существовать», — заканчивает В.Фоменко.

В 1967 году американский астроном из Калифорнии Джон Бигбю, специализирующийся на искусственных спутниках Земли, открыл 10 небольших небесных тел с необычайными траекториями. Собственно говоря, в открытии не было бы ничего удивительного и неожиданного, если бы не следующие за этим расчеты американца, который установил, что 18 февраля 1955 года все спутники составляли одно тело. Дата совпала со вспышкой в небе, которую зафиксировали астрономы. Советский ученый Сергей Божич высказал предположение, что на околоземной орбите взорвался внеземной космический корабль.

Возникает закономерный вопрос: а что, до 1955 года это удивительное тело никто не наблюдал в телескоп? Мы порой даже невооруженным глазом можем видеть в ясную погоду искусственные спутники.

— Наблюдения за ближними телами начинались позже. Мы и первый спутник запустили только спустя два года, — продолжает свой рассказ А.Казанцев. — Но не это главное, объект мог выйти на место взрыва с другой, более высокой орбиты. Если это загадочное тело было космическим кораблем, то правомерно допустить, что он был черного цвета. В этом случае с Земли можно увидеть только обломки корабля после взрыва, когда они повернутся своей неокрашенной стороной. Невольно вспоминается известный спутник Черный Принц, о котором американский астроном Жак Вале говорит в нашей совместной статье… Когда мои оппоненты по тунгусскому взрыву утверждали, что космический корабль не должен опускаться к земной поверхности, они были правы: на Тунгусске взорвался посадочный модуль. Сам звездолет оставался на орбите и ждал, 47 лет ждал возвращения разведчика. Ждал и терял высоту. Наконец сработала автоматика, и произошел взрыв. Можно предположить, что в программе компьютеров, видимо, был заложен такой вариант на случай, если звездолет упадет на заселенную планету и этим может принести разрушения и смерть. Мы можем только предположить, почему взорвался модуль — то ли хозяева не справились с управлением в условиях нашей атмосферы, то ли что-то другое. Все возможно.

Десять обломков звездолета, которые продолжают летать вокруг Земли, в будущем помогут объяснить многое, что связано с тунгусским взрывом. Они реальные, их можно «потрогать» руками. Самый крупный из них — несколько десятков метров в длину. Побывав на нем, мы сможем узнать о назначении необычной детали с Вашки, как и о многом другом. Так или иначе, но если в 1908 году это действительно была межзвездная экспедиция на Землю, то началась она в фатальное время. Кто знает, может, в просторах космоса еще летит сообщение, переданное звездолетом 80 лет назад: на одной из планет Солнечной системы есть жизнь, есть цивилизация.

А.Борзенко,

корреспондент АПН.

Вера в печатное слово у майора милиции была непоколебима. Когда он прочитал последнюю вырезку из газеты, вид у него был такой, будто только что он получил выговор от Селиванова. Андрейченко расстегнул воротник сорочки и как-то вопросительно взглянул в глаза Грушкавца:

— На что вы намекаете, Илья Павлович: это они все вытворяют? Но зачем это им, где логика: и постель раскидать, и электропробки вывернуть?.. У них что, извините, других дел нет? И, кстати, почему их никто не видит?..

— Вы одним махом столько вопросов подняли… Трудно ответить, трудно… — говорил в раздумье Грушкавец. Взяв из рук майора и эту вырезку, он осторожно положил ее в папку, а затем, мягко посмотрев на растерянного майора, продолжал: — Вот давайте порассуждаем вслух. Если они побывали в Америке, то почему не могут побывать в Березове? Для них государственных границ не существует, они для них — тьфу, ерунда на постном масле… Отчего все лучшее и загадочное может быть только там, за границей, в Америке или в Австралии?.. Давайте подумаем: разве они обязаны делать то, что нам хочется?.. У них своя логика мышления, возможно, вся земная цивилизация для них не более, чем муравейник для нас… Вот они и экспериментируют, проверяют на нас различные модели, тестируют нас. Мы ведь над собаками да муравьями эксперименты можем проводить, а они что — лысые?.. Ну а что мы их не видим… Тоже разные версии имеются. К примеру, все это может происходить с помощью телекинеза.

— А что это такое? — переспросил майор.

— А вы что — не знаете? — удивился Грушкавец. — Это перемещение предметов усилием воли. В телепрограмме «Взгляд» недавно показывали. Неужели не видели?

— Занят был, не успел, — вяло оправдывался майор милиции. — Она после одиннадцати начинается, а у меня — дети маленькие.

Оба помолчали.

«Может, образовать человека сначала? Дать ему на сутки-другие рукопись, что Мулярчик мне передал? — подумал Грушкавец. И тут же словно кто-то мудрый предупредил его: — Нет, не делай этого. Психика может не выдержать. Вольтанется человек, завезут в Новинки — носи тогда передачи. Детей жаль…»

— Дело, которым вы занимаетесь, очень запутанное и в то же время щекотливое, требует особого подхода. Это — не березовские самогонщики, которым Селиванов войну объявил. — Грушкавец говорил, а майор Андрейченко согласно кивал головой.

Из общежития майор Андрейченко вышел еще более растерянным, чем вошел. Было около половины первого ночи.

Грушкавец, оставшись один, ходил по красным крашеным доскам, как в клетке: от стены к стене… Мысли путались, однако голова была ясная, как часто бывает среди ночи в бессонницу. Думалось примерно так:

«Ладно, ладно… У милиции свои заботы и подходы, а у меня — свои… Главное теперь — не спать в шапку. Материал надо брать живьем. Раскручивать на всю катушку. Однако же как к нему подступиться? Здесь, в Березове, где по-настоящему не прижилось новое мышление, не дадут развернуться всерьез. Что им глобальные космические проблемы — план, работа на станках, сенаж, уборочная важнее… Провинция проклятая — совсем заедает… И привалило же несчастье родиться тут, где тебе ни культуры, ни полета мысли… Другие вон кем рождаются, еще в люльке лежат, а гляди, уже — москвичи, минчане, столичных министров и академиков сынки и дочки… А кто я? Сын колхозника, провинциал… Нужно все-таки на Минск выходить, подключать всех знакомых. Но там ведь свои оглоеды в круговой обороне сидят, такие разве пропустят вперед себя?.. А что, если позвонить Мулярчику? Он же в республиканской газете. Они там смелые, там не наше мышление. Конечно, надо позвонить Мулярчику. Вместе на лекциях сидели, пятикопеечными пончиками давились… Тем более что он как раз всем этим интересуется: и парапсихологией, и йогой, и биополем. Он сумеет протолкнуть материал, у него связи с другими городами есть, с Москвой… Надо звонить немедленно, не отходя от кассы… Не то перехватят тему, кусай тогда себя за локти… Какой там у него телефон?»

Теперь, когда ушел майор милиции, Грушкавца было не узнать, куда девались его лень, безразличие, он весь — как пламя… Забыв, что уже около часа ночи, Грушкавец зверем бросился к ящику стола, где лежала записная книжка с телефонами и адресами.

— Мэ-мэ-мэ… Мулярчик, мэ-мэ-мэ… — мычал Грушкавец, листая дрожащими пальцами записную книжку. Найдя нужную запись, Грушкавец сразу же по коду набрал минский номер и заорал в трубку громче магнитофона за стенкой: — Аллеу, аллеу… Это квартира Мулярчика? Мулярчика к телефону можно?..

Пока будили Мулярчика, Грушкавец держал трубку возле уха и нетерпеливо постукивал ногой. В конце концов там, в Минске, к телефону пришлепал Мулярчик. Услышав ответное: «Я вас слушаю», — Грушкавец все так же громко и встревоженно закричал:

— Да не вас, не вас мне нужно. Мне сына вашего нужно. Его разбудите… Из Березова, скажите ему, однокурсник требует. Срочно, скажите…

Глава четвертая

Редакционные хлопоты.

Мулярчик действует. Шумаков сопротивляется.

Бомба в газете…

Утренняя летучка, как повелось, проходила в кабинете ответственного секретаря Лисичкина и обычно не затягивалась — минут пятнадцать, двадцать. Да и зачем ее затягивать: очередной номер уже готов, Лисичкину оставалось только согласовать с заведующими отделами последние материалы, которые должны были обязательно попасть в номер. Каждый отдел старался втиснуть побольше своих строк. В этой связи были и обиженные…

И хоть последняя летучка шла как обычно, заведующий отделом новостей Аркадий Мулярчик видел, что главный редактор Шумаков чем-то встревожен. Значит, просто так все это не закончится. Шумаков в разговор не вмешивался, молчал и, глядя на макет, все вертел головой. Ничего хорошего это не предвещало.

Наконец, когда макет был готов, Шумаков не удержался:

— Сегодня хотелось бы поговорить о перспективе. Вчера мне принесли сведения о том, как расходится наша газета. Тираж ее, как ни горько в этом сознаваться, падает. На носу подписная компания. Дела у нас неважнецкие, скажу прямо. Поэтому, кроме текущих вопросов, давайте рассмотрим, так сказать, стратегические. Я хотел бы услышать от вас, заведующие отделами, как вы способствуете увеличению тиража газеты. С кого начнем? Может, с вас, товарищ Мулярчик?

«Чуть что — Мулярчик… Будто с отметиной я», — Мулярчик недовольно глянул на набычившегося Шумакова, который по-прежнему никому в глаза не смотрел. Помолчав для солидности, Мулярчик неторопливо начала выкладывать свои стратегические задумки:

— Наш отдел проводит серьезную работу в этом направлении. Как все вы знаете, недавно мы ввели новые рубрики. Например, такие, как: из кабинета следователя, версии, находки, телефон милиции 02…

— Это мы и без вас знаем, товарищ Мулярчик, что телефон милиции 02, — перебил Мулярчика шеф. — Вот вы скажите о своих планах, о новых задумках. Где ваш новый подход к освещению процессов перестройки всего общества, а не только органов милиции? Сколько раз ваши сотрудники в рабочих коллективах побывали? Все отчеты о собраниях публикуем, все скандальными историями думаем отделаться. А где жизнь рабочего класса, гегемона нашего?..

Мулярчик, понимая, что сегодня оправдываться и доказывать, что ты не верблюд, — только гнев вызывать, замолчал, опустив голову.

— На сегодняшний день тираж газеты в сравнении с прошлым годом упал на 20 процентов. Вы хоть понимаете, что это такое? — голос Шумакова наливался той звонкой тревогой, от которой присутствующих стала пробирать дрожь. — Мы переходим на хозяйственный расчет. Кого мне сокращать прикажете? Зарплату мы все хотим получать большую, а работать по-новому кто будет? — Шумаков входил в раж. Мулярчик знал из прежнего опыта, что, найдя повод, редактор долго не успокоится…

— Иван Михайлович, все-таки необходимо какой-нибудь детектив запустить с продолжением. Вон «Зорька» дает документальную повесть о Сталине и Берии. А на будущий год рекламирует материал о Брежневе и Хрущеве. До сих пор их газета в киосках лежала стопками, а теперь днем с огнем не сыщешь, — вставил свои пять копеек в монолог Шумакова заведующий отделом культуры Грузкин.

— Что конкретного вы можете предложить, товарищ Грузкин? — теперь Шумаков из-под пышных огромных, как говорили в редакции, брежневских бровей сверкнул черными глазами на Грузкина — молодого журналиста, который, как и многие в Доме печати, носил, наверное, для солидности, козлиную бородку. Грузкин пробовал свои силы в литературе, считался молодым, многообещающим…

— Да, есть в нашем отделе один материал, который мог бы заинтересовать читателя, — после этих слов Грузкин почему-то покраснел.

— Чей материал? Кто автор? Москвич? — сразу же начал допытываться Шумаков, во всех вопросах любивший ясность и конкретику. — Может, Юлиан Семенов? Братья Вайнеры? А может, на зарубежных авторов вышли?

— Да нет. К чему нам москвичи, а тем более зарубежные авторы. Что, у нас своих нету?..

— Кто же тогда?

— Да я вот вчера ночью закончил детектив, — признался Грузкин и с отчаянием, как к Богу, обратил глаза к Шумакову. — Скажу авторитетно: хороший детектив, острый и сюжет актуальный — как в Западной Белоруссии после войны наши чекисты банду разбили… Считаю, что как раз такого материала нам и не хватает.

Заведующие отделами, пряча глаза, стали ухмыляться. Все знали, что Грузкин не один год штурмовал своими детективами республиканские журналы и издательства, да везде терпел поражение. Даже из городской «Вечерки» их заворачивали. И Шумаков это хорошо знал…

Глядя на Грузкина немигающими глазами, Шумаков начал бледнеть и покусывать губы — будто у него зуб разболелся, да так, что невтерпеж… Потом, переведя взгляд, словно и не слышал его предложения, Шумаков сказал:

— Короче… Я вижу, что сегодня мы не готовы к серьезному разговору. Поэтому послезавтра мы снова поднимем этот вопрос. Прошу все отделы подготовить к этому сроку свои конкретные предложения. И самодеятельностью прошу не заниматься, на авторский коллектив нажимайте, — Шумаков последний раз сверкнул взглядом в сторону притихшего, вспотевшего Грузкина. — Все, можете расходиться.

Заведующие отделами поднялись со стульев. Опустив головы, стараясь не встречаться со взглядом Шумакова, они тихо выскользнули из кабинета ответственного секретаря и уже в коридоре, осмелев, загалдели… Потерпев сокрушительное поражение, Грузкин первым отстал от компании и тут же смылся в свой кабинет. Курильщики подались в конец коридора, чтобы сигаретой и смехом облегчить душу…

День у Мулярчика, считай, был испорчен. Чем бы ни занимался, все вспоминал о летучке, о Шумакове, который налетел ни с того ни с сего… И, главное, почему на него? Что, Мулярчик лысый?.. Неужели что-либо наговорили Шумакову на него? И кто же этот умник?

Между тем Мулярчик понимал: хочешь не хочешь, а назавтра нужно выдать Шумакову новую идею… Такую идейку подкинуть, чтобы все рты раскрыли… Только какую? Дублировать, как это делает «Зорька», детективы или те же исторические материалы о Сталине и Берии… Нет, надо дать читателю что-то принципиально новое. Но что? Начать серию статей о рэкетирстве? Ага, начни, тогда эти рэкетиры и за него, Мулярчика, возьмутся!..

С такими мыслями возвращался Мулярчик с работы. С ними и спать укладывался. Казалось, что не уснет. Но на удивление заснул быстро. Да и спалось хорошо. Снилось, что редактором стал, а Шумаков у него в подчинении… Ибо перестройка закончилась, и все такие молодые и ушлые, как Мулярчик, наверху оказались. И вот он, Мулярчик, сидя в огромном редакторском кабинете за большим полированным столом, спрашивает Шумакова: «Как тираж газеты поднимать будем, товарищ Шумаков?» — И мнется, мнется Шумаков, что-то мямлит о близкой пенсии, а что — не слышно… «Вот видите, товарищ Шумаков, — ласково улыбаясь, Мулярчик стучит пальцем по столу: — Командовать, как видите, и я могу, а работать кто будет? Вы что, ждете, что я сам к гегемону нашему пойду?»

Первой на пронзительный телефонный звонок подскочила с кровати мать Мулярчика. Спросонья, не разобравшись толком, кинулась будить отца: «Вениамин, тебя срочно требуют…»

Хоть отец Мулярчика был на пенсии, но еще активно занимался общественной работой. В этот вечер он вернулся домой поздно, часов в двенадцать: был на митинге в Доме кино, где призывал присутствующих к созданию народного фронта в поддержку перестройки. И только сомкнул глаза, как тут, будто снег на голову, этот звонок, голос встревоженной жены… Отцу свое подумалось, и, хлопнув глазами, он только спросил: «Что, перестройка закончилась? С вещами или без?..»

Слушая в трубке путаный монолог бывшего однокурсника, Мулярчик-младший также, как и отец, сначала ничего не мог понять и потому время от времени перебивал Грушкавца:

— Слушай, Илья, ты случайно не после поддачи звонишь?

После этого Грушкавец сразу же переходил на крик — как только пластмассовая трубка выдерживала:

— Ты что, за кого ты меня принимаешь? Приезжай ко мне завтра же. Мы начнем все раскапывать. Только никому не проговорись раньше времени. Тут такая тема, что и «Огоньку» не снилась. Что-то невероятное происходит. По телефону не могу сказать, не могу, как ты не понимаешь?.. Ты только представь: подушки сами по себе летают, пробки выворачиваются и в людей летят.

Через полчаса, когда закончился путаный монолог Грушкавца, Мулярчику было уже не до сна.

Счастье само в руки плыло.

Как человек, привыкший к порядку и дисциплине, Мулярчик тут же, не откладывая на утро, сел за стол и на чистом листе бумаги написал следующее:

ПЛАН ДЕЙСТВИЙ НА БЛИЖАЙШИЕ ДНИ

1. Утром взять командировку и съездить в Березово.

2. Собрать материал. Выудить все, что можно, от Грушкавца.

3. Обязательно собрать все документы: записки, заявления, акты милиции.

4. Материал срочно оформить в виде статьи.

5. Сесть коршуном на Шумакова. Продумать, как взять его, чтобы не выкрутился.

6. Позвонить в Москву ребятам, в программу «Взгляд». Когда те снимут сюжет, то и Шумаков лапки вверх поднимет.

Но в Москву позвонить после командировки в Березово, ибо эти провинциалы-районщики чего хочешь могут нахомутать. Самому нужно все проверить и во всем разобраться.

Исписав страничку мелким аккуратным почерком, Мулярчик откинулся на спинку стула и, глядя в темное окно, за которым теперь, посреди ночи, ничего не было видно, кроме уличных фонарей, задумался о чем-то своем, тайном, о чем никому не говорил, да и не мог сказать…

Через день Мулярчик заглянул в кабинет Шумакова:

— Можно к вам?

— Заходи, — кивнул тот крупной головой. — Что у тебя?

— Вы меня недавно критиковали, Иван Михайлович, — тихо начал Мулярчик, приближаясь к большому столу, за которым возвышался неприступный хмурый шеф.

— Ну и что, если критиковал?.. Что — неправильно сделал? Может, запрещено во время перестройки начальству подчиненных критиковать?

— Да что вы, Иван Михайлович, более того, я полностью с вами согласен. Только так, как вы, и нужно теперь работать. Теперь ведь, с наступлением демократии и гласности, никто ничего делать не хочет, все только тем и заняты, что митингуют. Нынче одни демагоги наверх полезли. Сильная рука нужна, как воздух нужна, только она нас спасет. Вот, к примеру, вы меня покритиковали — я и подсуетился, — Мулярчик ласково улыбался так, как, пожалуй, он и отцу родному не улыбался. Стараясь заглянуть под широкие брови Шумакова, Мулярчик в то же время думал: «Хорошо, хорошо… Соломки побольше подстели… Чтобы легче завалить было…»

— Тогда что ты от меня хочешь? — невольно просветлел Шумаков, и подобие улыбки мелькнуло на его вечно хмуром лице.

«Может, отцом родным его назвать? — мелькнуло у Мулярчика. — Нет, это уже излишне…»

— Да вот, материальчик я подготовил. С продолжением думаю дать. Гарантирую, что после этого тираж нашей газеты подскочит. Это — не графоманский детектив Грузкина. У меня все — на реальных документах.

— Отдай в секретариат, — кивнул головой Шумаков и снова, будто в кабинете и не было Мулярчика, уставился в какую-то бумагу.

— Тут такая ситуация, Иван Михайлович, что только вы можете решить. Лисичкин побоится на себя взять. Без вашего мудрого решения, я знаю, никто не рискнет такой материал давать.

Только сейчас Шумаков внимательно уставился на Мулярчика — будто впервые его увидел:

— Что там за материал у тебя?

— Вот, взгляните. Он небольшой…

Шумаков взял из рук Мулярчика листки с напечатанным текстом и стал читать. Прочитал. Посмотрел на Мулярчика пристальным взглядом, затем спросил:

— Ты что, хочешь, чтобы меня с работы турнули? Думаешь, если перестройка, то всякую лухту можно давать? И без этого в стране порядка нет, ни сахара, ни мыла в магазинах не достать, а тут еще и мы добавим масла в огонь…

— Иван Михайлович, вот мы с вами колеблемся, давать или не давать мой сенсационный материал, а в Березово не сегодня-завтра телевизионщики из Москвы приедут. Будут снимать сюжет для известной программы «Взгляд». А эту программу, как вы знаете, все смотрят, и старые и малые, хоть и показывают ее после полуночи…

— А они откуда обо всем этом знают? — Шумаков заколебался, это Мулярчик заметил сразу.

— Они все знают… У них природный нюх на такие явления и события. Они смелые, идут в ногу с перестройкой, никого не боятся. Это только мы провинция… И еще, обратите внимание на один факт. В наших руках, как вы только что прочитали, имеются официальные документы. Акт милиции, хоть и копия, но все же — документ. При чем здесь газета, если хорошенько подумать да разобраться? Сейчас такое время, что все разрешается печатать. Вон «Московские новости», «Огонек» и другие журналы такое публикуют, что нам и не снилось. А мы все в шапку спим… А потом удивляемся, что тираж нашей газеты не растет. А почему он должен расти? Кому это нынче интересно: надои, урожайность, производительность труда?.. Люди, если говорить откровенно, сейчас совсем иным интересуются. Новое мышление, оно и в самом деле овладевает людьми. А мы, провинция, вечно в хвосте за событиями плелись и будем плестись. И еще, по секрету вам доложу, я звонил в Москву в комитет по аномальным явлениям. Там вовсе не удивились моей информации. Сказали, что все это — возможно, что это — реальность.

— Какая реальность? Материальные предметы сами по себе безо всякой причины летают… Это ты называешь реальностью? — Шумаков всегда, когда чего-либо не понимал, начинал злиться и переходить на крик. Так было и на сей раз. Однако на сей раз и Мулярчик был не лыком шит — понимал, что отступать некуда…

— Ну что же, тогда не обижайтесь, Иван Михайлович, я свой материал сегодня же в «Зорьку» отнесу, если вы мне его официально возвращаете. Там этот материал из рук вырвут, гонорар по высшей ставке закатят, да еще и спасибо скажут. И после этого на летучке вы на меня не кивайте. Я ночами не спал, думал, как авторитет газеты поднять, а тут…

Шумаков вновь с удивлением уставился на настырного, решительного Мулярчика. Пожевал полными губами, хотел что-то сказать о человеческом факторе, о его роли в повышении производительности труда, а вылетело совсем другое:

— Ладно, не дуйся как мышь на крупу… Дался тебе этот материал. Иди. Я подумаю. Посоветуюсь наверху…

— А вот этого я вам и не советую делать, Иван Михайлович. Как только вы станете советоваться, нас здесь же и прихлопнут сверху темные антиперестроечные силы, — теперь уже смело, будто в недавнем сне, учил Шумакова умный Мулярчик. Шумаков только глазами хлопал: — Они же сегодня только и мечтают, чтобы мы им никаких проблем не подбрасывали. Неужели вы сами этого не понимаете? Если мы, работники прессы, не раскачаем народное сознание, дело с места не сдвинется. И в принципиальном плане вам нужно решиться: чью вы сторону принимаете?..

Шумаков смотрел на Мулярчика и думал:

«Вот тебе и новое поколение… Еще неизвестно, что лучше — старые брежневцы или эти новые молодые комсомольские деятели?.. Подведет он меня под монастырь своими сенсациями, чует душа, подведет… Теперь такие, как Мулярчик, вверх, как по лестнице, полезли, друг за дружкой. И никто их не остановит. А чем это все завершится? Смотри, как прижал к стенке: и так пролетишь, и этак… На самом деле: верни ему статью — завтра же весь Дом печати будет знать. А он протолкнет ее в «Зорьке». И напечатают там… И консерватором, антиперестройщиком станешь…»

Как журналист Мулярчик считался классным специалистом. Он полностью освоил типовой специфический набор выражений, а то — и целых абзацев, переходящих из статьи в статью. Особенно Мулярчик любил такие слова, как: учитывая обстоятельства, красной нитью, человеческий фактор на службе интересов общества, новое мышление, провинциальное мышление, антиперестройщики, бюрократы, застойщики и, разумеется, сталинисты… Мулярчик смело ставил, заострял, решал вопросы и проблемы духовной и экономической жизни народа, если же Мулярчик описывал душевное состояние героя, то мысли в голове героя обязательно путались, летали, появлялись, исчезали, приходили и выходили…

Где-то через неделю после разговора Мулярчика с Шумаковым в республиканской газете появилась следующая статья, которую предваряла врезка от редакции:

МИЛИЦИЯ ВОЮЕТ С НЕЧИСТОЙ СИЛОЙ

От редакции. В последнее время, когда в результате перестройки и ускорения наше общество стало чем-то напоминать огромный корабль, который движется среди океана с высоко поднятыми парусами, когда свежий ветер перемен наполняет не только упругие паруса нашего корабля, но и выветривает затхлый застойный воздух из всех уголков и закоулков, мы, в конце концов, можем и даже обязаны открыто говорить о многих глобальных и больных проблемах, которые заядлые перестраховщики и антиперестройщики раньше замалчивали.

В чем гвоздь проблем?

Думаем, что гвоздь проблем как раз в том и состоит, что наше общество, наконец, смело и открыто заговорило о том нерешенном, неясном и непонятном, что скрывалось до сих пор в нашей повседневной жизни.

Как в общественной, так и в научной.

Сегодняшней статьей Аркадия Мулярчика мы начинаем серьезный принципиальный разговор о многочисленных нерешенных проблемах, в первую очередь связанных с научным методом анализа нашей общественной жизни, с новым философским осмыслением современного человека и всей Вселенной. К сожалению, наши перестраховщики он науки, как вы увидите в нижеприведенной статье, стараются отстраниться от решения этих назревших проблем, более того, как нам думается, они, образно говоря, даже ставят палки в колеса общественного прогресса…

В Березове в доме граждан К. — полные имена членов семьи по вполне понятным причинам мы не можем напечатать — с какого-то времени стали происходить необъяснимые странные явления. Все началось с того, что сами по себе, без чьего-либо вмешательства, в доме начали летать и двигаться предметы. Подушки, постельные принадлежности, посуда двигались и передвигаются до сих пор как бы под воздействием неизвестной силы или энергетического поля, которое, возможно, имеет необычные характеристики… В электросчетчике отворачиваются пробки и, падая на пол с двухметровой высоты, разбиваются. У граждан К. сегодня на веранде лежит уже целая гора таких пробок.

Конечно, как и большинство населения, наши честные граждане — жители Березова — были и есть материалисты, они не верят поповским россказням о домовых и нечистой силе. Поэтому они сначала задумались: как все эти невероятные события можно объяснить с точки зрения материалистической основы.

Этот больной вопрос сидел в их головах днем и ночью, не давал спокойно жить. Сказать обо всем этом соседям? Засмеют. После долгих мучительных раздумий граждане К. обратились, как и следовало, в органы нашей советской милиции, которая уже не однажды доказывала на деле, что она может распутать самые темные и самые невероятные истории, хотя иногда и она ошибается (я имею в виду знаменитое Витебское дело, по которому работники милиции привлекли и осудили большое количество невиновных. — А.М.).

Теперь пришло время познакомить вас, дорогие читатели, с магнитофонной записью нашего разговора с заместителем начальника Березовского отделения милиции майором Андрейченко. Вот что он сказал:

— Получив письменное заявление граждан К., я вначале не поверил написанному, подумал, что это первоапрельский розыгрыш. Вместе с участковым Николаенчиком мы посетили дом граждан К. Дома была хозяйка. Мы сели на веранде и начали разговор о невероятных событиях в их доме. Счетчик находился на высоте двух метров недалеко от нас. Вдруг слышу: щелк… Смотрю: в мою сторону летит пробка. Думаю — ударит… Ан нет… Не долетев до меня примерно метр, пробка резко изменила направление и упала возле моих ног.

Вопрос:

— Пробка быстро летела?

— Нет. Впечатление такое, что ее будто кто-то нес (подчеркнуто мной. — А.М.). Я сразу же схватил ее. Думал, что она горячая. Ан нет — холодная. Это явление я пока не могу объяснить. Посторонних в доме в то время не было. Но самое удивительное для меня то, что хозяйка была абсолютна спокойная. Она заявила нам, что привыкла к этому. Более того, по ее словам, из карманов одежды время от времени вылетают ключи, деньги. На всякий случай я приставил табуретку и потрогал счетчик. Он также был холодный.

— Какое впечатление осталось у вас после посещения хаты граждан К.?

— То, что происходит в хате граждан К., невероятно. Но это — реальность.

Вот она, примета сегодняшнего дня, примета перестройки: то, что еще вчера было невероятным, сегодня — реальность. И наше общество спокойно воспринимает эти невероятные явления. Как в общественной жизни, так и в научной.

А вот что сказала соседка гражданки К. Лариса Ивановна:

— Стоим мы во дворе с Любой (Люба — это хозяйка хаты, в которой происходят невероятные явления. — А.М.), и тут я вижу, как из форточки веранды вылетает кастрюля и медленно летит в нашу сторону. Затем она опускается на асфальтированную дорожку: шлёп… Мы бегом к кастрюле. В ней борщ был. Еще тепленький. Только мы к кастрюле подбежали, как видим: вслед за кастрюлей ключи от хаты летят. Они также шлепнулись у наших ног.

— Извините, после этого вы борщ не пробовали?

— Люба говорила, что муж ее, Юзик, ел немного. Но не очень. Остальное Люба кабану вылила.

Таких явлений в хате граждан К. много.

Теперь позвольте, уважаемые читатели, высказать несколько замечаний общего порядка. Первое, на что обращаешь внимание после посещения хаты граждан К.: все явления, происходящие там, не приносят гражданам большого вреда. Складывается впечатление, что кто-то (подчеркнуто мною. — А.М.) как бы подшучивает и слегка пугает честных граждан, которые, как мы выяснили, являются передовиками производства и даже победителями социалистического соревнования. Все же как бы там ни было, но честным советским гражданам хочется жить спокойно, не бояться за свою судьбу. В наше время гласности, перестройки и ускорения они имеют на это полное право. Мы можем только предположить, сколько нервов потратили они за это время. Кроме того, об этих необъяснимых явлениях в хате граждан К. становится известно соседям, жителям Березова и окружающих деревень. Распространяются невероятные слухи и сплетни, которые, как нам кажется, следует срочно остановить. С утра до вечера граждан К. окружают разные зеваки, поэтому мы и не можем дать полный адрес и фамилию граждан К.

Второе, на что мы хотим обратить внимание общественности. Конечно, наша советская милиция может да и обязана найти и обезвредить жуликов и махинаторов, но думается, что в раскрытии сложного березовского феномена первую скрипку должна вести не милиция, а наши академические ученые: физики, химики, философы, наконец… К большому сожалению, мы вынуждены констатировать тот горький факт, что на наш запрос в Академию наук насчет объяснения березовского феномена никакого ответа не пришло.

Почему молчит наша наука? Что думают об этом явлении наши философы? Неужели и на сей раз они надеются отбиться давно известным приемом, которым они прекрасно пользовались как в недавние застойные времена, так и еще раньше, когда дружно утверждали, что генетика и кибернетика — идеалистическая буржуазная вредная наука… Кстати, хочу сказать здесь два слова о научном познании природы. Конкретная серьезная наука есть достижение не одной нации или народа, а — всего человечества. Когда мы это поймем?

В заключение вынужден констатировать: нет, товарищи ученые, не пройдут у вас методы одурманивания нашего народа. Не только от своего имени, но и от имени наших многочисленных читателей мы требуем от вас конкретного обстоятельного ответа на названные вопросы, которые поставила перед нынешним историческим периодом перестройки реальная жизнь.

А.Мулярчик,

политический обозреватель.

Глава пятая

Ситуация в Институте физики.

Теория относительности — на свалку? Звонок начальства.

Новые проблемы — как снег на голову посреди лета…

Директору академического Института физики Грабковскому Алесю Андреевичу нынешней весною исполнилось пятьдесят девять. По старым доперестроечным меркам это тот возраст, когда номенклатурные солидные люди только-только, как говорят, выходили на взлетную полосу; чувствуя вкус власти и славы, они словно разгон набирали… Однако это — по тем застойно-застольным меркам…

Сейчас же Алесь Андреевич каждое утро просыпался с головной болью. Отправляясь в институт, думал не о работе, а о близкой пенсии-персоналке, о даче. И думал обо всем этом, как об избавлении от ежедневных неожиданных и незапланированных забот в институте, которые не давали свободно дышать.

Почти каждое заседание ученого совета заканчивалось скандалом, словно ржавчина, отделы разъедала враждебность, медленно, но все яснее и четче до Грабковского доходило: съедят, не в этом году, так в будущем, но непременно съедят и не поперхнутся… Уже не раз и не два на собраниях начиналась перебранка относительно свободных и тайных демократических выборов директора. Номенклатурное назначение всем поперек горла.

Почувствовав вкус перестройки, сотрудники забыли о плановых темах, кинулись в критику авторитетов, на которые до сих пор дружно молились. Каждый считал: чем более авторитетного товарища он обольет грязью, тем лучше будет самому… Особенно старалась молодежь, которая, прикрываясь флагом перестройки и гласности, никого не боялась.

И вот уже — до чего докатились, подумать только! — нашелся в институте аспирант, который на теорию относительности замахнулся. Вот стоит, красавец, в кабинете перед столом Грабковского: высокий, очкастый, с жиденькой бородкой, худой как щепка, в латаных джинсиках и свитере двадцатирублевом, за душой ни копеечки, а все туда же — в новые гении метит… Стоит столбиком и все одно и то же твердит, от чего у Грабковского последние волосы поднимаются:

— Алесь Андреевич, я много у вас не прошу, а тем более — не требую. Если вы не хотите, чтобы я выступил с докладом на ученом совете, дайте мне возможность напечатать на нашем ротапринте мой критический очерк о теории относительности. Я все беру на себя.

Алесь Андреевич — человек хороший и осмотрительный, зла сознательно никому не делал, тем более не думал обижать молодого аспиранта. Но всему должна быть мера, вот что главное в этом мире…

— Братец ты мой, — по-отечески говорит Алесь Андреевич аспиранту и даже улыбается, стараясь заглянуть в его колючие глаза, — а ты представляешь, на что замахиваешься?.. Целые тома, целые библиотеки имеются по этой теме. Тысячи докторских, кандидатских защищено, и вот ты, как Пилип из Конопель, выскакиваешь со своей критикой теории относительности. Самого Эйнштейна замахнулся критиковать… Ты что думаешь, ежели сейчас перестройка, так все дозволено? И теорию относительности можно на свалку?..

— Алесь Андреевич, почему вы верите постулатам Эйнштейна, которые взяты черт знает откуда, и не верите мне, моим рассуждениям? Вы же меня даже выслушать не хотите, ни сегодня, ни на ученом совете…

— Ну-у, братец ты мой, — Алесь Андреевич закатывает глаза и разводит руками: — Ну ты и сравнил…

— А я вам и всем ученым хочу доказать и, заметьте, логически доказываю в своем критическом очерке, что постулаты постоянства скорости света для любых инерциальных систем — чушь собачья…

— А эксперименты, опыты? — спокойно переспрашивает Алесь Андреевич, заранее зная, что вот-вот он так прижмет аспиранта аргументами, что тот и не пикнет. И десятому закажет…

— Какие эксперименты? Какие опыты? — в свою очередь наседает на Грабковского настырный аспирант.

— Ну-у, эти, — неожиданно с ужасом Алесь Андреевич чувствует, что никак не может вспомнить ни одного конкретного опыта, который доказывал бы правильность теории относительности. Склероз, что ли, развивается?.. Последний год такое часто бывает: будто кто-то память отключает… Алесь Андреевич чувствует, как капельки пота выступили на лбу. — Это, как их… Ну, Майкельсона опыт…

— Так это же по эфирному ветру опыт, — радостно выкрикивает аспирант. Кажется, он на глазах тянется вверх. И что это за эффект такой: как только человек становится начальником над тобой, он почему-то кажется высоким… Аспирант снимает очки, жмурит правый глаз и подсказывает: — Вы, наверное, хотели сослаться на знаменитый эффект Доплера?

— Да, да, — радостно и даже благодарно восклицает Грабковский, — именно этот эффект я имею в виду. Он же, кстати, объясняет разбегание галактик.

— Да ничего он не объясняет. Это ведь тоже чушь собачья. Я берусь доказать суть этого эффекта проще. И безо всякой теории относительности. И, если на то пошло, не я один такой смелый в критике теории относительности.

— А кто же с тобой еще? — Алесь Андреевич смотрит на аспиранта не только настороженно, но и с ужасом: неужели и этот успел в институте или даже в академии новую неформальную группу создать?.. По опровержению постулатов теории относительности, а заодно и на авторитет самого Эйнштейна замахнулись…

Эти неформалы последний год не дают спокойной жизни ни городским властям, ни академическим. Неделю назад директору Института биологии пришлось грудью дверь института закрывать — как амбразуру дзота. Туда хотели прорваться неформалы, чтобы провести круглый стол с солидными академиками и доказать, что никаких критических минимальных доз радиоактивности нет, что даже минимальные дозы влияют на генетический код человека, равно как и всего живого. Заодно они и чернобыльские беды хотели обсудить. Директор Института биологии сейчас лежит в больнице, инфаркт, ибо после того дня неформалы по всему городу на него карикатуры поразвешивали, сталинистом и антиперестройщиком назвали… Если еще и этот аспирант неформалом станет, да, не приведи господь, не один, тогда следом за директором Института биологии и Грабковскому придется в больницу отправляться… Ему что — ему море по колено, терять нечего, кроме свитера и джинсов…

— А вот послушайте, что умные люди говорят, — с этими словами аспирант достает из кармана джинсов блокнотик, разворачивает его и, поправив на носу очки, читает:

«Вокруг теории относительности создалась особая атмосфера. Защищается она с необычайным упорством, а противники ее подвергаются всяческим нападкам, из чего можно понять, что разговор ведется не о деталях какой-то теории, а что здесь, в этой области, отражается классовая борьба, участники которой не понимают, что они в ней задействованы».

Прочитав пафосным голосом цитату, аспирант бросает сердитый и снисходительный взгляд на притихшего Грабковского, словно на побежденного классового врага. Помолчав, он продолжает:

— И еще зачитаю, чтобы вы не сомневались, что я — не один… «Все философы-идеалисты радуются, доказывая, что эта теория окончательно и бесповоротно опровергла материализм…» И еще я вам хочу дать информацию к размышлению, ежели этого мало. Вы хотя бы знаете, что американцы при подготовке к звездным войнам считают, что цэ плюс вэ — сверхсекретная информация? Кстати, опыты по радиолокации Венеры, которые проводились одновременно нами и американцами, как раз это и доказывают.

— Кто все это говорит? Чьи у тебя цитаты? Какие такие опыты?

— Темирязьев. Он что — для вас не авторитет? И опыты реальные. Я сам об этом читал.[3]

— Ты что мне хочешь сказать, братец ты мой: знаменитого парадокса близнецов[4] нет и быть не может? — отчаянно допытывается Алесь Андреевич.

— Конечно, нет никакого парадокса… Это все чистейшей воды идеалистическая игра, рассчитанная на дураков.

После этих слов аспиранта оба они замолкают и неподвижно смотрят друг другу в глаза.

Вот тебе и на: аспирант, молоко на губах не обсохло, а уже дураком его считает… Докатились, дальше некуда. Сказал бы он такое года три назад…

Тяжело, ой, как тяжело смириться Алесю Андреевичу с тем, что нельзя заглянуть в бессмертие. А ведь до нынешнего дня хотя бы теоретически, но такая возможность была. Сконструировать мощную ракету, посадить в нее, например, Алеся Андреевича, а затем разогнать ее до околосветовой скорости, и глазом моргнуть не успеешь, как земные тысячелетия проскочишь…

И вот на тебе — на горе грязь — какой-то никому не известный аспирант надумал все это зачеркнуть, навсегда отобрать сладкую мечту вздумал. Да кто же тебе, братец ты мой, разрешит?..

И тут зазвонил телефон. Черненький. Тот, по которому высокое начальство звонит.

С началом перестройки Алесь Андреевич стал инстинктивно побаиваться телефонных звонков — ничего веселого и радостного они не приносили. Вот и на этот раз, услышав знакомое дз-ззз, Алесь Андреевич вздрогнул и покосился на черную трубку. Телефонная трубка, казалось, дрожала от звонка — пришлось брать ее в руку.

— Алесь Андреевич, — слышится в трубке знакомый баритон ученого секретаря академии Степанчука, — здесь меня журналисты заездили — даже дома покоя не дают. Напечатали, понимаешь, какой-то путаный антинаучный сенсационный материал в газете и заодно нас, ученых, прославили на весь мир. А сейчас, понимаешь, просят разобраться. Сами кашу заварили, а нам — расхлебывай… А ведь с началом перестройки они ничего с нами не согласовывают и не думают согласовывать — что хотят, что им вздумается, то и пишут. И — никакой ответственности, как с гуся вода. Грязью обольют, а ты — молчи и отмывайся.

— А что там за сенсация? — на всякий случай переспрашивает Грабковский, не ожидая, когда закончит монолог ученый секретарь.

— Да ты сам, возможно, о нем читал. Нынче об этом материале во всем городе гудят, проходу не дают. О березовском феномене слышал?

— Что-то слышал. Но это ведь — чистая мистификация. Помнишь, в этой же газете в первоапрельском номере напечатали на последней странице сообщение о том, что в Свислочь из цирка сбежали два крокодила-людоеда, одного, мол, поймали, а другой плавает и вечерами на берег выползает. После этого полгода весь город боялся в парк деток водить, к реке и близко никто не подходил. Им тираж нужно поднять, вот они и подсовывают сенсационных уток… Журналисты, что с них возьмешь, — когда среди них серьезные люди попадались… Щелкоперы… — Алесь Андреевич, как и многие технократы, довольно скептически смотрел на деятельность журналистов, литераторов, художников. За годы работы в институте Алесь Андреевич как-то постепенно пришел к выводу, что и без высокого искусства можно жить припевая. Ежели кого и уважал Алесь Андреевич, так это Штепселя и Тарапуньку, но и тех в последние годы что-то не слышно…

— Понимаешь, я тоже об этом думал. Но они клянутся, что это не розыгрыш. Не просто просят, а требуют дать научное объяснение.

— Братец ты мой, я тебя научу, что им сказать, — ласковым голосом отбивается Алесь Андреевич, ибо уже догадывается, чем окончится монолог Степанчука. — Ты им сочини такой письменный ответ: напиши на фирменном бланке, что проекты вечных двигателей, как известно, наша академия не рассматривает. И нечистую силу мы не можем изучать потому, что она не вписывается в рамки материалистического мировоззрения. Нам своих проблем под завязочку. Что ни день — новые подбрасывают. Я не знаю, как тебе, а мне и вздохнуть некогда, — Алесь Андреевич косится на аспиранта, который как столб стоит возле стола. Машет ему рукой — садись… — Здесь вот теорию относительности низвергают. Это, я тебе доложу, пострашнее, чем с нечистой силой сражаться.

— Хорошо, хорошо, но все же я прошу тебя, Алесь Андреевич, подошли пару сотрудников в Березово. Пускай взглянут на те фокусы да свое заключение сделают. Сам знаешь нынешнюю ситуацию с прессой. Дадим письменный ответ и — закроем дело. Они же и в партком телегу накатали… Что мне делать прикажешь? — судя по голосу, от Степанчука сегодня так просто не отбиться.

— Мне вон на бульбу некого посылать. Доктора наук каждую осень в борозды становятся, — на всякий случай Грабковский все еще пробовал выкрутиться, но ученый секретарь добивал и добивал его до конца:

— Что сделаешь, ежели жизнь такая наступила… И мне не легче, родимый. Вот перестройка закончится, тогда, возможно, и вздохнем по-человечески, тогда не до нечистой силы будет. А материальчик из газеты у меня в приемной будет лежать. Пускай твоя секретарша заберет…

Степанчук положил трубку, послышалось пи-пи-пи…

Грабковскому ничего не оставалось, как тоже положить трубку на рычажки. Он, тяжело вздохнув, снова взглянул на аспиранта, который так и не думал садиться. И тут мелькнуло, будто кто-то подсказал: «А что, если этого орла послать в Березово на расследование?» И сразу же кто-то грозным басом вице-президента предупредил: «Пошли, пошли… Будет тебе то же самое, что и директору Института биологии. Этот тебе точно нечистую силу найдет и в институт притащит. Вот тогда ты у меня как свои уши увидишь и пенсию-персоналку, и дачу за казенный счет… Ты у меня и до пенсии не досидишь, не сомневайся, голуба…»

— Давай, братец ты мой, мы с тобой на той неделе все до конца договорим. Только ты мне рукопись, главное, рукопись на стол положи. Здесь вот, — Грабковский кивает пальцем на пока молчаливую черную трубку телефона, — сам слышишь, какие проблемы словно из мешка сыплются. Плановые темы горят синим пламенем, а я людей на фокусы разные вынужден отрывать.

— Будет рукопись, Алесь Андреевич, обязательно принесу, — гарантирует повеселевший, обнадеженный аспирант и, даже не протянув руки на прощание, быстро выходит из кабинета.

«Наверное, сегодня же в конце дня он мне на стол этот критический очерк бухнет», — подумал Грабковский, глядя на прямую спину аспиранта. И сразу же тот невидимый умник, которого уже не раз приходилось слышать Грабковскому, снова подсказывает: «Рви ноги, быстрее на пенсию смывайся, коли пожить еще хочешь…»

Грабковский нажал кнопочку вызова. В кабинет вплывает секретарша — пожилая женщина, вместе с которой Грабковский работает много лет.

— Зина, — по-свойски, как жене, говорит Алесь Андреевич, — позови-ка заведующего первой лабораторией. И забери в приемной у Степанчука один материал.

— Хорошо, — говорит секретарша и, по-матерински взглянув в красное, вечно блестящее лицо Грабковского, добавляет: — Что-то неважно ты выглядишь, Саша? Не заболел?

— Тут и поболеть некогда. Наплодили гениев на свои головы — не знаешь, куда от них деваться. В могилу живьем загонят… Денечки покатились. А тебе что, веселее? — жалуется Грабковский единственному во всей академии человеку, которому он может довериться.

Глава шестая

Леночка Адамкина и Анжела Замостииа — представительницы нового высокоинтеллектуального поколения. Поездка в Березово. Телевизионщики из программы «Взгляд».

Интервью с Любой Круговой.

Неожиданное нападение на москвичей.

Что творится на свете: страх и растерянность…

Возвращение. Новые загадки.

Ежели Илье Павловичу Грушкавцу не посчастливилось иметь влиятельных, при высоких должностях, интеллектуальных номенклатурных родителей, да и с местом жительства, как он считал, ему не повезло, то Леночке Адамкиной, казалось, счастье само в руки плыло: Она родилась в семье литературного критика и публициста Адамкина. Да-да, того известного Адамкина, которого побаивались и с которым заигрывали как маститые литераторы, так и прижизненные классики, не говоря уже о зеленой молодежи, которая хвостом таскалась за своим учителем. Многие из них так и называли Адамкина — Учитель…

Именно Адамкин, а не кто иной, был настоящим законодателем модных литературных споров, дискуссий, не кто иной, а именно Адамкин ввел в литературную жизнь понятие суперинтеллектуализма современной городской прозы. Как и положено настоящему исследователю, Адамкин ежегодно открывал в литературном процессе все новые и новые течения и направления, которых до этого никто не видел и не чувствовал, ни коллеги-критики, ни тем более — сами творцы… Вообще, если говорить откровенно, только благодаря мучительным титаническим усилиям Адамкина современная литературная жизнь в глазах общественности имела более-менее ассоциативные формы. Бывало, о литературной жизни Адамкин говорил, как о полноводной реке, в которой, как и во всякой реке, имеются глубинное течение, отмели. После дней или декад литературы в закавказских республиках Адамкин сравнивал литературный процесс с горным массивом, одни литераторы у него были подобны Казбеку или Эвересту, другие — невысокому холму, на котором могла топтаться каждая овца… Если же Адамкин долгое время не выбирался из республики, он начинал чахнуть и чернеть и сравнивал литературный процесс с буреломным лесом, в который давно не заглядывал с топором хозяин-критик…

Еще с детства, годиков с трех, Леночка удивляла людей своими познаниями. Приходили, например, к Адамкину коллеги-критики. Только-только за стол усаживались, сразу же к ним топала с толстенной книгой в руках четырехлетняя Леночка, неторопливо спрашивала: «Папочка, а чем отличается психологическая проза Репкина от аналитической прозы Землевого?» Гости после этих слов только ртами хавкали от удивления, а Адамкин спокойно говорил: «Погоди, дочурка. Вот мы разговор закончим, а тогда я тебе все объясню. Вместо вечерней сказки все расскажу». Леночка отходила, и кто-либо из гостей, более смелый, с тихой завистью спрашивал у Адамкина: «Она у тебя что — уже читает?»

— С двух лет начала, — спокойно и как-то безразлично отвечал Адамкин. — А с трех на английский перешла. Сама. Я и не заставляю. Однако ведь не ради моей дочери мы сегодня собрались. Давайте лучше о наших делах поговорим. Так кто у нас последний роман зафуговал? Какая, вы говорите, у него концепция?..

И дальше уже, как по маслу, начинался профессиональный разговор, который обычным смертным нельзя было понять, ибо там через слово звучало: концептуальность, психологизм, аналитизм, европейское мышление, провинциализм, ассоциативность формы и содержания и, конечно же, венчал все суперинтеллектуализм, к которому мало кто из творцов мог дотянуться.

Потихоньку, вдохновленные идеями и концепциями Адамкина, коллеги-критики приходили к единственно верному выводу: если исчезнут, пропадут они, их труды, то сразу же исчезнет и литература. «Я вам скажу, — говорил Адамкин, завершая, — настоящий критик из литературы создает свою реальность, которая не только объясняет читателям художественное произведение, но и жизнь вообще. Литературное произведение для нас должно быть всего лишь материалом, почвой, в которую мы высеваем свои вечные мысли…»

Как и многие дети интеллигентных родителей, Леночка, закончив школу, сразу же отправилась топтать и расширять тропки и дороги, проложенные отцом: поступила на филфак университета, закончила его и вот уже третий год работает в академическом Институте литературы.

Как-то само собой вышло в этой сложной городской жизни, что Леночка Адамкина еще с детства дружила с детьми таких же высокопоставленных родителей. Они создали замкнутый круг, куда посторонним было не попасть… Лучшая подруга Леночки Анжела Замостина — дочь известного физика, доктора наук Замостина. Анжела закончила физико-математическую школу, физфак университета и сейчас работает в Институте физики младшим научным сотрудником. Все, кто близко знал Леночку и Анжелу, кто более-менее разбирался в городской жизни, не сомневались: впереди у Леночки, как и у Анжелы, были аспирантура, кандидатская…

В тот вечер, когда Анжела Замостина позвонила по телефону Леночке и предложила развеяться — съездить в одну интересную командировку, — в тот вечер Леночка грустила. Она смотрела новую кассету, привезенную отцом из заграничной командировки. Перед ее глазами всеми цветами радуги сияла фантастически-сказочная жизнь людей при загнивающем империализме. Однако на душе у Леночки, как мы уже заметили, были сущие потемки…

По правде говоря, для грусти у Леночки были основания. Этим летом ей стукнуло двадцать четыре. Одноклассницы-бездипломницы, которые еще с восьмого класса по подъездам шастали, давно повыходили замуж, успели родить детей, многие уже, разведясь, словно практику прошли, по второму разу замужем, а вот она, отличница… С кем сойтись Леночке?..

Конечно, не с этими, которые, не имея высшего образования, без долгих рассуждений о литературе и искусстве, сразу же, с первого вечера, пускали в ход свои руки… Но с кем же тогда? Толковых ровесников порасхватали еще на первых курсах — у них, бедных, и молоко на губах не успело обсохнуть, как их захомутали эти… прошедшие практику в затемненных подъездах и парках, в турпоходах… С кем еще сойтись Леночке?.. С разводными?.. Ну нет, уж лучше, как говорит мамочка, в омут головой, чем за такого…

Последний год Леночка все реже подходила к зеркалу — жгучее желание, заставлявшее подолгу смотреть на себя, улетучилось, и сейчас, когда Леночка посматривала в зеркало, ей становилось не по себе. И очки, и бледноватость на щеках, и какая-то нездоровая припухлость на лице — все это раздражало Леночку. Неужели она ошиблась, не по той дороге пошла?

А по какой ей нужно было пойти, скажите?.. Что, может, посоветуете Леночке в городской парк на дискотеку сходить?.. Может, в военное училище на танцы отправиться? Нет уж — поздно, поздно, не тот возраст, когда все делаешь шутя, сейчас как только наклевывается знакомство, становится стыдно и боязно, будто ненужной детской игрой начинаешь заниматься… Да и образование у Леночки, культура — что с ними делать? Не подойдешь ведь с таким багажом к рабочему или колхознику…

Леночка не пропускала ни одной театральной премьеры, бывала на всех гастролях столичных театров, знала в лицо ведущих актеров, художников, литераторов — одному Богу известно, что успела Леночка к двадцати четырем. Но почему же так грустно ей по вечерам?..

Чтобы избавиться от чувства неприкаянности и одиночества, Леночка чуть ли не каждый вечер садилась к столу и писала критические статьи, рецензии. Она читала книги, в которых искала и находила авторские упущения и ошибки. Когда же это занятие становилось скучным, она отправлялась в театр, на художественные выставки, на заграничные кинофильмы. Однако предчувствие, что она навсегда теряет то главное, ради чего, возможно, и на свет появилась, это предчувствие выводило ее из себя.

Может, поэтому она в последнее время стремилась попасть на веселые видеофильмы, посмотреть веселые телепередачи, ибо одной было еще тяжелее.

Когда Анжела Замостина позвонила по телефону и предложила поехать в провинцию, Леночка сразу же согласилась: хоть бы на день вырваться из привычного круга…

Встретились, как и договорились, на железнодорожном вокзале. Было двенадцать часов, от лучей жаркого августовского солнца асфальт становился мягким, везде, куда ни глянь, полно людей, слышался многоголосый гул, к стоянке такси змеилась очередь.

Отправляя Леночку в неблизкую дорогу, мама на всякий случай набросила ей на плечи легонькую курточку. Такая же курточка была и на Анжеле. На нагрудных карманах ярко и броско красовалось «Super Paris». Такой же фирменный знак был и на белых брючках Анжелы — она считалась фирмовой девушкой. Анжела была быстрой и отчаянной, о таких говорят: пока тихого Бог принесет, шустрый сам прибежит. Анжела и училась легко, будто шутя, и жила легко. Она, например, хорошо усвоила, что курить — здоровью вредить, а между тем курила еще с девятого класса. Анжела знала, что гулять, как и знакомиться с парнями без разбора, — нехорошо и рискованно, и все же крутила напропалую… И работа в лаборатории возле приборов, и полуночные блуждания с первыми попавшимися, и знание правил, законов, которые человеку нужно выполнять, но которых Анжела не придерживалась, — все это странно соединялось в ней. И самое обидное, что Анжела пока даже не заикалась о замужестве, она была счастлива, не думала отчаиваться. «Парень — не трамвай, не бойся, не убежит», — часто говорила она Леночке. И в самом деле: парни возле Анжелы вились постоянно.

Где же тогда справедливость на свете, люди добрые?.. Что же это за правило жизни: толковым и умным корчиться от одиночества, а распутным — еще большее наслаждение?..

— Знаешь, я сама напросилась в командировку, — улыбаясь щебетала Анжела. Полненькая и краснощекая, невысокая, словно подросток, Анжела вертела головой, весело оглядывая заполненную людьми привокзальную площадь, и все тараторила: — Там, в Березове, куда мы поедем, какая-то чертовщина появилась в одной хате… Ну, ты же помнишь — мы об этом в газете читали. Смеялись. Думали, это розыгрыш. Оказывается, все правда. Вчера моему шефу дали задание разобраться. Он меня и выправил. Как специалиста.

— Ой, Анжелочка, если бы ты сказала мне раньше, я бы, видимо, не поехала. Может, там жулики орудуют? — вырвалось у Леночки.

— Какие жулики? Кого ты боишься? — смеялась Анжела. — Брось глупости городить. Знаешь, у меня сегодня с утра предчувствие, что все будет отлично. Я верю в предчувствия. Я сегодня только проснулась и сразу же мелодию придумала. И слова даже. Вот послушай, — Анжела запела простенькое и ритмическое, как припевочку:

Материя первична,

Сознание вторично,

Поэтому сегодня

Все будет преотлично…

— Как оцениваешь мою самодеятельность, профессионал-критик? Сойдет для деревни? Точнее, для Березова?.. Пошли на перрон. Электричку уже подали. Билеты туда и обратно я купила, — Анжела потянула нерешительную Леночку к длинной платформе, где на черных рельсах, ведущих неизвестно куда, стояли зеленые вагоны электрички.

В Березово приехали часа в три дня. Солнце припекало еще сильнее, чем в Минске, — в электричке Леночке и Анжеле пришлось снять курточки с модными надписями. По правде сказать, ради этих этикеточек они и носили курточки.

Анжела и здесь вела себя так, будто много раз бывала в Березове. На привокзальной площади, где останавливались автобусы, деловито расспросила степенных стариков, как добраться до улицы Заречной, где находилась та хата, в которой творилось черт знает что. Туда ходил первый номер автобуса. Дождавшись большого коричневого «Икаруса», они отправились на Заречную.

Анжела щебетала без умолку. Видимо, она была из тех людей, которые могут говорить непрерывно, ибо тогда они забывают, не чувствуют того страшного и неопределенного, что днем и ночью точит душу, — одиночества… Анжела говорила Леночке о загадочных энлонавтах, которые, вероятно, уже побывали, а может, и есть на Земле — сколько уже следов они оставили!.. О Бермудском треугольнике, где уровень океана, как доказано с помощью спутников, ниже и где корабли и самолеты исчезают бесследно, а время может останавливаться… О биополе и дальновидении, когда люди могут видеть друг друга через сотни и тысячи километров. О йогах, которые в воздухе могут парить без опоры — это называется левитацией… О недоступных Гималаях и загадочной Шамбале. Из всех этих сообщений Анжела уже сейчас, еще не побывав в хате Круговых, создавала свою научную концепцию, которой можно было бы объяснить проявления березовского феномена. На материалистической основе — вот что самое главное… За окном «Икаруса» мелькали дома, как одноэтажные деревянные, так и кирпичные четырехэтажки, блестела широкая Береза, стальной лентой пересекающая город, зеленел приречный луг, потом — снова дома, заводские корпуса, базар и рядом — сияющие маковки церкви. Глядя на все это, Анжела снова стала напевать:

Материя первична,

Сознание вторично,

Поэтому сегодня

Все будет преотлично…

Расспросив у людей, где нужная остановка, они выскочили из «Икаруса». Заречная улица была похожа на обычную деревенскую. Еще издали заметили, что возле одной из хат толпятся люди. Одни стояли словно в ожидании, другие стремились заглянуть за невысокую калитку. У входа во двор стоял милиционер — наверное, не всех пропускал. Если бы не он, можно было бы подумать, что в хате свадьба или похороны.

Леночка и Анжела подошли к толпе. Остановились. Прислушались. Слышалось разное.

— Вот Любе повезло так повезло — по телевизору покажут. Прославится на весь свет. Заодно и наше Березово прославит.

— Слава славой, а Юзику потом смотри, чтобы жену не увели…

— Конечно, когда пробки стали летать, тогда и заинтересовались аж в Москве. А тут каждый день вкалываешь на станке — никто не видит, никто не вспомнит. Взять тех же артистов, вот кому живется… Каждый день по телевизору показывают, да еще, наверное, и денежки платят.

— Тебя только раз покажи: весь век дети будут бояться, заиками станут…

— Га-га-га…

— Тише, тише, говорю, чтоб вам позакладывало. Скоро Люба выйдет из хаты, пускай только принарядится…

— А как это, людцы, будет: вот так сразу Любу и в телевизоре покажут?

— Нет, бабка, сначала ее снимут, как артистку в кино, а потом покажут на весь свет.

Хата, возле которой толпился народ, была как раз той, куда стремились Леночка и Анжела. Леночка растерялась, готова была повернуть назад, но умная Анжела, быстро сообразив, что к чему, решительно подошла к милиционеру и, ткнув ему под нос красненькое удостоверение, протараторила:

— Товарищ милиционер, мы из Института физики приехали к Круговым по командировке. По поручению Академии наук нам нужно разобраться, что происходит в этой хате. Вы нас пропускаете или из-за вас мы вынуждены будем сорвать ответственное задание?..

Выслушав это, милиционер отступился, даже калитку открыл — Леночка и Анжела шуснули во двор. Сзади них кто-то недовольно загудел:

— Как их, так пропускаешь, а мы что — лысые?..

— Так они же, деду, аж из Минска приехали, ученые, во всем сейчас разберутся.

— Такие молоденькие, девчушки еще, а уже — ученые. Я думал, ученые это все те, кто лысый и с бородой. Да и способности, наверное, нужно иметь, чтобы наукой заниматься.

— Ну, дедусь, ты и даешь… Это же столица, там все намного раньше делается. Там как только ребенок родится, еще в пеленках лежит, а родители уже прикидывают, кем он будет: артистом, ученым или музыкантом, например. И, поверь, так оно и получается…

Во дворе на траве недалеко от веранды стояли трое молодых красивых парней — почти ровесники Леночки и Анжелы. Один держал на плече черную видеокамеру, у другого через плечо был переброшен кожаный ремень какого-то ящика, а в руке парень держал микрофон с беленькой головкой. Третий ничего в руках не держал, зато у него были черная бородка и усики. Наверное, он был здесь самый главный, ибо поучал остальных.

— Значит, ты, Боря, ведешь весь разговор. Микрофон ей в руки не давай, — учил Главный парня с микрофоном. — Во время тракта ты задаешь только вопросы. Готовишь ее психологически. А ты, Вадя, — теперь Главный повернулся к оператору с видеокамерой, — делаешь вид, что снимаешь. А потом мы переходим к главному, ради чего и приехали, — Главный снова повернулся к ведущему: — Первое, что ты спрашиваешь, верит ли она в Бога? Это во-первых. Второй вопрос: как она относится к перестройке? И еще нам нужно спросить… — Главный на мгновение задумался.

— Как она смотрит на права человека в наше бурное время ломки стереотипов мышления? — подсказал оператор.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Главный.

— Права человека вообще. И в частности — свобода вероисповедания.

— Ладно, давай и эту удочку на всякий случай забросим, — согласился Главный. — Хотя, вероятнее всего, эти вопросы будут для нее слишком сложны. Мышлением она вряд ли доросла до этого уровня. Но — чем черт не шутит: попробуем ради хохмы… Давай зови ее сюда, — Главный кивнул головой ведущему. — Здесь ее снимать будем. А ты, — бросил он оператору, — готовь камеру.

Тот, с микрофоном, щелкнул каким-то тумблером в приборчике, что прятался в кожаном чехле, и заговорил в микрофон:

— Раз, два, три… Начинаем съемку сюжета для телепрограммы «Взгляд». Раз, два, три…

Ведущий уже собирался идти в хату, но в это время, будто услышав слова телевизионщиков, на ступеньки веранды выплыла хозяйка: лет сорока, полнотелая, в новенькой, белой, словно первый снег, кофточке, в черной приталенной юбке и в черных туфлях на таких высоченных каблуках, что женщина, будто спутанная, еле передвигала негнущиеся ноги. Губы у нее были ярко напомажены, а брови и ресницы — черные… Прическа у женщины была модная — черные блестящие волосы возвышались копной… Как только женщина показалась из хаты, на улице сразу же поднялся шум. Все отчетливее слышались отдельные голоса. Видимо, тот, у кого был хороший обзор, громко констатировал:

— Идет, идет, показалась уже… А кофта на Любе, а юбка — бабы, сотни две стоит как пить дать. А прическа, какая прическа!..

— Почему не быть прическе, если сегодня Люба полдня сидела в парикмахерской. Десяткой тут не обошлось…

А хозяйка хаты словно под гипнозом была — затуманенно и незряче смотрела вперед, где табунились парни, один из них уже нацеливался телекамерой на ее полную фигуру. Медленно и степенно, как-то бочком, женщина спустилась с бетонных ступеней и приблизилась к парням. На ходу рукой поправила прическу, будто ради того, чтобы полюбоваться и снять ее прическу, парни и приехали аж из Москвы.

— Товарищ милиционер, успокойте население, оно нам важное редакционное задание срывает, — громко и властно крикнул Главный, повернув голову в ту сторону, где над забором и калиткой торчало десяток голов.

— Если хоть одна душа еще раз пикнет — всех разгоню. Последний раз предупреждаю, — тут же эхом отозвался милиционер. — Никогда в этом Березове порядка не было, не можете вы по-людски…

Милиционера сразу же поддержали доброхоты, что вечно крутятся возле начальства:

— Тихо, тише вы!..

— И правду говорит: молчите да смотрите… Хоть детям будет что рассказать, когда еще такое увидишь…

— А чтоб вам всем позакладывало!..

В это время женщина совсем близко подошла к парням.

— А что и как мне говорить? — спрашивала она и все стремилась и в блестящее око телекамеры смотреть, и на ведущего, который держал перед собой микрофон.

— Вы на всесоюзного зрителя выходите, не каждый день такое бывает. Сами понимаете, на каком языке нужно говорить, — объяснял ведущий и все ближе и ближе подсовывал блестящую головку микрофона.

— Итак, не будем терять времени, начинаем, — скомандовал бородатый Главный и почему-то три раза хлопнул в ладони. Стало тихо-тихо.

— Любовь Николаевна, — резко прозвучал голос ведущего, который наклонился к головке микрофона и смотрел почему-то не на женщину, а в глазок телекамеры, — скажите нам, пожалуйста, как все это произошло? Когда началось: днем, ночью?..

— Ну, эта… Я в спальню заглянула, смотрю — постель разбросана. — Женщина говорила и все вертела головой. Видимо, она так и не знала, куда же ей смотреть: то ли в глазок телекамеры, то ли на ведущего. Тогда она почему-то решила забрать из рук ведущего микрофон. Ведущий заупрямился. Так оба они его и дергали… — Потом смотрю — другие чудеса начались. Пробки со счетчика стали выворачиваться и на пол падать. Я с мужем посоветовалась и в милицию обратилась с заявлением…

— А вот как вы относитесь к правам человека… — перебил монолог женщины ведущий.

Так уж получилось, что никто не видел, когда началось то невероятное, о чем потом все Березово и весь Березовский район гудели месяцами — ни телевизионщики, которые были заняты своей ответственной работой, ни многочисленные наблюдатели, облепившие забор и калитку, ни раскрасневшаяся от волнения хозяйка, ни милиционер, который, не удержавшись, тихонько зашел во двор, ни Леночка с Анжелой… Началось с того, что тонкий, будто девичий, голосок ведущего заглушил резкий пронзительный визг кабана в сарайчике, небольшая дверь которого выходила во двор. Визг был такой резкий и пронзительный, будто того кабана живьем резали.

Все вздрогнули. Некоторые даже подскочили. Люди сразу же уставились на небольшую дверь сарайчика. Неожиданно она сама собой распахнулась, и оттуда, выбрасывая вперед передние ноги, галопом выскочил кабан пудов десяти, не менее… Словно от страшной боли, большой белый кабан ничего вокруг не замечал, он прямиком понесся на толпу. Первым на его пути попался оператор с телекамерой на плече — кабан снес его, как былинку, только надпись «Adidas» мелькнула на белых импортных кроссовках. Парень грохнулся на землю, выпустив из рук телекамеру. Протаранив остальных людей, кабан застрял в невысоких воротцах, ведущих в огород, и снова заверещал тонким, каким-то детским голосом: куги-и… Затем кабан начал разворачиваться в направлении телевизионщиков…

Все на мгновение остолбенели. Первым опомнился Главный. Он заорал не менее страшным голосом, тыкая пальцем на телекамеру, которая валялась на траве: «Телекамеру, телекамеру, балда, спасай, пока не разнес… Японская… До пенсии не рассчитаешься…» Телеоператор, лежавший на земле, от крика пришел в себя. Не поднимаясь с травы, он вратарским приемом бросился на телекамеру и закрыл ее своим телом… Женщина в белой кофточке тоже встрепенулась, словно ожила, будто из-под гипноза вышла. Она ткнула пальцем на кабана, верещавшего в углу, и закричала, неизвестно к кому обращаясь. В голосе сквозила радость: «Во-оот, я же говорила всем, а мне никто не верил… Сами сейчас видите, что в этой хате творится… Покоя нету ни днем ни ночью… Сами все видите…»

Милиционера как ветром сдуло — кинулся на улицу наводить порядок, ибо там творилось черт знает что… Над забором и калиткой тремя сплошными рядами торчали головы с раскрытыми ртами и стеклянными глазами. Слова милиционера: «Тише, кому говорю: разойдись…» — заглушались другими возгласами, как близкими, так и далекими — толпа за то время, пока Леночка и Анжела были во дворе, разрослась невероятно:

— Что, что там творится?

— Москвичи у Юзика кабана режут. Караул!..

— А с виду пристойные люди… Неужели им своего мало?..

Кто-то громко хохотал… Трещал забор — вот-вот завалится под тяжестью человеческих тел. И все старался милиционер: «Разойдись, кому говорю…»

Леночка, как только началось все это невероятное, схватилась за руку Анжелы и стала шептать одно и то же: «Мамочка, мамочка родная…» А когда кабан стал разворачиваться, чтобы снова броситься на телевизионщиков, встрепенулась и Анжела, — дернув Леночку за руку, она стрелой метнулась к калитке, потащила за собой безвольную Леночку.

Выскочили на улицу, запруженную людьми, и — дай Бог ноги! — без оглядки понеслись к автобусной остановке.

Держась за руку Анжелы, Леночка летела следом и шептала спасительное: «Мамочка, мамочка родная». А в память ей врезался не разъяренный, впервые увиденный кабан, не побледневшие телевизионщики, не громко кричащая женщина в кофте, а большой круглый замок, висевший на двери сарайчика.

Леночка увидела его сразу, как только зашла во двор. Висел он и потом, когда дверь сарайчика сама собой открылась и оттуда выскочил этот страшный зверь. Только дужка замка была уже откинута. А ведь никто, ни одна живая душа к этому замку даже близко не подходила…

Глава седьмая

Грушкавец читает газетную статью.

Содержание статьи.

Огорчение и отчаянье человека из районки.

В чем искать успокоение души?..

Спустя почти две недели после описанных событий уже знакомый нам сотрудник березовской объединенной газеты «За светлую жизнь в коммунизме» Грушкавец Илья Павлович снова лежал на кровати и читал статью, напечатанную в республиканской газете. Может, потому, что Илья Павлович был в комнате один, а может, и по другой причине, но он часто и громко, не стесняясь, шморгал носом, скрипел зубами, что-то бормотал и вздыхал так тяжело, будто ему не давала покоя нечистая сила… Грушкавец читал одно, а думал о другом:

— Вот тебе и на — в который раз объегорили… Что им дружба, им — лишь бы свое урвать, лишь бы наверх выскочить, прославиться на весь свет… А ты ведь первый раскопал, весь материал выдал Мулярчику… Ну, пускай бы он хоть словом обмолвился о тебе, сделал приписку — так и так, выражаю благодарность Грушкавцу Илье Павловичу, журналисту-районщику, который первым притронулся к сенсационному материалу, ибо он живет в гуще жизни… Так нет же, Мулярчик все себе присвоил — ни слова о тебе, ни полслова… Где же справедливость на свете, где правда?.. И все о гласности, о перестройке пекутся. Кому пожаловаться? А никому ты не пожалуешься, ибо у них — лапы вокруг, окопались в круговой обороне, науськивают читателя то на критику Сталина, то — на Хрущева, а сами в это время рыбку ловят в мутной воде…

Что же это была за статья, из-за которой Грушкавец покоя не находил?

Вот она, приводим ее целиком.

В дополнение к напечатанному

БЕРЕЗОВСКИЙ ФЕНОМЕН, ИЛИ ПО СЛЕДАМ НЕВЕРОЯТНОГО

Статья А.Мулярчика «Милиция воюет с нечистой силой», напечатанная в нашей газете, вызвала огромную заинтересованность наших читателей. На другой же день после выхода газеты в свет к нам в редакцию посыпались многочисленные телефонные звонки, телеграммы, письма как жителей республики, так и соотечественников из-за границы… Реакция читателей, как мы и предполагали, была разной. Звучало возмущение, были откровенные насмешки.

Докатились с перестройкой!.. С какой поры вы, солидная газета, первоапрельские розыгрыши начали печатать в августовских номерах? — спрашивали некоторые читатели. В частности, это выдержка из письма В.Селькевича из д. Бродовка Минской области. Насчет первоапрельских розыгрышей мы можем поспорить, но хочется спросить у товарища Селькевича: а при чем здесь перестройка?..

— Вы не первооткрыватели, — пишет нам М.Бысак из Минска. — Еще в школе у Гоголя я читал, как вареники в рот прыгали. А где взять такие вареники сегодня? Или хотя бы — пельмени? Если купишь пельмени, так их ко рту подносить страшно. А колбаса у нас какая, из чего сделана? Вчера кошке подсунул — отвернулась и из комнаты выскочила, как от отравы…

Опять же, товарищ Бысак, зачем вы путаете две проблемы: качество продуктов и березовский феномен?..

А вот мнение гомельчанина М.Зубова:

— Самое вероятное, что может возникнуть в сознании читателей, это то, что редакция пошла на фальсификацию. Однако я думаю, что все напечатанное вами — правда (подчеркнуто автором письма).

С этого, наверное, и начнем наш нынешний разговор.

А был ли феномен? В самом деле, насколько точны сообщения в статье «Милиция воюет с нечистой силой»?

Мулярчик представил редакции копию справки Березовского отделения милиции, а также магнитофонную запись своих бесед со многими свидетелями, которые своими глазами все происходящее видели в хате товарищей К. Более того, любознательный Мулярчик беседовал с работниками милиции.

Разумеется, не проверив и не сверив факты, мы не могли да и не имели права напечатать такую серьезную статью. Поэтому мы обратились в Березово к заместителю начальника РОВД майору милиции В.П.Андрейченко. Напомнил читателям: майор сам видел полет пробки.

— Да, — сказал нам Виктор Петрович, — пробка во время полета меняла направление. Сначала она летела ко мне, а потом неожиданно упала к ногам. Я схватил ее. Думал, горячая. Нет, холодная. После этого вместе с участковым Николаенчиком мы бросились к счетчику.

— А в хате в это время никого не было?

— Нет, никого. Я сам проверял — обошел все комнаты. Все мы находились на веранде.

Короче, не будем пересказывать снова статью Мулярчика. Но, с разрешения автора, восстановим магнитофонную запись. Вот что говорит А.Ульянская — соседка товарищей К.

— Однажды мы сидели на веранде. Зина, соседка Галя и я. Зина — девочка — в спальню зашла. Только зашла и кричит: «Бабушка, трюмо лежит!» Мы подняли его, поставили на место. Тяжелое трюмо. Ребенку не поднять. Подумали сначала, что дети балуются. Я вытурила их из хаты. Снова сидим, разговариваем. А потом, когда заглянули в спальню и посмотрели — трюмо снова лежит… И самое странное — целехонькое, не разбилось…

Конечно, всему этому можно не верить.

Шутя, березовчанин 3.Клинский предлагает считать происшествие в его родном городе «классическим случаем дуриков домового и готов в любое время предоставить нам информацию о кикиморе, ведьме и черте».

Спасибо, товарищ Клинский, нам пока этой информации не нужно, ибо мы, советские журналисты, — неверующие…

«Милиция и ученые, дайте объяснение!» Это дружное требование наших читателей довольно справедливо. Более того, В.Курлович из Пинска — лектор-атеист общества «Знание» — считает, что наша публикация нанесла вред атеистическому воспитанию молодежи. Он, например, пишет: «Как большое издевательство и идеологическую диверсию я воспринял вашу публикацию. Но лично я все это, возможно, стерпел бы. Меня, как гражданина, беспокоит другое: в полетах электропробки, других материальных предметов многие люди видят проявление той реальной силы того света, в существование которого мы, атеисты и материалисты, не верим и более того — отвергаем своей каждодневной мучительной работой (подчеркнуто лектором-атеистом)».

Насчет наших издевательств и идеологических диверсий, как считает товарищ Курлович, — это уже слишком. А вот что касается качества лекторской работы наших атеистов — это отдельный разговор, думается, березовский феномен как раз и заставит наших лекторов-атеистов искать и находить новые более эффективные формы работы с молодежью.

Иное суждение у 3.Каровца из Жодино: «Я считаю, что сейчас, во время гласности и перестройки как нашего общества, так и нашего мышления, закрытых тем не может быть. И не нужно стесняться того, что похожее явление не будет иметь научного объяснения. Лично я считаю, что березовский феномен заставляет наших философов взглянуть с принципиально иной стороны как на человека, на его внутренний мир, так и на космос в целом. Наверное, не все так просто в мире, как нам объясняли в школе или на лекциях пропагандистов общества «Знание» (слышите, слышите, товарищ Курлович, что вам говорят наши читатели? — замечание В.А.). Хотим мы того или не хотим, но мы подошли к принципиально новому осмыслению таких сложных вопросов, как смерть и бессмертие».

Кстати, не эту ли мысль высказывает и товарищ Арнольд Дружкин из Бобруйска: «Мы наконец должны ввести элемент нового мышления и в философию познания мира и человека, как маленькой неотделимой части этого мира. Сейчас, как я думаю, нам нужно взглянуть на человека как на живой элемент живых космических процессов, сложных и бесконечных в своих проявлениях (подчеркнуто товарищем Дружкиным. — В.А.)».

Как видим, в нынешнее время полного всеобуча уровень познания наших читателей довольно высок, люди пытаются самостоятельно разобраться во всем, сами ищут истину. А что же наши ученые скажут?

К большому сожалению, пока никто из солидных ученых не взялся рассматривать на серьезной научной основе березовский феномен. Никто не хочет брать на себя ответственность объяснить то, что происходит в Березове. Сегодня у наших ученых имеется под руками уникальный материал для исследований и открытий, а они его не используют. Наверное, мы снова, как уже не раз было, дождемся того времени, когда зарубежные ученые, используя экспериментальные данные березовского феномена, запатентуют уникальные открытия, которые, фактически, принадлежат нашему народу. Старая песня… Вы, уважаемые читатели, только послушайте, что заявил нашему корреспонденту ученый секретарь академии товарищ Степанчук, отвечающий за связь с прессой:

— У нас, в академии, нет ученых, которые занялись бы анализом аналогичных явлений. Что касается лично меня, то я в такие глупости не верю.

Странно! Невероятно слышать такое в наше пафосное светлое и переломное время перестройки как общества, так и мышления!

«В какое время мы живем, товарищ Степанчук? — так и хочется спросить ученого секретаря. — Неужели к нам возвращаются темные, застойные времена, когда ученые двумя руками держались за пустые догматические истины и аксиомы?»

А между тем ученый товарищ Степанчук с ученым видом, как ни в чем не бывало выдает нам такие сентенции. Мол, в науке истинно только то, что не находит иного объяснения, кроме единственного. Мол, настоящий ученый должен сто раз повторить опыт и только после этого высказать определенное мнение.

«А как нам тогда представить электрон — частица это или волна? Какое здесь единственное объяснение, ибо поверить в то, что электрон одновременно является и частицей и волной, это все равно что поверить в реальность березовского феномена?» — так и хочется спросить у нашего ученого секретаря. Он что, за неотесанных дураков нас принимает? В существование шаровых молний Степанчук не верит именно потому, что ни разу их не видел. Но это между тем не мешает ученым заниматься изучением шаровых молний как природного явления.

В заключение нашего разговора товарищ Степанчук заверил: знаменитый иллюзионист Акопян задал бы милиции столько загадок, что нашей газете хватило бы сенсаций на десять номеров.

В мастерстве товарища Акопяна мы не сомневаемся, как не сомневаемся и в мастерстве нашей родной милиции, умеющей выводить на чистую воду разных «фокусников». Но, как талантливо и образно пишет Мулярчик, гвоздь проблем именно в том, что полеты и перемещения материальных предметов происходят без участия людей.

В заключение нашей беседы хочется привести еще одну выдержку из письма. Вот что пишет нам ученик третьего класса Житивской средней школы, которая находится в том же, сейчас уже знаменитом Березовском районе:

«Дядичка Мулярчик с редакции. Все, что вы пишете, говорят, некогда уже было в нашем Житиве. И никто тогда не пугался и не удивлялся. До войны и после войны у нас во всю ивановскую колдовали, аж дым шел… Особенно это умела Адоля. Она скупому Евхиму коровку заколдовала. А Евка умела гадать. Я думаю, если бы вы приехали к нам в Житиво, то вам бы старые бабы все рассказали, как это делается. А то и колдовать научат. А то нынче молоденькие учительницы ну совсем ничего не знают. Я вчера на учительском педсовете как представитель класса затребовал от директора, чтобы у нас в классе на каждом уроке обязательно свободный микрофон был. И еще я затребовал, чтобы мы с учительницами на равных говорили и спорили и чтобы мы им отметки ставили в отдельный журнал. От двойки и до пятерки. И если всего этого не будет, то мы забастовку объявим. И в школу не пойдем. От того, какую оценку мы выставим учительницам, им и зарплату должны платить. Вот тогда учительницы и забегают. Тогда и будет перестройка настоящая. Прошло уже два дня, как я выступил, а ничего пока не делается. Где же тогда демократия и новое мышление? Приезжайте и разберитесь с такой несправедливостью, которая творится в нашей школе. И еще я хотел бы сказать о нашем председателе колхоза. Но это потом.

Володя Загорский».

Вот, сами видите, товарищи дорогие, каким дотошным растет новое поколение, которое, можно сказать, родилось в послезастойное время перестройки! Пускай Володя Загорский пишет с ошибками — мы сознательно сохранили его манеру и стиль письма, — но давайте заглянем правде в глаза: какие оригинальные предложения выносит он на суд общественности! Не зря говорят, что устами ребенка глаголет истина. Так и рвется из души: товарищи из Министерства образования, возьмите на отдельный учет этого талантливого ученика и заодно задумайтесь над его предложениями.

И еще мы хотели бы сказать: ежели ученики не верят науке, то, желаем мы того или не желаем, они, наше будущее, станут верить религиозным предрассудкам. Не это ли в первую очередь должно беспокоить нас? И вас, товарищ Степанчук, тоже… За что вы только деньги получаете?

Повторите, пожалуйста! Товарищ Степанчук хочет, чтобы мы повторили опыт в выгодное для него время, за неделю записавшись на прием. Но повторить на «бис» березовский феномен для науки мы, разумеется, не можем. Поставим вопрос ребром в иной плоскости: а не наблюдались ли похожие явления еще где-либо?

«Год назад следователь А.Редькин занимался довольно-таки странной историей. В деревенской хате сама собой падала и разбивалась мебель. А то вдруг перелетали с места на место сахарница, сковорода и другие предметы. Некоторые же словно взрывались и разваливались на куски: большой фаянсовый «петух» (сувенир), пластмассовая бутылка с жидкостью…

Здравый смысл подсказывает: нужно искать злодея. Вероятнее всего кто-либо из членов семьи или, возможно, кто-то из посторонних организовал эти далеко не безобидные штучки. Осматривалось место происшествия, допрашивались свидетели. Но хулигана следователь, как ни старался, не нашел. И начатое «дело» пришлось закрыть из-за отсутствия состава преступления».

Мы процитировали начало статьи В.Бычкова «По следам летающей сахарницы» («Журналист», № 3 за 1988 г.).[5]

Все, что описывается в этой статье, происходило недалеко от города Клин Московской области. Что еще происходило там? Как и в Березове, выбивало пробки. Сам по себе открывался водопроводный кран. Обезумев, крутился счетчик…

А были ли там ученые? Нет, как и в нашем случае, они туда и глаз не показали. Зато там побывала Клинская городская прокуратура. Она установила, что космические спутники и самолеты над хатой в те минуты, когда переворачивалась мебель, не пролетали. За электроэнергию хозяева заплатили 13 рублей, а обычно платили полтора.

Но самое интересное — история с «летающей сахарницей». Сахарница пробивала стекло. Специалисты дали заключение, что круглое отверстие в окне могло получиться, если бы сахарница летела со скоростью пули. При такой скорости она пролетела бы пять километров. А подняли ее за несколько метров от хаты.

Подобные статьи печатались и в других изданиях.

А что же ученые?

К большому огорчению, некоторые наши академики даже в наше светлое пафосное время перестройки и гласности побаиваются высказать свои соображения, не желая, чтобы в официально-научных кругах их считали выскочками, белыми воронами…

В заключение мне хотелось бы выразить благодарность Аркадию Мулярчику, смелому журналисту, который, рискуя своей репутацией, пошел на открытие еще одной, до этого закрытой темы, вызвав на себя, как мы сегодня увидели, огонь бюрократов и антиперестройщиков — этой черной сотни темных сил застойного времени… Думается, что Аркадий Мулярчик как раз и есть образ нового перестроенного человека с новым оригинальным мышлением. Он, видимо, как раз и есть тот прораб духа и перестройки, о которых иногда говорится в центральной прессе и которых как будто бы у нас не имеется. Сегодня мы можем сказать: есть, есть прорабы духа и у нас! Побольше бы нам таких смелых журналистов, и тогда бюрократам и сталинистам не будет спокойной жизни.

В.Абраженко.

«Смотри, как красиво придумал в конце: прораб духа и перестройки!.. А кто же тогда я? Как назвать тех простых людей, которые каждый день стоят у станков, ходят за скотиной, выращивают зерно?.. Неужели все мы — рабы духа, которыми мудрые прорабы понукают?» — почему-то подумал Грушкавец, дочитав статью. Он поднялся со скрипучей кровати, и без того надоевшей за годы студенчества, скомкав, бросил газету на стол и стал ходить по комнате. От стены к стене.

Как и каждый день, слева гремел магнитофон: тоненьким женским голоском Леонтьев выводил свое: «Я бегу-бегу-бегу…», — а справа кто-то доказывал: «А я тебе говорю, что я тузом крыл. Тузом, понял, козел?..»

«Там, в столицах, живут прорабы духа, каждый день налево и направо бросают новые идеи и концепции… А кто здесь живет? Как живет? Какая здесь жизнь? Болит ли у кого душа за то, чем интересуется народ в районных городках, в деревнях, забытых всеми, где одни старухи на скамейках по вечерам сидят да куры посреди улицы в песке гребутся?.. Ну, телевизоры, гремящие магнитофоны дали народу, работу рукам дали, для молодежи дискотеки открыли. А что для души?.. Чем заняться человеку в городе после работы?.. Да и работа эта: на шумных станках, на вибрирующих машинах, в конторе с бумагами… — что она дает для души человеческой? Деньги она дает. Как будто за деньги и счастье можно приобрести… Не потому ли и пьет народ до одури, до чертиков, что душа болит, покоя не дает…»

Почему-то не о статье думалось Грушкавцу, о другом, что тлело годами… Тяжело ему было. И сейчас уже не зависть и не обида обручем сжимали сердце, а что-то иное наваливалось на Грушкавца Илью Павловича.

Он быстро оделся, насунул на ноги кроссовки и, стараясь не смотреть на обшарпанные коридорные стены, вышел из общежития на улицу.

Было около девяти вечера, еще красное большое солнце висело над городскими домами. Дневная жара спала, ветер утих, небо чистое и глубокое, как весной.

Когда живешь в деревне, такой порой на душе бывает очень хорошо, умиротворенно, ибо везде, куда ни глянь, под чистым небом видно далеко-далеко, зелень почему-то блестит, а то и становится розовой, да и вся земля, на которой в садах и огородах дозревает урожай, словно отдыхает от дневной жары; в такие минуты остро чувствуешь, что еще один день прожит и сейчас, когда дневная суета отошла, настало время раздумий, потому что скоро, словно черный занавес между действиями в театре, опустится на землю ночь; тогда закрадывается в душу сладкое томительное чувство сожаления, непокоя за что-то не сделанное и не прожитое днем, возможно, за что-то не встреченное… Потому становишься умиротворенным, и хотя знаешь, что впереди ночь, а все-таки что-то ожидаешь и вспоминаешь, как в детстве так же ожидал письма или телеграммы, которые звали бы тебя, и ты сразу же отправился бы за тридевять земель в тридевятое царство…

Так бывает в деревне. А в городе этой сладкой предвечерней поры почему-то не замечаешь, то ли из-за грохота машин и смога, то ли из-за незавершенных дел, а, возможно, еще и потому, что в это время ты обычно не на земле стоишь, а сидишь в комнате и смотришь телевизор…

Грушкавец хотел одиночества. Поэтому через запруженное машинами шоссе, ведущее из Березова в Минск, он решительно направился туда, где не было строений, где пустой стадион, на котором вокруг зеленого поля с одной стороны поблескивали под низким солнцем длинные скамейки, а с другой — высились пустые бетонные трибуны.

Когда Грушкавец учился в школе, он часто приезжал в Березово на соревнования, — бегал по этой дорожке наперегонки, бросал блестящий плоский, как блин, диск, толкал ядро, прыгал в длину и высоту. Счастливчики получали грамоты. И еще в конце дня им давали талоны, с которыми они отправлялись в городскую столовую, где их бесплатно кормили.

Какое удовольствие — получить красную грамоту и попробовать в столовой кисловатого компота!

Однако что же это такое, счастье человеческое?

Грушкавец сидел на пустой нагретой солнцем бетонной трибуне и, невольно вспоминая далекий мир детства, не мог понять, что с ним сейчас происходит.

Недавние обиды, злоба и зависть, от которых его аж колотило, — все это стало таять. Но новые тревоги и новая боль, заполнявшие душу, не утихали.

Что-то очень важное накатывало на Грушкавца, и его надо было понять и осмыслить. Самому, наедине. Без умных книг, без рукописей Мулярчика и даже без самого Мулярчика с его скандальными сенсационными статьями. Может, даже — вопреки тому, что было написано в книгах, статьях, что слышал он когда-то на лекциях.

Но что же это было?

Гонимый какой-то непонятной болью, Грушкавец снова поднялся и пошел — туда, где за оградой стадиона шумели высокие сосны с подсохшими вершинами, где находились, как говорили люди, насыпанные холмы 1812 года. Их называли Батареями… Ибо здесь, говорили, сильно поколотили Наполеона с войсками. Там же, на Батареях, среди сосен находился роддом. Скрытое соснами трехэтажное здание появилось перед Грушкавцом неожиданно. Как-то инстинктивно он стал обходить его, ибо все, что происходило в этом здании, было для Грушкавца не то что неприятным, а — как бы здесь точнее сказать? — тем, чего не хотелось бы знать. Роддом — в одном этом слове было что-то такое, от чего Грушкавцу, как и многим мужчинам, хотелось быть подальше…

Но здание стояло, яркое от новой побелки. Под окнами толпились мужчины, одни молча смотрели в окна, другие что-то выкрикивали. Почти в каждое окно высовывались женщины, некоторые даже на подоконниках уселись. Одна такая красавица, сидя на подоконнике, молча и задумчиво смотрела вдаль, будто не замечая толпившихся внизу. Внутри здания на первом этаже орала женщина: «А-а-а, а-а-а!..» Когда она замолкала, слышалось, как плачет дитя — тоненько, пронзительно.

Грушкавец обошел роддом и неожиданно услышал звонкое и протяжное:

Ох, сердце болит,

И под сердцем болит.

Это милого подарочек

Ногами шевелит…

Грушкавец аж подскочил от этой припевки. Повернулся лицом к зданию. Пела та, сидевшая на подоконнике. Сразу же из соседнего окна высунулась другая женщина и, не обращая внимания на мужчин, ответила другой частушкой.

Даже здесь концерт устроили… Бесплатный…

Плюнул Грушкавец себе под ноги и дальше подался…

Что же это такое: человек?.. И плачет, и скулит от боли, со смертью и небытием всю жизнь в прятки играет, но — смеется как ни в чем не бывало…

А может, как раз в этом и есть проявление силы и величия человека, и поэтому сейчас, когда из всех закоулков полезли, посыпались на человека всякая нечисть да хула, когда люди по собственному желанию и дурости бросились раскапывать могилы и в который уже раз ворошить истлевшие кости предков, налаживая над ними судилище в интересах сегодняшней выгоды и нынешней справедливости, которые завтра обернутся еще большей несправедливостью и, возможно, прольются еще большими реками крови, той самой крови, которую пролили наши предки, когда каждый день чувствует человек, как, пугая скорым исчезновением, загоняют его в вечное рабство, что ему остается?..

За что человеку ухватиться? Где и в чем искать духовную опору?..

Что же теперь делать человеку?..

Батареи, на которых стояли высокие сосны, переходили в ложбину. Грушкавец вышел на берег Березы. Подошел к самой воде, опустился на траву, уставился на воду — туда, где некогда стоял деревянный мост, по которому березовцам было удобно ходить из старой части в новую. Но однажды прикатили на машинах ушлые киношники, снимавшие фильм о войне, и подорвали мост, теперь только обгоревшие сваи торчали из темной воды…

Смеркалось. Солнце закатилось за Батареи, а когда — Грушкавец так и не заметил. Небо все больше затягивалось синевой, и вскоре даже звезда заблестела. Надвигалась ночь, но холода не чувствовалось. Грушкавец нагнулся к воде и потрогал ее рукой — теплая… Подумалось: если окунется, легче не станет. Была бы вода холодной, как лед, тогда можно было бы…

На другом берегу Березы, за широким лугом, затянутым редким седым туманом, загорались огни березовских хат и уличных фонарей. Оттуда все громче слышался знакомый гул: гу-ууу…

Вдруг к Грушкавцу пришло ощущение собственной беспомощности в этом мире… Если разобраться, что он, человек из районки, может сделать, что значит он в огромном мире, где столько бомб и ракет, где переплелись дипломатические и недипломатические связи, где мафия и войны?

А ведь столько лет учился, если со школой посчитать, лет шестнадцать будет, много читал и читает, мечтает стать знаменитостью, чтобы на него все пальцем показывали и говорили: да-а, это тот самый Грушкавец, который некогда в районке работал, а нынче, смотри, в люди выбился… Но — не это главное, не это… Блажь все это.

А что же тогда главное для Грушкавца Ильи Павловича, который не имеет международных связей, не причастен к мафии и не собирается убивать ближнего?

О-о, как болела голова у Грушкавца, когда он неподвижно смотрел на темную воду и чувствовал, как тянет, тянет его туда!..

Вспомнились старые родители, которые доживают век свой в деревне и к которым он до сих пор стеснялся возить своих образованных друзей, ибо родители были малограмотные, со скрюченными, черными от работы пальцами, которые трудно уже отмыть…

Снова вспомнились беспечное детство, односельчане — смешные и беспомощные, какие-то несчастные, никому до них и дела нет, с них можно только недоимку истребовать или штраф наложить…

И вдруг жалость захлестнула Грушкавца. И все остальное, что до нынешнего дня казалось важным, без чего, думалось когда-то, и жить невозможно, показалось таким смешным и мелочным…

Чем более сгущались сумерки, тем умиротвореннее становился Грушкавец. Глядя то на далекие березовские огни, которые все плотнее окутывались туманом, то на белые звезды, густо высыпавшие на небе, Грушкавец заплакал. Ой как давно он не плакал. С самого детства, когда слезами легко и начисто смывались с души все беды и обиды. А потом, вымахав почти на метр девяносто, набрав килограммов сто, стыдно стало плакать.

И чего это он, большой и сильный человек, лил слезы, ежели спросить?.. Никто ведь его не обижал, оплеух никто не отвешивал. Ну, а что статьи в республиканских газетах печатали, что обдурили его… Да ну их, эти статьи!.. И Мулярчика вместе с ними, коли на то пошло…

Не потому плакал Грушкавец Илья Павлович, не потому.

Глава восьмая[6]

Полтергейст и его проявления. Умные ученые споры.

Где проводить международную конференцию по SETI:[7]

в Березове, в Мексике или на островах Фиджи?

Проявление полтергейста перед членами комиссии.

Получив приглашение, напечатанное на фирменном бланке, я в назначенное время пришел к зданию Академии наук. Думал, что заседание будет проводиться там: или в большом зале для пресс-конференций, или в одной из научно-исследовательских лабораторий, где нам ясно покажут и докажут, что аномальные явления — реальный физический процесс, который, наконец, получил научное объяснение. Как это часто бывает, все оказалось иначе. Всех журналистов, сверив по списку, посадили в автобус с зашторенными окнами и куда-то повезли. Примерно через час нас высадили в каком-то дворе, огражденном высоким бетонным забором — видимо, это был двор закрытого научно-исследовательского института по изучению аномальных явлений.

Нас, журналистов, снова сверили по списку и, предупредив, что фотоаппаратурой здесь нельзя пользоваться, провели в здание, в небольшой конференц-зал с круглым столом в центре. За столом уже сидели члены комиссии по аномальным явлениям. Нас, приглашенных, усадили отдельной группкой на заранее приготовленные стулья.

— Товарищи, — обратился к присутствующим председатель комиссии, когда мы расселись, — сегодня мы впервые пригласили на наше заседание журналистов в качестве гостей. Перестройка так перестройка, закрытых от народа тем у нас сейчас не должно быть. Поприветствуем журналистов. (Аплодисменты.) А сейчас начинаем нашу работу. Заслушаем обзорный доклад руководителя группы доктора наук Гвозденки. Пожалуйста, товарищ Гвозденко.

Гвозденке было за тридцать. Это ученый нового поколения, которое считает шиком показаться на людях в дешевеньком латаном свитере и мятых-перемятых джинсиках… Волосы у Гвозденки были не расчесаны, какие-то всклокоченные, лицо бледное, будто он всю жизнь провел в этом здании. Короче говоря, у меня сложилось впечатление, что это был типичный фанат от науки. В руках Гвозденко держал исписанные странички. Глядя на них, он начал говорить следующее:

— В последнее время во всем мире стало массовым явление, которое называется полтергейст. В переводе с древненемецкого — это «шумный дух».

Из письменных источников полтергейст известен с VI века, название свое он получил согласно с представлениями, бытовавшими в средневековье. В результате проведенной нашей группой работы мы имеем около тысячи сообщений о полтергейсте. Считаем, что этой тайне около тысячи лет. В официальную печать попадает по нескольку десятков сообщений за год. Одно из последних в нашей стране — проявление полтергейста в Белоруссии, в городе Березове. Серьезное научное изучение полтергейста началось 50 лет назад. В нашей стране — с 1982 года. До сих пор считалось, что во время полтергейста действуют духи, нечистая сила и прочее. Разумеется, материалистически настроенные ученые, не имея возможности объяснить это явление, считали сообщения о нем или сказками, или жульничеством. «Этого не может быть!» — таким лозунгом руководствовались многие.

Но и сегодня немало солидных ученых остается на этих позициях. «Чудес на свете не бывает и быть не может!» — так объясняют они свое нежелание изучать проявление полтергейста. Как здесь не вспомнить тех ученых, которые когда-то отвергали существование метеоритов только по той причине, что камни с неба никак не могли падать…

Сейчас перехожу к конкретному обозначению проявлений полтергейста. Дать полное описание этого явления довольно трудно, ибо проявления его различные. К полтергейсту относят следующие аномальные явления:

1. Беспричинные звуки, которые не имеют источников. В пятидесяти процентах именно в этом полтергейст и проявляется. Часто слышится стук в окна и двери, стены, пол (от легкого до сильного, который сотрясает дом). Еще могут слышаться скрипы, царапание, грохот, звук пилы, падение, шаги, топот, танцы (иногда можно разобрать, как кто-то напевает мелодию). Могут звучать голоса, которые произносят монологи и даже ведут умные диалоги с присутствующими (семь процентов полтергейста были голосовыми), а также другие звуки (дыхание, тяжелые вздохи, храп, вытье, свист, стоны, крики и прочее).

2. Движение и полет предметов как бы под воздействием невидимой руки. Приподнимание, подскакивание и переворачивание предметов, мебели, даже такой, которую человек не может поднять, битье посуды, стеклянных банок, бутылок, раскачивание люстр с разбиванием или без разбивания плафонов, лампочек о потолок или взрывы лампочек без ударов, стягивание и перенос ткани, одежды, постели. Самопроизвольное исчезновение вещей из карманов, сундуков, шкафов, бросание предметов на пол и в людей.

3. В семнадцати процентах полтергейста зафиксирована так называемая «телепортация», это значит — наблюдается перенос предметов через стены и железобетонные перекрытия квартир, через стенки холодильников, шкафов, чемоданов, сумок и даже стекло окон, без повреждения как предметов, так и преград. Иногда предметы нагреваются до пятисот градусов. Наблюдались случаи мгновенного исчезновения предметов (дематериализация) и появление их через какое-то время в воздухе (материализация) с последующим падением или быстрым полетом.

4. Появление неизвестно откуда воды. При этом струи воды возникают в воздухе и направляются на людей или на предметы, образуя на полу лужи, появляются мокрые пятна на стенах или на потолке. Бывало, что закрытые помещения, не имеющие источников воды, затапливаются. Также в закрытых помещениях появляются камни. При этом камни материализуются под потолком и свободно падают вниз.

5. Произвольное включение и выключение в квартирах, где происходит полтергейст, выключателей и регуляторов (освещения, звонков, телефонов, электроаппаратуры, видеоаппаратуры и радио).

6. Произвольное деформирование предметов (сгибание, ломка, отрыв, взрывное разрушение «в пыль» стеклянных предметов, перерезание проводов, «разбивание» книг на мелкие клочки, будто они сделаны из стекла).

7. Самовозгорание предметов (одежды, белья, тканей, книг, тетрадей, бумаги и тому подобного), но, обратите внимание, не элементов застройки.

8. Появление надписей на стенах или на бумаге. Часто надписи носят угрожающий характер. При этом люди видят иногда, как карандаш сам выписывает эти надписи.

9. Воздействие на людей неизвестных сил (щекотка, царапание, уколы, толчки, удары невидимым кулаком, стаскивание с кровати и даже плавные переносы людей в квартире с мягкой постановкой на ноги), а также поражение током, временная неподвижность, ощущение горячих и холодных зон, появление интенсивных запахов, не имеющих источников.

10. Демонстрация неизвестным способом прозрачных (будто голографических) рисунков, которые часто двигаются и разговаривают, через которые свободно проходит рука. Часто их видят несколько человек сразу.

Полтергейстом называют воздействие в ограниченный срок (от нескольких дней до месяца) некоторого количества (от десятков до сотен) описанных аномальных явлений в ограниченной зоне (в границах комнаты, квартиры, дома и его окрестностей).

Этими словами монолог Гвозденки закончился. Он обвел взглядом присутствующих, словно ожидая вопросов. Пока никто ничего не спрашивал. Тогда Гвозденко сел.

Слово взял председатель комиссии (человек солидный, представительный, такими обычно бывают председатели всех рангов, начиная от колхозов):

— Ну что же, коллеги, поблагодарим Гвозденку за обстоятельный аналитический доклад. А сейчас перейдем к обсуждению этой проблемы. Первой я предлагаю предоставить слово специалисту по SETI Альбертине Яковлевне Звездной. Что вы можете сказать нам, Альбертина Яковлевна?

Альбертина Яковлевна, единственная среди членов комиссии женщина (на ней был черный кожаный пиджак и такая же черная юбка; сама она, несмотря на возраст, была наделена какой-то неземной красотой), с задумчивым видом сбивала пальцем пепел в небольшое блюдце и словно не расслышала вопроса председателя. Глядя поверх голов членов комиссии на портрет Эйнштейна, она неторопливо и сладко затягивалась сигаретным дымом. Наконец, когда все члены комиссии раза три переглянулись и молча уставились на нее (наверное, важная цаца, коль никто не осмеливается ее подогнать, пользуется уважением!), Альбертина Яковлевна неторопливо и выразительно стала излагать свои мысли:

— Доклад Гвозденки лишний раз подчеркивает, что не только события в провинциальном Березове, но и до сих пор необъяснимые явления в Бермудском треугольнике, где бесследно исчезают как корабли, так и люди, загадка снежного человека, который может материализоваться и дематериализоваться, я уже не буду говорить о неопознанных летающих объектах — все это полностью вписывается в модель полтергейста. В который раз — хотим мы того или не хотим — мы вынуждены согласиться, что человечество, а не только мы, ученые, сталкивается с суровой реальностью, которая требует от нас не пустых разговоров за круглыми столами, а конкретных действий и решений в интересах всего человечества. Поясняю свою точку зрения. Мы вынуждены принять как реальность факт, что пришло то историческое время, когда неземной разум вступает с нами в прямой контакт, постепенно подготавливая человечество к долгожданной встрече. Как известно присутствующим, аналогичная встреча с неземным разумом уже происходила в истории человечества. Она, трансформированная сознанием и первобытными представлениями малограмотных людей, как вы догадываетесь, прекрасно описана в Библии. Не занимая времени присутствующих, вынуждена только сказать, что лично мною проведена текстуальная сверка чудес, описанных в Библии, и форм проявлений полтергейста. Они совпадают в девяносто пяти процентах. Есть и другой путь познания истины: мы должны срочно начать коренной пересмотр традиционных представлений о Вселенной и о своем месте в ней. Можно назвать и третий путь. Он означает, что мы должны добровольно отказаться от материализма и стать на позиции идеализма, с которым до сих пор сражались. Как я понимаю, с первым и третьим путем никто из присутствующих не согласен по идейным мотивам. Тогда нам остается обсудить второй путь познания истины. А это не моя компетенция, это — дело специалиста Белозерского. Пускай он перед нами и выскажется. (Во загнула! Умница!!! Видно птицу по полету!.. Не зря ее не осмеливались трогать.)

Закончив монолог, Альбертина Яковлевна снова неторопливо затянулась сигаретой и уставилась на портрет Эйнштейна.

Председатель комиссии:

— Подождите, Альбертина Яковлевна, допустим, что мы сегодня в свете нового мышления всерьез начинаем обсуждать вашу гипотезу, в которой вы утверждаете, что невероятные березовские события, как и полтергейст вообще, — способ контакта неземной цивилизации с человечеством. Что в таком случае вы посоветуете нам предпринять? С какими конкретными предложениями мы можем выходить на президиум Академии наук, на руководство страны?.. Как вы понимаете, они сразу же потребуют программу действий на ближайшие годы, на пятилетки. Нам выделят деньги, а куда мы их направим? Короче, чем мы можем заняться в ближайшее время?

Альбертина Яковлевна перестала затягиваться сигаретным дымом и наконец впервые более-менее серьезно взглянула на председателя. Сказала:

— Я давно думаю обо всем этом. В таком случае можете запротоколировать мои следующие предложения. Учитывая важность сегодняшних событий, вызванных полтергейстом, их глобальность, мы должны срочно созвать Пятую международную конференцию по SETI. На этой конференции должна быть такая повестка: Полтергейст и неземной разум. Изучение способа контакта. Начать Международную конференцию можно в том же Березове, где ее участники смогут практически ознакомиться с методикой работы неземной цивилизации. Затем мы все самолетом, зафрахтованным специально для членов конференции на все дни, вылетаем в Индию с временной посадкой в Каире, где сможем осмотреть знаменитые загадочные пирамиды. В Индии, в Дели, есть колонна, которая столетиями не поддается никакой коррозии.[8] После осмотра колонны и ознакомления с древними ритуальными танцами мы летим к острову Пасхи, где имеются высоченные загадочные каменные бабы, которые невозможно сдвинуть с места никакой современной техникой.[9] Заключительное заседание конференции я предлагаю провести в Мексике после осмотра из зафрахтованного самолета знаменитых наскальных рисунков, которые на земле невозможно рассмотреть.[10] Выводы и рекомендации нашей будущей конференции нужно раздать всем странам участницам ООН в качестве официального документа. В дальнейшем они должны стать программой для обязательного исполнения. (Какая четкая и точная формулировка мысли! Какое глобальное оригинальное мышление! Обязательно взять у нее интервью и запустить по линии АПН.)

Председатель комиссии хлопает глазами и говорит:

— Ваше серьезное предложение мы обсудим на отдельном закрытом заседании комиссии. А сейчас, товарищи присутствующие, давайте послушаем мнение товарища Войченко, специалиста по биосвязям.

Войченко (курносый, волосы светлые, нос картошкой):

— Не исключено явление самогипноза и коллективного гипноза, что издавна называлось кликушеством. Модель этого явления наша группа может предоставить членам комиссии. Если мы ее берем на вооружение, тогда нам не нужно будет организовывать Международную конференцию. У нас и без того валюты — кот наплакал, пенсионерам пенсию лучше бы добавили, а мы вместо этого транжирим денежки налево и направо: на съезды, на симпозиумы, на конференции, на встречи и проводы, на приемы, на строительство помпезных памятников, которые через десять лет начинаем ломать…

Альбертина Яковлевна как-то вскинулась после этих слов, полыхнула краской, покосилась на Войченку:

— Товарищ Войченко, сегодня разговор ведется не о распределении валюты, а о глобальных исторических процессах, которые влияют на судьбу не только одной страны, но и всего человечества. Мы, ученые, должны думать не о деньгах — они меня никогда не интересовали, — а о том, как осмыслить эти процессы. А вы, товарищ Войченко, зашиваетесь в узкий и темный панцирь национально-провинциального мышления. И нас всех туда тянете своими рассуждениями о каких-то там пенсиях. При чем здесь пенсии и высокая наука? (Правильно! Молодец, Альбертина! Так и нужно этим курносикам!)

Председатель комиссии поднимает вверх руку, пробуя примирить непримиримых:

— Тише, тише, товарищи. Не будем спорить на глазах у прессы. Сегодня решение будем принимать по-новому, как это делается нынче везде: демократически, тайным голосованием, большинством голосов. Потому прошу вас заранее не беспокоиться. Давайте лучше послушаем мнение товарища Сидорчука, который занимается космогоническими моделями Вселенной.

Сидорчук (ничего запоминающегося, кроме реденькой бородки и узенького черного галстука на байковой сорочке в клеточку, такие вечно под пятой у жен…):

— Думаю, что березовский феномен — реальность. Проявление его есть результат того, что человечество искусственно и самовольно начало разрушать основные кирпичики Вселенной.

Председатель:

— Что вы имеете в виду?

Сидорчук:

— Я имею в виду нынешние ядерные реакции, которые проводятся людьми в ядерных энергетических установках, эксперименты с элементарными частицами, которые происходят на мощных ускорителях. Думаю, что делать это нужно очень осторожно, а возможно, и совсем нельзя… Согласно последним космогоническим моделям построения Вселенной, в принципе группа, которой я руковожу, может предложить свою научную гипотезу, полностью объясняющую проявление полтергейста на научной основе.

Председатель (въедливый мужчина, все ему хочется знать до конца):

— Точнее можно?

Сидорчук:

— Пожалуйста. Наш коллега по исследованиям английский космолог Эверст выдвинул гипотезу, согласно которой в природе одновременно существует много вселенных.[11] Похожую теорию выдвинул Джордж Уиллер, указав, что все вселенные, которые, вообще говоря, сильно отличаются по физическим свойствам, могут быть соединены между собой слишком узкими, так называемыми кротовыми норами — их пространственный масштаб десять в минус тридцать третьей степени сантиметров.[12] Довольно интересную концепцию выдвинул и наш соотечественник советский академик Марков — модель «макромикросимметричной Вселенной».[13] Исходя из вышеназванных и прочих концепций можно построить еще одну. Она и объясняет проявления полтергейста. Кстати, без всякой мистики.

Как только Сидорчук закончил, послышался голос докладчика Гвозденки:

— Простите, но прошу вас выслушать и мою личную концепцию.

Председатель:

— Говорите, пожалуйста.

Гвозденко:

— В определенной мере я согласен с Альбертиной Яковлевной (наконец-то!). Вероятнее всего, нам никак не обойтись без Международной конференции по SETI. (Как бы туда попасть в качестве спецкорреспондента? Наверное, единственный канал — через Альбертину… Когда начну брать у нее интервью, нужно забросить удочку насчет этого!) Другое дело, где и как проводить конференцию: в том же провинциальном Березове, где не то что интуристовской, а и вообще приличной гостиницы нет, или сразу же зафрахтованным самолетом мы отправимся на острова Фиджи.

Неожиданно послышался голос человека в темных очках. До сих пор он молчал:

— Не Фиджи, а Пасхи…

Гвозденко:

— Простите, я волнуюсь… Немного перепутал: Пасхи… Хоть, как мне докладывали мои зарубежные коллеги, и на Фиджи много таинственного. Сейчас я буду говорить более конкретно. Заметьте, полтергейст — это в определенной мере тест на эмоциональную реакцию человека. Предполагаю, что эти тесты проводятся высокоразвитой цивилизацией. Цивилизация эта не биологическая, а машинная. Вероятность такой цивилизации на нашей земле предсказывал известный астрофизик Шкловский. Передвижение предметов происходит с помощью глюонных цепей*. Машинная цивилизация умеет строить не только глюонные цепи, но и присоединять их к точно избранным ядрам атомов, а также, если потребуется, отключать. Натягивая одни цепи, идущие из силовых баз, и отпуская другие, машинная цивилизация может передвигать все что угодно на любом расстоянии. По глюонным цепям в виде продольных колебаний могут передаваться звуки, тепло, закодированная информация. (Смотри ты, он ведь не дурак и не лыком шит! Далеко пойдет, если такие концепции выдвигает! Тоже придется подлабуниваться…)

______________

* Глюоны — гипотетические виртуальные частицы, которые создают взаимодействие между кварками. Глюонная цепь необычайно сильная, выдерживает температуру до 1012 градусов по Цельсию, может проходить сквозь материю.

Председатель:

— Значит, вы, товарищ Гвозденко, придерживаетесь гипотезы известного ученого Шкловского об уникальности человеческой цивилизации во Вселенной?

Гвозденко:

— Не совсем так… Но в принципе и я считаю, что когда-нибудь машинная цивилизация заменит человеческую. И нам нужно проводить в этом направлении определенную идеологическую обработку населения. Дело в том, что…

В это время перед председателем сам собой приподнялся письменный прибор, выполненный в виде стартующей ракеты и стартового комплекса. Повисев мгновение в воздухе перед носом побледневшего председателя комиссии, прибор, будто на воздушной подушке, медленно поплыл над столом и с неожиданным стуком опустился перед Гвозденкой. Присутствующие, все как один, вздрогнули — не сводили взгляда с прибора, который неподвижно стоял перед Гвозденкой. Что все это могло значить?

Гнетущую тишину нарушил голос человека в темных очках:

— Товарищи журналисты, прошу вас оставить конференц-зал. Дальнейшее заседание нашей комиссии будет проводиться за закрытыми дверями по принципу, который часто применяется в международной практике переговоров: один на один…

Мы все были настолько ошеломлены, что даже не возмутились и не стали уточнять, что это за принцип и как он будет осуществляться в данном случае — молча вышли из конференц-зала. Что происходило там после этого, я не знаю. В печати об этом информации не было. Кстати, так оно и должно быть: когда ведутся переговоры один на один, их содержание в печать не попадает…

Глава девятая

Юзик в растерянности.

Люба в отчаяньи. Хуже не будет -

в путь-дорогу к знахарю… Зрелище в Студенке,

которое наводит Юзика на философское раздумье.

Знахарь и его загадочные слова. Возвращение.

Последние легендарные слова Юзика.

Юзик Круговой, тот самый Юзик-хват, который до последнего лета ничего и никого не боялся: ни начальства, которому правду-матку в глаза резал, ни жуликов, ни милиции, который со стеклозавода среди ночи мог мешок хрустальных ваз притащить — вот этот самый Юзик Круговой с августа месяца, как только в хате появился нечистик, начал вдруг бледнеть, чахнуть и вянуть — будто недобрая болезнь прицепилась к человеку и не думала отпускать. И даже усы, те самые усы, на которые до сих пор с гордостью посматривала Люба, которые ей всегда хотелось потрогать, эти усы стали обвисать, опускаться вниз…

То, что аппетит у Юзика пропал, — об этом и говорить не стоит. Часто, когда Юзик находился в хате и слышал шум или грохот, он оглядывался, вздрагивал. И еще, чего раньше не было, Юзик начал выпивать. Да не в гостях, а в одиночестве. Еле притащится грустный домой, сядет за стол, кульнет рюмку-другую, а тогда уже, так и не закусив, уставится немигающим взглядом на счетчик и говорит:

— Ну-тка, друг любезный, покажись мне на глаза… Давай по душам поговорим. Как мужчина с мужчиной. Скажи ты мне, какого тебе хрена от нас нужно? Чего ты со мною в прятки играешь, чего боишься? — А тогда кулаком по столу как стукнет…

Когда Люба все это слышала и видела, у нее волосы поднимались дыбом.

«Скоро в дурдом завезут, в Новинки… Вот так на глазах и с ума сходят… И сделать ничего нельзя. Доказывай потом… Вот беда-то будет… Вот смехотища…» — так думалось Любе всякий раз, когда Юзик начинал разговаривать с нечистиком.

Что еще не давало спокойной жизни Круговым, так это любопытствующие и зеваки, которые наезжали не только со всего Березова, но из-за света. С утра до ночи толпился народ возле двора, некоторые заглядывали в калитку, через забор, а то — и к окнам не стеснялись подкрадываться. Появились какие-то старушки в лохмотьях и с торбами, стояли возле хаты, говорили о близком конце света и все крестились, глядя на окна. А на Юзика с Любой смотрели, как на покойников, временно оставивших могилы… Что люди могли увидеть под окнами? Ничего путного, однако попробуй-ка жить каждый день на театральной сцене, если за каждым твоим жестом и каждым шагом непрошеные глаза подглядывают…

Когда Юзик начисто сбрил усы, Люба чуть было не заголосила, ибо поняла — все, конец приходит… И тогда ей стало ясно: пора самой за дело браться, ибо помощи ни от кого не добьешься: ни от ученых, ни от милиции, ни даже от боевых телевизионщиков, которые перед отъездом поклялись ее в телевизоре показать, да так почему-то и не показали… Может, и придет та помощь, но только тогда, когда уже загнется мужик, пропадет ни за понюшку табака. Не станет Юзика, и что же тогда ей, Любе, делать прикажете? Что это за женщина, когда мужчины в доме нет?

Сейчас Любе уже и нечистик в голову не лез — не до нечистика было…

В пятницу вечером Юзик вернулся с огорода в расстроенных чувствах. Опустился на табурет возле стола и сердито сплюнул на пол:

— Тьфу ты, дожили…

В другое время Люба сразу бы и спросила: «Ты что, этот пол хоть разочек мыл, что плюешь на него?» А сейчас только смотрела на Юзика и ждала, когда он еще хоть словцо скажет. Не дождалась. Молчал мужик, на пол глядя.

— Что такое, Юзичек? — Любе ничего не оставалось, как на цырлах[14] подойти к мужу, присесть рядом на другой табурет. Но взять Юзика за руку она побоялась, ибо сейчас он был слишком вспыльчивым. И вообще — непонятный какой-то. Даже вечерами, когда спать ложились, Юзик о кровати-аэродроме даже и не вспоминал — не до этого ему было…

— Только что пошел я на огород. Смотрю, за яблоней, где наша смородина возле забора растет, чернеет что-то. Я туда. А там, поверишь ли, милиционер. Молоденький. Наверное, только что школу закончил. Я ему: ты чего здесь, друг ситцевый? А он мне: веду наблюдение за объектом. Я его и спрашиваю: за мною или за женой? А он, глазом не моргнув: за всеми вместе, и за хатой тоже…

— Юзичек, а может, все-таки знахарей поищем, а? — наконец-то выбрав момент, Люба повела свою линию. — Когда уже и милиция не помогает, может, хоть они помогут. Люди не зря говорят: когда тонешь, то и за соломинку хватишься… Хуже не будет. Знаешь, когда я маленькая была и у мамки жила, у нас в Житиве так умели колдовать, как нигде. Вот, например, Адоля у нас жила. Так она скупому Евхиму корову так заколдовала, что та и в сарай не заходила, на дыбки вставала и криком исходила… И ворожея у нас была, Евка… Раньше в каждой деревне и ворожеи были, и знахари. Раньше все как-то проще было. Я думаю, что когда-то, когда болот было полно, там нечистая сила и жила спокойно. А вот сейчас, когда мелиораторы болота поосушали, вся нечисть в города и подалась. А где же ей, бедной, деваться? Ты можешь мне не верить, но я об этом давно думаю. И еще я считаю, что нас, наверное, заколдовали.

— А кому это мы зло успели сотворить? — посмотрел Юзик на мудрствующую жену. Осторожно так посмотрел. Но Люба уже почувствовала: можно, можно мужа уговорить. Жена если захочет, так и черта уговорит, не то что мужа родного. И потому голосок у Любы стал еще мягче и слаще:

— Знаешь, Юзичек, наверное, колдовали на других, а пало на нас с тобой. Такое в Житиве часто бывало.

Задумался Юзик. Еще ниже голову опустил. Заколебался, значит…

— Я тебе всю правдочку расскажу, как на исповеди, — соловьем заливается Люба. — Когда у нас телевизионщики были, их наш кабан сильно напугал. Они, наверное, как родились, так ни разу живых свиней и не видели в своей Москве. Так я им воды лечебной давала.

— Ну и что?

— Помогло, помогло, Юзичек.

Снова помолчали. И тогда Юзик спросил:

— Так куда же податься?

— Как куда? — искренне удивилась Люба. — В Студенку надо ехать. Там знахарь живет. Отовсюду к нему люди едут. И из Минска. Из Вильнюса. С Украины. Одним словом — со всего света. Вот завтра утром ты и отправляйся, благо, суббота не черная[15]…

Молчал Юзик, ничего не говорил, только жену слушал. И в самом деле что-то нехорошее стало назревать в мире, словно перед войной или перед концом света. То — авария, в которой люди ни за что гибнут, то — землетрясение, не одно, так другое стало сыпаться после Чернобыля. А сейчас вот дожили, что в своей хате покоя нету.

— Ладно, так тому и быть: съезжу. Чему быть — того не миновать, как говорил мой отец. Ну, а если и знахарь не поможет!.. — что будет делать Юзик тогда, он не сказал, но Любе стало ясно, что тогда Юзик развернется по-настоящему…

Когда болит, тогда чешется…

Юзик проснулся, когда еще и гимн по радио не играли. Оделся, лицо водой сполоснул и на двор вышел. Густой утренний туман стоял над землей, трава во дворе была мокрая и как будто припудренная. Пахло сыростью — осень надвигалась вовсю. Солнце еще не показывалось, но чувствовалось, что день будет как по заказу: солнечный, теплый.

Позже, когда Юзик перекусил и снова во дворе показался, почему-то захотелось зайти в сад. Подошел к яблоне, поднял с еще влажной земли яблоко. Крупное, желтоватое. Антоновка уже запах набирала. Сейчас, утром запах этот чувствовался остро и даже как-то осязаемо. Юзик словно в детство перенесся. Тогда все пахло остро и резко: и первый снег, который обычно неожиданно выпадал ночью, и весенние звонкие ночи, когда последний ледок с хрустом крошится под ногами, а небо чистое и глубокое, кажется, только оттолкнись — полетишь…

После сада Юзик заглянул на приречный луг где тихая Береза дымилась белым туманом — возле куста чернела фигура рыбака…

«Вот так и проживешь век, задушенный работой на заводе, ничего не сделав для души, — о себе Юзик думал, как о чужом человеке. И вдруг ему в голову пришло настолько простое и ясное, что он аж удивился: почему раньше об этом не подумал? — А хорошо все-таки, что на свет появляешься. Приятная это штука — жизнь… Вот бы только люди между собой не грызлись…»

Уже потом, когда Юзик ехал рейсовым автобусом к Студенке — небольшой деревушке на берегу Березы, где разбили Наполеона с его ордой, — чувство покоя и единения с природой постепенно улетучилось: повседневность брала свое… Глядя в окно, за которым проплывали колхозные поля, леса, деревенские хаты, Юзик думал о другом.

«Ладно, ни в Бога ни в черта я не верю, но Люба ведь правду говорит: хуже, чем есть, не будет. Заодно и этого знахаря проверю. Или — дурит он людей, или — правду говорит. Развелось этих знахарей — не ступить. Послушаешь, так каждый из них счастье да райскую жизнь обещает, только вот не сейчас, а все в будущем. Один — еще вон когда рай грозился построить: за двадцать лет. Второй тоже обещал, и третий обещает… Обещанки-цацанки, а дураку — радость… И этот знахарь, студенковский, наверное, тоже будет лапшу на уши вешать, только слушай рот разинув… Однако я тебе, знахарь мой любезный, ни слова не скажу, зачем к тебе заявился. Коль ты все знаешь, вот и догадайся сам. Посмотрим, посмотрим, какой ты у меня знахарь!»

В Студенке, когда шел по улице, Юзик еще издали увидел возле одного из дворов толпу — словно на свадьбе… Кого там только не было: и крепкие краснощекие молодицы, которых неизвестно что сюда привело, и дряхлые старушки — они уже все, что могли, получили от жизни, и сухонькие старики, и солидные, при галстуках и шляпах полнолицые мужчины, которые держали в руках чемоданчики-дипломаты, — эти мужчины все оглядывались, как будто чего-то стеснялись. Одни стояли тихо, на белый песок да на зеленую траву глядя, другие — переговаривались. Старухи и старики сидели на лавке у палисадника.

Подойдя к толпе, Юзик сразу же ощутил какую-то загробную тишину, что бывает на похоронах. Юзик тоже притих, словно присоединился к тайне, которую простым смертным не разгадать. Заколебался: освоиться сначала или сразу же направиться к Нему.

Со двора послышался звонкий голос начальствующей женщины:

— Бабы, кто там помоложе… Ему бульбы на огороде надо накопать. Тех без очереди пустит. И воды из колодца принести. Да и пол в хате протереть, а то — натоптали вчера.

Сразу же три молодицы вошли во двор. Следом за ними поплелся худенький очкастый интеллигент. Через минуту он уже бежал с пустым ведром к колодцу на улице.

«Это же столько несчастных! — подумал Юзик. — И у каждого — своя болячка, которая каждый день печет. И каждый надежду на счастье хочет иметь. Хоть от кого. Хоть от Бога. Хоть от врачей. Хоть от начальства. А если они не помогают разочаровавшемуся человеку, тогда он сюда отправляется, к знахарю…»

Вспомнив нынешнее начальство и нынешних докторов, Юзик аж на траву сплюнул, так делал он всегда, когда начинал злиться, и снова уставился на калитку.

В это время во дворе снова зазвучал начальствующий голос, который только что послал баб копать бульбу и мыть пол:

— Скоро, скоро выйдет. Сюда, во двор, можете заходить. Он смотреть будет.

Все подались во двор: и молодицы, и старики, и интеллигенты. Юзик тоже направился следом.

Двор был такой же, как и у Юзика, — сарай, навес с погребом, невысокая деревянная калитка, ведущая в огород, где две молодицы копали бульбу. Третья, наверное, мыла пол. Люди молча стояли у веранды.

Вскоре дверь ее открылась и показался Он — высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти с блестящими живыми глазами. Черная густая, без седины, борода подчеркивала румянец на щеках. Нос большой, губы полные и красные. Молодицы почему-то боялись смотреть Ему в глаза. Да и не каждый мужчина осмеливался.

Как только Юзик увидел Его, сразу же подумал.

«Своего не упустит… И до баб охоч. Здоровущий… А что ему, не у станка стоит целыми днями. И сеют, и полют, и копают, и воду носят, и пол моют. Только глазом моргни. Вот устроился, как ногу в сапог всунул! Мне бы так пристроиться!..»

Знахарь окинул притихших людей взглядом, и Юзик как-то физически почувствовал, что Он смотрит на него.

— Зачем ты пришел? — зазвучал Его низкий басовитый голос, от которого все вздрогнули. И все поняли, к кому Он обратился.

Внутри у Юзика похолодело! Люди стали незаметно отступаться от него. Как от заразного.

— Я больной, — отчаянно глядя в Его темные глаза, сказал Юзик.

— Неправду говоришь, ты здоровый, — сказал Он и тут же, повернувшись к людям спиной, пошел в хату.

Все больше и больше отступались люди от Юзика. И по-разному они смотрели. С недоверием. С удивлением. А некоторые словно сказать хотели: «Гляди-ка, мудрец нашелся!.. Притворяться перед Ним вздумал!.. Что ты за птица такая? Кто тебя сюда подослал? Наверное, из органов. Кого обдурить захотел… Его никто не обдурит, ибо Он все знает…»

От этих взглядов Юзику было хоть со двора убегай… Но в это время Он снова показался на крыльце. И снова Юзик почувствовал, что Он у него спрашивает:

— Все еще летает?

— Летает, — сказал Юзик.

Он помолчал. А потом говорит:

— Ничем я тебе не помогу. Помощь твоя в тебе самом. Ты еще и сам не слабак — справишься и без меня. Иди домой.

И все… Больше — ни слова.

Повернулся Юзик к Нему спиной, толпа сразу же расступилась. По этому коридору под настороженными взглядами подался Юзик на улицу, где сейчас никого не было, только серая курица греблась в песке…

И чем дальше отходил Юзик от хаты, в которой жил Он, тем спокойнее становилось у него на душе. Почему-то вспомнилась толпа во дворе, а не этот крепкий здоровый мужчина с живыми глазами.

— Все помощи ждут… Машины изобрели, городов понастроили, наелись, напились, а несчастные стали, как никогда до этого… Всем помощь понадобилась. И чертовщина неизвестно откуда на людей полезла.

А где же человеку взять эту помощь?.. — все шептал и шептал Юзик. И что-то новое появилось в мыслях, о чем до сих пор и не помышлял вовсе. А на душе становилось все светлее и теплее…

Домой Юзик вернулся почти ночью, когда добрые люди уже спать укладывались.

— Ну, что он сказал?! — Люба встретила Юзика на веранде и, как только взглянула на мужа, сразу же поняла: что-то с Юзиком случилось… Посветлел лицом, словно повзрослел, и другими глазами на свет смотрит.

…Теми, которыми на Любу смотрел, когда еще нечистика не было.

Ничего не ответил Юзик. Улыбнулся, подошел к Любе и — чего давно уже не было — потянул руку к халату, туда, где верхняя пуговица расстегнута.

— Пойдем в спальню, на аэродром. Там все расскажу как на духу.

— Перестань, — покраснела, застеснялась Люба. Оглянулась на всякий случай на дверь веранды. Что значит — отвыкла женщина…

С той поры как в хате нечистик появился, она и забывать стала об этом… Ибо ежеминутно чувствовала, что за ними кто-то подсматривает. А если за тобой подсматривают, до этого ли тогда?..

— Пошли, пошли, не стесняйся, — с той, прежней настырностью Юзик подталкивал Любу в спальню, где пустовал широченный аэродром.

Когда они зашли и пальцы Юзика стали расстегивать халат Любы, вдруг снова, как и раньше, как не раз уже бывало, отключился свет, на веранде послышалось знакомое щелканье, стук — на пол упала пробка…

— Юзичек, слышишь, снова началось… Неудобно как-то получается, — защищалась Люба и словами и руками.

И тогда Юзик произнес те легендарные слова, которые через год Бог знает каким образом стали известны всем березовским мужикам:

— А по мне пускай хоть стены и пол трясутся — еще лучше будет… Лишь бы ты была на «аэродроме»…

Эпилог

Прошел год. А за прожитый год, как говорят, бывает много приключений. И вот снова катится осень по земле. Середина сентября. Дни стоят солнечные, сухие и теплые — самое время убирать картофель.

За городом копают полным ходом. Целыми днями на колхозных полях копошатся ученики, студенты, рабочие, ученые — все, кого на неделю-другую оторвали от обычных занятий, уговорили выехать сюда, на помощь…

В пятницу вечером в Березове на пригородные автобусы билетов не бывает. На автовокзале шум, гам, везде — на перроне, в здании, у окошка касс — толчея, неугомонные парни и краснощекие девчата невесть чего смеются да вокруг оглядываются, словно кого-то разыскивая. Не меньшее столпотворение и у дверей автобуса, когда он подается на посадку. Безбилетники протягивают мелочь водителю, который, сидя за рулем, отрывает билеты и подает их сверху.

К позднему вечеру все рассасываются по автобусам. Люди едут из Березова туда, где нет городской сутолоки, где не дымят заводские корпуса. По обе стороны дороги расстилаются широкие поля, невысокие, когда смотришь издали, леса и перелески. Неожиданно за поворотом показываются длинные приземистые фермы, крытые шифером, колхозные дворы с водонапорной башней в центре, два ряда деревенских хат, над которыми, как кресты над могилами, торчат телевизионные антенны. Видны огороды, сады, в которых горят золотые яблоки. Наступают сумерки, на огородах жгут сухую траву, ботву картофеля. Темно-синий дым укрывает тихую землю настоящим туманом. Через окно автобуса виден серпик луны да первая звезда…

Скоро дом. Едешь домой…

Что-то дорогое и до слез знакомое начинает трепетать в душе.

Субботнее утро разостлало над росной землей тяжелый осенний туман, в котором, кажется, слишком резко пахнет прелая листва. На своих участках женщины убирают картофель, ведут неторопливые разговоры. В непривычной после города тишине голоса их звучат звонко и чисто. Где-то за плугом идет мужчина, а в конце борозды стоят еще двое — ждут своей очереди… И тебе тоже, увалень ты этакий, нужно идти к ним, ибо — проспал, проворонил коня…

Из-за леса показывается на удивление огромное красное солнце, какого в городе ни разу не увидишь. Смотреть на него можно спокойно. Туман так и не хочет уходить — держится в ложбинах, белой завесой укрывая речушку с полуосушенным болотом по берегам. И все не проходит в душе острое, давно саднящее ощущение утраты. Только никак не можешь вспомнить — что же потеряно… Помнишь: то, забытое, настолько родное и близкое тебе, что все на свете готов отдать, лишь бы только вспомнить…

Небо светлеет. Солнце наливается теплотой, на него уже больно смотреть. На огородах прибавилось людей — будто на праздник высыпали. Разговоры, смех, понукание коней, черно-белые полотняные мешки, стоящие рядами, — все это наполнено жизнью и радостью. Начинаешь чувствовать тяжесть мешков на спине и приятную усталость в теле. Время от времени разгибаешь спину и подолгу вглядываешься вдаль, сквозь чистый стеклянный воздух, туда, где не видно людей, где зеленеет луг и чернеет берег Житивки, в которой учился плавать и поймал первого в жизни пескаря — даже закричал от удивления и радости, таким огромным показался тот пескарь… Смотришь на золотисто-зеленый лес, где в молодые годы так хотелось встретиться с той, у которой кирпатый носик, веснушки на чистых щеках и от которой исходило ослепительное неземное сияние и поэтому смотреть на нее было страшно…

А потом снова, в который раз неведомая сила поворачивает тебя, чтобы взглянуть на свою хату, в которой родился и вырос, на другие хаты — на все Житиво…

Счастлив тот, кто с чистым сердцем приезжает домой, кто с волнением переживает радостное чувство возвращения, которое не зачерствело в закоревшей от городского шума и суеты душе. И тогда хоть на мгновение, хоть на краткий миг возвращаешься туда, куда, как утверждают законы логики, никто не может вернуться — где беспричинно смеялся и сладко плакал, где верил во все, во что потом, поумнев, верить перестал…

Прости, прости, читатель, за это краткое отступление, что невольно вырвалось из моей души.

А что же произошло с нашими героями?

В хате Круговых электропробки больше не выворачиваются и на пол не падают, подушки не летают, тарелки и миски стоят спокойно, кабан-кормник, напугавший телевизионщиков, пошел на колбасы — Юзик ел их и все нахваливал… Правда, березовцы говорили, что глубокой осенью из Москвы приезжала к Круговым какая-то фифочка в штониках, магнитофон с собой притащила и все расспрашивала Любу о нечистике. Но приехала та фифочка, когда все невероятное уже закончилось. Слишком расстроилась она и все жалела о какой-то международной конференции, которая из-за этого сорвалась… Говорили, что Юзик, посмотрев, как та фифочка сигареты смолила, потом мужчинам рассказывал:

— То ли дело — моя Люба: есть на что посмотреть… А эта фифочка, вся прокуренная, как селедка высохшая, — кому она нужна, — только на конференцию и годится…

О причине исчезновения чертовщины в хате Круговых говорили разное. Одни утверждали, что Юзик ездил к знахарю и тот ему все расколдовал, находились даже такие, кто видел Юзика в Студенке. Говорили, что Люба тайком приводила попа и он в полночь вокруг хаты с крестом ходил. Еще говорили, что в конце концов милиция все же поймала какого-то жулика, который проделывал фокусы в хате Круговых. Его, естественно, сразу же засекретили, ибо слишком уж хитрые фокусы он мог выделывать. Короче, говорили всякое…

Если же кто-либо откровенно начинал допытываться у Юзика и Любы, как им удалось избавиться от нечистика, те ничего не объясняли. Взглянув друг на друга, они вместо ответа начинали смеяться. Насмеявшись вволю, Юзик говорил: «Всего, браток, и не расскажешь, что на свете между людьми бывает…»

Юзик снова отпустил усы, что ежиком топорщились под носом…

Да, еще одна новость…

Люба родила мальчика. Горластого, здоровенького. Все, кто видел ребенка, говорили: «Весь в Юзика пошел, как вылитый, даже крошки подобрал… Такой же атлёт[16] будет, когда вырастет».

Вырастет, куда он денется. Конечно, вырастет…

Примечания

1

Хочу заверить уважаемых читателей, что эта, а также все последующие вырезки, статьи, цитаты, приводимые здесь, реально существуют. Изменены только кое-где фамилии, опущены несущественные факты и детали.

2

Не посчитайте за нескромность и саморекламу, однако примите к сведению, что лично я, автор этого правдивого документального повествования, также нашел не менее интересный предмет в районе тунгусского взрыва. В те недавние застойные времена куда только я не обращался по поводу своей находки, однако везде меня встречали недоверием. Поэтому я вынужден был оформить материал в виде фантастической повести «Корабль», хотя, еще раз повторюсь, все, что описано в повести, чистейшая правда.

3

Цитаты аспиранта — я сам проверял — и в самом деле принадлежат Темирязьеву. Опыты по радиолокации Венеры, как мне стало известно, также реальные: получилась разбежка сигналов в радиотелескопах, расположенных в разных местах земного шара.

4

Знаменитый парадокс близнецов, который вытекает из теории относительности. Если один из близнецов отправится в космическое путешествие с околосветовой скоростью, то для него время как бы замедлится, и он, вернувшись на Землю после путешествия, с удивлением заметит, что его брат постарел по сравнению с ним. Теоретически в принципе так можно прожить земные тысячелетия…

5

Конечно, многие читатели могут не поверить во все то, что я стремлюсь документально описать. На всякий случай вы можете сами заглянуть в этот номер «Журналиста» — убедитесь, что говорю чистую правду.

6

Заранее предупреждаю уважаемых читателей, что эта глава прямых сюжетных связей с березовским феноменом не имеет и поэтому они могут не читать ее — переходите сразу к девятой. Но, думается, эта глава будет интересна любителям и специалистам по проблемам парапсихологии, летающих тарелок, предвидения будущего, ясновидения и прочих аномальных явлений. Содержание этой главы составляют стенографические записи знакомого журналиста, которого в наш век гласности и открытости пригласили на одно из заседаний комиссии по аномальным явлениям. Признаюсь, уважаемые читатели, что я не совсем разобрался в проблемах и специфических терминах, которые упоминаются в стенографических записках. Надеюсь, что подготовленные читатели смогут сами, без авторских подсказок и объяснений, оценить познавательный материал стенограммы.

7

SETI — Srarch of Exta-Terrestrial jutera ligence (англ.) — поискнеземногоразума.

8

На всякий случай кое-какие факты, приведенные в стенограмме, я проверил лично. В самом деле, такая необычная колонна в Дели имеется. Судя по нынешнему состоянию науки, аналогичную колонну ученые пока что не могут изготовить.

9

Тоже правда.

10

И здесь Альбертина Яковлевна говорит чистую правду: есть такие загадочные наскальные рисунки, есть… Ради чего они сделаны, как сделаны — никому пока неизвестно.

11

В научной литературе и справочниках есть такой космолог. И концепция у него такая имеется.

12

Насчет кротовых нор… В научной литературе есть такая гипотеза.

13

Хотя Сидорчук и не расшифровал сущность концепции Маркова, но я, на всякий случай, заинтересовался гипотезой нашего соотечественника. Как доказывает Марков, в природе могут существовать элементарные частицы, названные фридмонами. Каждая из них удерживает в себе целую Вселенную(?). Но на этом предсказания Маркова не ограничиваются: нельзя исключить внешних наблюдателей, для которых наша Вселенная тоже фридмон(?!). Не являемся ли мы такими наблюдателями в отношении элементарных частиц-фридмонов? И какую мы тогда берем на себя ответственность, проводя эксперименты над элементарными частицами?!

14

Сознаюсь, я и сам толком не знаю, что такое цырлы… Но в Березове, как и в моем Житиве, часто любят говорить: «Ходит, как на цырлах», — это значит, что женщина ходит очень красиво и осторожно, когда хочет поддобриться…

15

Черной березовцы обычно называют рабочую субботу.

16

Слово это я часто слышал как в Березове, так и в моем Житиве. Обычно так говорят о человеке рискованном, отчаянном. Возможно, оно происходит от слова атлет, что по-русски значит спортсмен. А может — от слов летать, летчик…

Content

Гигевич Василий Семенович Полтергейст

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог

Примечания