Стивен Кинг

ДОЛОРЕС КЛЭЙБОРН

«Женщина! Чего она хочет?»

З. Фрейд

«У-В-А-Ж-Е-Н-И-Е, поймите, что это значит для меня».

Арета Франклин

Что ты спросил, Энди Биссет?

Понимаю ли я свои права, как вы мне их объяснили?

Господи! Ну почему мужчины такие тупые?

Ничего, Энди, не беспокойся — продолжай жевать и послушай меня. Боюсь, тебе придется слушать весь вечер. Конечно, я поняла, что ты мне прочитал. Разве похоже, что у меня поубавилось мозгов с тех пор, как ты видел меня в магазине? Это было в понедельник утром, если ты забыл. Я еще сказала тебе, что жена намылит тебе шею за такой черствый хлеб — выгадал на пенни, а сглупил на фунт, как раньше говорили, — и я была права, так ведь?

Я отлично понимаю свои права, Энди, моя мать не рожала болванов. И свои обязанности я тоже понимаю.

Говоришь, все, что я скажу, может быть использовано против меня в суде? Вот беда-то! А ты лучше не скалься, Фрэнк Проулкс. Это сейчас ты такой крутой полицейский, а я еще помню, как ты носился по двору в замаранных штанах с такой же идиотской улыбкой. Мой тебе совет — когда встречаешь старых знакомых вроде меня, засунь свою улыбку подальше. Я могу прочесть тебя по ней легче, чем выкройку из каталога Сирса.

Ну ладно, повеселились, пора и к делу. Я хочу рассказать вам троим много всего и много такого, что может быть использовано против меня в суде, если кто-нибудь захочет через столько лет затеять суд. Вообще-то, на острове многие это знают и так, но лучше поздно, чем в штаны, как говаривал старый Нелли Робишо, когда бывал под мухой, а было это почти всегда.

Начну с одного, ради чего, по правде сказать, я и пришла сама сюда. Я не убивала эту стерву Веру Донован, и, что бы вы ни думали, я хочу, чтобы вы поняли это. Я не сталкивала ее с этой чертовой лестницы. Меня можно усадить за другое, но ее крови на моих руках нет. И я думаю, Энди, ты поверишь в это, когда я расскажу все. Ты всегда был сообразительным парнем — светлая голова, как говорится, — и вырос не хуже. Но не бери это в голову: тебе, как и всем мужикам, не обойтись без женщины, которая гладит тебя по головке, утирает нос и поворачивает на верный путь, если ты забредешь не туда.

И еще одна вещь — вас я знаю, Энди и Фрэнк, но кто эта дама с магнитофоном?

О боже, Энди, я понимаю, что стенографистка! Разве я не говорила, что моя мать не рожала болванов? В ноябре мне будет шестьдесят шесть, но с мозгами у меня еще все в норме. Я знаю, что женщину с магнитофоном и блокнотом называют стенографисткой. Я ведь смотрю все эти сериалы про суды, даже «Закон в Лос-Анджелесе», где, похоже, никто не ходит одетым больше пятнадцати минут.

Как тебя зовут, девочка?

Ага… и откуда же ты к нам приехала?

Ну хватит, Энди! У тебя что, еще дела сегодня ночью? Может, ты хочешь выловить кого-нибудь на пляже за незаконный лов крабов? А что, дело важное, разве не так?

Вот, так-то лучше. Ты — Нэнси Бэннистер из Кеннебанка, а я Долорес Клэйборн отсюда, с Высокого острова. А теперь я, как обещала, все вам расскажу, а вы попытаетесь поймать меня на вранье. Если понадобится прервать меня, так и скажите, не стесняйтесь. Я хочу, чтобы вы вникли в каждое мое слово, начиная с этого: двадцать девять лет назад, когда шериф Биссет еще ходил в первый класс, я убила моего мужа, Джо Сент-Джорджа.

Ты что, Энди? Не можешь помолчать немного? Не знаю, чему ты так удивился. Ты же знал, что я убила Джо. Все на Высоком знали это, и половина людей в Джонспорте тоже. Просто никто ничего не мог доказать. И я не сидела бы сейчас тут с Фрэнком Проулксом и Нэнси Бэннистер из Кеннебанка, если бы не последний трюк этой старой стервы Веры.

Но больше она уже ничего не выкинет, так ведь? Хоть это меня утешает.

Подвинь немного свой магнитофон, Нэнси, — говорить, так уж наверняка. Как это япошки умудряются делать такие штуки? Ну ладно… Бог с ним. Эта пленка внутри может упечь меня в исправительное заведение до конца дней, но выбирать не приходится. Знаете, ведь я всегда подозревала, что Вера Донован меня доконает, с тех пор, как впервые ее увидела. И поглядите, что эта сволочь наделала под конец! Вот уж действительно, если богачи не забьют тебя до смерти, то до смерти зацелуют.

Что?

О Господи! Энди, я скажу об этом, если ты не будешь мне мешать! Я только не могу решить, начать с начала или с конца. Вы не могли бы дать мне воды?

Нет, спасибо. Кофе пейте сами, хоть целую кастрюлю. Налей мне стакан воды, Энди, если ты жалеешь для меня глоток виски из бутылки, что стоит у тебя в столе.

Что значит «откуда знаете»? Думаешь, на острове все говорят только о том, как я убила своего мужа? Эта новость уже протухла. Только для вас в ней осталось немного соку.

Спасибо, Фрэнк. Ты тоже всегда был хорошим парнем, хотя у матери вечно были с тобой проблемы в церкви. Иногда ты запускал палец в нос так глубоко, что удивительно, как ты не выковырял мозги. Что ты краснеешь? Не было еще мальчишки, который не искал бы клад у себя в носу. По крайней мере, ты держал руки подальше от карманов и от яиц, хотя бы в церкви, а многие парни…

Ладно, Энди, сейчас. Можно подумать, ты никогда не гонял блох у себя в штанах, а?

Вот что, я нашла выход. Начну не с начала и не с конца, а прямо с середины и в обе стороны. А если тебе это не понравится, Энди Биссет, скажи своему священнику, и пусть отпустит тебе грехи.

У нас с Джо было трое детей, и весной 63-го, когда он умер, Селене исполнилось пятнадцать, Джо-младшему тринадцать, а Маленькому Питу — только девять. Джо не оставил нам даже горшка с дерьмом, который можно было бы выкинуть в окно…

Нэнси, надеюсь, ты не обижаешься на меня? Я ведь всего-навсего старуха с дрянным характером и таким же дрянным языком, но такое часто бывает от дрянной жизни.

Так о чем это я? Да, спасибо, детка.

Что мне Джо оставил — так это халупу у восточного мыса и шесть акров земли, заросшей черной смородиной и еще какой-то пакостью, которая вырастает, сколько ее ни руби. Что еще? Дайте припомнить. Три сломанных машины — грузовик и два пикапа. Четыре корда дров, счет из бакалеи, счет из хозяйственного, счет за газ и за похороны тоже… и хотите еще глазури на этот торт? Через неделю ко мне заявился этот козел Гарри Дусетт и сказал, что Джо должен ему двадцатку за бейсбольную биту!

Он оставил мне все это, но, думаете, он оставил еще и страховку? Как бы не так! Чтобы долго не рассуждать, скажу вам только одно: Джо Сент-Джордж был вовсе не мужчина, это был мельничный жернов, который я тащила на шее. Даже хуже, потому, что жернов хотя бы не напивается, не приходит домой, воняя пивом, и не лезет к тебе трахаться в час ночи. Конечно, я убила этого сукиного сына не потому, но надо же с чего-то начать.

Могу сказать вам, что наш остров — не самое лучшее место, чтобы кого-то убить. Все время кто-то крутится поблизости и сует нос в твои дела. Потому мне и пришлось так много возиться. А случилось это все через три года после того, как муж Веры Донован разбился на машине недалеко от Балтимора — они там жили, а на остров приезжали на лето. В то время она была еще женщина в соку.

Когда Джо перекинулся и не оставил нам ни цента, я была в отчаянном положении, в каком может быть только одинокая женщина с тремя детьми на шее. Я уже собиралась перебраться на материк и поискать работу в Джонспорте — продавщицей или официанткой в ресторане, — когда эта дура вдруг решила жить на острове. Другие удивлялись, а я нет — она и раньше торчала здесь подолгу.

Парень, который у нее тогда служил — не помню, как его звали, но ты понимаешь, Энди, о ком я говорю, — такой хмырь, вечно носил штаны в обтяжку, чтобы все видели, что шары у него величиной с елочные стекляшки, — позвонил мне и сказал, что «миссас» (он всегда звал ее так — ну, не осел ли) интересуется, не соглашусь ли я работать у нее домоправительницей. Я работала в их доме в летние месяцы с 1950-го, и, конечно, она должна была в первую очередь обратиться ко мне, но в тот миг мне показалось, что это Господь ответил на мои молитвы. Я тут же согласилась и работала на нее до позавчерашнего дня, когда она свалилась с лестницы и расшибла свою пустую башку.

Что там делал ее муж, Энди? Самолеты, что ли?

Ну да. Я это вроде бы слышала, но ты знаешь, как любят болтать у нас на острове. Я точно знала только, что они были богаты, и все это досталось ей после его смерти. Ну, конечно, что-то перепало и правительству, но я сомневаюсь, что они взяли налог с настоящей суммы наследства. Майкл Донован был хитер, как лиса. И она тоже, хотя никто не поверил бы в это, глядя на нее последние десять лет. Хитрая, как гвоздь в стуле, и такая же колючая. Мне кажется, она не умерла спокойно в своей постели специально, чтобы оставить мне напоследок все это. Я думала об этом сегодня, когда сидела на ступеньках у Восточного мыса… об этом и о многом другом. Сперва я решила, что этого не могло быть — в тарелке овсянки было больше ума, чем оставалось в голове Веры Донован под конец, — а потом вспомнила про пылесос и подумала, что может быть…

Но теперь это неважно. Важно то, что я влезла задницей прямо в печку, и нужно как-то выкарабкиваться, пока я не подрумянилась. Если получится, конечно.

Я начала с домоправительницы Веры Донован, а кончила чем-то вроде платной подруги. Разницу я хорошо заметила — домоправительницей я возилась в дерьме по восемь часов пять дней в неделю. Став подругой, я из него просто не вылезала.

Первый удар случился с ней летом 68-го, когда она смотрела по телевизору Национальную конференцию демократов в Чикаго. В тот раз она обвинила в этом Говарда Хамфри. «Я столько глядела на эту задницу, — говорила она, — что перетрудила сосуды. Впрочем, с Никсоном было бы еще хуже».

Второй, уже сильнее, случился в 75-м, и на этот раз политики были ни при чем. Доктор Френо говорил ей, чтобы она бросила пить и курить, но он мог бы поберечь воздух — разве станет такая фифа, как Вера Поцелуй-мой-нижний-профиль Донован, слушать простого сельского врача? «Я еще похороню его, — сказала она, — и выпью виски с содовой на его могиле».

Они разругались, и она поплыла себе дальше, как «Куин Мэри». Потом, в 81-м, ее разбил паралич, и в том же году ее хмырь разбился где-то на материке. Вот тогда я и переехала к ней — в октябре 82-го.

Заплатили мне за это? Что-то не помню. Мне платили пособие — немного, но дети давно уже разъехались, а Маленький Пит вообще ушел из этого мира, бедный ягненочек, так что я даже откладывала кое-что. Много ли старухе надо? Жизнь на острове всегда была дешевой, и даже сейчас она дешевле, чем на материке. Так что, я думаю, мне не платили за то, что я там жила.

К тому же мы с ней были нужны друг другу. Мужчине этого не объяснишь. Может, Нэнси с ее магнитофоном меня и понимает, но вряд ли скажет. Мы были нужны друг другу, как две летучие мыши, висящие рядом в пещере, хотя это далеко от того, что обычно называют дружбой. Да, я держала там свои вещи, но только потому, что с осени 82-го проводила там больше времени, чем дома. Получала я тогда побольше, но этого не хватило даже выплатить за мой «кадиллак» — видели его? Вот, Энди знает.

По-моему, я делала все это потому, что больше у нее никого не было. Был управляющий в Нью-Йорке по фамилии Гринбуш, но Гринбуш не поехал бы на Высокий, и она не могла кричать ему из окна спальни, чтобы он вешал простыни на шесть прищепок, а не на четыре, и он не стал бы менять ей белье и выгребать дерьмо из ее судна, пока она твердила бы, что он ворует мелочь из ее копилки, и грозила ему за это тюрьмой. Гринбуш платил по чекам, а я выносила судна и слушала ее бред про простыни, про пыльные головы и про эту чертову копилку.

Ну и что с того? Я не прошу за это медали, даже «Пурпурного сердца». Я за свою жизнь перевидала много дерьма, еще больше про него слышала (не забывайте, что я шестнадцать лет прожила с Джо Сент-Джорджем), и это меня мало волновало. Я оставалась с ней потому, что у нее никого больше не было: или я или дом престарелых. Ее дети никогда ее не навещали, и за это я ее тоже жалела. Я удивлялась, почему они не могут забыть старые ссоры, что бы там между ними ни было, и приехать к ней хотя бы на уик-энд. Конечно, она была порядочной стервой, но она же их мать. И она старая. Конечно, сейчас я узнала об этом побольше, но…

Что?

Да, именно так. Чтоб я сдох, если вру, как говорят мои внуки. Можете позвонить этому Гринбушу, если не верите. Я думаю, в газетах напишут, как все это прекрасно. А я скажу вам, что это совсем не прекрасно. Кошмар — вот что это. Что бы ни случилось на самом деле, люди все равно будут говорить, что я выманила у нее это завещание, а потом убила. Я знаю это, Энди, и ты знаешь. Ни один закон не может помешать людям говорить и думать самое плохое.

Но я говорю правду, до последнего слова. Я ничего у нее не выманивала, и она, конечно, сделала это вовсе не потому, что любила меня. Мне кажется, она это сделала потому, что считала себя обязанной… и решила так отблагодарить меня — не за то, что я меняла ей белье, а за то, что я была рядом с ней ночами, когда из углов тянулись провода, а из-под кровати выкатывались пыльные головы.

Я знаю, вы мне не верите, но вы поверите. Прежде чем вы выйдете из этой комнаты, вы поверите во все, обещаю вам.

Она показывала стервозность тремя способами. Я видела женщин, у которых их было больше, но для выжившей из ума старухи, проводившей все время в кресле или в кровати, трех вполне достаточно.

Во-первых, она всегда была стервой. Помните, я говорила, как она заставляла вешать простыни на шесть прищепок, а не на четыре? Так это только один пример.

Нужно было помнить много всяких вещей, если ты работал на Миссис Поцелуй-мой-нижний-профиль Донован, и не забывать ни про одну из них. Если ты забываешь что-то один раз, она пройдется по тебе своим языком. Если два — можешь не приходить за деньгами в конце недели. А уж если три — катись колбасой, и никаких извинений. Такие у нее были правила, и я их приняла. В самом деле — если ты дважды слушаешь, что нельзя выставлять противни из печки остывать на окно, как делают грязные ирландки, и не запоминаешь, то, скорее всего, ты не запомнишь этого никогда.

Три нарушения — и ты уволен, такое было правило, без всяких исключений, и из-за этого я перевидала в ее доме уйму людей за эти годы. Я не раз слышала, что работать у Донованов все равно, что попасть в эти дурацкие вертящиеся двери. Можно прокрутиться один круг, два, может быть, даже десять, но в итоге все равно вылетишь на мостовую. Так что, когда я пришла к ней первый раз — это было в 49-м, — я шла, как в пещеру к дракону. Но все оказалось не так уж страшно. Там можно было работать, если смотришь в оба. Я это могла, и тот хмырь тоже. Но надо было все время быть начеку — она была не дура и знала о нас, островных, куда больше, чем другие дачники. И придиралась — постоянно, до самой болезни и даже потом. Это было ее хобби.

«Что тебе здесь надо? — спросила она меня в первый же день. — Думаешь таскать сюда свою дочку и закатывать семейные ужины?»

«Миссис Коллун согласна присматривать за Селеной четыре часа в день, — ответила я. — Этого мне вполне хватит, мэм».

«Мне тоже, как и было написано в объявлении — если ты его, конечно, читала», — она показала мне свой острый язычок, только показала. Резать она начала потом. Помню, она тогда вязала. Она вообще вязала, как машина — пару носков в день без проблем, даже если начинала в десять часов. Правда, она говорила, что для этого нужно настроение.

«Да, мэм, — сказала я, — читала».

«Меня зовут не «Дамэм», — сказала она, откладывая свое вязанье. — Вера Донован. Ты должна звать меня «миссис Донован» — во всяком случае, пока мы не познакомились поближе, — а я буду звать тебя Долорес. Ясно?»

«Да, миссис Донован», — сказала я.

«Ладно, для начала неплохо. А теперь ответь мне на один вопрос. Какие у тебя планы на будущее?»

«Я хочу подзаработать денег к Рождеству, — сказала я. Я давно уже приготовилась к такому вопросу. — А если мне у вас понравится, то могу остаться и дольше».

«Если ей у меня понравится», — повторила она, подняв глаза к небу, будто услышала невесть какую глупость — как может кому-то не понравиться у великой миссис Донован?

Потом она передразнила: «Денег к Рождеству! — и еще раз, глядя на меня в упор. — К Рожж-десс-тву!»

Похоже, она решила или услышала от кого-то, что у меня нелады в семье, и я хочу укрыться у нее в доме, и хотела, чтобы я покраснела и опустила глаза. Но я не сделала ни того, ни другого, хотя мне было всего двадцать два. «Деньги к Рождеству» — и все, я стояла на своем, сколько бы она надо мной ни издевалась. Только много позже я призналась самой себе, почему я пошла тогда туда, в пещеру к дракону: я хотела хоть как-то возместить те деньги, которые Джо за неделю пропивал и проигрывал в покер с другими. В то время я еще верила, что любовь между мужчиной и женщиной сильнее, чем любовь к выпивке и покеру, что она должна расти и расти, как сливки в бутылке с молоком, до самого верха. В следующие десять лет я узнала об этом побольше. Жизнь — горькая школа, так ведь?

«Ладно, — сказала Вера, — дадим друг другу шанс, Долорес Сент-Джордж… хотя, даже если ты удержишься у меня, скоро ты опять забеременеешь, и тогда нам уж точно придется расстаться».

На самом деле я уже два месяца была беременна, но это из меня не вытащили бы и на мустанге. Мне нужны были эти десять долларов в неделю, и я их получила, и можете мне поверить, отработала каждый цент сполна. Лето прошло, и после Дня Труда Вера спросила, не соглашусь ли я приглядывать за домом, когда они уедут обратно в Балтимор, — кто-то же должен содержать такой громадный дом в порядке, ясное дело, — и я согласилась.

Я приглядывала за ним до самого месяца, когда родился Джо-младший, и вернулась снова, когда его еще не отняли от груди. На лето я оставляла его с Арлин Коллун — Вере совсем не нужен был плачущий малыш в доме, — но, когда они с мужем опять уехали, я брала с собой и его, и Селену. Селену уже в два года можно было оставлять одну, а вот Джо, конечно, приходилось таскать с собой. Он сделал свои первые шаги в кабинете хозяина, хотя Вера, уж будьте уверены, никогда об этом не узнала.

Она позвонила мне через неделю после рождения сына, поздравила и сказала то, что на самом деле хотела сказать, — что мое место ждет меня. Она ожидала, что я буду благодарить, и я на самом деле была ей благодарна. От такой женщины, как Вера, это наивысший комплимент, и это значило для меня куда больше, чем чек на двадцать пять долларов, который я получила от нее в декабре.

Да, она была не сахар и хозяйничала в доме, как хотела. Ее муж даже летом бывал там один день из десяти, но даже когда он был там, все знали, кто на самом деле главный. Конечно, у него было двести или триста служащих, которые обмирали при одном его косом взгляде, но на острове верховодила Вера, и когда она велела ему скинуть туфли и не таскать грязь по ее чистому ковру, он без слов подчинялся.

И как я говорила, она все делала по-своему и других заставляла. Не знаю, где она набралась таких идей, но она на них просто повернулась. Когда что-нибудь шло не так, как надо, у нее прямо головная боль начиналась. Я думаю, что ей было бы куда легче жить, если бы она не высматривала весь день всякие нарушения.

Все ванны и раковины требовалось чистить «Спик-н-Спэн» — это одно. Не «Лестойл», не «Топ Джоб» — только «Спик-н-Спэн».

Если она видела, что вы чистите ванну чем-то еще, — да поможет вам Бог.

Когда гладишь, нужно было прыскать водой на воротнички из специальной такой штуки и еще подкладывать под воротничок марлю, прежде чем прыснуть. Это не так уж сложно, и я перегладила в этом доме тысяч десять рубашек и блузок, но, если она зайдет в комнату и увидит, что вы гладите без этого маленького куска марли, — да поможет вам Бог!

Если вы забыли включить вентилятор на кухне, когда жарите что-нибудь, — да поможет вам Бог!

Еще были мусорные ведра в гараже, шесть штук. Сонни Квист забирал раз в неделю мусор, и домоправительница или одна из горничных обязаны были в ту же минуту — нет, — секунду — поставить ведра назад в гараж. И не просто запихнуть в угол, а расставить по два вдоль каждой стенки и накрыть крышками. Если вы не сделали это именно так — да поможет вам Бог!

Потом еще коврики перед входом. Их было три: один у парадного входа, один у двери во двор и один у задней двери, где еще висела эта идиотская табличка «Вход для торговцев». Она провисела до прошлого года, а потом я ее выкинула. Раз в неделю я брала эти коврики, относила их к большому камню в конце двора, ярдов за сорок от бассейна, и выколачивала щеткой. Если выбивать их где-нибудь в другом месте, она могла поймать — она стояла на веранде с мужниным биноклем и смотрела. И вот, когда я приносила эти коврики обратно, нужно было положить их правильно, чтобы входящие видели на них надпись «Добро пожаловать». Если вы положили их не той стороной — да поможет вам Бог!

И таких вещей было не меньше четырех дюжин. В те времена, когда я начинала работать у Веры Донован, в магазине внизу можно было услышать про нее много всякого. Громче всех ее ругали молодые девчонки, которых она нанимала и тут же выкидывала, едва они нарушали подряд три правила. Так вот, они говорили, что Вера Донован — хитрющая старая сова, к тому же чокнутая. Может, она и была чокнутой, но вот что я вам скажу: каждый, кто помнит, кто с кем спит в этих дурацких мыльных операх, может запомнить и то, что ванны надо чистить «Спик-н-Спэном», а коврик класть надписью к входу. И еще эти простыни. Тут уж никаких ошибок быть не могло. Они должны были висеть строго по линейке, то есть, по сгибу, и непременно на шести прищепках. Не на четырех, а именно на шести. А если вы уронили одну из них, можно было уже не дожидаться трех раз. Я вешала их на заднем дворе, прямо напротив окон ее спальни, и из года в год она высовывалась в окно и вопила: «Шесть прищепок, Долорес! Слышишь меня? Шесть, а не четыре! Я слежу, и глаза у меня еще хорошо видят!»

Что, дорогая?

Вот, Энди, ни один мужчина никогда не догадался бы спросить об этом. Я скажу тебе, Нэнси Бэннистер из Кеннебанка, штат Мэн, — да, у нее была сушилка, но нам запрещали сушить в ней простыни, если только прогноз не обещал целую неделю дождей. «Единственные простыни, на которых может спать нормальный человек, — это простыни, высушенные на улице, — говорила Вера, — потому что у них свежий запах. Они ловят ветер и удерживают его, и потом этот запах навевает вам сладкие сны».

Она, конечно, насчет многого ошибалась, но здесь, я думаю, она была совершенно права. Всякий может унюхать разницу между простыней из сушилки и простыней, которая высохла на хорошем южном ветру. Но зимой и утром здесь часто было не больше десяти градусов, и с востока, с Атлантики, дул холодный ветер. В такие утра я тоже должна была развешивать эти простыни без возражений. Развешивать мокрые простыни на морозе — это вроде пытки, и всякий, кто хоть раз этим занимался, уже никогда не забудет.

Вы выносите корзину во двор, и из нее валит пар, и первая простыня еще теплая, и вы, быть может, думаете, если никогда раньше этим не занимались: «О, это не так уж и плохо». Но когда вы повесите эту первую, и расправите, и воткнете эти чертовы шесть прищепок, пара уже не будет. Они еще мокрые, но уже холодные как лед. И ваши пальцы тоже мокрые и холодные. И вы берете следующую, и еще одну, и еще, пока пальцы у вас не сделаются красными и не перестанут сгибаться, плечи у вас болят, и рот тоже, потому что вы держите в нем прищепки, чтобы руками расправлять эти проклятые простыни, но хуже всего пальцы. Добро бы они просто онемели — вы просто молитесь об этом, так нет, они краснеют и, если простыней достаточно, становятся темно-лиловыми, как лепестки у некоторых лилий. Когда вы заканчиваете, руки у вас похожи на клешни. А хуже всего, когда вы вернетесь с пустой корзиной в дом и ваши руки почувствуют тепло. Их начнет покалывать, а потом ломить в суставах так, что хочется кричать. Я хотела бы словами объяснить это тебе, Энди, но не могу. Нэнси Бэннистер, похоже, знает это, но это разные вещи — развешивать стирку на материке и у нас на острове. Когда пальцы наконец отойдут, то в них как будто копошится стая жуков. Тогда их нужно смазать каким-нибудь кремом, и все равно в конце февраля кожа у вас на руках трескается и кровоточит, едва вы сожмете кулак. А иногда, когда вы уже согрелись и идете спать, руки будят вас в середине ночи, вспоминая свою боль. Думаете, я шучу? Можете смеяться, если вам смешно, но я не шучу. Я так и слышала их, как малышей, которые потеряли маму. Это шло откуда-то изнутри, и я лежала и слушала, каждый раз зная, что это повторится снова и снова, такова уж женская доля, и ни один мужчина этого не понимает и не хочет понимать.

И вот, когда у вас болят руки, плечи и все остальное, и сопли замерзают на кончике носа, она еще смотрит на вас в окно с таким вниманием, будто вы делаете какую-то сложную операцию, а не просто развешиваете простыни на холодном ветру. Она сидела или стояла там, нахмурясь, а потом распахивала окно так, что ветер задувал ей волосы назад, и кричала: «Шесть прищепок! Помни про шесть прищепок! Не хочешь ли ты, чтобы этот ветер сорвал мои простыни прямо в грязь? Помни, что я все вижу и все считаю!»

К началу марта мне жутко хотелось взять топор, которым мы с хмырем рубили дрова для кухонной плиты (пока он не умер, а там уж я делала это одна), и врезать этой стерве прямо между глаз, чтобы она наконец заткнулась. Иногда я просто видела это, вот до чего она меня довела. Но я всегда знала, что какая-то часть ее так же не любит так кричать, как я — слушать эти крики.

Это был первый признак ее стервозности, и ей самой он обходился еще тяжелей, чем мне, особенно после этих ее ударов. Тогда стирки стало немного поменьше, но она все так же сходила с ума по поводу того, чтобы все двери запирались и с кроватей снимали белье и клали в шкафы в специальных мешках.

После 1985-го ей стало хуже, и она уже во всем зависела от меня. Если я не хотела вытаскивать ее из кровати и пересаживать в кресло на колесиках, она оставалась лежать. Она сильно растолстела — от ста тридцати в шестидесятых до ста девяноста, — и это был такой желто-синий жир, как иногда у стариков. Он свисал складками с ее ног и рук, как тесто. Некоторые к старости высыхают, но с Верой Донован случилось по-другому. Доктор Френо говорил, что это из-за почек, и, должно быть, это так, но мне часто казалось, что она толстеет, чтобы еще больше досадить мне.

И вес — это еще не все. Она постепенно слепла. Иногда она видела довольно хорошо, особенно правым глазом, но чаще говорила, что видит все через какую-то серую пелену. Я думаю, вы понимаете, как это бесило ее — она ведь привыкла к тому, что видит все вокруг. Несколько раз она даже плакала из-за этого, а заставить ее плакать было нелегко, уж поверьте, даже когда болезнь совсем допекла ее.

Что, Фрэнк?

Выжила из ума?

Да нет, не думаю. А если и так, то она выжила из ума по-другому, чем это обычно бывает у стариков. И я говорю это не для того, чтобы в суде не могли оспорить завещание, мне на это наплевать, я хочу только выпутаться из этой дряни, в которую она меня засунула. Но я скажу вам, что там, наверху, у нее не было совсем уж пусто, даже в конце.

Я думаю так прежде всего потому, что иногда она становилась прежней. Обычно это случалось в те дни, когда она лучше видела. Тогда, вместо того, чтобы валяться в постели, как мешок с зерном, она с моей помощью садилась или перебиралась в кресло, пока я меняла ей постель. Я подвозила ее к окну, откуда были видны задний двор и гавань за ним. Однажды она сказала мне, что точно сойдет с ума, если весь день будет лежать в кровати и видеть только потолок и стены, и я ей поверила.

Конечно, у нее были плохие дни, когда она не помнила, кто я, и почти не помнила даже, кто она сама. В такие дни она была похожа на лодку, потерявшуюся в море, только морем этим было время: она могла утром думать, что сейчас 1947-й, а днем — что 1974-й. Но бывали и хорошие дни. Их стало меньше, когда у нее участились эти небольшие приступы-припадки, как говорили раньше, но они еще случались. И ее хорошие дни часто становились для меня плохими, потому что она вспоминала все свои старые штучки.

Она была вредной. Это был второй способ выражения ее стервозности. Когда эта женщина хотела, она могла быть вредной, как кошачье дерьмо. Даже лежа целыми днями в постели, беспомощная, как младенец. То, что она вытворяла в дни уборки, хорошо это показывает. Она делала это не каждую неделю, но говорю вам, это не могло быть простым совпадением.

У Донованов днем уборки всегда был вторник. Это громадный дом — вы даже не можете представить, какой он большой, пока не обойдете его весь, — но большая часть его не использовалась. Это лет двадцать назад с полдюжины девчонок с волосами, связанными в пучок, носились там, как угорелые, вытирая пыль и сметая с углов паутину. А потом я одна ходила по этим угрюмым комнатам, смотрела на мебель под слоем пыли и вспоминала, каким этот дом был в пятидесятых, когда они устраивали летние приемы, — тогда на веранде горели разноцветные японские фонарики, как хорошо я это помню! — и меня пробирала дрожь. Под конец яркие цвета всегда пропадают из жизни, вы не замечали? Все делается серым, как старое, застиранное платье.

Последние четыре года открытыми стояли только кухня, гостиная, столовая, солнечная комната, выходящая во двор, и четыре спальни — ее, моя и две для гостей. Эти две зимой не отапливались, но были убраны на случай, если ее дети все же вдруг приедут.

Даже в эти последние годы в дни уборки мне всегда помогали две девушки из города. Раньше они часто менялись, но с 1990-го это были Шона Уиндем и Сюзи, сестра Фрэнка. Без них я бы не справилась, но многое я делала сама, и когда в четыре дня во вторник они уходили домой, я уже едва держалась на ногах. И еще оставалась куча дел — гладить, составлять список покупок на среду и, конечно, готовить ей ужин. Грешникам нет покоя, как говорится.

И вот тогда-то она и проявляла свою стервозность.

Позывы у нее происходили, в общем-то, регулярно. Каждые три часа я подкладывала ей судно, и она звонила в звонок, когда сделает свои дела. Так было во все дни, но только не во вторник.

Не в каждый вторник, но в те дни, когда она была в сознании, а я еле двигалась от усталости. Боль в спине не давала мне уснуть до полуночи, и даже анальгин не помогал. Я всю жизнь была здоровой, как лошадь, и сейчас такая, но шестьдесят пять есть шестьдесят пять.

Во вторник в шесть утра в ее судне было только несколько капель. То же в девять. А днем там вообще ничего не было — обычно в это время я находила там такие сухие какашки, похожие на шлак.

Я вижу, ты борешься со смехом, Энди. Ничего, смейся, если тебе хочется. Тогда это было вовсе не смешно, но теперь и мне кажется, что все это чепуха. Старая кошелка копила дерьмо, как в банке, и я получала все дивиденды, хотела я того или нет.

Большую часть дня во вторник я бегала вверх-вниз, пытаясь угадать ее время, и иногда у меня получалось. Но, что бы у нее ни было с глазами, слышала она нормально и знала, что я не пущу девушек пылесосить большой ковер в гостиной. Когда она слышала, что включился пылесос, она запускала свой станок и начинала выдавать свои сбережения.

Потом я придумала способ поймать ее. Я кричала девушкам, что иду пылесосить гостиную, — кричала, даже если они находились в двух шагах, — включала пылесос, а сама тихо поднималась наверх и стояла у двери, держась за ручку, как эти крутые парни в кино, когда готовятся стрелять.

Раз или два я заходила слишком поздно. Это было только хуже — она не могла остановить мотор и от испуга вываливала все в резиновые панталоны, которые на ней были. Как будто взрывалась граната с дерьмом вместо взрывчатки.

Я вбегала, и она лежала в своей больничной кровати, вся красная, руки сжаты в кулаки, локти уперлись в матрас, и мычала что-то вроде: «ууух! ууууух! ууууу-у-у-ух!» Ей не хватало только каталога Сирса на коленях для полного впечатления.

Нэнси, детка, ну не красней так. Уж лучше слушать, чем делать самому, как говорится. Кроме того, это смешно, как всякое дерьмо, — спросите любого ребенка. Даже мне смешно теперь, когда все это закончилось, а это уже кое-что. Неважно, что будет, но Дерьмовые Вторники Веры Донован для меня позади.

И что, вы думаете, она говорила? Она, похоже, была довольна, как медведь, влезший в улей с медом. «Что ты тут делаешь? — спрашивала она сдавленно, но все еще тоном благородной девицы, как когда-то. — Это день уборки, Долорес! Займись своим делом. Я тебе не звонила, так что, будь любезна, уходи».

Но прошли времена, когда на меня это действовало. «А я думаю, что нужна здесь, — отвечала я. — Это ведь не «Шанелью номер пять» пахнет из вашей задницы, так ведь?»

Иногда она даже пыталась оттолкнуть мои руки, когда я поднимала одеяло. А уж взгляд у нее при этом был такой, что она превратила бы меня в камень, если бы могла, и нижняя губа у нее оттопыривалась, как у мальчишки, который не хочет идти в школу.

Но все это меня не останавливало — я в три секунды откидывала простыни, а в следующие пять сдирала с нее панталоны. Тогда она уже не сопротивлялась, знала, что ее поймали. Я переодевала ее, подсовывала ей судно и шла в самом деле пылесосить ковер, а ее оставляла там, как выброшенного на берег кита. Вот в тот момент она ничуть не напоминала воспитанницу пансиона, скажу я вам, — ведь она проиграла, а она ненавидела это больше всего, даже в таком состоянии.

Так случалось несколько раз подряд, и я уже начала думать, что выиграла всю войну, а не только пару сражений, но мне следовало бы знать ее лучше.

Был как раз день уборки, года полтора назад, и я как раз готовилась идти наверх ловить ее. Мне это уже начинало нравиться: ведь я столько раз в жизни не поспевала за ней. В тот раз, по всем приметам, она готовила мне настоящий дерьмовый ураган. Во-первых, у нее выдался даже не день просветления, а целая неделя, — она даже попросила в понедельник подложить ей доску, чтобы она могла раскладывать пасьянс, как в старые добрые времена. И кишечник ее вел себя соответственно — она не выдала мне ни капли с самого уик-энда. Так что в тот вторник она явно намеревалась выдать мне и дивиденды, и свои пансионские замашки.

Когда я днем вынула из-под нее судно и увидела, что оно сухое, как кость, я сказала ей: «Может, попытаетесь еще, Вера?»

«Ох, Долорес, — она посмотрела на меня своими синими гляделками, невинными, как у того барашка, что жил у Мэри, — я пыталась, как только могла, даже больно стало. Боюсь, у меня запор».

«Боюсь, что так, моя дорогая, — согласилась я, — и, если вы не постараетесь хорошенько, я скормлю вам целую коробку слабительного».

«О, я думаю, до этого не дойдет», — и она одарила меня одной из своих улыбок. К тому времени у нее не осталось зубов, а вставные челюсти она могла носить, только сидя в кресле, иначе она рисковала подавиться ими. Когда она улыбалась, ее лицо было похоже на кусок коры с дырками от сучков. «Ты ведь знаешь, Долорес, — я полагаюсь во всем на природу».

«Знаю», — пробормотала я и повернулась к выходу.

«Что ты сказала, дорогая?» — переспросила она так сладко, будто у нее во рту как раз в тот момент растаял сахар.

«Я говорю, что не могу стоять тут и ждать, пока у вас получится, — сказала я. — У меня полно работы. Сегодня же день уборки».

«В самом деле? — удивилась она, словно не знала этого с первой же минуты после пробуждения. — Тогда иди, Долорес. Если я почувствую, что мне пора опорожниться, я тебя позову».

Позовешь, подумала я, через пять минут после того, как все случится. Но я не сказала этого, а молча сошла вниз.

Я достала пылесос из кухонного шкафа, отнесла его в гостиную и включила. Но я не стала сразу пылесосить, а подождала несколько минут, стоя там и чего-то ожидая.

Когда момент настал, я крикнула Сюзи и Шоне, что начинаю пылесосить гостиную. Я кричала так громко, что меня могли слышать половина соседей, а не только ее величество наверху. Я начала пылесосить, потом встала и подошла к лестнице. В тот день ждать пришлось недолго: тридцать или сорок секунд. Потом я кинулась наверх, уверенная, что поспею как раз вовремя. И что, вы думаете, я там увидела?

Ничего!

Кроме…

Кроме того, как она смотрела на меня. Так ласково-ласково.

«Ты что-нибудь забыла, Долорес?» — осведомилась она.

«Ага, — ответила я, — забыла разобраться с этим еще пять лет назад».

«С чем, дорогая?» — она недоуменно выпучила свои гляделки, как будто ничего не понимала.

«С вашим поведением, вот с чем. Скажите мне, наконец, прямо — нужно вам судно или нет?»

«Нет, — сказала она самым честным своим голосом. — Я ведь уже сказала», — она улыбалась, и эта улыбка ясно говорила: что, попалась, Долорес? Хорошо я тебя надула?

Но я знала, что она накопила в этот раз слишком много дряни в своем кишечнике и что мне прибавится уйма работы, если я не успею с судном. Поэтому я сошла вниз, постояла там минут пять и снова взбежала наверх. На этот раз она не смотрела на меня и не улыбалась. Она лежала на боку и спала… по крайней мере, я так подумала. Она надула меня окончательно, и вы знаете поговорку: кто надул меня однажды — позор ему, кто надул меня дважды — позор мне.

Когда я спустилась во второй раз, я на самом деле стала пылесосить ковер. Когда я закончила, то убрала пылесос и пошла посмотреть на нее. Она сидела в постели, раскрывшись и сбросив простыни, ее резиновые панталоны были спущены на ее старческие дряблые колени. Господи Боже! Постель прямо тонула в дерьме, дерьмо было на полу, на кресле, на стенах. Даже на занавесках. Как будто она зачерпывала его горстью и разбрасывала, как дети разбрасывают грязь, когда купаются в какой-нибудь луже.

Рассердилась ли я? Да я чуть не спятила!

«Ах ты, грязная сука!» — завопила я. Я не убивала ее, Энди, но если бы убила, то именно в тот момент, когда я увидела все это и почуяла запах. Я и правда хотела убить ее, не стану скрывать. А она просто смотрела на меня с удивленным выражением, как обычно, когда у нее отключалось что-то в мозгах… но я видела, как в глазах у нее пляшут чертики, и знала, что она сыграла-таки со мной шутку. Кто надул меня дважды — позор мне.

«Кто это? — спросила она. — Бренда, это ты, дорогая? Неужели коровы опять пришли?»

«Ты знаешь, что тут с 55-го года нет ни одной коровы!» — закричала я, вбегая в комнату. Зря я это сделала — тут же поскользнулась на дерьме и едва не упала на спину. Если бы упала, боюсь, точно бы убила ее. Просто не смогла бы удержаться.

«Не знаааю, — захныкала она, как несчастная, больная старуха, какой она, в общем-то, и была. — Не знааааю! Я не могла, у меня расстроился желудок. Я думала, меня разорвет на куски. Это ты, Долорес?»

«Конечно, я, старая ты крыса! — Я все еще кричала во весь голос. — Я могла бы убить тебя!»

Похоже, Сюзи Проулкс и Шона Уиндем стояли у лестницы и слушали все это. Вы, конечно, уже говорили с ними, и их показания подвели меня чертовски близко к петле. Не надо мне ничего объяснять, Энди, у тебя все написано на лице.

Вера увидела, что меня не удастся одурачить на этот раз, и решила прикинуться сумасшедшей. Знаете, по-моему, я тоже ее боялась. А может, я боялась сама себя — но, Энди, видел бы ты эту комнату! Это было похоже на пикник в аду.

«Я знаю! — завопила она в ответ. — Ты только и мечтаешь об этом, старая ведьма! Ты убьешь меня, как убила своего мужа!»

«Нет, мэм, — ответила я. — Не совсем так. Когда мне надоест возиться с вами, я обойдусь без долгих приготовлений. Просто выкину вас в окно, и одной вонючей тварью станет меньше».

Я схватила ее и рванула вверх, словно Суперженщина. Ночью я почувствовала это усилие в своей спине и утром едва смогла встать, так все болело. Я ездила к массажисту в Мэчиас, и он сделал что-то такое, от чего боль утихла, но она так и не отпустила меня до сих пор. Но тогда я этого совсем не чувствовала. Я выдернула ее из кровати, как девчонка куклу. Она в самом деле испугалась, и осознание этого помогло мне держать себя под контролем, но я совру, если скажу, что ее страх не доставлял мне радости.

«Оуууу! — завизжала она. — Оуууу, нееет! Не выкидывай меня в окно! Не выкидывай, не смей! Положи меня! Мне больно, Долорес! ПОЛООЖИИИ МЕНЯ-а-а-а!!!»

«Хватит орать, — бросила я, толкнув ее в кресло так, что у нее лязгнули зубы… Хотя у нее нечему было лязгать, но так показалось. — Смотрите, что вы наделали. И не уверяйте меня, что вы не видите этого. Я же знаю, что видите. Так что смотрите».

«Извини, Долорес, — прохныкала она с пристыженным видом, но я видела, что чертики все еще плясали у нее в глазах. Я видела это, как в чистой воде из лодки можно увидеть рыбу, проплывающую у самого дна. — Извини, я не хотела этого, я пыталась тебе помочь», — она всегда так говорила, когда пачкала постель, хотя в этот раз она впервые испугалась. «Я пыталась тебе помочь, Долорес», — Боже, как трогательно!

«Сидите и молчите, — сказала я. — Если вы не хотите быстро добраться до этого окна и еще быстрее — до камней внизу, то лучше молчите и слушайте, что я говорю».

Эти девчонки внизу слышали каждое слово, я в этом не сомневаюсь. Но тогда я была слишком сердита, чтобы думать о таких мелочах.

У нее хватило ума последовать моему совету, но все равно она выглядела довольной. А почему нет? Она сделала, что хотела, — на этот раз она выиграла сражение и дала мне понять, что война не окончена. Я чистила и мыла комнату часа три, и, когда я закончила, спина у меня пела «Аве Мария».

Я говорила вам насчет ее стервозности, и по вашим глазам видела, что вы кое-что поняли. Насчет дерьма объяснить труднее. Дело в том, что я в жизни видела много дерьма и попривыкла к нему. Конечно, оно пахнет не розами и содержит всякую заразу, как и слюна, и рвота, но оно все же смывается. Каждый, у кого есть дети, знает, что дерьмо смывается. Так что я переживала не из-за этого.

Я думаю, из-за того, что она сделала все нарочно. Она выжидала момент и, едва ей выдавался шанс, устраивала мне сюрприз, и притом как можно быстрее, потому что знала, что я не дам ей много времени. Она планировала это, насколько ей позволял ее затуманенный мозг, и это больше всего расстраивало меня, когда я за ней убирала.

Когда я перестелила постель, когда отнесла заляпанные дерьмом простыни, матрас и наволочку вниз для стирки, когда отмывала пол и стены, когда сняла занавески и повесила новые, когда стискивала зубы от боли в спине в то время, как я мыла ее и переодевала в чистую рубашку, когда кое-как перевалила ее из кресла обратно в кровать (причем она не делала ни малейшей попытки помочь мне, хотя в иные дни она помогала, если хотела), когда я снова отмывала пол и это чертово кресло, отскребая то, что засохло, — когда я делала все это, в душе моей было темно, и она знала это.

Она знала это и радовалась.

Когда я вечером вернулась домой, я выпила анальгин, чтобы уменьшить боль в спине, легла в постель, свернувшись в клубок, хотя от этого спина болела еще сильней, и плакала, плакала. Я просто не могла остановиться. Никогда, со времени того давнего дела с Джо, я не чувствовала себя такой несчастной и опустошенной. Или такой старой.

И это был второй способ проявления ее стервозности, как я уже говорила.

Что, Фрэнк? Делала ли она это после?

Ты догадлив. Да, она сделала то же самое на следующей неделе и еще через неделю. Это было не так плохо, как в первый раз, отчасти потому, что ей не удавалось скопить такой запас, но больше из-за того, что я готовилась. Но все равно после второго раза я опять плакала в постели, и, когда я лежала и плакала от боли в спине и от обиды, я сказала себе: «Успокойся! В конце концов, какое тебе дело, что случится с ней и кто будет о ней заботиться? Пусть хоть подохнет с голоду в своей засранной постели».

Я заснула, все еще плача — мне было жалко и себя, и ее, после принятого мною решения, — но проснулась я вполне нормальной. Я думаю, это правда, что сознание человека не засыпает, когда он сам спит, и продолжает что-то додумывать, и иногда думает даже лучше, чем сам человек, которого отвлекает всякая чушь — что готовить на обед, что сегодня по телевизору и все такое. Во всяком случае, проснулась я с ясным пониманием того, как ей удается дурачить меня, как она на самом деле бессовестна, и как я недооценивала ее. Едва я поняла это, как я уже знала, что мне делать.

Мне не хотелось давать Шоне Уиндем пылесосить ковер в гостиной. Энди, ты знаешь, какая она неуклюжая — все Уиндемы такие, но она была в семь раз более неуклюжей, чем они. Казалось, из нее растут какие-то щупальца, которые сбивают на пол все на расстоянии нескольких футов. Это, конечно, не ее вина, но я не могла сдержать того, что мой дед называл «дрожью предвкушения», представляя, как Шона входит с пылесосом в гостиную, где столько дорогого стекла и керамики.

Ну ладно. Я это сделала, а на следующий год ковер пылесосила Сюзи. Она не балерина, но за весь год не разбила ни одной вещи. Славная девчонка твоя сестра, Фрэнк, и я была рада за нее, когда получила приглашение на свадьбу, хотя тот парень и не из наших. Как там они, ты знаешь?

Это хорошо. Хорошо. Я рада за нее. Не думала, что она так скоро решит вынимать пирог из печки. В наши дни молодежь все больше ждет, пока старики освободят им дом, прежде чем обзаводиться потомством.

Да, Энди, я рассказываю — не забывай только, что я рассказываю о своей жизни — о своей чертовой жизни! Так что можешь вытянуть ноги и расслабиться. Тогда тебе легче будет слушать меня и не перебивать.

В любом случае, Фрэнк, передай ей мои поздравления и скажи, что весной 91-го она почти что спасла жизнь Долорес Клэйборн. Можешь пересказать ей эту историю про вторичные дерьмовые ураганы и как я их усмирила. Я никогда им ничего не рассказывала, и они знали только, что я столкнулась лбом с Ее Величеством. Теперь я вижу, что мне было стыдно рассказывать им об этом потому, что я вела себя не лучше Веры.

Проснувшись в то утро, я поняла, что это звук пылесоса. Слышала она хорошо, как я вам уже говорила, и звук пылесоса сообщал ей, в самом ли деле я работаю или просто оставляю его включенным, а сама иду наверх. Когда пылесос стоит на одном месте, он издает только один звук, вроде «зууууу». Но когда вы что-нибудь пылесосите, он начинает издавать два звука, волнами. Это «вуууу», когда вы водите щеткой по ковру, и «зуууу», когда вы поднимаете ее в воздух. Вот так: «вуууу-зуууу», «вуууу-зуууу».

Эй вы, хватит чесать в затылке. Посмотрите лучше, как Нэнси улыбается. Сразу видно, кто из вас общался близко с пылесосом, а кто нет. Энди, попробуй представить это или как-нибудь займись, хотя Мария, наверно, упадет без чувств, если придет домой и застанет тебя пылесосящим ковер.

В то утро я поняла, что она слушает не то, включен пылесос или нет, а то, какой у него звук. Пока она не слышала этого «вууу-зуууу», она не выкидывала своих грязных штучек.

Мне не терпелось проверить это, но я не могла сделать этого сразу, потому что она вошла в плохой период и покорно делала все дела в судно или в пеленки, если не могла удержаться. Я боялась, что так теперь и будет — знаю, как глупо это звучит, но когда у человека появляется идея, ему страсть как хочется ее проверить. И вы знаете, я ведь еще и чувствовала привязанность к ней, к этой старой стерве. Все-таки я знала ее сорок лет. Когда-то она связала мне шаль — это было давно, но шаль все еще у меня и греет меня февральскими вечерами, когда дует холодный ветер.

Потом, через месяц или чуть больше после того, как мне в голову пришла эта идея, она снова принялась за старое. Она смотрела викторину по ящику и издевалась над участниками, если они не знали, кто был президентом во время войны с Испанией или кто играл Мелани в «Унесенных ветром». И она снова начала болтать о том, что ее дети могут приехать к ней на День Труда. И, конечно же, она садилась у окна и следила, как я вешаю белье — на четыре прищепки или на шесть.

Потом настал вторник, когда я вынула из-под нее судно, и оно было сухим, как кость, и пустым, как обещания коммивояжера. Не могу передать, как я была рада, увидев это пустое судно. Вот оно, старая лиса, подумала я. Теперь посмотрим, кто кого. Я спустилась вниз и позвала Сюзи.

«Я хочу, чтобы сегодня ты пылесосила гостиную», — сказала я ей.

«Хорошо, миссис Клэйборн», — сказала она. Так они меня звали, Энди, и так меня звали все на острове. Я никогда никого не просила об этом, но, похоже, они все думали, что когда-то у меня был муж Клэйборн, а может, мне самой хотелось, чтобы они не вспоминали Джо, хотя многие его помнили. В конце концов, это не так важно — во что бы я ни верила, я была замужем один раз, именно за этим ублюдком.

«Но почему вы шепчете?» — удивилась она.

«Неважно, — прошептала я, — и сама говори потише. И ничего не разбей там, Сьюзен Эмма Проулкс. Поняла меня?»

Она покраснела, как пожарная машина, так забавно:

«Откуда вы узнали, что мое второе имя Эмма?»

«Брось, детка, — сказала я ей. — Я прожила на Высоком всю жизнь и знаю много всего. Поосторожнее с мебелью и стеклом, особенно когда пятишься, и все будет в порядке».

«Я буду очень осторожна», — сказала она.

Я подвела ее к двери и, приложив ладони ко рту, закричала: «Сюзи! Шона! Я иду пылесосить гостиную!»

Сюзи, конечно, стояла тут же, и все ее лицо было одним сплошным вопросом, но я только махнула ей рукой, чтобы она шла и занималась своим делом. И она пошла.

Я на цыпочках подошла к лестнице и встала на своем месте. Это глупо, конечно, но я не волновалась так с тех пор, как отец впервые взял меня на охоту, когда мне было двенадцать. Это было то же чувство, когда сердце в груди бьется сильно, но ровно. У этой дамы в гостиной было полно всякой старины и стекла, но я в тот момент даже не думала, что Сюзи вертится там с пылесосом.

Я простояла там, сколько могла — минуты полторы. Потом сорвалась с места и побежала наверх, и, конечно, она лежала там, вся красная, с выкаченными глазами, вцепившись в простыни, и пыхтела: уух! Уууууух! Ууууух! Когда она услышала скрип двери, ее глаза метнулись в испуге. Эх, жаль у меня не было фотоаппарата!

«Долорес, убирайся отсюда! — пропыхтела она. — Я пытаюсь выдавить из себя что-нибудь, и у меня получится, если ты не будешь каждые двадцать минут глазеть на меня, как корова».

«Ладно, — сказала я. — Я уйду, но сперва подсуну вам старое доброе судно. По запаху я чувствую, что вы скоро справитесь со своим запором».

Она отталкивала мои руки и щипалась — а ущипнуть она могла довольно больно, — но я не обращала на это внимания. Я подсунула под нее судно, и потом мы поглядели друг на друга и ничего не сказали. Мы ведь давно знали друг друга.

Ну вот, старая вонючка, подумала я, вот я тебя и поймала. Как тебе это понравится?

Не очень, Долорес, подумала она в ответ, но ничего. Ты поймала меня сейчас, но это не значит, что ты сможешь ловить меня всегда.

Но я ловила. Несколько раз она еще обделывалась, но не так, как раньше, когда дерьмо было даже на занавесках. Это была ее последняя битва. Потом она все реже и реже находилась в здравом уме. Конечно, от этого у меня меньше болела спина, но я не радовалась. Это была моя боль, и я привыкла к ней, если вы понимаете, о чем я.

Можно мне еще стакан воды, Фрэнк?

Спасибо. От разговоров всегда хочется пить. Знаешь, Энди, если ты решишь вытащить наружу свою бутылку из стола, то я никому про это не скажу.

Не хочешь? Что ж, на тебя это похоже.

Так о чем я?

Да-да. О том, какая она была. Так вот, третий способ показать свою стервозность был хуже всех. Она была стервой просто потому, что была старухой, которой оставалось только умереть в пустом доме на острове, вдалеке от тех мест и людей, с которыми она провела жизнь. Она знала это и чувствовала себя, как подмытый рекой берег, который вот-вот рухнет вниз.

Она была одинока, и я никогда не понимала этого и прежде всего не понимала, зачем она переехала на остров. Только вчера я это поняла и скажу вам в свой черед. И она боялась, я видела это, но в своем страхе черпала силу, как старая королева, которая, даже умирая, не хочет расставаться с короной.

Я уже говорила, что у нее были хорошие дни и плохие. Ее приступы случались с ней в промежутке, когда она переходила от нескольких дней ясности к неделе или двум затмения рассудка. В это время она словно блуждала где-то, и с ней происходили странные вещи.

Не знаю, были ли это галлюцинации. Сейчас я не так уверена в этом, как раньше. Может быть, я расскажу вам об этом позже, если буду чувствовать себя нормально.

Наверное, не все из них случались в воскресные дни или по ночам, но эти я помню лучше всего из-за того, что в доме тогда было особенно тихо, и я пугалась, когда она начинала кричать. Это было, как будто в жаркий летний день на вас опрокинули ведро холодной воды. Не было случая, когда бы я не боялась, что у меня разорвется сердце от ее внезапных криков или что я приду к ней в спальню и найду ее мертвой. Хотя я никогда не знала, почему она боится, то есть я видела, что она боится, и могла даже догадаться чего, но никогда не знала почему.

«Проволока! — кричала она, когда я вбегала. Она скрючилась на кровати, обхватив себя руками, ее синие старческие губы дрожали, вся она была бледная, как призрак, и из глаз текли слезы. — Проволока, Долорес, останови эту проволоку!» И при этом она всегда смотрела в одну и ту же точку — на плинтус в дальнем углу.

Там, конечно, ничего не было, но не для нее. Она видела, как эта проволока выходит из стены и тянется по полу к ее кровати, — по крайней мере, ей казалось, что она это видит. Мне приходилось спускаться вниз, хватать один из ножей для мяса и возвращаться с ним наверх. Я наклонялась в углу или ближе к кровати, если ей казалось, что проволока забралась уже далеко, и делала вид, что режу ее. Я осторожно, чтобы не поцарапать паркет, касалась лезвием пола, пока она не переставала кричать.

Потом я подходила к ней, вытирала ей слезы полотенцем или одной из бумажных салфеток, что всегда лежали возле кровати, и целовала ее, говоря: «Вот, дорогая, они ушли. Я порезала эту противную проволоку, посмотрите сами».

Она смотрела (хотя в такие дни она ничего не могла увидеть) и плакала еще некоторое время, а потом обнимала меня и говорила: «Спасибо, Долорес, спасибо. На этот раз они едва не достали меня». Иногда она называла меня Брендой — так звали домоправительницу Донованов в Балтиморе. А иногда Клариссой — это была ее сестра, которая умерла в 58-м году.

Бывали дни, когда я входила в ее комнату и видела, что она пытается слезть с кровати и вопит, что в подушке змея. В другой раз она завернулась с головой в одеяло, крича, что окна усиливают солнечный свет, и она сейчас сгорит заживо. Иногда она утверждала, что у нее уже горят волосы, хотя на улице могло быть дождливо и туманно, как в голове у пьяницы. Мне приходилось плотно закрывать шторы и держать ее, пока она не успокаивалась. А иногда и дольше, потому что она, даже перестав плакать, мелко дрожала, словно испуганный щенок. Она снова и снова просила меня посмотреть, не обуглилась ли у нее кожа, и я снова и снова отвечала, что нет, пока она наконец не засыпала. Или не засыпала, а впадала в забытье и начинала говорить с людьми, которых не было. Иногда она говорила на французском, которого никто на нашем острове не знал. Они с мужем любили Париж и при любом случае ездили туда, с детьми или сами. Бывало, она рассказывала об этом — о кафе, о музеях, о лодках на Сене, — и мне нравилось ее слушать. Она умела говорить, и, когда описывала что-нибудь, казалось, что видишь это своими глазами.

Но хуже всего — чего она боялась больше всего — были пыльные головы. Это просто комочки пыли, которые собираются под кроватями и в углах, но она почему-то боялась их до полусмерти, даже когда не видела. Она, похоже, принимала их за какие-то привидения, и я, мне кажется, поняла однажды, почему. Не смейтесь, но я поняла это во сне.

К счастью, эти пыльные головы беспокоили ее реже, чем солнце или проволока в углах, но когда это случалось, я знала, что наступает плохое время. Уже по ее крику, который будил меня среди ночи, можно было понять, что речь идет именно о пыльных головах. Когда она видела…

Что, дорогая?

Нет, не надо пододвигать этот магнитофон ближе, если хочешь, чтобы я говорила громче, так и скажи. Я всегда говорила громко, и Джо часто ругался, что нужно затыкать уши ватой, когда я дома. Но то, как она вела себя с этими пыльными головами, до сих пор бросает меня в дрожь. Наверное, от этого я и заговорила тише. Иногда я пыталась убедить ее, что это глупо, но она так вовсе не думала. Часто мне казалось, что в конце концов она запугает себя до смерти, и теперь я думаю, что так оно и случилось.

Так вот, я начала говорить, что, когда она видела все это — змею в подушке, проволоку, солнце, — она кричала, а когда это были пыльные головы, она просто вопила. Это были даже не слова, а просто вопли, такие громкие и пронзительные, что сердце сковывало холодом.

Я вбегала к ней, и она рвала на себе волосы или царапала ногтями лицо, как ведьма. Глаза ее, такие выпученные, что походили на крутые яйца, смотрели в угол.

Иногда она находила силы сказать: «Пыльные головы, Долорес! О Господи, пыльные головы!» В другие разы она только плакала и стонала. Она закрывала глаза руками, но через мгновение открывала их снова, как будто не могла не смотреть. И снова начинала царапать ногтями лицо. Я подстригала их как можно короче, но она умудрялась несколько раз расцарапать себя до крови, и я каждый раз удивлялась, как ее сердце выдерживало все это.

Один раз она упала с кровати и так и осталась лежать с подвернутой под себя ногой. Когда я вбежала, она лежала, выбивая кулаками дробь по полу и рыдая от страха. Тогда, единственный раз за все эти годы, я позвонила среди ночи доктору Френо. Я испугалась, что она сломала ногу, но доктор сказал, что нога просто растянута. Не знаю, как ей так повезло, но на следующий день она вошла в период ясности и ничего не помнила о своем припадке. В такие дни я пару раз спрашивала ее о пыльных головах, и она смотрела на меня так, будто я свихнулась. Она не понимала, о чем я говорю.

Когда это случилось несколько раз, я поняла, что надо делать. Как только я услышала эти вопли, я выскочила из своей комнаты — вы знаете, она всего в двух дверях от ее спальни, между ними бельевой шкаф, — и взяла заранее приготовленные щетку и совок. Я вошла к ней, размахивая щеткой, будто собиралась остановить поезд, и крича (только так я могла сама себя услышать):

«Я иду, Вера! Я сейчас их прогоню! Держись!»

И я вымела тот угол, куда она смотрела, а потом и все остальные, и с тех пор делала так каждый раз. Иногда она после этого успокаивалась, но чаще продолжала вопить, что они остались еще под кроватью. Поэтому я вставала на колени и делала вид, что выметаю их оттуда. Однажды эта старая чокнутая идиотка едва не свалилась мне на спину, пытаясь заглянуть под кровать. Она раздавила бы меня, как муху, вот была бы комедия!

Когда я выметала все углы, я показывала ей пустой совок и говорила: «Вот, Вера, дорогая, я их всех поймала, видите?»

Она глядела сперва на совок, потом на меня, и глаза ее от слез были похожи на камни в воде прилива, и она шептала: «Ох, Долорес, они такие серые! Такие страшные! Убери их скорее. Пожалуйста».

Я относила щетку и совок к своей двери до следующего раза и возвращалась успокаивать ее. Да и себя, по правде сказать. Если вы думаете, что мне не надо было успокоиться, попытайтесь как-нибудь проснуться среди ночи в таком вот старом пустом музее, когда ветер воет снаружи, а старая ненормальная баба — внутри. Сердце у меня стучало, как колеса локомотива, и я с трудом переводила дыхание… но я не хотела, чтобы она это замечала, а то бы она стала сомневаться во мне.

Чаще всего после таких дел я расчесывала ей волосы — это, по-моему, успокаивает лучше всего. Она сперва стонала и плакала, а иногда обнимала меня, прижимая лицо к моему животу. Я помню, какими горячими были ее лоб и щеки после этих пыльных голов, и как она промачивала мою рубашку слезами насквозь. Бедная старуха! Никто из вас не знает, что значит быть старым, да еще когда за тобой гоняется что-то, чего нельзя объяснить никому, даже самой себе.

Иногда даже полчаса со щеткой не давали результатов. Она продолжала смотреть мимо меня в угол и всхлипывать или протягивала руку вниз, под кровать, и тут же отдергивала, будто боялась, что кто-то ее укусит. Раз или два мне даже казалось, что там и вправду что-то двигается, и я еле удержалась, чтобы не закричать самой. Конечно, это была всего-навсего тень ее же руки, я знаю это, но это показывает, в каком состоянии я тогда была. Даже я, а я никогда не была особенно пугливой.

Когда ничего больше не оставалось, приходилось ложиться вместе с ней в постель. Она обхватывала меня руками и прижимала голову к тому, что осталось от моей груди, и я тоже обнимала ее и держала, пока она не засыпала. Тогда я вылезала из постели, очень осторожно, чтобы не потревожить ее, и возвращалась к себе. Несколько раз — именно тогда, когда она будила меня своими воплями среди ночи, — я засыпала с ней рядом.

В одну из таких ночей мне приснились пыльные головы. Только во сне я была не я. Я была она, распростертая в этой больничной постели, такая толстая, что не могла повернуться без посторонней помощи, и внизу у меня все горело от воспаления мочевого канала, с которым организм уже не мог бороться. Конечно, коврик у входа всегда говорил «Добро пожаловать» любой заразе, и он всегда был повернут правильной стороной.

Я смотрела в угол и видела там что-то вроде головы, слепленной из пыли. Глаза ее вращались, а рот был полон острых пыльных зубов. Потом она начала катиться к кровати, очень медленно, и глаза ее, когда она катилась, продолжали смотреть на меня, и я увидела, что это Майкл Донован, муж Веры. Но когда лицо посмотрело на меня в следующий раз, это был уже мой муж. Это был Джо Сент-Джордж со своей наглой ухмылкой и длинными лязгающими зубами. В третий раз это был уже кто-то незнакомый, но живой и голодный, и он катился ко мне, чтобы меня сожрать.

Я проснулась и так подскочила, что сама едва не выпала из кровати. Было раннее утро, и солнце полосами освещало комнату. Вера еще спала. Она отдавила мне руку, но сперва у меня не было даже сил высвободить ее. Я лежала и дрожала, вся в поту, пытаясь заставить себя поверить, что я проснулась и все нормально, как всегда бывает после кошмара. И знаете, еще секунду после того, как проснулась, я продолжала видеть эту пыльную голову возле кровати, с ее пустыми глазами и длинными зубами. Потом все пропало, пол и углы комнаты были пустыми и чистыми, как всегда. Но с тех пор я думала, что она как-то передала мне свой сон, и я видела то, что видела она в те разы, когда так кричала. Может быть, я взяла часть ее страха и обратила в свой собственный. Как вы думаете, такие вещи случаются в жизни или только в тех газетенках, что продают в магазине? Я не знаю… но знаю, что этот сон напугал меня до полусмерти.

Ну ладно. Так вот, эти ее вопли по ночам были третьим способом выражения стервозности. Но это все было очень грустно. У всякой стервозности на дне — грусть, но все же иногда мне хотелось открутить ей голову, как катушку у швейной машинки. Думаю, даже у святой Жанны д’Арк возникали иногда такие желания. Когда Сюзи с Шоной слышали, как я ору в тот день, что хочу убить ее… или когда об этом узнали люди… словом, иногда мне казалось, что я с радостью подберу юбку и спляшу на ее могиле. Я думаю, Энди, ты слышал что-нибудь в этом роде вчера и сегодня. Не говори, я читаю все по твоему лицу. Я же знаю, как люди любят почесать языки. Они болтали про меня и Веру, а раньше болтали про меня и Джо — и до того, как он умер, и много позже. Здесь, в глуши, нет ничего интересней внезапной смерти, вы не замечали?

Теперь о Джо.

Я порядком намучилась с этим и думаю, что нет уже смысла ничего скрывать. Я уже сказала, что убила его, но теперь пришла пора рассказать о главном — почему и как.

Я сегодня много думала о Джо, Энди, по правде говоря, больше, чем о Вере. Я пыталась понять, почему я вышла за него замуж, и не могла. Я пришла от этого в ужас, как Вера, когда ей казалось, что у нее в подушке змея. Потом вспомнила — мне хотелось любви, как всем тем девчонкам, которых Вера нанимала в июне, а осенью с треском выгоняла за то, что они не выполняли ее правил. Мне хотелось любви, и я верила в любовь тогда, в 45-м, когда мне было восемнадцать, а ему девятнадцать, и мир был юным.

Знаете, что я вспомнила, когда сидела сегодня там, на ступеньках, и думала о любви? Только то, что у него был красивый лоб. Я сидела рядом с ним в классе, когда мы вместе учились — это было во время войны, — и смотрела на его белый чистый лоб. На носу и на подбородке у него были прыщи, но лоб казался чистым, как сметана. Я помню, что хотела дотронуться до него… мечтала об этом, по правде сказать, мне хотелось проверить, правда ли он такой гладкий, каким кажется. И когда он на выпускном балу пригласил меня на танец, я смогла потрогать его лоб и волосы, которые спускались на него такими мягкими волнами. Я гладила его волосы и лоб в полутьме зала, пока оркестр играл «Лунный коктейль»… Несколько часов просидев на этих чертовых ступеньках, я смогла вспомнить хотя бы это, и вы видите, как это мало после всех лет. Конечно, за последующие недели я трогала не только его лоб, но это не уберегло меня от ошибки.

Только не подумайте, что я столько лет прожила с этим старым козлом потому, что когда-то в седьмом классе мне нравилось смотреть на его лоб. Черт, конечно, нет. Но я пытаюсь объяснить, как мне тогда хотелось любви, и от этого мне самой сейчас делается плохо. Сидеть на этих ступеньках у восточного мыса и думать о прошлом… это было чертовски трудно. В первый раз я поняла, что продала себя слишком дешево, и все потому, что дешево себя ценила; и в первый раз до меня дошло, что я понадеялась на любовь человека, который вообще не мог никого любить (кроме себя, может быть). Может, вам в диковинку, что такая старая стерва, как я, верила в любовь, но говорю вам — это единственное, во что я верила и верю.

Но это не главная причина, почему я вышла за него, а о главной я сейчас расскажу. Я уже недель шесть носила в себе девочку, когда пришла к нему и сказала, что хочу быть с ним, пока смерть не разлучит нас. Это было самое красивое, а потом пошли глупые объяснения, за которыми обычно и следуют глупые замужества.

Я устала спорить со своей матерью.

Я устала выслушивать ворчание отца.

Все мои подруги делали это, заводили свои семьи, и я тоже хотела быть взрослой, как они, я устала быть глупой девчонкой, которую все поучают.

Он сказал, что хочет меня, и я ему поверила.

Он сказал, что любит меня, и я поверила и в это… А потом он спросил, чувствую ли я то же, что он, и оставалось ответить «да».

Я боялась того, что произойдет, если я не скажу так… Куда я денусь, и что будет с моим ребенком.

Это будет выглядеть очень глупо, когда ты запишешь это, Нэнси, но глупее всего, что дюжина моих подруг вышли замуж точно по таким же причинам, и большинство из них еще замужем и мечтают только пережить своих мужей и вытрясти наконец их пивную вонь из простынь.

Году к 52-му я уже забыла про его лоб, а к 56-му меня мало интересовало и все остальное в нем, а когда Кеннеди принял пост у Айка, я уже начала его ненавидеть, хотя мысли убить его у меня еще не было. Наверное, я оставалась с ним только потому, что детям нужен был отец. Ну не смешно ли? Но это так, клянусь вам. И еще клянусь, что, дай мне Бог еще один шанс, я убила бы его снова, даже если бы это значило адский огонь и вечное проклятие… а это так и есть.

Я говорила, что всякий на острове знал, что я убила его, и большинство из них считали, что знают причину — из-за того, что он поколачивал меня. Но я убила его не из-за этого, не на меня он тогда поднял руку, а меня последние три года он ни разу не трогал. Я выбила из него эту дурь в конце 60-го.

До тех пор он часто бил меня, это правда. В первый раз это случилось на второй день после замужества. Мы поехали в Бангор на уик-энд — это был наш медовый месяц — и остановились у Паркера. Мы оттуда почти не выходили — понимаете, мы были парой старых деревенских мышей и все время боялись потеряться. Джо сказал, что вовсе не собирается тратить двадцать пять долларов, которые нам дали мои родные, на такси, когда мы не сможем найти дорогу в гостиницу. Ну не болван ли? Конечно, я тоже… я тоже… но у меня не было (и я очень рада) этой вечной его подозрительности. Он считал, что все вокруг только и мечтают ткнуть его носом в грязь, и я думаю, он и напивался больше затем, чтобы иметь возможность уснуть спокойно.

Ну ладно, одним словом, в субботу мы хорошо поужинали в ресторане и снова поднялись к себе. Джо, помню, по дороге шатался — он выпил за ужином четыре или пять бутылок пива, а за день уговорил еще штук десять. Когда мы пришли, он встал и смотрел на меня так долго, что я спросила — уж не позеленела ли я?

«Нет, — сказал он, — но там внизу какой-то тип все время разглядывал тебя, Долорес. Просто глаз не отрывал. И ты это знала, так ведь?»

Я хотела сказать ему, что там могли сидеть Гэри Купер с Ритой Хейворд, и я бы не заметила их, но потом подумала, что с пьяным Джо шутить не стоит: все же я выходила замуж не с закрытыми глазами и кое-что уже поняла.

«Если он разглядывал меня, почему ты не встал и не закрыл ему глаза, Джо?» — спросила я. Это была тоже просто шутка, но Джо так не показалось. Вообще, по-моему, у него никогда не было чувства юмора, и этого я еще не знала, когда начинала все это.

Я думала, что чувство юмора — это как нос или глаза, есть у каждого, хоть и разной величины.

Он схватил меня, перегнул через колено и ударил ботинком.

«До конца твоих дней никто не должен видеть, какого цвета у тебя исподнее, Долорес, — сказал он. — Никто, кроме меня. Ты поняла?»

Я еще думала, что это что-то вроде любовной игры, притворная ревность, только ревность оказалась вовсе не притворной. Он был как пес, грызший кость и рычащий на всякого, кто к ней подходит. Я не думала тогда об этом потому, что стала считать: то, что муж время от времени колотит жену, — это естественная часть брака, хоть и мало приятная. Чистка сортира тоже не самое приятное дело, однако большинство женщин занимаются этим, когда свадебное платье убирается в шкаф. Так ведь, Нэнси?

Мой отец тоже иногда бил мою мать, и я считала, что так и должно быть. Я любила отца, и они с матерью тоже друг друга любили, но он не выносил, когда его хоть немного гладили против шерсти.

Помню, один раз, когда мне было девять лет, отец вернулся с поля Джорджа Ричардса на Западном мысе, а мать не успела с обедом. Не помню, почему так получилось, но хорошо помню, что он сделал, когда вошел. Он был в одних штанах — башмаки и носки он снял на пороге, потому что в них было полно соломы. Он сжег лицо и плечи, и в волосах прямо надо лбом у него застрял клочок сена. Он выглядел усталым и раздраженным.

Он вошел в кухню и увидел, что на столе нет ничего, кроме стеклянной вазы с цветами. Тогда он повернулся к матери и спросил: «Эй, где мой ужин?» Она открыла рот, но не успела ничего сказать — он ударил ее по лицу так, что она отлетела в угол. Я стояла на пороге и смотрела. Он пошел ко мне, нагнув голову, — с тех пор, когда я видела человека, приходящего вот так домой после тяжелой работы, я всегда вспоминала своего отца, — и я испугалась. Я хотела убежать, боясь, что он и меня ударит, но ноги как будто приросли к месту. Он не стал меня бить, а только взял за плечи своими теплыми руками и вывел во двор. Там он уселся на чурбак для рубки дров и долго сидел, опустив голову и положив руки на колени. Сперва он шуганул цыплят, но потом они вернулись и стали бегать прямо у его ног. Я думала, он пнет какого-нибудь из них так, что перья полетят, но он ничего такого не сделал.

Потом я пошла поглядеть, как там мама. Она все еще сидела на полу, приложив к лицу полотенце, и плакала. Руки ее были прижаты к груди, и это я запомнила лучше всего, не знаю, почему, — как она прижала руки к груди. Я подошла и обняла ее, и она попросила меня пойти к отцу и спросить, не хочет ли он стакан холодного лимонада или пива.

«Только скажи, что пива всего две бутылки, — сказала она. — Если ему нужно больше, пусть сам идет в магазин».

Я пошла и сказала ему, а он ответил, что не хочет пива, но вот стакан лимонада был бы очень кстати. Я отнесла ему лимонад, потом мать подала ужин, и, хотя лицо у нее было еще опухшее от слез, но она напевала что-то под нос, а ночью я слышала из их комнаты скрип пружин, как и в большинство других ночей. Больше мы об этом не вспоминали. Такие вещи назывались тогда «воспитанием» и считались в порядке вещей, и иногда я думаю, что матери и самой хотелось этого, иначе отец такого бы не делал.

Я еще несколько раз видела, как он ее «воспитывал», но тот случай я запомнила лучше всего. Кулаком он ее больше не бил, как Джо меня, но как-то хлестнул ей по ногам мокрым брезентом, а это чертовски больно. Потом на ногах остаются красные полосы и болят целый день, уж я-то знаю.

Теперь это уже не называется «воспитанием» — термин вышел из употребления, и такие отношения тоже, но я выросла с убеждением, что женщин и детей нужно колотить, когда они сбиваются с пути, на который их направил мужчина. Конечно, мне это не очень нравилось, но я долго позволяла Джо распускать руки. Думаю, что я слишком уставала от работы дома и в чужих домах, от детей и от попыток уладить отношения с соседями, испорченные Джо, чтобы думать еще и об этом.

Быть замужем за Джо… тьфу, черт! Что вообще значит «замужем»? Разные браки не похожи друг на друга, и роднит их только одно: изнутри они выглядят не так, как снаружи. Иногда это смешно, иногда страшно, но всегда это не то, каким кажется.

Люди, а может, и мои дети, думали, что Джо был пьяницей и колотил меня, когда напивался. Они думали, что он в конце концов переборщил с этим и я отобрала у него билет. Конечно, Джо пил и ездил иногда на встречи «Анонимных алкоголиков» в Джонспорт, но он был не большим алкоголиком, чем я. Каждые четыре или пять месяцев он надирался до полусмерти с подонками вроде Рика Тибодо или Стиви Брукса — вот они-то и впрямь были алкоголиками, — но остальное время вполне контролировал себя, потому что никогда не допивал бутылку до конца. Ни один алкаш не оставит начатую бутылку, и их интересуют только две вещи: чем заплатить за ту, что в руках, и как достать ту, что еще в небе.

Нет, он не был алкоголиком, но не мешал людям думать и говорить о нем так. Это помогало найти ему работу, особенно летом. Тогда, как и сейчас, много говорили об «Анонимных алкоголиках», которые якобы встали на путь исправления. Как-то Джо не пил целый год — или, по крайней мере, никому не говорил об этом, — и они пригласили его в Джонспорт и премировали тортом и медалью. С тех пор он приходил к дачникам и первым делом говорил им, что он вылечившийся алкоголик. «Если вы из-за этого не возьмете меня на работу, — говорил он, — я не обижусь, но это здорово помогло бы мне. На встречах «Анонимных алкоголиков» нам говорили, что главное лекарство от пьянства — работа».

И после этого он показывал им свою медальку, и, я думаю, пара-тройка из них даже плакали, слушая его трогательный рассказ о том, как он молится Богу всякий раз, когда ему хочется выпить (а это случалось с ним каждые пятнадцать минут). Конечно, все нанимали его, причем на полдоллара или даже на доллар в час дороже, чем они собирались заплатить. Вы, должно быть, думаете, что этот трюк не проходил у него долго, но нет — он работал так много лет, даже здесь, на острове, где все его знали.

По правде, большинство раз, когда Джо бил меня, он был трезв. Когда он напивался, ему было не до меня. Как-то в 60-м или 61-м он пришел домой после того, как помогал Чарли Диспенсьери вытаскивать лодку на берег, и полез в холодильник за кокой. Тут я увидела, что у него лопнули сзади штаны, и рассмеялась. Просто не могла удержаться. Он ничего не сказал, но когда я отвернулась к плите посмотреть капусту — я ее тушила на ужин, — он взял полено у печки и двинул меня им по почкам. Ох, как было больно! Если вас когда-нибудь били по почкам, вы меня поймете. Они сразу становятся такими горячими и тяжелыми, будто готовы взять и выпасть на пол.

Я кое-как нащупала стул и опустилась на него. Если бы стула рядом не было, я бы упала на пол. Так я и сидела там, дожидаясь, пока боль утихнет. Я не плакала, потому что не хотела пугать детей, но слезы все равно текли по моему лицу. Слезы боли не так уж легко удержать.

«Не будешь смеяться надо мной, стерва, — буркнул Джо. Он кинул полено, которым ударил меня, в ящик для дров и уселся читать «Америкэн». — Могла бы научиться этому еще десять лет назад».

Прошло минут двадцать, прежде чем я смогла подняться с этого стула. Пришлось позвать Селену, чтобы она пошевелила капусту, хотя плита находилась всего в четырех шагах от меня.

«Что такое, ма? — спросила она. — Я смотрю мультики с Джо».

«Я отдыхаю», — сказала я.

«Ага, — добавил Джо из-за газеты, — она трепала языком, пока не устала», — и он засмеялся. Этот его смешок все и сделал. Я твердо решила, что больше он не тронет меня и пальцем, иначе ему придется дорого заплатить за это.

Мы поужинали, как обычно, и посмотрели телевизор, как обычно — я со старшими на диване, а Маленький Пит — на коленях у отца в большом кресле. Пит задремал около половины восьмого, и Джо отнес его в постель. Через час я послала спать Джо-младшего, а Селена ушла в девять. Обычно я ложилась около десяти, а Джо мог сидеть до полуночи, задремывая, перечитывая избранные места в газете и ковыряя в носу. Так что видишь, Фрэнк, некоторые взрослые тоже занимаются этим.

В тот вечер я не пошла спать, а сидела с Джо. Боль утихла, и я могла сделать то, что собиралась. Может быть, я боялась, но это не имело никакого значения. Я просто ждала, когда он заснет, и вот он задремал.

Я встала, пошла на кухню и взяла со стола небольшой кувшин для молока. Он стоял там, потому что Джо-младший, который в тот день убирал со стола, забыл поставить его в холодильник. Джо всегда о чем-нибудь забывал: поставить кувшин в холодильник, накрыть масленку крышкой, завернуть хлеб в пакет, чтобы он не черствел. И теперь, когда я вижу, как он по телевизору говорит о чем-то, что я с трудом понимаю, я думаю, что бы сказали демократы, если бы узнали, как плохо лидер их большинства в сенате штата Мэн убирал со стола, когда ему было одиннадцать. Хотя, конечно, я горжусь им и всегда гордилась, хоть он и чертов демократ.

К тому же он забыл убрать именно то, что надо: кувшин был маленький, но тяжелый, и держать его было удобно. Я пошла к ящику для дров и взяла топорик с короткой ручкой, который там стоял. С этим я вернулась в комнату, где он спал. Кувшин я держала за ручку и с размаху ударила им по голове Джо. Кувшин разлетелся на тысячу кусков.

Он подскочил на метр, Энди, ты бы видел! Господи Боже и сын Его! Он завопил, как бык, которому прищемило хвост калиткой. С выпученными глазами он схватился за ухо, из которого сразу потекла кровь. На щеке его остались брызги сметаны.

«Хочешь еще, Джо? — спросила я. — Я, оказывается, еще не устала».

Я слышала, как Селена соскочила с постели, но не посмела оглянуться. Раз уж я это сделала, нужно было действовать быстро. Топор я держала в левой руке, пряча его под фартуком, и, когда Джо начал подниматься со своего кресла, я вынула его и показала ему.

«Если не хочешь получить этим по башке, — сказала я, — сядь лучше обратно».

Какую-то секунду я думала, что он все равно встанет. Если бы он это сделал, тут бы ему и конец, потому что я не шутила. Он тоже понял это и плюхнулся назад в кресло.

«Мама!» — позвала Селена из комнаты.

«Иди спать, дорогая, — сказала я, не отводя глаз от Джо. — Мы с папой должны поговорить».

«Все в порядке?»

«Ага, — сказала я. — Правда, Джо?»

«Угу, — промямлил он. — В порядке».

Я услышала, как она отошла назад, но секунд десять не слышала, как хлопнула дверь ее комнаты, и знала, что она стоит там и смотрит на нас. Джо так и сидел с одной рукой на ручке кресла, чуть приподнявшись. Потом мы оба услышали, как ее дверь закрылась, и это, казалось, заставило Джо понять, как по-дурацки он выглядел с другой рукой, прижатой к уху, с которого стекали кровь и сметана.

Он окончательно сел и убрал руку от лица. Ухо распухло и все еще кровоточило. «Ну, стерва, — сказал он, — ты мне за это заплатишь».

«Да? — спросила я. — Ну так слушай меня, Джо Сент-Джордж: все, что я тебе заплачу, ты вернешь мне вдвойне».

Он осклабился, будто не верил тому, что слышал:

«Тогда почему бы мне просто не прикончить тебя?»

Я протянула ему топор непроизвольно, и только когда увидела, как он взял его, поняла, что это единственное, что я могла сделать.

«Давай, — сказала я. — Только постарайся сразу — я и так достаточно намучилась».

Он переводил взгляд с меня на топор и обратно, и выражение на его лице было бы комичным, если бы не серьезность того, что происходило.

«А когда сделаешь, разогрей ужин и поешь хорошенько, — продолжала я. — Съешь, сколько можешь, потому что, я слышала, в тюрьме не балуют домашней едой. Думаю, сначала тебя отправят в Белфаст — там как раз выстроили новый корпус».

«Заткнись, сука», — сказал он. Но я не заткнулась:

«А потом тебя переведут в Шоушенк, и я знаю, что там не балуют горячими обедами. И не позволят тебе играть по ночам в покер с твоими друзьями-алкашами. Так что, прошу тебя, делай все быстрее, пока дети не увидели».

После этого я закрыла глаза. Я была почти уверена, что он ничего такого не сделает, но «почти» очень много значит, когда на кону стоит ваша жизнь. Тем вечером я поняла одну вещь. Я стояла с зажмуренными глазами, представляя, как топор вот-вот обрушится на мой нос, рот, подбородок. Помню, я думала, успею ли почувствовать на вкус щепки дерева на лезвии прежде, чем умру, и радовалась, что хорошо наточила топор два или три дня назад. Если он убьет меня, то по крайней мере острым орудием.

Мне кажется, что я простояла так лет десять. Потом он сказал: «Ну что, пойдешь спать или так и будешь стоять тут, как Белоснежка, описавшаяся во сне?»

Я открыла глаза и увидела, что он сунул топор под кресло — я видела только кончик рукоятки. Газета лежала у него на коленях, как тент. Он взял ее и развернул, делая вид, что ничего не случилось, но по щеке его все еще текла кровь, а руки дрожали так, что он еле смог развернуть газету. На бумаге остались красные следы, и я решила перед сном сжечь эту пакость, чтобы дети утром не увидели.

«Я пойду спать, но сперва нам нужно разобраться с этим, Джо».

Он поднял глаза и сказал сквозь зубы: «Не начинай снова, Долорес. Ты сильно ошиблась. Не надо было так поступать со мной».

«Я просто хотела сказать, что кончились дни, когда ты бил меня. Если ты сделаешь это еще раз, один из нас отправится в больницу. Или в морг».

Он долго смотрел на меня, Энди, и я тоже смотрела на него. Топора у него в руках не было, но я знала: если я первой опущу глаза, удары и пинки начнутся снова. Но он опустил глаза раньше, уткнулся в газету и только пробормотал: «Делай свое дело, женщина. Принеси полотенце, а то я заляпаю кровью всю рубашку».

Это был последний раз, когда он меня ударил. Он испугался, хотя я не кричала на него и не угрожала ни до того, ни после. Конечно, я не стала бы бить его этим кувшином, если бы не знала этого, но когда я сидела на стуле после того, как он ударил меня, я поняла, что если я не остановлю его сейчас, то не сделаю этого никогда больше. Вот я это и сделала.

Знаете, надеть кувшин на голову Джо было не самым сложным. Перед этим я вспоминала, как мой отец бил мать и хлестал ее мокрым брезентом по ногам, — я любила их обоих, и все же мне тяжело было вспоминать это. Я не хотела, чтобы Селена видела, как ее мать с распухшим лицом сидит и плачет только потому, что имела когда-то глупость выйти замуж за подонка. Это уже не «воспитание» — бить женщину, с которой живешь, кулаками или поленом, и я наконец решила, что глупо позволять это Джо Сент-Джорджу, как и любому другому мужчине.

Потом ему не раз хотелось поднять на меня руку, но всякий раз я видела в его глазах, что он помнит про кувшин… а может быть, и про топор. Поэтому он притворялся, что поднял руку только затем, чтобы почесать лоб. Так он получил первый урок, который остался и единственным.

Было кое-что еще после того вечера, когда он ударил меня поленом, а я его кувшином. Я не хочу говорить об этом — я из тех старомодных людей, которые считают, что то, что происходит в спальне, не должно выходить оттуда, — но теперь скажу, потому что это часть всего, что случилось.

Хотя мы с ним прожили с тех пор еще два года, почти три, он только несколько раз пытался предъявить свои права. Он…

Что, Энди?

Конечно, я имею в виду, что он стал импотентом! Или ты думаешь, я говорю о его праве глядеть на меня голую? Я никогда не отказывала ему, он просто не мог. Он никогда не был особенным силачом в этом — всегда это было «раз-два — благодарю вас, мэм». Но у него еще хватало интереса забираться на меня раз или два в неделю, пока я не разбила об него кувшин.

Конечно, частично это было из-за пьянства — он пил все больше и больше, — но не думаю, что только из-за него. Я помню, как однажды ночью он скатился с меня после двадцати минут бесполезного пыхтения, и его штуковина висела, как макаронина. Не помню, когда это было, но явно после той ночи, потому что почки у меня болели, и я, лежа под ним, думала после пойти на кухню и выпить анальгин.

«Вот, — сказал он, чуть не плача. — Ты довольна, Долорес? Скажи мне».

Я ничего не сказала. Есть случаи, когда даже мужчина может отличить ложь от правды.

«Скажи, — настаивал он. — Ты довольна?»

Я по-прежнему молчала, глядя в потолок и слушая, как за окнами воет ветер. Он дул с востока, я слышала в нем голос океана и любила этот звук — он меня убаюкивал.

Он повернулся, и я почуяла его дыхание, провонявшее пивом. «Можешь гасить свет и дальше, — сказал он, — только без толку. Я и в темноте вижу твою уродскую рожу, — он протянул руку и дернул меня за сосок. — И это: плоская, как противень. А дыра у тебя еще хуже.

Черт, тебе же нет тридцати пяти, а трахать тебя — все равно что трахать мешок с грязью».

Я хотела сказать: «В мешок с грязью ты смог бы воткнуть свою макаронину, Джо, может тогда тебе было бы легче», но я придержала язык. Патриция Клэйборн не рожала болванов, я вам уже говорила.

Он затих, и я даже подумала, что усыпила его, и собиралась идти за анальгином, когда он заговорил опять… И на этот раз он точно плакал.

«Хотел бы я никогда не видеть твою рожу, — сказал он, и потом: — Ну почему ты не отрубила его своим чертовым топором? Так было бы лучше».

Так что, как видите, удар пришелся ему не только по голове, и с этим мне тоже предстояло разбираться. Я по-прежнему молчала и ждала, уснет он или попытается опять побить меня. Он просто лежал, и скоро я услышала, как он сопит. Не помню, был ли это последний раз, когда он предъявлял супружеские права, во всяком случае, один из последних.

Никто из его собутыльников, конечно, ничего не узнал об этом — разве стал бы он рассказывать им, что жена избила его кувшином, а его дружок не может поднять головы? Как бы не так! Когда они хвастались, как они учат своих жен, он не отставал от них и рассказывал, как всыпал мне за то, что я много болтала, или, может быть, за то, что купила в Джонспорте новое платье на деньги, отложенные на кухонный шкаф.

Откуда я знаю? Но, когда я раскрываю уши, а не рот, а это бывает не так уж редко, хотя вы и не поверите, то слышу много всякого.

Как-то, когда я работала у Маршаллов — помнишь Джона Маршалла, Энди, который все предлагал провести мост на материк? — в доме зазвонил звонок. Я была одна, поспешила открыть дверь и ударилась о каминную доску. На руке, прямо над локтем, остался громадный синяк.

Тремя днями позже, когда синяк из коричневого стал желто-зеленым, я встретила в магазине Иветту Андерсон. Она посмотрела на синяк, и, когда она заговорила со мной, ее голос так и дрожал от сочувствия. Женщина, которая видит такие вещи, счастливее свиньи, нашедшей новую лужу.

«Какие ужасные эти мужчины, Долорес!» — воскликнула она.

«Когда как», — ответила я. Я не имела понятия, о чем она говорит, — я думала только о том, чтобы успеть купить свиных отбивных.

Она осторожно взяла меня под руку — другую, не ушибленную, — и сказала: «Держитесь, дорогуша. Все делается к лучшему. Я сама прошла через это, и я знаю. Я буду молиться за вас, Долорес». Последнее она произнесла так торжественно, будто давала мне миллион долларов. Я вошла в магазин заинтригованная. Можно было подумать, что она лишилась ума, но всякий, кто знал Иветту, знал и то, что ей нечего было лишаться.

Я стояла у прилавка, и Скиппи Портер взвешивал мои отбивные, когда до меня дошло. Я так расхохоталась, что Скиппи уставился на меня и спросил: «Вы в порядке, миссис Клэйборн?»

«В порядке, — сказала я. — Просто вспомнила кое-что смешное».

«Понятно», — и Скиппи повернулся к своим весам. Благослови Господь Портеров: пока они здесь, на острове будет хотя бы одна семья, занимающаяся только своими делами. А я продолжала смеяться, и несколько встречных поглядели на меня так, будто я свихнулась. Но когда жизнь выкидывает такие коленца, не смеяться просто невозможно.

Муж Иветты, то есть Томми Андерсон, в конце пятидесятых и потом был одним из дружков Джо. Через день-два после того, как я ударила руку, целая толпа их заявилась к нам, чтобы покататься на приобретении Джо — подержанном «форде»-пикапе, — и мне пришлось поить всех этих бездельников чаем.

Томми, должно быть, видел мой синяк, когда я наливала чай, и спросил потом у Джо, в чем дело. Во всяком случае, мой муженек не упустил случая похвастаться. Думая об этом по пути из магазина, я гадала, почему, по словам Джо, я получила этот синяк — потому ли, что помедлила принести ему тапочки или пересолила бобы на субботний ужин. Что бы там ни было, Томми пришел домой и рассказал Иветте, что Джо Сент-Джордж опять «воспитывал» жену. И все это из-за того, что я в спешке ушиблась о каминную полку!

Вот что я имела в виду, когда говорила, что у брака есть две стороны — внешняя и внутренняя. Люди на острове смотрели на меня с Джо, как и на все другие пары нашего возраста: не очень счастливые, не очень несчастные, просто бегут рядом, как две лошади в упряжке… они могут ссориться и дуться друг на друга, но будут по-прежнему тащить эту упряжку и ни в коем случае не станут кусаться, лягаться и делать что-нибудь такое, что может замедлить движение.

Но люди не лошади, и брак — не упряжка, хотя были времена, когда мне и самой так казалось. Люди на острове не знали о кувшине и о том, как Джо плакал ночью и желал никогда не видеть мою уродскую рожу. Но это было еще не самым худшим. Худшее началось через год после того, как мы закончили постельные дела. Смешно, когда люди смотрят на какую-то вещь в упор и совершенно неправильно судят о том, почему она случилась. Но это естественно, если помнишь, что есть внешняя и внутренняя стороны брака. То, что я сейчас расскажу вам, всегда было внутри, и до сегодняшнего дня я думала, что оно там и останется.

Оглядываясь назад, я думаю, что все началось в 62-м. Селена только начала ездить в высшую школу на материк. Она стала очень хорошенькой, и я помню, что тем летом у них были очень теплые отношения с отцом. Я беспокоилась насчет его дурного влияния на нее и насчет того, что он начнет перетягивать ее к себе.

Вместо этого семья наслаждалась коротким периодом мира и дружелюбия, когда она выходила и смотрела, как он за домом копается в машине, или сидела рядом с ним на диване, когда мы вечером смотрели телевизор, и расспрашивала о проведенном дне. Он отвечал ей так спокойно и рассудительно, как я и вспомнить не могла… но помнила. Таким он был в школе, когда я только познакомилась с ним и он хотел меня очаровать.

И в то же время она отдалялась от меня. Конечно, она делала то, о чем я ее просила, и иногда рассказывала о своих делах в школе… но только когда я вытягивала это из нее. Появилась холодность, какой раньше и в помине не было, и только потом я смогла связать это с тем моментом, когда она вышла из комнаты и увидела нас: своего отца с рукой, прижатой к окровавленному уху, и меня, стоящую над ним с топором.

А он был не из тех, кто упустил бы такую возможность, я вам это уже говорила. Томми Андерсону он рассказывал одну историю, а дочери — другую, но это были два входа в одну церковь. Думаю, сперва это была только злость: он знал, как я люблю Селену, и решил втолковать ей, какая я нехорошая, а может, и опасная. Он пытался настроить ее против меня, и, хотя в этом он не слишком преуспел, ему удалось сойтись с ней ближе, чем когда-либо раньше. А почему нет? Она всегда была отзывчивой девочкой, моя Селена, а я не знала никого, кто умел бы так давить на жалость, как Джо.

Он влез в ее жизнь и, осмотревшись там, заметил, какая она хорошенькая, и решил, что ему надо от нее что-то еще, кроме как слушать его болтовню или подавать ключи, когда он роется в моторе. И все время, пока дело менялось к худшему, я крутилась как белка в колесе, работала на четырех работах и пыталась каждую неделю выкроить что-нибудь из расходов и счетов и отложить детям на колледж. Я ничего не замечала, пока не стало чересчур поздно.

Она была живая, веселая девочка и всегда была готова помочь. Когда ее просили что-нибудь принести, она не медлила, бежала сразу. Когда она подросла, то готовила ужин, если я задерживалась на работе, без лишних напоминаний. Сперва у нее частенько подгорало, и Джо кричал на нее и отправлял плачущую в ее комнату, но ко времени, о котором я говорю, он перестал это делать. Тогда, весной и летом 62-го, он вел себя так, будто каждый ее пирог был чистой амброзией, даже когда он оказывался тверже цемента, и нахваливал простое мясо, говоря, что оно вкуснее французских деликатесов. Конечно, она гордилась этим, но не задирала нос, она была не из таких. Хотя скажу вам вот что: когда Селена уехала из дома, ее худшие блюда были лучше, чем самые удачные мои.

Что касалось помощи по дому, то лучшей дочки и представить было нельзя… особенно для матери, которая проводила чуть не весь день, убирая чужие дома. Селена никогда не забывала утром дать Джо-младшему и Маленькому Питу с собой обед, когда они уходили в школу, и оборачивала им учебники в начале каждого года. Джо-младший, по крайней мере, мог бы делать это и сам, но она не давала ему шанса.

Ей приходилось много учиться, но она не теряла интерес к тому, что происходит в семье, как часто бывает с детьми. Большинство детей лет в тринадцать-четырнадцать думают, что все, кому за тридцать, — старые чучела, и забывают о них через две минуты после того, как выйдут за дверь. Но только не Селена. Она подавала им кофе или помогала с посудой, а потом сидела на стуле возле печки и слушала разговоры, были ли это я с подругами или Джо с тремя-четырьмя друзьями. Она оставалась, даже когда они играли в покер, хотя словечки они отпускали еще те. Она все слушала — ведь дети обращаются с разговором взрослых, как мыши с куском сыра: что могут — съедают, а что не могут — оставляют на потом.

Ну а после она переменилась. Не знаю, когда это началось, но думаю, вскоре после того, как начался ее выпускной год. Где-то в конце сентября.

Сперва я заметила, что она не приезжает домой с ранним паромом, как раньше, а ведь ей это было удобно — она успевала сделать домашнее задание до прихода мальчишек и начинала убирать или готовить ужин. Вместо двухчасового она стала приезжать на пароме, который шел в четыре сорок пять.

Когда я спросила ее об этом, она сказала, что решила делать домашнее задание в школе, вот и все, и посмотрела на меня так, что было ясно — она не хочет говорить истинной причины. Мне показалось, что я увидела в ее глазах стыд… и какую-то боль. Это меня встревожило, но я решила подождать, пока что-нибудь определится. Видите ли, говорить с ней было нелегко — между нами чувствовалось отчуждение, и я понимала, откуда это пошло: от Джо, сидящего в кресле, и от меня, стоящей над ним с топором. Тогда я впервые поняла, что он наговорил ей про меня и про все остальное.

Мне хотелось расспросить ее получше, но даже я, тридцатипятилетняя женщина, вряд ли смогла бы ответить внятно на вопрос «что с тобой происходит?» — а уж что говорить о пятнадцатилетней девочке? В этом возрасте с детьми ужасно трудно говорить: приходится ходить вокруг них на цыпочках, как вокруг склянки с нитроглицерином.

Как-то они в школе устроили родительский вечер, и я отправилась туда, имея в виду свое. С учительницей можно было не так церемониться: я прямо спросила ее, не знает ли она, почему Селена стала позже уезжать из школы. Та сказала, что не знает, но думает, что девочка просто хочет получше подготовиться. Я подумала, что раньше она нормально готовилась за своим маленьким столиком дома, но не сказала. Было видно, что ее все это не интересует и сама она мчится домой, как только прозвенит звонок.

Другие учителя тоже ничем мне не помогли. Я послушала, как они расхваливают Селену — не скрою, это было не так уж неприятно, — и отправилась домой, зная не больше, чем по пути туда.

Я сидела в кабине парома и смотрела, как парень с девушкой ненамного старше Селены стоят снаружи, держась за перила, и смотрят на луну, встающую над океаном. Он повернул ее к себе и сказал что-то такое, что заставило ее рассмеяться. Ты будешь ослом, если упустишь такой шанс, сказала я себе, но он не упустил — взял ее за руку, притянул ближе и поцеловал в самые губы. Я обругала себя дурой, когда смотрела на них. Я забыла, что в пятнадцать лет каждый нерв в теле готов вспыхнуть, как римская свеча. Селена встретила парня, вот и все, и теперь они вместе делают уроки после школы. Я даже почувствовала облегчение.

Я думала об этом несколько дней — когда стираешь, гладишь и пылесосишь ковры, хорошо только то, что всегда есть время подумать, — и чем больше я думала, тем больше сомневалась. Она не говорила ни о каких парнях, это во-первых, а не в характере Селены было молчать о том, что ее занимало. Конечно, она была не так откровенна со мной, как раньше, но никакой стены молчания между нами не было. Кроме того, меня беспокоили ее глаза, очень беспокоили. Я же знаю, что, если девчонка сходит с ума по какому-нибудь парню, глаза у нее сияют, будто кто-то зажег в них фонарики. Но у Селены этого сияния в глазах не было, сколько я ни смотрела… и это еще не самое плохое. Свет, который был в них раньше, тоже пропал — вот что было хуже всего. Смотреть ей в глаза было как заглядывать в окна дома, из которого давно выехали жильцы и забыли закрыть ставни.

Это открыло наконец мои глаза, и я стала замечать то, чего раньше не видела — потому, что много работала, и еще потому, что думала о том, что Селена дуется на меня из-за той сцены с кувшином.

Сперва я заметила, что она отдалилась и от Джо. Она больше не выходила к нему, когда он чинил мотор во дворе, и не сидела рядом с ним на диване у телевизора. Если она и была там, то устраивалась возле печки с вязаньем на коленях. Но большую часть вечеров она проводила в своей комнате, за закрытой дверью. Джо это, казалось, не беспокоило. Он так же сидел в кресле, держа на коленях Маленького Пита, пока тот не укладывался спать.

И еще ее волосы — она перестала расчесывать их каждый день. Иногда они казались достаточно сальными, чтобы жарить на них яйца, и это вовсе не было похоже на Селену. У нее всегда была чистая белая кожа с еле заметными веснушками — должно быть, наследство со стороны Джо, — а в эту осень на лице у нее высыпали прыщи, как тюльпаны на садовой клумбе после Дня Памяти. И аппетит у нее пропал.

Она общалась еще с двумя своими подругами, Таней Кэрон и Лори Лэнгилл, но не так часто, как раньше. Я вдруг поняла, что ни Таня, ни Лори давно не были у нас дома… во всяком случае, с последнего месяца каникул. Это напугало меня, Энди, и заставило поближе присмотреться к моей девочке. То, что я увидела, напугало меня еще больше.

Например, то, что она стала иначе одеваться. Сам стиль ее одежды изменился, и изменился к худшему. Вместо платьев и юбок она теперь надевала в школу свитера, которые все были ей велики. В них она выглядела толстой и бесформенной.

Дома она носила такие же свитера, доходящие до колен, и не вылезала из джинсов и рабочих ботинок. На голову она наматывала какую-то уродскую косынку, закрывающую лоб до бровей так, что глаза ее глядели из-под этой косынки, как два испуганных зверька из пещеры. И однажды, когда я не постучала в дверь, когда заходила к ней вечером, она чуть не сломала ноги, метнувшись за своей хламидой, которая висела на стуле.

Но хуже всего было то, что она перестала говорить — не только со мной, но и с остальными. За ужином она сидела, опустив голову так, что отросшие волосы падали ей на глаза, а когда я пыталась завести с ней разговор, спрашивая, как дела в школе, она отвечала что-то вроде «угу» и «ну» вместо того ручейка, каким журчала раньше. Джо-младший тоже пытался и наткнулся на ту же стену. Он смотрел на меня с удивлением, но я только пожимала плечами. И как только ужин заканчивался и посуда была вымыта, она исчезала в своей комнате.

И, спаси Господи, первое, о чем я подумала, когда поняла, что это не парень, — марихуана. Не смотри на меня так, Энди, будто я не знаю, о чем говорю. Да, тогда это называли «марихуаной» или «понюшкой», а не «травой», но это была та же штука, и многие на острове пробовали ее, если цены на омаров шли вниз… и даже если не шли. Тогда на прибрежных островах многие баловались этим, и так осталось до сих пор. Кокаина тогда, слава Богу, не было, но марихуану можно было найти без труда. Как раз тем летом береговая охрана сцапала Марки Бенуа — у него нашли четыре шарика этой дряни в ботинке, и я, наверное, из-за этого так подумала. Сейчас удивляюсь, как я могла не разглядеть самой простой причины, которая сидела со мной за одним столом, требуя обычно мытья и бритья, — Джо Сент-Джордж собственной персоной, самый большой подонок Высокого острова. А я в это время думала, что моя девочка прячется за школьным забором и курит дрянь. Подумать только!

Я хотела уже зайти к ней и пошарить в столе и в шкафу, но потом мне стало стыдно. Чем-чем, Энди, а ищейкой я не была никогда в жизни. Сама эта идея показывает, как я тогда ходила по вокруг да около и дожидалась, пока все решится само собой.

Потом однажды — перед Хэллуином, потому что Маленький Пит выставил в окне бумажную ведьму, — я решила после обеда наведаться к Стрэйхорнам. Мы с Лайзой Маккэндлес должны были перевернуть их большие персидские ковры — это нужно делать каждые полгода, чтобы они не выгорали, хотя они давно уже выгорели, черт бы их побрал. Я надела пальто и уже застегнулась, а потом сказала себе: дура, зачем тебе это пальто? На улице шестьдесят пять градусов, настоящее индейское лето. А другой голос сказал: на берегу-то не так жарко, там не больше пятидесяти. Вот я и решила не ходить к Стрэйхорнам, а съездить на пароме в Джонспорт проведать Селену. Я позвонила Лайзе, сказала, что переворачивание ковров откладывается, и пошла на паром. Я как раз успела на 2.15, и если бы я опоздала, то потеряла бы и ее, и кто знает, как тогда бы все обернулось?

Я сошла с парома первой — они только успели причалить — и сразу отправилась в школу. По пути мне представлялось, что я не найду ее в классе, что бы там они ни говорили с ее учительницей, что она сидит за забором в компании таких же сопляков, и они ржут и передают друг другу замусоленную сигарету, а может, и бутылку дешевого вина. Если вы никогда не были в такой ситуации, вам не понять. Одно могу сказать — я просто шла вперед, надеясь, что не увижу ничего такого.

И точно, когда я заглянула в дверь класса, она сидела там, за столом, склонившись над учебником алгебры. Сперва она не заметила меня, и я стояла и смотрела на нее. Она не попала в плохую компанию, как я боялась, но мне от этого было не легче, Энди, потому что я видела, что здесь дело похуже. Может, ее учительница не видела ничего странного в том, что девочка одна сидит после уроков в классе: может, ей это даже нравилось. Мне это совсем не нравилось.

Ей нужно было болтать с подружками, слушать пластинки или уж любоваться луной с каким-нибудь парнем, а не сидеть здесь, в пыльной и душной комнате, среди запаха мела и увядших цветов, склонившись над учебником с таким видом, будто там заключены все тайны жизни и смерти.

«Здравствуй, Селена», — сказала я ей. Она подпрыгнула, как кролик, скинув половину своих книжек на пол. Глаза у нее были с пол-лица, а лоб и щеки побледнели, как сливки, только новые прыщи горели на них, как ожоги.

Когда она увидела, что это я, страх исчез, но не сменился радостью. Как будто занавеска опустилась на ее лицо… или будто она зашла в замок и убрала за собой мост. Да, именно так. Понимаете, что я имею в виду?

«Мама! — сказала она. — Что ты тут делаешь?»

Я хотела сказать: «Я пришла отвезти тебя домой и расспросить кое о чем, моя малышка», — но что-то подсказало мне, что такое лучше не говорить в этой пустой комнате, где так же пахло бедой, как мелом и пылью. Я чуяла этот запах и хотела понять, откуда он идет. Я уже не думала, глядя на нее, что это наркотики, но, что бы это ни было, оно пожирало ее заживо.

Я сказала ей, что просто поехала в магазин, но не нашла того, что мне нужно. «Вот я и подумала: может, мы вместе вернемся домой? Как ты, Селена?»

Она наконец улыбнулась. Я готова была отдать тысячу долларов за эту улыбку — улыбку для меня.

«Конечно, мама. С удовольствием».

И мы пошли вниз по холму к парому, и когда я стала спрашивать ее о школе, она рассказала мне больше, чем за несколько недель. После этого испуганного кроличьего взгляда, каким она встретила меня, она казалась совсем переменившейся, и я уже начала надеяться.

Нэнси, наверное, не знает, как мало народу на пароме, идущем в 4.45, но вы это знаете. Большинство тех, кто работает на материке, возвращаются домой в полшестого, и 4.45 развозит только почту и товары в магазин. Поэтому даже в тот дивный осенний день мы с ней были на палубе почти одни.

Мы стояли там, глядя на дорожку воды, бегущую за паромом. Солнце уже клонилось к закату, и его след на воде дробился волнами на маленькие золотые слитки. Когда я была маленькой, отец говорил мне, что это настоящее золото и что русалки иногда выплывают и собирают его. Хотя я была в возрасте Селены, я никогда не сомневалась в этом, как и во всем, что говорил отец.

Вода в тот день была темно-синей, как бывает только в тихие дни в октябре, и шум дизеля убаюкивал нас. Селена сняла с головы платок, подняла руки и со смехом воскликнула: «Здорово, правда, мама?»

«Да, дочка. И ты тоже хороша. Почему в другие дни ты не такая?»

Она посмотрела на меня, и я увидела, что у нее как будто два лица: одно, верхнее, выражало удивление и все еще смеялось, но то, что было под ним, смотрело беспокойно и недоверчиво. В этом нижнем лице было все, что Джо наговорил ей за весну и лето, прежде чем она стала избегать его. У меня нет друзей, вот что говорило это лицо. Во всяком случае, вы мне не друзья. Чем дольше я смотрела на нее, тем больше это проявлялось.

Она перестала улыбаться и стала смотреть на воду. Это расстроило меня, Энди, но я не поддалась жалости, как потом не поддавалась ей с Верой. Нам всем иногда приходится быть жестокими, как доктору, который делает укол плачущему малышу. Тогда мне было больно сознавать это, и до сих пор больно.

«Я не знаю, о чем ты, мама», — сказала она, глядя на меня так же беспокойно.

«Ты переменилась, — сказала я. — Твоя одежда, твое поведение. Похоже, с тобой что-то случилось».

«Ничего», — пробормотала она, отворачиваясь от меня, но я поймала ее за руки прежде, чем она успела их убрать. Нужно было на этот раз довести дело до конца.

«Нет, есть чего, и мы не сойдем с этого парома, пока ты мне все не расскажешь».

«Ничего! — закричала она, пытаясь вырвать руки, но я держала крепко. — Ничего не случилось, и пусти меня! Пусти!»

«Погоди, — сказала я. — Что бы это ни было, это не убавит моей к тебе любви, Селена, но я не могу помочь тебе, не зная, в чем дело».

Она перестала вырываться и только смотрела на меня. И я увидела под двумя ее лицами третье, которого сперва не замечала, — жалкое, испуганное. Селена многое взяла от меня, но в этот момент она удивительно походила на Джо.

«Сперва скажи мне одну вещь», — попросила она.

«Конечно, если только смогу».

«Почему ты ударила его? — спросила она. — Почему ты тогда его ударила?»

Я едва не спросила «кого», чтобы выгадать время, — но тут же поняла кое-что. Не спрашивай, «как», Энди — может быть, это то, что называется женской интуицией, — но я поняла, что если я помедлю хоть одну секунду, то потеряю ее. Поэтому я не стала медлить.

«Потому, что он перед тем ударил меня поленом по спине, — сказала я. — Едва не отбил мне почки. Я тогда решила не позволять ему больше делать этого. Вот и все».

Она моргнула, и ее рот приоткрылся, как большая удивленная буква «О».

«Он ведь говорил тебе другое, так ведь?»

Она кивнула.

«А что он говорил? Из-за его пьянства?»

«Да, и из-за покера, — сказала она еле слышно. — Он говорил, что ты не хочешь, чтобы он или кто другой веселились. Что поэтому ты не хотела, чтобы он играл в покер, и чтобы я в прошлом году пошла ночевать к Тане. Он говорил, что ты хочешь заставить всех работать восемь дней в неделю, как ты сама. И поэтому ты ударила его этим кувшином и угрожала отрезать голову, если он что-нибудь сделает. И что ты ударила его, когда он спал».

Я едва не рассмеялась, Энди, до того это было глупо.

«И ты ему поверила?»

«Не знаю, — сказала она. — Я так боялась, когда вспоминала этот топор, что не знала, чему верить».

Этот ответ вонзился мне в сердце, как нож, но я не подала виду.

«Селена, — сказала я, — это неправда».

«Так оставь меня в покое! — крикнула она, вырываясь. На ее лице снова появилось это затравленное выражение, и я поняла, что она не просто стыдится чего-то, а боится до полусмерти. — Я сама разберусь! Не нужно мне твоей помощи, и оставь меня в покое!»

«Ты не разберешься сама, Селена, — сказала я тихо, успокаивающе, как говорят с телятами или ягнятами, когда освобождают их из колючей проволоки. — Послушай меня. Мне жаль, что ты увидела меня с топором, я очень жалею обо всем, что ты увидела и услышала той ночью. Если бы я знала, что это сделает тебя такой, я бы ничего не сделала, а терпела бы и дальше».

«Ты что, не можешь помолчать? — она наконец вырвала свои руки и заткнула ими уши. — Я не хочу тебя больше слушать. Не хочу».

«Я не могу помолчать, потому что все это кончилось, и надо с этим как-то жить. Поэтому дай мне помочь тебе, дорогая моя. Прошу тебя», — я попыталась обнять ее.

«Нет! Не бей меня! Не трогай меня, сволочь!» — закричала она и отпрянула назад. Она споткнулась о перила, и сердце у меня замерло: я была уверена, что она так и спланирует в океан. Но, слава Богу, руки у меня проворнее сердца, и я успела схватить ее за пальто и притянуть к себе. Я поскользнулась на чем-то и сама чуть не упала. Пока я восстанавливала равновесие, она опять вырвалась и ударила меня ладонью по лицу.

Я не обратила на это внимания, только снова поймала ее и обняла. Мне было не больно, но я так боялась потерять ее, когда она перегнулась через перила, и я представила, как она падает головой вниз — прямо увидела это. Наверное, с тех пор у меня и поседели волосы.

Потом она стала плакать, и извиняться, и говорить, что не хотела меня бить, и я успокоила ее и сказала, что я так и думала. Но то, что она сказала потом, приковало меня к месту.

«Тебе не нужно было удерживать меня, мама. Пусть бы я утонула».

Я чуть отодвинулась от нее — к тому времени мы уже обе плакали — и сказала: «Никогда не говори мне таких вещей, дорогая, слышишь?»

Она покачала головой:

«Я не хочу оставаться здесь, мама… не могу. Я чувствую себя такой грязной и несчастной, что не могу ничему радоваться».

«Но почему? — спросила я, снова начиная бояться. — Почему, Селена?»

«Если я скажу тебе, — проговорила она, — то ты сама столкнешь меня в воду».

«Как знаешь. Но я сказала тебе, что мы не сойдем с этого парома, пока ты все мне не расскажешь. Так что если хочешь болтаться тут до конца года, то так тому и быть. Боюсь только, что мы обледенеем тут еще до конца ноября, если раньше не помрем от простуды».

Я думала развеселить ее, но она только нагнула голову и сказала что-то, глядя в палубу, так тихо, что я не расслышала.

«Что ты говоришь, дорогая?»

Она повторила, и на этот раз я услышала, несмотря на рев волн и шум мотора. Тут же я поняла все, и с этого момента для Джо Сент-Джорджа начался отсчет дней.

«Я не хотела. Это все он», — вот что она сказала.

Я целую минуту не могла двинуться, а когда потянулась к ней, она отпрянула. Лицо ее было белым, как бумага. Тут паром тряхнуло, и я села бы на свою старую задницу, если бы Селена не поймала меня за руку. В следующий момент я опять обняла ее, и она расплакалась.

«Иди сюда, — сказала я ей. — Сядь и расскажи мне все. Достаточно мы болтались по разным сторонам лодки, так ведь?»

Мы пошли к скамейке, обнимая и поддерживая друг друга, как пара инвалидов. Не знаю, чувствовала ли Селена себя инвалидом, но я уж точно чувствовала. Селена плакала так, будто решила выпустить из себя все запасы жидкости, и я была рада, слыша этот ее плач. Конечно, я с большим удовольствием послушала бы ее смех, но выбирать не приходилось. Только тогда я поняла, что она потеряла не только румянец и аппетит, но и чувства.

Мы сели на скамейку, и я дала ей выплакаться. Когда ее немного отпустило, я дала ей свой платок, но она не взяла его, а только посмотрела на меня и спросила:

«Так ты не будешь ненавидеть меня, мама? Это правда?»

«Нет, — ответила я. — Ни теперь, ни когда-нибудь еще. Обещаю тебе. Но я хочу услышать все, с самого начала. Я вижу, что ты думаешь, что не сможешь это рассказать, но я знаю, что сможешь. И помни: ты можешь никому больше не говорить об этом, даже своему мужу, но мне ты должна рассказать. Понимаешь?»

«Да, мама, но он сказал, если я расскажу… он сказал, что ты можешь… как тогда, когда ударила его кувшином… он сказал, что, если мне захочется рассказать тебе, чтобы я вспомнила про топор…»

«Нет, не то, — сказала я. — Начни сначала и говори все по порядку. Но сперва я хочу узнать одну вещь. Твой отец был с тобой, так ведь?»

Она потупилась и ничего не сказала. Мне этого было достаточно, но ей нужен был громкий ответ.

Я подняла ей пальцем подбородок и заглянула в глаза: «Так или нет?»

«Да», — выдавила она и заплакала снова. На этот раз не так долго и сильно. Я не могла спросить, что он с ней делал, потому что она могла и не знать этого точно. В уме у меня был всего один вопрос: «Трахнул ли он тебя?» — но она могла не понять и этого, и кроме того, я никогда не решилась бы так спросить.

Наконец я решилась:

«Он всовывал в тебя свой член, Селена? Он совал его тебе туда?»

Она мотнула головой:

«Я не позволила ему. Пока еще».

После этого мы обе немного расслабились. Я чувствовала только гнев, как будто у меня внутри открылся глаз, о котором я никогда раньше не подозревала, и этим глазом я видела только Джо — его длинное лошадиное лицо, его желтые зубы и плотно сжатые губы. С тех пор я все время видела его, этот глаз не закрывался даже во сне, и я начала понимать, что он не закроется, пока Джо будет жив. Это было как любовь, только наоборот.

А Селена тем временем рассказывала свою историю, с начала до конца. Я ни разу не прервала ее, и, конечно, все началось именно с той ночи, когда она увидела, как он сидит, держась за кровоточащее ухо, а я стою над ним с топором, будто и вправду собираюсь отрезать ему голову. Я ведь хотела только остановить его, Энди, и рискнула своей жизнью, но ничего этого она не видела. Она увидела только то, что говорило в его пользу. Дорога в ад вымощена благими намерениями, это так, и я знаю это по своему горькому опыту. Не знаю только, почему — почему желание добра так часто ведет ко злу. Думаю, для этого нужна голова поумнее моей.

Я не хочу пересказывать тут всю эту историю, не только из-за Селены, но и потому, что она слишком долгая и противная. Но я скажу, что она выдала сначала. Я никогда не забуду это, потому что это лишний раз подтверждает, как по-разному выглядят вещи со стороны и изнутри.

«Он был такой несчастный, — сказала она. — Из глаз его текли слезы, и пальцы были в крови, и он выглядел очень несчастным. Я ненавидела тебя не за его кровь, а за этот взгляд, и дала себе слово как-то возместить ему это. Перед сном я стала на колени и стала молиться, чтобы Бог не позволил тебе ударить его еще раз. Я обещала сделать для него все, только бы он не был таким несчастным».

Вы хотели бы услышать такое от своей дочки, когда знаете, в чем действительно дело? А, Энди? Фрэнк? А ты, Нэнси Бэннистер из Кеннебанка? Знаю, что не хотели, и упаси вас Бог от такого.

Она начала ухаживать за ним — сидела рядом, когда он возился во дворе с машиной, и у телевизора, и слушала его обычный бред о политике — о том, что Кеннеди развел везде евреев и католиков, что комми на юге хотят пустить негров в школы и рестораны, и скоро вся страна встанет на уши. Она слушала и смеялась его шуткам, и клала ему в рот попкорн, когда руки у него были в масле. Конечно, он не упустил такой возможности. Сначала он только настраивал ее против меня, рассказывая, какая я плохая и как я испортила ему жизнь.

А в конце весны 62-го он начал вести себя с ней не по-отцовски. Сперва он легонько поглаживал ее по ноге, когда они сидели на диване, а я зачем-нибудь выходила из комнаты, или шлепал по заднице, когда она приносила ему пиво в гараж. С этого все началось, а дальше было хуже. К середине июля бедная Селена уже боялась его не меньше, чем до этого меня. И ко времени, когда я наконец выудила из нее правду, он сделал с ней почти все, что мужчина может сделать с женщиной… и запугал ее так, что она сказать ничего не смела.

Я думаю, он начал приставать к ней напрямую перед Днем Труда, когда Джо-младший и Маленький Пит почти не появлялись дома, а я работала по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в день. И когда никого не было дома, Джо шел к ней, тискал, просил поцеловать его или потрогать в «особых местах» (так он говорил) и объяснял, что мужчине это обязательно нужно, а я отказываю ему в этом, поэтому он вынужден просить ее. Если же она расскажет мне, говорил он, то я могу убить их обоих, и напоминал ей про кувшин и про топор. Он говорил ей, какая я вздорная, злая стерва, и как ему приходилось это терпеть, потому что мужчине нужно это. Он вдалбливал ей все эти вещи, пока она едва не свихнулась. Он…

Что, Фрэнк?

Да, он работал, но эта работа не очень-то мешала ему приставать к родной дочери. Он помогал дачникам по хозяйству, сторожил два дома (надеюсь, их хозяева хорошо следили за своим имуществом), рыбаки иногда звали его на лов, когда не хватало рук, и, конечно, он занимался своими машинами. Одним словом, он делал то же, что многие мужчины на острове (а то и меньше), — подтолкни тут, потяни там. С такой работой можно было легко распоряжаться своим временем, и Джо тем летом распоряжался им так, чтобы оказаться возле Селены, как только меня не будет дома.

Понимаете, что я пытаюсь вам объяснить? Что он пытался влезть ей не только под юбку, но и в душу! Это видение меня с топором, нависшей над ним, давило ее, как кошмар, и он умело это использовал. Когда он понял, что этого недостаточно, чтобы ее завоевать, он удовольствовался запугиванием. Он снова и снова говорил ей, что я выкину ее из дома, если не хуже, если узнаю, что они делают.

Они! Вам понятно?

Она говорила, что ей не хочется, а он убеждал ее, что останавливаться поздно, что она распалила его, а из-за этого и случаются изнасилования, как знают все женщины (должно быть, и такая вздорная стерва с топором, как я). Джо обещал, что он ничего не скажет, пока она ничего не скажет. «Но пойми, детка, — добавлял он, — как только что-нибудь станет известно, так выплывет и все остальное».

Она не знала, что значит «все», и не понимала, почему, если она приносила ему стакан лимонада и рассказывала про нового щенка Лори Лэнгилл, он вдруг совал ей руку между ног и начинал там щупать и тискать, но была убеждена, что делает что-то, что заставляет его так нехорошо поступать, и что она сама виновата. Это было хуже всего — не страх, а сознание вины.

Она говорила, что однажды чуть не рассказала эту историю миссис Шитс, классной руководительнице, и даже пришла к ней в кабинет, но сбежала, пока та говорила с другой девочкой. Это было всего за месяц до нашей с ней беседы.

«Я подумала, как я скажу об этом», — сказала она, когда мы сидели на скамейке парома. Мы уже почти приплыли и видели впереди восточный мыс, залитый закатным солнцем. Селена наконец перестала плакать. Время от времени она всхлипывала, и мой платок промок чуть не насквозь, но она взяла себя в руки, и я гордилась ею.

Но она не отпускала мою руку — вцепилась в нее мертвой хваткой так, что на другой день я увидала там синяк.

«Я представляла, как сижу там и говорю: „Миссис Шитс, мой папа пытается сделать со мной, сами знаете что“. А она такая строгая, что непременно скажет: „Нет, я не знаю, Селена. Пожалуйста, объясни“. И тогда я расскажу ей, как отец пытался изнасиловать меня, и она не поверит, потому что в ее времена такого не было».

«Я думаю, что это было всегда, — сказала я. — Печально, но это так. И я думаю, классная руководительница тоже знает это, если она не полная дура. Она не дура, Селена?»

«Нет, мама, не думаю, только…»

«Дорогая, думаешь, ты первая девушка, с которой такое случилось?» — спросила я, и она опять сказала что-то так тихо, что я не услышала. Пришлось переспросить.

«Не знаю, — сказала она и прижалась ко мне, и я обняла ее в ответ. — Только я не могла ей это рассказать. Может, если бы я зашла сразу, а так пришлось сидеть и ждать очереди, и вспоминать все это, и думать, может, папа прав, и я сама виновата…»

«Ты не виновата», — сказала я и обняла ее снова.

Она ответила мне улыбкой, которая согрела мне сердце.

«Теперь я это знаю, — сказала она, — но тогда совсем не была уверена. И когда я сидела и смотрела через стекло на миссис Шитс, мне показалось, что я знаю, почему не должна ходить туда».

«И почему же?» — спросила я.

«Потому что это не дело школы».

Это так рассмешило меня, что я расхохоталась. Селена присоединилась ко мне, и скоро мы хохотали, как старые завсегдатаи дурдома. Другие пассажиры даже вышли посмотреть, все ли с нами в порядке.

По пути домой она рассказала мне еще о двух вещах — об одной языком, а о другой глазами. Сказала она, что подумывала собрать вещи и уехать: это был хоть какой-то выход. Но это не решило всех проблем — куда ни беги, твоя голова и твое сердце останутся с тобой, — а в глазах ее я прочитала, что к ней не раз приходила мысль о самоубийстве.

Я подумала об этом — о том, что моя дочь хотела убить себя, — и еще яснее, чем раньше, представила лицо Джо. Представила, как он изводил ее, как лез ей под юбку до тех пор, пока она не стала все время носить джинсы, и он не получил, чего хотел (вернее, всего, чего хотел), только по счастливому стечению обстоятельств. Я боялась подумать о том, что произошло бы, если бы я узнала обо всем слишком поздно, но все равно думала об этом. И думала о том, как он издевался над ней — как злой хозяин, погоняющий лошадь, пока та не упадет мертвой… и потом еще стоял бы над ней с палкой и удивлялся, отчего это случилось. Я впервые поняла, что живу с безжалостным, не знающим любви человеком, который считает, что может хватать все, до чего дотягиваются его руки, даже собственную дочь.

Я как раз думала об этом, когда мне в голову впервые пришла мысль об убийстве. Конечно, я не велела себе убить его, нет, но я бы солгала, если бы сказала, что не думала об этом всерьез.

Селена, должно быть, заметила что-то в моих глазах, потому что взяла меня за руку и спросила: «А если все это продолжится, мама? Если он узнает и…»

Я пыталась как-то успокоить ее, сказать то, что она хотела услышать, но не смогла. Джо попытался вернуться к вечеру, когда я разбила о его голову кувшин, и победить меня за счет Селены, но я не могла ему этого позволить.

«Не знаю, что он сделает, — сказала я, — но скажу тебе две вещи, Селена: ты ни в чем не виновата, и кончились дни, когда он хватал тебя. Поняла?»

Ее глаза снова наполнились слезами, и одна из них покатилась по щеке. «Я не хочу, чтобы мы ссорились! — она помолчала, борясь со слезами, и продолжала: — Ну зачем? Зачем ты тогда ударила его, а он начал это со мной? Почему нельзя было оставить все как есть?»

Я взяла ее руку.

«Все никогда не останется на месте, дорогая. Иногда бывает плохо, а потом все встает на место. Ты ведь знаешь это».

Она кивнула. Я видела на ее лице боль, но не сомнение.

«Да, — сказала она. — Я знаю».

Мы подошли к причалу, и разговаривать было некогда. Я была почти рада: не было сил больше выносить на себе этот ее взгляд, полный слез, который просил у меня того, чего я не могла сделать. Я еще не знала, что я должна сделать, что велит мне этот внутренний глаз. Мы сошли с парома, не говоря ни слова, и направились домой.

Вечером, когда Джо вернулся от Карстерсов, у которых он чинил крыльцо, я отослала всех троих детей в магазин. Селена, когда уходила, оглядывалась на меня, и лицо ее опять было похоже на стакан с молоком. Каждый раз, когда она поворачивала голову, Энди, я видела в ее глазах тот топор. Но было в них и еще что-то, и мне кажется, это было облегчение. По крайней мере, все разрешится, так она думала и боялась этого тоже.

Джо сидел у печки и читал «Америкэн», как каждый вечер. Я стояла у ящика с дровами и смотрела на него, и этот глаз внутри, казалось, открылся шире. Смотри, подумала я, вот он сидит, Великая Каменная Жопа. Сидит, будто это не он лез под юбку к своей единственной дочери и будто это самое естественное дело в мире, после которого мужчина может спать спокойно. Я пыталась понять, как мы дошли от выпускного бала до этого вечера, когда он сидел и читал газету в своих старых джинсах и грязной майке, а я стояла напротив и желала ему смерти, и не могла. Это было похоже на волшебный лес, где тропинка исчезает прямо за твоей спиной.

А внутренний глаз тем временем видел больше и больше. Он видел шрам на его ухе, куда я ударила его кувшином, видел набухшие синие жилы на его носу, видел, как идиотски оттопыривается его нижняя губа; видел, как он выдергивает волосы из носа или чешет между ног.

И все это было отвратительно, и я подумала, что замужество за этим человеком было не только самой большой моей ошибкой: оно было единственной важной ошибкой, за которую предстояло еще платить и платить. Селену он уже втянул в это, а есть еще двое младших. Раз он не остановился перед изнасилованием дочери, то что он может сделать с ними?

Я повернула голову, и мой внутренний глаз увидел топор, лежащий на полке над дровяным ящиком, как всегда. Я мысленно потянулась к ручке, думая, что на этот раз не вложу его в руку Джо. Потом я представила, как Селена или все они вдруг возвращаются и видят это, и решила, что, как бы там ни было, проклятый топор не должен участвовать в этом. Вместо этого я нагнулась и взяла из ящика кленовое полено.

Топор или полено, неважно, но Джо в тот момент был на волосок от смерти. Чем больше я смотрела, как он сидит, читает свою чушь и дергает волосы из носа, тем больше думала о том, что он сделал с Селеной; а чем больше я об этом думала, тем в большую ярость приходила, тем сильнее мне хотелось размозжить ему голову этой деревяшкой. Я даже знала, куда я его ударю. Его волосы начали редеть, особенно сзади, и при свете лампы была видна проплешина. Под волосами просвечивала кожа с блеклыми веснушками. Вот сюда, решила я, в это самое место. Кровь зальет лампу, но она все равно старая и некрасивая. Чем больше я думала, тем сильнее мне хотелось увидеть, как кровь брызнет на лампу, как капли ее стекут на лампочку с тихим шипящим звуком. Мои пальцы все крепче сжимали полено. Знаю, что это глупо, но я не могла отвернуться от него, а внутренний глаз не отвернулся бы, даже если бы я это сделала.

Я говорила себе, что нельзя это делать из-за Селены, чтобы не сбылись ее худшие страхи, но это не действовало. Как я ни любила ее — не действовало. Этот глаз побеждал любую любовь. Он не думал о том, что будет с ними тремя, если я убью его, а сама сяду в тюрьму. Он оставался открытым и выискивал на лице Джо все новые и новые уродливые детали. Засохшие пятнышки горчицы на подбородке, оставшиеся от ужина. Лошадиные зубы с криво поставленными коронками. И каждый раз, когда я что-то замечала, моя рука крепче сжимала полено.

Только в последнюю минуту я подумала: если я сделаю это сейчас, Селене это не поможет. И мальчикам тоже. Я хочу сделать это только потому, что он три месяца дурачил меня, а я ничего не замечала. Если я убью его, сяду в тюрьму и буду видеть детей только раз в неделю, по субботам, то не из-за Селены, а из-за того, что он меня дурачил, а я, как и Вера, не любила этого больше всего на свете.

Это и остановило меня. Внутренний взгляд не закрылся, но как-то померк и утратил власть надо мной. Я пыталась разжать руку, но полено словно приклеилось к ней. Пришлось другой рукой по одному разгибать пальцы прежде, чем полено упало на пол.

Тогда я подошла к Джо и тронула его за плечо.

«Я хочу поговорить с тобой», — сказала я.

«Так говори, — буркнул он из-за газеты. — Я тебе не мешаю».

«Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Отложи этот листок».

Он положил газету на колени и посмотрел на меня:

«Когда же твой язык наконец устанет?»

«О своем языке я позабочусь сама, — сказала я, — а ты лучше позаботься о своих руках. Если ты этого не сделаешь, я тебе их укорочу».

Он, подняв брови, спросил, о чем это я.

«О том, что ты должен оставить Селену в покое», — сказала я.

Вид у него был такой, словно ему въехали коленом прямо в семейные драгоценности. Это было лучшее во всем этом поганом деле, Энди, — вид Джо, когда он узнал, что его поймали. Он побледнел, челюсть у него отвалилась, и он весь вздрогнул, как вздрагивает человек, когда просыпается от страшного сна.

Он попробовал притвориться, что ничего не случилось, но ни меня, ни себя он одурачить не мог. У него уже был пристыженный вид, но этого мне было мало. Даже глупому щенку стыдно, если его ловят за кражей яиц.

«Я не знаю, о чем ты говоришь», — сказал он.

«Тогда почему у тебя такой вид, будто у тебя черт в штанах сидит?» — спросила я.

«Если этот чертов Джо-младший что-нибудь наплел», — начал он грозно.

«Джо ничего не наплел, — перебила я, — и можешь не гадать. Селена мне сама сказала. Она рассказала все — как она жалела тебя, когда увидела, как я бью тебя кувшином, и как ты отплатил ей за это».

«Она врет! — крикнул он, швыряя газету на пол, будто это она была виновата. — Врунья и выдумщица! Вот возьму ремень, и как только она покажется — если только посмеет…»

Он начал вставать. Я толкнула его обратно — очень легко толкнуть человека, пытающегося встать с кресла, я даже удивилась, как это легко. Хотя три минуты назад я с легкостью прибила бы его поленом.

Глаза его сузились, и он сказал, чтобы я не трогала его.

«Ты раз сделала это, — сказал он, — но не думай, что можно дразнить кошку до бесконечности».

Я и сама недавно думала об этом, но теперь мне было легко заткнуть ему рот.

«Можешь говорить это своим дружкам, — сказала я, — сейчас твое дело не говорить, а слушать… и слушай хорошенько, каждое слово. Если ты еще хоть раз тронешь Селену, я упеку тебя в тюрьму за развращение малолетних. Там ты, я думаю, остынешь».

Это его отрезвило. Он опять открыл рот и некоторое время сидел молча.

«Ты не…» — начал он и остановился, потому что знал, что я это сделаю. Поэтому он выпятил губу и обиженно спросил:

«Так ты поверила ей, Долорес? Ты никогда не становилась на мою сторону».

«А у тебя есть сторона? — спросила я его. — Когда сорокалетний мужчина просит свою четырнадцатилетнюю дочь снять трусы, чтобы он видел, выросли ли у нее волосы, есть ли у него какая-то сторона?»

«Ей через месяц пятнадцать», — брякнул он, будто это что-то меняло. Да, он был тот еще жук!

«Ты себя-то слышишь? — спросила я. — Слышишь, что мелет твой язык?»

Он еще посмотрел на меня, потом нагнулся и поднял с пола газету.

«Оставь меня, Долорес, — попросил он самым жалобным своим голосом. — Я хочу дочитать статью».

Мне хотелось вырвать чертову газету у него из рук и швырнуть ему в лицо, но тогда все кончилось бы дракой, а я не хотела, чтобы это видели дети. Поэтому я только большим пальцем отогнула ее верхний край, глядя на него.

«Сперва пообещай, что оставишь Селену в покое, — сказала я, — чтобы это осталось между нами. Пообещай, что никогда больше не тронешь ее ни одним пальцем».

«Долорес, ты не…» — начал он.

«Обещай, Джо, или я сделаю из твоей жизни ад».

«Думаешь, я тебя боюсь? — крикнул он. — Ты уже пятнадцать лет делаешь мне жизнь адом, стерва! Сама виновата, со своей гнусной рожей».

«Ты еще не знаешь, что такое ад, — сказала я ему, — но, если ты не оставишь ее в покое, я тебе это покажу».

«Ладно! — закричал он. — Обещаю! Пускай! Ты довольна?»

«Да», — ответила я, хотя это было не так. Я не осталась бы довольной, даже если бы он у меня на глазах повторил чудо с хлебами и рыбами. Я дала себе слово уехать из этого дома с детьми или покончить с ним до конца года, неважно каким способом. Но об этом вовсе не обязательно было знать ни ему, ни кому-либо другому.

«Ладно, — сказал он. — Значит, об этом больше не будем, так? — но он смотрел на меня с каким-то блеском в глазах, который мне не нравился. — Ты ведь считаешь себя красавицей, правда?»

«Не знаю, — сказала я, — во всяком случае, мозги у меня есть, а когда на тебе держится весь дом, тут уж не до красоты».

«Давай-давай, — ухмыльнулся он, — работай, пока задница не задымится. Ты еще всего не знаешь».

«Что это значит?»

«Ничего, увидишь, — хмыкнул он и развернул газету так озабоченно, будто там печатали курс акций его фирмы. — Для такой работницы, как ты, это будет как раз кстати».

Мне это не понравилось, но я не стала продолжать этот разговор. Я устала, и, кроме того, я действительно считала себя приятной женщиной, покрасивее его, во всяком случае, и не собиралась слушать его издевательства. Здесь разговор продолжился минут пять, и я не могла и подумать, что он сделал.

Когда дети вернулись из магазина, я отослала мальчишек в дом, а Селену отвела на участок, где буйно росла черная смородина. Дул легкий ветерок, и кусты шуршали немного зловеще. Там из земли вылезал большой белый камень, на который мы и уселись. Над Восточным мысом вставала луна, и, когда Селена взяла мою руку, пальцы у нее были как ледышки.

«Я боюсь заходить, мама, — сказала она дрожащим голосом. — Я пойду к Тане, можно? Пожалуйста».

«Не бойся, моя дорогая, — сказала я. — Я уже обо всем позаботилась».

«Я не верю», — прошептала она, хотя лицо ее говорило другое — ей хотелось в это верить.

«Это правда. Он обещал оставить тебя в покое. Он часто не выполнял обещаний, но это выполнит, потому что до смерти перепуган».

«Перепуган — чем?»

«Тем, что я пообещала усадить его в Шоушенк, если он не отстанет от тебя».

Она охнула и опять ухватилась за мои руки.

«Мама, ты не сделаешь этого!»

«Сделаю, — сказала я. — И лучше помни об этом, Селена. Но не думаю, что до этого дойдет. Скорее всего, он будет теперь обходить тебя за десять футов, а потом ты уедешь в колледж и обо всем забудешь».

Она медленно отпустила мои руки, и я увидела, как ее лицо освещается надеждой… и еще чем-то. Как будто молодость возвращалась к ней здесь, под луной, среди кустов смородины, и тут я поняла, какой старой она выглядела в эти месяцы.

«И он не будет меня гладить?» — спросила она.

«Нет, я сказала».

Она поверила, и склонилась головой мне на плечо, и опять заплакала. На этот раз это были слезы облегчения, чистые и откровенные, и при их виде я еще больше возненавидела Джо.

Я думаю, следующие несколько ночей девочка спала лучше, чем предыдущие три месяца… но я не спала. Я слушала, как рядом храпит Джо, и смотрела на него своим внутренним глазом, и мне хотелось повернуться и зубами перервать ему глотку. Но я была не такой сумасшедшей, как тогда, когда стояла за его спиной с поленом. Мысли о детях не играли роли, когда во мне разгорался этот внутренний глаз, но теперь, когда я сказала Селене, что все кончилось, и она мне поверила, я немного остыла. И я тоже, как и она, хотела верить, что ее отец образумится и все пойдет, как раньше. Но даже если бы он сдержал свое обещание — а я вовсе не была в этом уверена, — такие, как Джо, никогда не отступятся от своих привычек. В следующий раз он будет осторожнее, вот и все.

Там, в темноте и спокойствии после того жуткого дня, ко мне пришло решение. Нужно было взять детей и переехать на материк, и чем скорее, тем лучше. Тогда я успокоилась, но ненадолго: тот внутренний глаз не позволил бы мне. В следующий раз он увидит Джо еще более уродливым и мерзким, и тогда никакая сила на земле не сможет меня остановить. Это было что-то вроде сумасшествия, и у меня хватило ума ему не поддаваться. Нужно было убраться с Высокого, пока это сумасшествие не одолело меня. И когда я стала думать об этом, я вдруг поняла, что значил этот блеск в его глазах. О Господи!

Через несколько дней на одиннадцатичасовом пароме я отправилась на материк. Дети были в школе, а Джо с Майком Старгиллом и его братом Гордоном ушел ловить омаров и не должен был вернуться до заката.

Я взяла с собой банковские книжки детей, на которые мы откладывали деньги им на колледж с самого их рождения. Вернее, я откладывала: Джо было плевать, попадут его дети в колледж или нет. Когда я поднимала эту тему, он так же сидел в своем поганом кресле, читал «Америкэн», ковырял в носу и говорил: «С чего это ты решила посылать детей в колледж, Долорес? Я там не был, и ничего».

Да, с этим не поспоришь. Раз уж Джо считал, что он «ничего», то не изменил бы мнения, пока стоит мир. К тому же он, похоже, думал, что из колледжей выходят только коммунисты и друзья негров. Когда он зимой заработал кое-что на строительстве дороги, я взяла у него для детей пятьсот долларов, и он шипел, как кот. Сказал, что я отобрала у него все деньги, но я-то знаю, Энди, — там было две тысячи, а может и больше.

«Почему ты всегда меня обираешь, Долорес?» — спросил он.

«Если бы ты был нормальным отцом, для которого дети дороже всего, ты бы такого не спрашивал», — сказала я, но он все ворчал и ворчал. Мне было тошно от всего этого, но кто позаботился бы о моих детях, кроме меня?

Конечно, на трех счетах, по нынешним меркам, было не так много — две тысячи у Селены, около восьмисот у Джо-младшего и четыреста у Маленького Пита, — но тогда, в 62-м, это были приличные деньги. Во всяком случае, на отъезд и обустройство хватило бы. Я хотела забрать со счета Маленького Пита наличными, а на остальные выписать чеки. Я решила съездить в Портленд и поискать там жилье и работу — конечно, мы не привыкли к городской жизни, но Портленд тогда и не был большим городом, не то что теперь.

Тогда можно было снова начать откладывать деньги на учебу. Я была уверена, что заработаю, но это было неважно: главное — увезти их отсюда. Это было сейчас куда важнее, чем колледж.

Я думала тогда в основном о Селене, но страдала от всего этого не только она. Джо-младшему тоже приходилось несладко. В 62-м ему было двенадцать, самый возраст для мальчишки, но он почти не улыбался. Отец прямо задергал его: «заправь рубашку», «причеши волосы», «не горбись», «хватит сидеть над книжками, как дурак, будь мужчиной». Когда он не хотел играть в школьной команде летом, Джо его просто заел. Добавьте то, что он замечал отношение отца к его сестре, и получится такая каша, которую не так-то просто расхлебать. Когда Джо-младший иногда смотрел на отца, я ясно читала ненависть в его взгляде. За неделю или две до этой поездки на материк я поняла, что Джо-младший тоже смотрит на него своим внутренним глазом.

Маленький Пит, еще когда ему было четыре, во всем подражал отцу — даже так же дергал себя за кончик носа, хотя у него там не было никаких волос, но он делал вид. Когда он пошел в первый класс, он явился домой весь в грязи и со свежей ссадиной на щеке. Я обняла его и спросила, что случилось, и он ответил, что это маленький засранец Дики О’Хара его толкнул. Я спросила, знает ли он, что такое «засранец», и порядком удивилась, услышав его ответ.

«Конечно, — сказал он. — Засранец — это маленький мудак вроде Дики О’Хара».

Я сказала, что это плохие слова, и чтобы он не смел их говорить, и он посмотрел на меня оттопырив губу, точь-в-точь как его отец. Селена боялась отца, Джо-младший ненавидел его, но за Пита я переживала даже больше, потому что он любил отца и хотел быть на него похожим.

Так вот, я взяла их книжки из своей шкатулки с бусами (я держала их там потому, что во всем доме только она запиралась, и ключ от нее я носила на шее) и отправилась прямо в банк Северного побережья в Джонспорте. Там я сказала, что хочу закрыть три счета, и дала им книжки.

«Минутку, миссис Сент-Джордж», — сказала кассирша и полезла в журнал. Тогда еще не было никаких компьютеров, и все занимало куда больше времени.

Она нашла мои счета, и тут лоб ее прорезала морщина, и она что-то сказала другой сотруднице. Они обе склонились над журналом, а я стояла с другой стороны и уговаривала себя не волноваться.

Потом, не возвращаясь ко мне, кассирша направилась в одну из отгороженных конурок, которые они называют офисами. Там были стеклянные стенки, и я видела, как она говорит что-то высокому лысому типу в сером костюме. Когда она вернулась к окошку, карточек у нее не было.

«Думаю, вам лучше обсудить этот вопрос с мистером Пизом, миссис Сент-Джордж», — сказала она, протягивая мне книжки как-то двумя пальцами, как будто они были заразные.

«Почему? — спросила я. — Что с ними такое?»

К этому моменту я уже не уговаривала себя, я поняла, что есть повод для волнения, и сердце у меня билось вдвое чаще, чем обычно.

«Не могу сказать, но тут какая-то ошибка. Мистер Пиз вам все объяснит», — сказала она, но по тому, как она смотрела, я поняла, что никакой ошибки тут нет.

Я поплелась в этот офис, будто к каждой ноге мне привязали по мешку с цементом. Я уже начинала соображать, что случилось, но не могла понять, как. Джо ведь не брал книжки из моей шкатулки, а без книжек они не могли отдать ему деньги, не имели права. А если бы он их и вытащил (смешно подумать; этот тип не мог ложки бобов до рта донести, не рассыпав половину), то в книжках должны были поставить штамп «счет закрыт»… а там ничего такого не было.

Но я уже знала, что скажет мне мистер Пиз, и он именно это и сказал. Он сказал, что счета Джо-младшего и Маленького Пита закрыты два месяца назад, а счет Селены — всего неделю. Джо выбрал это время потому, что знал, что я не буду добавлять деньги на счета до рождества, когда будут оплачены все счета.

Пиз показал мне эти зеленые карточки, и я увидела, что Джо снял последние пять сотен со счета Селены через день после того, как я взяла с него слово, а он сказал, что я еще всего не знаю. Тут он был прав.

Я перечитала эти записи раз десять, и, когда подняла голову, мистер Пиз с обеспокоенным видом сидел и смотрел на меня. Я видела капельки пота на его лысом черепе — он хорошо знал, что произошло.

«Как видите, миссис Сент-Джордж, ваш муж закрыл эти счета и…»

«Почему? — спросила я его, швыряя все три книжки ему на стол. Он испуганно дернулся. — Почему вы ему отдали их, когда книжки здесь, у меня?»

«Понимаете, — начал он, моргая, как ящерица, греющаяся на солнце, — понимаете, миссис Сент-Джордж, это были так называемые опекунские счета, то есть деньги с них можно было выдать одному из родителей по предъявлении книжки».

«Но он же не предъявлял вам эти чертовы книжки! — крикнула я так, что все в банке посмотрели на нас. Я видела это через стекло. — Как вы могли отдать ему деньги без книжек?»

Он нервно потирал руки, все быстрее и быстрее. Звук был сухой, как будто между ладонями у него был песок. Похоже, о его ладони можно было зажигать спички.

«Миссис Сент-Джордж, не могли бы вы говорить потише?»

«Это мое дело! — крикнула я еще громче. — А ваше дело — следить за вкладами в вашем проклятом банке и не раздавать их кому попало!»

Он вытащил из стола какую-то бумажку.

«В соответствии с этим, ваш муж заявил, что книжки утеряны, и попросил завести новые. Это обычная практика…»

«Черт бы вас побрал с вашей практикой! — крикнула я. — Вы не позвонили мне! Эти счета мы заводили вместе, и вы обязаны были сообщить мне. Или ваши правила этого не предусматривают?»

«Миссис Сент-Джордж…» — опять начал он, но я уже закусила удила:

«Он рассказал вам сказочку, и вы поверили — новые книжки! О Господи! Как вы думаете, кто клал в банк эти деньги? Если вы думаете, что это был он, то вы еще больший осел, чем кажетесь».

К этому времени все в банке слушали только нас. Большинство, конечно, посчитали это хорошим шоу. Посмотрела бы я на них, если бы такое случилось с деньгами их детей! Мистер Пиз покраснел, как старый сарай моего отца. Даже его лысина была красной.

«Прошу вас, миссис Сент-Джордж, — сказал он, как будто готов был заплакать. — Я не говорю, что это абсолютно законно, но это обычная банковская практика».

Тогда я понизила голос. Моя злость немного утихла. Джо надул меня, но тут уж ничего не поделаешь. Кто надул меня дважды — позор мне.

«Я не знаю, законно ли это, — сказала я. — Но неужели никто в вашем банке не подумал, почему он забирает деньги? И неужели эта «обычная банковская практика» запрещала вам один-единственный раз позвонить мне? Вот же номер, прямо на этой карточке».

«Миссис Сент-Джордж, мне очень жаль, но…»

«Если бы все было наоборот, — продолжала я, — если бы я пришла и сказала, что потеряла книжки, и хотела бы снять деньги со счетов, неужели бы вы не позвонили Джо? Если бы я сегодня забрала деньги, как собиралась, неужели вы не кинулись бы ему звонить, как только я вышла бы за дверь?»

Ведь я и ожидала этого, Энди, потому и выбрала день, когда он ушел к Старгиллам. Я собиралась вернуться на остров, собрать детей и уехать задолго до того, как Джо заявится домой с корзинкой от обеда в одной руке и упаковкой пива в другой.

Пиз посмотрел на меня и открыл рот, потом закрыл его и ничего не сказал. Но ответ читался на его лице. Конечно, он или кто-нибудь другой позвонили бы Джо, потому что Джо был глава семьи и мужчина, а я всего-навсего его жена, и мне никто не удосужился ничего сообщить. Мое дело — драить полы и унитазы, а не лезть в денежные вопросы, и если мужчина решил обобрать своих собственных детей, то он вправе сделать это как глава семьи. Он отвечает за все, а я только за унитазы и жареных цыплят по воскресеньям.

«Если у вас проблемы, — осторожно начал Пиз, — мне очень жаль, но…»

«Если вы еще раз скажете, что вам очень жаль, я так пну вас по заднице, что вы перевернетесь, — сказала я, но, конечно, это была пустая угроза. В тот момент у меня не хватило бы сил пнуть даже банку из-под пива. — Скажите мне только одно, и я уйду: эти деньги у вас?»

«Откуда мне знать?» — оскорбленно спросил он своим песочным голосом.

«В этом банке Джо держал деньги всю жизнь, — объяснила я. — Он мог бы доехать до Мэчиаса или Коламбия-Фоллс и положить их туда. Но он не сделал этого — он слишком туп и ленив. Другое дело, что он мог положить их в банку и закопать где-нибудь. Это я и хочу узнать: открывал ли мой муж новый счет у вас за последние месяцы?»

«Но… это секретная информация!» — выдавил он.

«Допустим, — согласилась я. — И я прошу вас нарушить правила. Я вижу по вас, что вы не часто это делаете, но это деньги моих детей, мистер Пиз, и он обманом взял их. Вы знали это, и не лгите мне, что вы не могли позвонить мне и хотя бы поставить в известность».

Он прочистил горло и начал:

«Мы не обязаны…»

«Знаю, что не обязаны, — мне хотелось взять его за шиворот и трясти, но я знала, что с ним такие номера не помогут. Кроме того, моя мать всегда говорила, что на мед гораздо легче приманить мух, чем на уксус, и я думаю, что это правда, — знаю, но подумайте, от каких волнений вы избавили бы меня своим звонком. И сейчас вы еще можете помочь мне — скажите, открыл ли он счет, или я начну рыть ямы вокруг своего дома. Прошу вас. Я никому не скажу, клянусь Богом».

Он смотрел на меня и барабанил пальцами по этим зеленым карточкам. Ногти у него были такие аккуратные, будто он делал маникюр, хотя я сомневаюсь — все-таки это было в Джонспорте, в 62-м году. Наверное, это делала его жена. Чистый человек, всю жизнь проведший с бумагами. Зачем ему помогать мне, и какое ему вообще дело до нас на острове и до наших проблем? Главное, что ему в задницу не дует.

И когда он заговорил, мне стало стыдно за свои мысли.

«Я не могу сделать это прямо сейчас, миссис Сент-Джордж, — сказал он. — Почему бы вам не пойти в кафе и не выпить кофе с булочкой? У вас ужасно усталый вид. Я подойду туда через пятнадцать минут. Нет, через полчаса».

«Спасибо, — медленно проговорила я. — Спасибо вам большое».

Он вздохнул и снова зашелестел бумагами.

«Я, должно быть, спятил», — сказал он, нервно усмехаясь.

«Нет, — сказала я. — Вы просто помогаете женщине, которой больше некому помочь, вот и все».

«Несчастные женщины всегда выводили меня из равновесия, — улыбнулся он. — Значит, через полчаса».

«Но вы придете?»

«Да, — твердо сказал он. — Приду».

Он пришел, правда, через сорок пять минут, и я уже думала, что он обманул меня. А когда он вошел, я решила, что у него плохие новости.

Он несколько секунд стоял у входа, разыскивая меня, а может, боясь, что кто-нибудь увидит его вместе со мной и у него будут неприятности. Потом он подошел и сел за мой столик.

«Деньги в банке, — сказал он. — Большая их часть, около трех тысяч долларов».

«Слава Богу!» — воскликнула я.

«Это хорошая новость. Но и плохая: счет открыт только на его имя».

«Конечно, он не даст мне и взглянуть на эту новую книжку. Думает, что этим он вывел меня из игры».

«Знаете, — сказал он, с опаской осматриваясь по сторонам, — большинство женщин подписывают любую бумагу, которую им дают мужья».

«Я — не большинство», — сказала я.

«Я заметил. Во всяком случае, я выполнил вашу просьбу и должен идти. Надеюсь, мы с вами еще выпьем кофе».

«Что-то я в этом сомневаюсь», — сказала я.

«По правде говоря, я тоже», — сказал он и пожал мне руку, словно я была мужчиной, — похоже, с его стороны это был комплимент. Он ушел, и официантка спросила, не хочу ли я еще кофе. Я сказала: «Нет, спасибо, у меня и так болит желудок». Он действительно болел, только не от кофе.

Человек всегда находит что-то хорошее, даже в самом поганом положении, и, возвращаясь домой, я была рада хоть тому, что смогла все разузнать. И рада, что не сказала Селене, — она могла бы проболтаться подружкам, и это каким-нибудь образом дошло бы до Джо. А еще она могла вдруг отказаться ехать. От пятнадцатилетней девчонки можно ожидать всего.

У меня были радости, но не было идей. Мы оказались на мели: наша с Джо наличность, лежащая в супнице, составляла всего сорок восемь долларов. И я не могла просто взять детей и уехать куда глаза глядят, оставив Джо спокойно тратить украденные деньги. Из них по меньшей мере две с половиной тысячи было моих — я заработала их, драя полы в чужих домах и развешивая простыни этой стервы Веры Донован — шесть прищепок, а не четыре! — все лето подряд.

Мы с детьми все равно должны были уехать, но с деньгами. Стоя на пароме и глядя, как между ним и берегом увеличивается полоска воды, я думала, что должна выколотить из него эти деньги. Я не знала только, как.

Жизнь шла своим чередом. Со стороны могло показаться, что ничего не изменилось. Но для меня той осенью все было по-другому. Самое главное — мне не нужен был больше третий глаз; ко времени, когда Маленький Пит снял с окна ведьму, я уже видела все, что нужно, двумя глазами.

Например то, как Джо похабно, по-свинячьи смотрел на Селену в ночной рубашке или ощупывал глазами ее зад, когда она мыла пол. Как она обходила его стороной, проходя мимо его кресла к себе в комнату, как она старалась не дотронуться до его руки, передавая ему тарелку с супом. Сердце у меня сжималось от боли и гнева, и долгие дни после этого я чувствовала отзвуки этой боли. Он ведь был ее отец, в ее жилах текла его кровь, у нее были его темные ирландские волосы и тонкие пальцы, но он весь подбирался, как волк, когда тесемка рубашки сползала с ее плеча.

Я видела, как смотрел на это Джо-младший, и как с ним обращался отец. Помню, как он принес однажды домой сочинение о президенте Рузвельте, за которое в школе ему поставили высший балл. Учительница еще написала на обложке тетради, что впервые за двадцать лет поставила такую оценку и думает, что это сочинение вполне можно напечатать в газете. Я спросила Джо-младшего, в какую газету он думает его послать, но он только покачал головой и усмехнулся. Не понравилась мне эта усмешка.

«И терпеть его хамство еще полгода? — спросил он. — Ты что, не помнишь, как он называл его «Франклин Делано Срузвельт?»

Я так и вижу, Энди, как он стоит на крыльце, засунув руки в карманы, двенадцать лет, но уже шести футов ростом, и смотрит на меня, а я держу в руках его сочинение. Он чуть-чуть улыбался, без радости, без смеха. Это была улыбка его отца, но я ему об этом не сказала.

«Из всех президентов отец больше всех ненавидит Рузвельта, — сказал он. — Поэтому я о нем и писал. А сейчас я сожгу его в печке».

«Не вздумай, Джо, — сказала я, — если не хочешь получить сперва от меня».

Он пожал плечами — тоже точь-в-точь как его отец, с деланным безразличием.

«Ладно. Только ему не показывай».

Я пообещала, и он побежал играть в мяч со своим другом Рэнди Гигером. Я смотрела на него и думала о его высшем балле и том, что он написал именно про того президента, которого ненавидит отец.

Еще был Маленький Пит, который оттопыривал губы и называл всех засранцами, и каждые три дня с кем-нибудь дрался. Однажды меня вызвали в школу из-за того, что он до крови разбил одному мальчику лоб. В тот вечер отец сказал ему: «Ничего, в следующий раз будет знать, верно, Пит?» Я видела, как у парня загорелись глаза, и как ласково отец уложил его спать. Я видела и замечала той осенью все, кроме главного — как избавиться от него.

И знаете, кто в конце концов подсказал мне ответ? Вера Донован. И она одна знала, что я сделала, — до сегодняшнего дня. И она одна смогла дать мне ответ.

Все пятидесятые Донованы — вернее, Вера с детьми, — как и все дачники, жили на острове только летом. Они приезжали на День Памяти и уезжали на День Труда. Не знаю, можно ли проверять по ним часы, но уж календарь наверняка. После их отъезда целая бригада мыла и чистила дом от носа до кормы, застилала постели, собирала игрушки и относила в подвал коробки с детскими играми — к 60-му году их накопилось там штук триста. С уборкой можно было не спешить, потому что до Дня Памяти они не появлялись.

Конечно, были и исключения: в год рождения Маленького Пита они явились на День Благодарения, когда дом насквозь промерз, и еще как-то приезжали на Рождество. Помню, их дети приглашали к себе Селену с Джо-младшим, и Селена вернулась домой вся раскрасневшаяся, с глазами, блестящими, как алмазы. Ей было тогда лет восемь или девять, но впечатлений хватило надолго.

Так что они были типичными дачниками, но потом Вера перебралась сюда и стала такой же островитянкой, как я, а может, и больше.

В 61-м все началось так же, хотя ее муж годом раньше погиб в автокатастрофе, — они с детьми приехали на День Памяти, и Вера начала вязать, курить, собирать ракушки и устраивать коктейли, которые начинались в пять, а заканчивались в полдесятого. Но что-то все-таки изменилось. Дети были непривычно тихими и грустными, должно быть, вспоминали отца. Вскоре после четвертого июля у них случилась какая-то ссора с матерью, а на следующий день они уехали. Хмырь отвез их на моторной лодке, и с тех пор я их не видела. А Вера осталась, хотя ей было нелегко и одиноко. Тем летом она выгнала с полдюжины служанок, и, когда «Принцесса» увозила ее, я подумала: вряд ли она еще появится здесь.

Но я плохо знала Веру Донован. Она нарисовалась аккурат на День Памяти в 62-м и прожила на острове до самого Дня Труда. Она приехала одна, много пила и курила, никому не сказала доброго слова, но так же собирала ракушки на берегу. Как-то она сказала мне, что Дональд с Хельгой, быть может, приедут в конце июля в Пайнвуд (так они называли свой дом, ты это знаешь, Энди, а Нэнси, наверное, нет), но они не приехали.

Начиная с 62-го она стала уезжать с острова все позже. В том году она позвонила мне в середине октября и велела снять чехлы с мебели и привести дом в порядок. «Теперь ты будешь чаще видеть меня, Долорес, — сказала она. — Может быть чаще, чем тебе хочется. И может быть, детей тоже». Но тут что-то в ее голосе подсказало мне, что это вряд ли.

Она приехала, пожила три дня — хмырь приехал с ней и жил в домике за гаражом, — и уехала, а в конце ноября приехала снова. Детей с ней опять не было, но она сказала, что, может быть, они еще приедут.

Я опять готовилась к ее приезду, пылесосила ковры и застилала кровати, думая только о том, как мне быть с деньгами моих детей. Со времени моего визита в банк прошел целый месяц, и весь этот месяц я не знала покоя. Я не могла есть, плохо спала, забывала менять белье. Мои мысли все время крутились вокруг того, что Джо сделал с Селеной и как он забрал деньги из банка. Я заставляла себя не думать об этом — и не могла. Даже когда я думала о другом, какая-нибудь мелочь обязательно возвращала меня все к тому же. Наверное, именно поэтому я и рассказала в конце концов обо всем Вере.

Я не хотела этого делать: она и раньше заботилась только о своих проблемах, а теперь, после смерти мужа и размолвки с детьми, ей и вовсе было не до меня. Но в тот день, когда это случилось, настроение у меня вдруг изменилось.

Она сидела на кухне и читала какую-то вырезку из «Бостон глоб».

«Смотри, Долорес, — сказала она, — если нам повезет с погодой, то следующим летом мы увидим кое-что интересное».

Я до сих пор помню заголовок той статьи, потому что, когда я его прочитала, во мне словно что-то перевернулось. «Полное затмение закроет небо Новой Англии будущим летом». Там была и маленькая карта, показывающая, какая часть Мэна попадет в зону затмения, и Вера красным карандашом отметила на ней Высокий.

«Следующее будет только через сто лет, — сказала она. — Наши правнуки увидят его, Долорес, но это еще не скоро, поэтому лучше нам посмотреть на это».

«Может, в этот день будет лить как из ведра», — ответила я рассеянно — я думала, она издевается надо мной в том мрачном настроении, в каком пребывала после смерти мужа. Но она рассмеялась и пошла наверх, напевая что-то под нос. Я, помню, удивилась этому.

Часа через два я поднялась к ней застилать постель, где она позже столько времени провела беспомощная. Она сидела в кресле у окна, вязала и все еще напевала. Печка горела, но комната еще не прогрелась как следует — эти большие дома ужасно медленно прогреваются, — и на плечах у нее была ее розовая шаль. Дул резкий ветер с запада, и в окно время от времени брызгали капли дождя. Выглянув в окно, я увидела отблески света на стенке гаража — хмырь сидел у себя и дрых, как клоп в норке.

Я расправляла углы простыни и думала о Джо и о детях, и моя нижняя губа дрожала все сильней. Потом начала дрожать и верхняя. Потом глаза мои наполнились слезами, я села на кровать и заплакала.

Нет.

По правде говоря, я не заплакала — я закрыла лицо платком и завыла, думая о том, как это глупо, что я тут сижу, и как я устала и хочу спать. Не знаю, сколько времени я сидела так и выла, но когда я закончила, платок был весь мокрый, а нос хлюпал так, что я еле могла дышать. Я боялась убрать платок и увидеть, как Вера смотрит на меня и говорит: «Кончай спектакль, Долорес. Ты получишь расчет в среду. Кенопенски — так звали хмыря, вспомнила, — привезет тебе деньги». Это было бы на нее похоже. Но все случилось совсем не так. Поведение Веры трудно было предсказать даже тогда, когда мозги у нее были на месте.

Когда я наконец отняла платок от глаз, она сидела со своим вязаньем и смотрела на меня, как на какую-то редкостную букашку. Я помню, что на лбу и щеках ее плясали тени от дождевых струй.

«Долорес, — сказала она, — расскажи, что еще сногсшибательного выкинула та скотина в человеческом облике, с которой ты живешь».

Какое-то время я не понимала, о чем она говорит. Потом при слове «сногсшибательного» мне вспомнилось, как Джо ударил меня поленом, а я ударила его кувшином, и тут же все встало на свои места. Я вдруг начала хохотать и хохотала почти так же неудержимо, как раньше плакала. Я поняла, что она решила, что я опять беременна, и сама мысль о том, что я могла бы позволить себе заиметь ребенка от Джо теперь, заставляла меня хохотать как безумную.

Вера посмотрела на меня, потом снова принялась вязать, опять что-то напевая. Как будто то, что ее домоправительница сидит на ее кровати и хохочет, как гиена, было самым нормальным делом. Если так, то у Донованов в Балтиморе была странная прислуга.

Потом смех опять перешел в слезы, как дождь иногда переходит зимой в снег, когда ветер меняет направление. Потом все прекратилось, и я осталась сидеть на кровати, ощущая стыд… но и облегчение тоже.

«Извините меня, миссис Донован», — сказала я.

«Вера».

«Прошу прощения?» — не поняла я.

«Вера, — повторила она. — Я предпочитаю, чтобы женщины, устраивающие истерики на моей кровати, звали меня по имени».

«Не знаю, что на меня нашло», — сказала я.

«Я думаю, знаешь. Иди умойся, а то тебя будто окунули в чан с кипятком. Можешь воспользоваться моей ванной».

Я пошла в ванную и пробыла там долго. По правде говоря, я боялась идти назад. Я уже не думала, что она выгонит меня, раз она велела звать себя по имени, но не знала, что она собирается делать. Она могла быть жестокой, наверное, вы это уже поняли, и могла издеваться над людьми.

«Ты что, утонула там?» — окликнула она, и это значило, что пора выходить. Я вытерла лицо и вернулась в спальню. Я начала извиняться, но она махнула рукой и продолжала разглядывать меня, как букашку.

«Знаешь, ты меня удивила, — призналась она, — все эти годы не подозревала, что ты умеешь плакать. Я думала, что ты из камня».

Я пробормотала что-то об усталости и головной боли.

«Это я вижу, — сказала она. — Но кое-чего я не вижу, и ты должна мне об этом рассказать. Я думала, это ребенок».

«Нет, мэм», — и черт меня побери, если я не выложила ей тут же на месте всю историю. Приходилось следить за собой, а то бы я снова оказалась на ее постели с платком у глаз. Никогда не думала, что расскажу это именно Вере Донован с ее деньгами, с домом в Балтиморе и с ее хмырем, который был при ней не только шофером, но я это сделала, и под конец на сердце у меня стало немножко легче.

«Вот и все, — закончила я. — Теперь я не знаю, что делать с этим сукиным сыном. Думаю, придется взять детей, уехать и как-то перебиваться — вы знаете, я не боюсь тяжелой работы, — но я не хочу оставлять ему эти деньги и не могу простить ему это».

«Простить что?» — осведомилась она. Она уже почти довязала свой платок — никогда не видела таких быстрых пальцев.

«Он хотел изнасиловать свою родную дочь, — сказала я. — Он запугал ее так, что она никогда от этого не отойдет, а потом наградил себя за хорошую работу тремя тысячами долларов. Вот чего я ему не прощу».

«Да?» — спросила она, ее спицы легонько щелкали, и дождь барабанил по стеклу, и его серые струи отбрасывали тень на ее лоб и щеки, похожую на серые морщины. При виде всего этого я припомнила сказку, которую рассказывала бабушка, — о трех небесных сестрах, которые прядут нить нашей жизни: одна мотает, одна держит, а еще одна обрывает, когда придет срок. Последнюю вроде бы звали Атропос, и это имя вызывало у меня дрожь.

«Да, — сказала я, — но я не знаю, как с ним расквитаться за это».

Клик-клик-клик. Перед ней стояла чашка чая, и она прервалась, чтобы сделать глоток. Потом наступили времена, когда она пыталась пить чай правым ухом, но в 62-м она была еще острой, как бритва моего отца. Когда она смотрела на меня, ее глаза, казалось, видели насквозь.

«И что в этом хуже всего, Долорес? — спросила она наконец, отставляя чашку и опять принимаясь за вязанье. — Не для Селены или для мальчиков, а для тебя?»

«Этот сукин сын смеется надо мной, — сказала я. — Вот что больше всего меня бесит. Он знал, что я пойду в банк и что я найду там, и смеялся надо мной».

«Может, тебе это кажется», — сказала она.

«Какое мне дело? Я чувствую так».

«Да, — согласилась она, — чувство важнее всего. Я согласна. Продолжай, Долорес».

Что значит «продолжай»? Я рассказала ей все. Но нет, не все — что-то еще вылезало, как чертик из коробочки.

«Он не смеялся бы так, — сказала я, — если бы знал, что пару раз я чуть не остановила его часы».

Она спокойно смотрела на меня. Тени продолжали плясать по ее лицу и мешали видеть глаза, и я опять подумала о тех трех сестрах.

«Я боюсь, — сказала я, — не его, а себя. Если я поскорее не увезу отсюда детей, случится что-то плохое. Я это знаю. Внутри меня сидит такая штука и давит на меня».

«Это глаз? — спросила она спокойно, и меня как холодом сковало. Как будто она пробила дырку в моем черепе и заглянула прямо в мои мысли. — Что-то вроде глаза?»

«Откуда вы знаете?» — прошептала я, вся дрожа.

«Знаю, — она начала вязать новый ряд. — Я все про это знаю, Долорес».

«Ну вот… я могу забыть про деньги и про все… и делать это».

«Чушь, — сказала она, и ее спицы мелькали, клик-клик-клик. — Мужья умирают каждый день, Долорес. Может, один из них умер прямо сейчас, пока мы тут с тобой говорим. Умирают и оставляют свои деньги женам, — она довязала ряд и посмотрела на меня, но я по-прежнему не видела ее глаз из-за теней, которые вились по ее лицу, как змеи. — Я-то это знаю. Посмотри, что со мной произошло».

Я молчала. Мой язык прилип к нёбу, как пережаренная котлета к сковороде.

«Несчастный случай, — произнесла она наставительно, — иногда лучший друг женщины».

«Что это значит?» — смогла я кое-как прошептать.

«Да что угодно, — сказала она и улыбнулась. Нет, Энди, ухмыльнулась, и от этой ухмылки у меня мороз прошел по коже. — Просто помни, что твое — это твое, а его — тоже твое. Если он попадет в катастрофу, его деньги станут твоими. На этот счет в нашей великой стране есть закон».

Тени пропали, и я наконец смогла заглянуть ей в глаза. То, что я увидела, заставило меня отвернуться. Снаружи Вера была холодна, как кусок льда, но внутри у нее было горячее, чем в центре лесного пожара. Чересчур горячо, чтобы долго на это смотреть.

«Закон — хорошая штука, Долорес, — сказала она. — И то, что скотина в человеческом обличье может попасть в катастрофу, — тоже не так уж плохо».

«Вы говорите…» — начала я, уже чуть громче.

«Я ничего не говорю, — перебила она. В те времена, когда Вера решала закончить разговор, она захлопывала его, как книжку. Она положила вязанье в корзину и встала. — Хотя вот что я скажу: ты никогда не застелешь постель, пока будешь сидеть на ней. Я сейчас спущусь и приготовлю чай. Когда закончишь, спускайся и попробуешь яблочного пирога, который я привезла с материка. Если тебе повезет, добавлю еще ванильного крема».

«Хорошо», — сказала я. В голове у меня все кружилось, но кусок пирога показался мне как раз тем, что мне нужно. Впервые за последние недели я чувствовала настоящий голод.

Вера дошла до двери, потом повернулась ко мне.

«Мне не жаль тебя, Долорес, — сказала она. — Ты не сказала мне, что беременна, когда устраивалась на работу, а ведь ты была. Я вычислила это. Сколько было к тому времени, три месяца?»

«Шесть недель, — поправила я шепотом. — Селена родилась чуть раньше».

«И что в таких случаях делают разумные девушки на Высоком острове? Конечно, скрывают все. Этому тебя мать научила? Плохо, что она не научила тебя вот чему: хныканье не спасет твою дочь от этого вонючего старого козла и не вернет твоих денег. Но мужчины, особенно пьющие, часто попадают в катастрофы. Они падают с лестницы, засыпают в ванне или влетают в дерево на своем «БМВ», когда спешат домой из Арлингтон-Хайтс от любовницы».

С этими словами она вышла и закрыла дверь. Я застилала постель и думала о том, что она сказала… о том, что не так плохо, когда скотина попадает в катастрофу. Я начинала видеть то решение, которое было прямо передо мной, и разглядела бы его сразу же, если бы мои мысли не метались в панике, как воробьи на чердаке.

Но когда мы попили чай и я проводила ее наверх, кое-что в моей голове прояснилось. Я хотела расквитаться с Джо, хотела отобрать деньги моих детей. Если бы он попал в какую-нибудь катастрофу, это было бы то, что надо. Деньги, которые я не могу получить, пока он жив, вернулись бы ко мне. Он оказался хитрее, чем я думала, но одного он не учел — что он может когда-нибудь умереть.

И все перейдет ко мне как к его жене.

Когда я вечером покинула Пайнвуд, дождь уже кончился, и я шла медленно. Где-то на полпути я вспомнила про старый колодец за деревянным сараем.

Когда пришла, дома никого не было — мальчишки где-то играли, а Селена помогала миссис Девере в прачечной — знаете, она той осенью перестирала все белье в гостинице. Где Джо, я не знала и не хотела знать. Грузовика его не было, и, учитывая грохот, с каким он ездил, я узнала бы о его возвращении.

Я постояла минуту, глядя на записку, оставленную Селеной. Странно, от каких мелочей зависит то, что мы делаем. Даже сейчас я не уверена, хотела ли я тогда убить Джо. Да, я пошла смотреть этот колодец, но это была скорее игра, как у детей. Если бы не эта записка Селены, я могла бы не сделать этого и… кто знает, что тогда было бы. Но Селена этого не узнала и не узнает.

Записка была такая: «Мама, я пошла к миссис Девере с Синди Бебкок помочь со стиркой — у них сейчас много постояльцев, а ты знаешь про ее артрит. Она очень меня просила. Вернусь к ужину. Целую».

Я знала, что за это она получит всего долларов шесть или семь, но знала и то, что она была бы рада работать и бесплатно, лишь бы уйти из дома, и с радостью устроиться в гостиницу горничной, если будет такая возможность. Деньги есть деньги, даже на нашем острове, и, конечно, миссис Девере возьмет ее на работу — Селена никогда не ленилась и не боялась запачкать руки.

Иными словами, она была такой же, как я в ее возрасте, а поглядите на меня сейчас — ведьма с согнутой спиной, вечно глотающая анальгин от болей в спине. В пятнадцать лет Селена еще не знала этого, как и я в свое время, но я не хотела, чтобы она шла по моему пути. Я читала ее записку снова и снова и думала, что не допущу этого, даже если мне придется умереть. Но я надеялась, что с нас хватит и смерти Джо.

Я положила записку на стол и надела резиновые сапоги. Потом пошла к белому камню, где мы с Селеной сидели после моего разговора с Джо. Дождь прекратился, но с кустов смородины все еще стекала вода, и в ветвях повисли дождевые капли. Они были похожи на бриллианты Веры Донован, только поменьше.

Эти заросли тянулись на пол-акра, и я была рада, что на мне сапоги и ветровка, — из-за сырости и из-за убийственных колючек. В конце 40-х там росли цветы и кое-какие овощи, но спустя шесть лет после того, как мы переехали в этот дом — его оставил Джо его покойный дядя Фредди, — колодец высох, и все это погибло. Джо пригласил Питера Дойона, и тот вырыл новый колодец с западной стороны дома.

Колючки цеплялись за мою куртку, но я шла вперед, разыскивая глазами дощатую крышку старого колодца. Я порезала руки в трех или четырех местах, и пришлось опустить рукава.

Наконец я нашла эту чертову штуку, едва не свалившись в нее. Я наступила на что-то, полускрытое травой, раздался треск, и я отпрянула прежде, чем доска провалилась вниз. Если бы я упала вперед, крышка бы не выдержала.

Я опустилась на корточки, заслоняясь рукой от проклятых колючек, и стала рассматривать колодец. Крышка была футов четырех в поперечнике; доски уже все побелели и прогнили.

На ощупь они были, как лакричный корень. Доска, на которую я наступила, сломалась и почти раскололась. Тогда я весила сто двадцать, а Джо фунтов на пятьдесят больше.

В кармане у меня был платок. Я повязала им верхушку ближайшего к колодцу куста, чтобы потом отыскать его. После этого я пошла к дому. Той ночью я спала как убитая и не видела страшных снов впервые с того дня, когда узнала от Селены, что с ней сделал ее отец.

Это было в конце ноября, и я долго ничего не предпринимала. Не знаю, стоит ли вам говорить, но я скажу: если бы с ним что-то случилось сразу после нашей беседы на пароме, Селена обязательно заподозрила бы меня. А ведь часть ее все еще любила его и, может быть, и сейчас любит. Я боялась того, что она подумает обо мне… и о себе. Может быть, так и случилось. Не знаю. Неважно.

Поэтому я тянула время, что всегда было для меня самым тяжелым. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Временами я спрашивала Селену: «Хорошо ли ведет себя папа?» — и мы обе понимали, что это значит. Она всегда отвечала «да», и я была рада, потому что иначе мне пришлось бы действовать прямо тогда, наплевав на последствия.

После Рождества, в начале 63-го, у меня появились и другие поводы для беспокойства. Во-первых, деньги. Каждый день я думала, не начал ли он их тратить. Триста долларов он спустил, кто помешает ему взяться за остальные? Не могу передать, как я охотилась за его новыми книжками, но нигде не могла их найти. Все, что я могла, — это смотреть, как он то притаскивает домой новую электропилу, то является с дорогими часами на руке, и надеяться, что он еще не спустил деньги в своих воскресных покерных играх в Бангоре. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной.

Потом нужно было решить, где и как делать это… если я вообще решусь это сделать. Идея использовать старый колодец оставалась; вопрос был в том, как сохранить это в тайне. Это в кино люди умирают быстро и чисто, а жизнь совсем не похожа на кино — это я знала еще тридцать лет назад.

Допустим, он свалился туда и начал кричать. Остров тогда не был так застроен, как сейчас, но у нас было трое соседей по Ист-лэйн — Кэроны, Лэнгиллы и Джоландеры. Они могли и не услышать этих криков сквозь смородину… но могли и услышать, если ветер будет дуть в нужную сторону. Кроме того, по Ист-лэйн уже тогда ездили машины, немного, но вполне достаточно, чтобы беспокоить женщину, думающую о том, о чем думала я.

Я уже почти не думала трогать колодец, когда ответ пришел сам собой. И его опять подсказала мне Вера.

Она ждала затмения, вот в чем дело. Она приезжала чуть ли не каждую неделю и регулярно привозила вырезки из разных местных газет и из журналов вроде «Сайнтифик Америкэн».

Еще она волновалась потому, что считала, что затмение обязательно приведет в Пайнвуд Дональда и Хельгу, — она говорила мне об этом снова и снова. К середине мая, когда уже совсем потеплело, она и не вспоминала про Балтимор, а была озабочена этим чертовым затмением. В шкафу у нее были четыре камеры, три из них уже на штативах, да еще восемь пар специальных темных очков, перископы и еще какие-то непонятные приборы.

Потом, в конце мая, я пришла к ней и увидела на столе вырезку из нашей газетки: «Гостиница предлагает постояльцам все для наблюдений затмения». На фотографии Джимми Гэньон и Харли Фокс сколачивали какую-то трибуну на крыше гостиницы — она тогда была такая же плоская, как сейчас. И знаете что? Во мне опять что-то сдвинулось, как тогда, когда я увидела первую статью о затмении на том же столе.

В заметке говорилось, что владельцы гостиницы хотят оборудовать на крыше что-то наподобие обсерватории, и что крыша будет для этого «специально перестроена» (смешно подумать, что Джимми и Харли могут что-нибудь перестроить), и что планируется продать триста пятьдесят особых «мест для наблюдения затмения», причем преимущество предоставлялось постояльцам гостиницы. Цена была скромной — два доллара, — но наверняка они хотели выгадать за счет бара и закусок.

Я еще читала статью, когда вошла Вера. Я не слышала этого и, когда она заговорила, подпрыгнула фута на два.

«Ну, Долорес, — сказала она, — что ты выбираешь? Крышу гостиницы или «Принцессу острова»?

«А при чем тут «Принцесса»?» — удивилась я.

«Я сняла ее на весь день затмения».

«Не может быть!» — воскликнула я, хотя знала, что Вера не бросает слов на ветер. Но снять такую громадину, как паром…

«Может, — сказала она. — Это стоило мне немало, пришлось оплатить все рейсы за день, но я это сделала. И если ты выберешь паром, можешь располагать всеми напитками на борту, — и, поглядев на меня прищуренными глазами, добавила: — Твоему мужу это бы подошло, как тебе кажется?»

«Господи, Вера, — ахнула я, — ну зачем вам паром? — ее имя все еще застревало у меня во рту, но она тогда не шутила и не собиралась возвращаться к «миссис Донован». — То есть я знаю, как вы интересуетесь этим затмением, но вы могли бы снять лодку почти такой же величины и вдвое дешевле».

Она, пожав плечами, поглядела на меня тем самым своим взглядом «поцелуй-мой-нижний-профиль».

«Я сделала это потому, что люблю эту дыру, — сказала она. — Этот остров — мое самое любимое место на земле, ты это знаешь, Долорес?»

Да, я знала это и молча кивнула головой.

«Конечно, знаешь. И именно «Принцесса» всегда привозила меня сюда — старая толстая «Принцесса». Я объявила, что там может с удобством разместиться четыреста человек, на пятьдесят больше, чем на крыше гостиницы, и все, кто хочет, могут поехать со мной и с детьми, — она улыбнулась, и это была улыбка девочки, которая рада жизни и хочет радовать других. — И знаешь еще что, Долорес?»

«Не знаю».

«Можешь свободно… — тут она прервалась и с тревогой посмотрела на меня, — Долорес, ты в порядке?»

Но я ничего не ответила. Передо мной предстала жуткая картина: плоская крыша гостиницы, забитая людьми с задранными вверх головами, и у берега — черная громадина «Принцессы», тоже заполненная народом, и все смотрят вверх, на большой черный диск, окруженный огнем. Картина правда была жуткая, но я думала не о ней. Я думала об остальной части острова.

«Долорес? — повторила она, положив мне руку на плечо. — Тебе что, плохо? Сядь сюда, я принесу стакан воды».

Мне не было плохо, но легкую слабость я чувствовала, поэтому послушно села, куда она сказала… вернее, чуть не упала, потому что колени у меня были словно резиновые. Я смотрела, как она несет мне воду, и считала. Если сложить тех, кто полезет на крышу гостиницы, и тех, кто поплывет на «Принцессе», получится семьсот пятьдесят человек. Это были не все, кто живет на острове в середине июля, но почти все. А остальные, скорее всего, будут наблюдать затмение на пляже и на пристани.

Вера принесла воду, и я выпила ее залпом. Она выглядела обеспокоенной.

«Ты правда в порядке, Долорес? — спросила она. — Может, хочешь лечь?»

«Нет, спасибо, — ответила я. — Так, легкая слабость».

Наверное, слабость всегда появляется, когда окончательно решаешься на убийство собственного мужа.

Часа через три, когда все было вымыто, ужин сварен (ужинала она всегда одна — она могла делить с хмырем постель, но не стол), а купленные продукты разложены по местам, я собралась уходить. Вера сидела за столом в кухне, разгадывая кроссворд в газете.

«Подумай насчет парома, Долорес, — снова сказала она. — На море будет гораздо уютнее, чем на твоей раскаленной крыше».

«Спасибо вам, Вера, — сказала я, — но, раз уж мне выпадет выходной, я лучше проведу его дома».

«Ты не обидишься, если я скажу, что это глупо?» — спросила она, все так же глядя на меня.

С каких это пор ты боишься меня обидеть, стерва? — подумала я, но, разумеется, ничего не сказала. Кроме того, она действительно выглядела озабоченной, когда решила, что мне плохо, хотя может быть, только из-за того, что она боялась, что я залью кровью из носа пол на кухне.

«Нет, Вера, — ответила я. — Глупо и глупо. Я вообще глупа как пробка».

«Разве? — она как-то странно подмигнула. — Иногда я так и думаю… А иногда мне кажется, что я ошибаюсь».

Я попрощалась и пошла домой, снова и снова думая о своей идее и ища в ней слабые места. Их не было — помешать мог только случай. Случай, конечно, много значит, но если о нем все время думать, вообще ничего не сделаешь. К тому же, если что-то будет не так, я всегда могу пойти на попятный.

Прошел май с Днем Памяти, и начались школьные каникулы. Я уже готовилась спорить с Селеной по поводу ее работы в гостинице, но тут подвернулся прекрасный случай. К нам как-то пришел преподобный Хафф — он еще тогда был методистским священником — и сказал, что методистскому лагерю в Уинтропе требуются две девушки-вожатые, хорошо умеющие плавать. Что ж, Селена и Таня Кэрон плавали как рыбы, и преподобный это знал. Короче, через неделю мы с Мелиссой Кэрон махали платками нашим девочкам, уплывающим на «Принцессе», и плакали, как дуры. Селена надела розовый дорожный костюм, и я впервые увидела, что она совсем взрослая. Это расстроило меня тогда, и до сих пор тяжело вспоминать.

Есть у кого-нибудь платок?

Спасибо, Нэнси. Так о чем это я?

Ах, да.

Селена уехала; оставались мальчишки. Я попросила Джо позвонить его сестре в Нью-Глостер и попросить ее с мужем принять их на июль, как уже бывало пару раз, когда парни были помладше. Я боялась, что Джо не захочет расставаться с Маленьким Питом, но он, наверное, представил, как дома будет тихо, и ему это понравилось.

Алисия Форберт — так звали его сестру — сказала, что они будут рады видеть детей. Джек Форберт, похоже, был не так рад, но всем заправляла Алисия, и вопрос решился.

Проблема была в том, что ни Джо-младший, ни Маленький Пит не хотели уезжать. Я их не винила: мальчики Форбертов были уже тинейджеры и не очень-то возились с такой мелкотой. Но меня такие вещи остановить не могли. В итоге я просто надавила на них. Джо-младший сопротивлялся чуть дольше, пока я не сказала ему: «Подумай, это же отдых от твоего отца». Печально, что приходилось убеждать детей таким образом.

А потом они и сами были рады уехать — Джо после четвертого июля пил все больше, и даже Маленький Пит не находил его в таком состоянии очень уж привлекательным. Его пьянство меня не очень беспокоило; я ему даже помогала.

Когда он в первый раз открыл кухонный шкаф и обнаружил там непочатую бутыль виски, он прямо остолбенел — я думала, он упадет в обморок. Но потом он уже не задавал вопросов, а только пил. С четвертого июля до дня своей смерти Джо Сент-Джордж большую часть времени был под мухой, а в таком состоянии мужчину ничего не интересует.

Однако неделя до отъезда мальчишек была для меня не очень-то приятной. Я уходила утром к Вере, когда он валялся на кровати, храпел и вонял, как гнилой сыр. Приходила я в два или в три, и он торчал на веранде (он перетащил туда любимое кресло), читал «Америкэн» и прихлебывал виски прямо из бутылки. Он пил всегда один, мой Джо был не из тех, кого называют «душа нараспашку».

В «Америкэн» тоже писали о затмении, но, похоже, Джо всегда плохо понимал, что читал. Его волновали только коммунисты, участники маршей протеста («ниггеры из автобусов», как он их называл) и чертов католик в Белом доме. Узнай он тогда, что случится с Кеннеди через четыре месяца, он умер бы счастливым, этот подонок.

Я сидела возле него и слушала, как он рассуждает о прочитанном. Я хотела, чтобы он привык к моему обществу, когда я дома, но черт меня побери, если это было легко. Даже от выпивки он не сделался добрее, хотя с некоторыми это бывает.

По мере приближения великого дня я уходила от Веры все с большим облегчением, хотя дома меня ждал только пьяный вонючий муж. Она совсем спятила — металась по дому, все время проверяла свои приборы для наблюдения и звонила разным людям, приглашая их прокатиться вместе с ней на пароме.

В июне под моим началом было шесть девушек, а после Четвертого июля их стало восемь — такого количества дом Донованов еще не видел. Они вымыли и отчистили каждый уголок так, что все сияло, и застелили все до одной кровати. Пришлось даже поставить еще кровати в солярии и на веранде второго этажа. Она ожидала в день затмения человек двадцать гостей с материка, носилась повсюду, выкрикивая указания, и была совершенно счастлива.

Потом, сразу после того как мальчишки собрались и уехали к тете Алисии и дяде Джеку, ее хорошее настроение вдруг улетучилось. Или, скорее, лопнуло, как воздушный шарик. Только что она глядела весело и что-то напевала, а на другой день как-то сгорбилась, и в глазах ее опять появился тот взгляд, с каким она приехала на остров после смерти мужа. В тот день она уволила двух девушек — одна стояла на пуфике, моя окно в гостиной, другая болтала на кухне с рассыльным и смеялась. Эта другая даже заплакала, когда это случилось. Она сказала Вере, что училась с этим парнем в школе и не видела его с тех пор, сказала, что просит простить ее и не выгонять, иначе мать устроит ей взбучку.

Веру это ничуть не проняло.

«Есть и хорошие стороны, дорогая, — сказала она ледяным тоном. — Мать будет тебя ругать, зато ты хорошо посмеялась с этим парнем».

Девушка — ее звали Сандра Мэлкей — пошла прочь, повесив голову и рыдая во весь голос. Вера стояла в холле и притворялась, что смотрит в окно. У меня так и чесалась нога пнуть ее под задницу… но я ее и жалела. Я-то поняла, почему у нее испортилось настроение, — дети, которых она так ждала, не приехали, несмотря на паром и все прочие приманки. Может, у них были просто другие планы, как всегда у детей, но мне казалось, что размолвка между ними и матерью продолжалась.

Настроение Веры улучшилось, когда начали приезжать гости, но я все равно была рада, уходя каждый день домой, а во вторник она уволила еще одну девушку, Карин Джоландер, которая выбросила треснутую тарелку. Карин не плакала, уходя по дороге, но смотреть на нее было тяжко.

Видно, тогда я была на взводе, потому что, как только Карин ушла, я пошла разыскивать Веру. Она бродила по саду в своей соломенной шляпе и срезала розы так свирепо, как будто была не Верой Донован, а мадам Дюфарж, отрезающей головы.

Я подошла прямо к ней и сказала:

«Зря вы уволили эту девушку».

Она выпрямилась и смерила меня взглядом благородной девицы.

«Ты так думаешь? Рада услышать твое мнение, Долорес. Знаешь, каждый вечер, ложась спать, я так и спрашиваю себя: «Что бы сказала об этом Долорес Сент-Джордж?» Просто уснуть не могу».

Это меня еще больше взбесило.

«Долорес Сент-Джордж думает, — сказала я, — что она никогда не стала бы вымещать свои обиды на беззащитных людях. Она не такая стерва».

Челюсть ее отвалилась, как будто я открутила держащие ее болты. Похоже, она так удивилась, что даже не заметила моего испуга. Ноги у меня так дрожали, что я еле дошла до кухни, чтобы посидеть там и подумать. Я наблюдала в окошко над раковиной, как она продолжала срезать розы, и они падали в ее корзину, как мертвые солдаты с окровавленными головами.

Я уже собралась уходить, когда она захотела поговорить со мной. Душа у меня ушла в пятки — я не сомневалась, что она мне скажет, что не нуждается больше в моих услугах, в последний раз посмотрит на меня этим своим «поцелуй-мой-нижний-профиль» взглядом, и я пойду себе по дороге, как те девушки. Конечно, я бы почувствовала облегчение, но и обиду тоже. Меня никогда еще не выгоняли с работы. Короче, я собрала остатки сил и вошла в ее комнату.

Но когда я ее увидела, я поняла, что увольнять меня не собираются. Она смыла весь макияж, который был на ней утром, и похоже было, что она плакала. В руках она держала коричневый пакет, который и протянула мне.

«Что это?» — спросила я.

«Два бинокля и два рефлектора, — сказала она. — Я подумала, что вам с Джо может понадобиться. У меня, — она откашлялась и снова посмотрела на меня. Одно меня в ней восхищало — как она умела смотреть на людей, что бы она при этом ни говорила: — У меня остались лишние».

«Да? — спросила я. — Очень жаль».

Она отмахнулась и спросила, не собралась ли я ехать с ней на пароме.

«Нет, — сказала я. — Я посмотрю на это со своего крыльца вместе с Джо. А если он куда-нибудь провалится, пойду на Восточный мыс».

«Пусть провалится, — она смотрела на меня в упор. — Я хочу извиниться за сегодняшнее утро… и передай Мэйбл Джоландер, что я изменила свое решение».

Ей стоило немалого сказать такое, Энди, — ты не знал ее так хорошо, как я, и можешь мне не поверить, но ей это очень дорого стоило. По правде говоря, я в первый раз услышала, чтобы она извинялась.

«Передам, — сказала я. — Только это Карин, а не Мэйбл. Мэйбл работала у вас шесть лет назад, а сейчас она в Нью-Хэмпшире, в телефонной компании».

«Ну, Карин, — согласилась она. — Скажи ей, что я передумала, пусть возвращается. И больше ни слова об этом, Долорес. Ты поняла?»

«Да, — сказала я. — И спасибо за бинокли. Они нам очень пригодятся».

«Пожалуйста, — сказала она, и, когда я уже выходила, окликнула меня: — Долорес!»

Я обернулась, и она опять подмигнула мне, будто знала что-то такое, чего не должна была знать.

«Иногда приходится быть стервой, — сказала она. — Только так женщина может выжить».

И она закрыла дверь перед самым моим носом; но осторожно, а не захлопнула.

Ну вот, наступил день затмения, и я не могу рассказывать вам про него — а я собираюсь рассказать все — с сухим горлом. Я говорю уже два часа, и еще много осталось, поэтому говорю тебе, Энди, — доставай свою бутылку из стола, или на сегодня придется закончить.

Вот так-то лучше. Эй, куда ты столько льешь! Один глоток может прочистить трубу, а два забьют ее снова. Хватит.

Теперь можно и продолжать.

Вечером 19-го я легла спать вся больная, потому что по радио передали, что возможен дождь. Я столько думала обо всем этом, а про дождь даже не вспоминала. Потом я сказала себе: Долорес, ты зашла слишком далеко. Ты сделаешь это, даже если будет лить как из ведра. И я закрыла глаза и спокойно уснула.

Суббота, 20 июля 63-го года, была жаркой и облачной. Радио сказало, что дождя, по всей вероятности, не будет, но возможна сильная облачность, и шансы жителей побережья увидеть затмение примерно пятьдесят на пятьдесят.

Я чувствовала, что груз свалился с моих плеч, и, оставив свои тревоги, отправилась к Вере готовить прием, который она планировала. Неважно, что будет облачно, все равно все будут торчать на крыше или на пароме, пытаясь разглядеть между облаков то, чего они не увидят больше никогда в жизни. Надежда — великая сила, никто не знает это лучше меня.

Я помнила, что Вера пригласила к себе восемнадцать гостей, но банкет был рассчитан на гораздо большее число — человек на тридцать. Те, кто должен был ехать с ней (а это были в основном местные), собирались на пристани к часу, а старая «Принцесса» должна была подойти туда к двум.

Я думала застать Веру в волнении, готовой выскочить из кожи, но она, похоже, всю жизнь только и делала, что удивляла меня. На ней было что-то красно-белое, больше похожее на плащ, чем на платье; по-моему, это называется «кафтан», а волосы она связала в простой пучок, совсем не похоже на пятидесятидолларовую прическу, которую она обычно делала по торжественным дням.

Она ходила вокруг длинного банкетного стола, установленного на лужайке перед домом, смеялась и разговаривала с гостями, большинство которых приехало из Балтимора. В этот день она выглядела не так, как всю предыдущую неделю. Помните, я говорила, что она все время напевала под нос? Так вот, в день затмения она скорее жужжала, как сердитая муха, и смех ее был каким-то особенно звонким.

Она увидела меня и поспешила навстречу с какими-то указаниями, но она и ходила не так, как в предыдущую неделю, а словно все время хотела побежать. И она по-прежнему улыбалась. Я решила — она смирилась с тем, что ее дети не приедут, и подумала, что может быть счастлива и без них. И знаешь, Энди, — я ее знала еще тридцать лет, но никогда больше не видела такой счастливой. Довольной — да, но не счастливой, как бабочка на цветке в теплый летний день. Тогда она казалась именно такой.

«Долорес! — воскликнула она. — Долорес Клэйборн!» — в первый раз она назвала меня девичьей фамилией, хотя Джо был еще жив и здоров. Когда я поняла это, я вздрогнула — так, наверное, вздрагиваешь, когда проходишь мимо места, где тебя похоронят.

«Доброе утро, Вера, — сказала я. — Жаль, что день такой пасмурный».

Она поглядела на серое небо и улыбнулась:

«К трем часам появится солнце».

«Вы говорите так, будто дали ему команду», — заметила я.

Я пошутила, конечно, но она вполне серьезно кивнула и сказала:

«Именно так. А теперь сходи на кухню и вели побыстрее подавать кофе».

Я пошла, но она тут же окликнула меня, как за два дня до этого, когда сказала, что женщине приходится иногда быть стервой. Я повернулась, думая, что она мне скажет на этот раз, но она просто стояла там в своем красно-белом наряде, улыбаясь и выглядя не старше двадцати пяти в этом белом утреннем свете.

«Солнце выглянет в три, Долорес, — сказала она наконец. — Вот увидишь!»

Банкет кончился в одиннадцать. Гости двинулись к пристани, а мы с девушками вымыли посуду и тоже стали расходиться. Сама Вера ушла только в полпервого — уехала с тремя или четырьмя гостями на старом «форде», который у нее был на острове. Я возилась с посудой до часу, потом сказала Гейл Лавескью, что у меня разболелась голова, и оставила ее за старшую. Когда я уходила, Карин Джоландер обняла меня и поцеловала. Она опять плакала — эта девчонка вообще ревела по любому поводу.

«Не знаю, что тебе наболтали, Карин, — сказала я ей, — но меня тебе не за что благодарить. Я ничего не сделала».

«Никто мне не наболтал, — всхлипнула она, — но я знаю, что это вы, миссис Сент-Джордж. Никто другой не посмел бы перечить этому старому дракону».

Я чмокнула ее в щеку и пожелала в душе, чтобы она не перебила слишком много тарелок. Потом я ушла.

Я помню все, что случилось дальше, Энди, — все, но лучше всего помню, как я шла от дома Веры до центра и думала: «Я иду убивать своего мужа. Я иду убивать своего мужа», как будто вбивала эту мысль в свою голову, как гвоздь в стенку. Но, оглядываясь сейчас назад, я думаю, что вбивала это не в голову, а в сердце.

Хотя было еще час пятнадцать и до затмения оставалось три часа, улицы совсем опустели. При виде этого я вспомнила этот городок на юге штата, где исчезли все жители. Потом я посмотрела на крышу гостиницы — там уже сидели около сотни человек и глазели на небо, как фермеры в сезон уборки. Внизу у пристани я увидела «Принцессу», тоже забитую людьми, которые ходили по палубе с бокалами, как на пикнике. На пристани толпился народ, и вокруг сновали лодки, штук пятьсот, больше, чем я когда-либо видела. И у всех были темные очки или рефлекторы. Такого дня на острове не было ни до того, ни после, и он показался мне похожим на сон, даже если бы я не задумала то, что задумала.

Магазин был открыт — думаю, хозяин не закрыл бы его и на Страшный Суд, — и я зашла и купила бутылку «Джонни Уокера».

Придя домой, я сунула бутылку Джо, ничего не говоря — просто плюхнула на колени, — и пошла относить пакет с биноклями, который мне дала Вера. Когда я снова вышла на крыльцо, Джо рассматривал бутылку на свет.

«Будешь пить или только смотреть?» — спросила я.

Он подозрительно посмотрел на меня и осведомился:

«Что это значит, Долорес?»

«Отпразднуй затмение, — сказала я. — Если не хочешь, могу вылить в раковину».

Я потянулась к бутылке, и он живо ее отдернул.

«Что-то ты расщедрилась, — буркнул он. — Мы не можем тратиться на такие вещи», — однако достал нож и срезал пробку.

«Что ж, по правде сказать, это не только из-за затмения, — сказала я. — Я просто так счастлива, что хочу с кем-то поделиться. А раз тебе доставляет радость только выпивка…»

Он скрутил пробку и отхлебнул. Руки его дрожали, и я смотрела на это с удовлетворением — мои шансы увеличивались. «А с чего это ты счастлива? — спросил он. — Встретила кого-нибудь уродливей себя?»

«Мог бы не говорить это хотя бы в день, когда я купила тебе бутылку лучшего виски, — сказала я. — Еще не поздно у тебя ее забрать», — и снова протянула руку.

«Попробуй», — сказал он.

«Ну, ладно. Посмотрим, чему ты выучился у своих «Анонимных алкоголиков».

Он непонимающе посмотрел на меня:

«Да с чего ты так развеселилась? Оттого, что отослала парней из дому?»

«Нет, я уже скучаю по ним», — это была правда.

«Да уж, — он снова отхлебнул. — Тогда отчего?»

«Потом скажу», — и я встала.

Он схватил меня за руку.

«Говори сейчас, Долорес. Ты знаешь, я не люблю, когда надо мной смеются».

Я посмотрела на него сверху вниз и сказала:

«Убери руку, или эта дорогая бутылка разобьется о твою башку. Я не хочу с тобой драться, Джо, особенно сегодня. Я купила салями, швейцарский сыр и пирожные».

«Пирожные! — воскликнул он. — Ну, ты даешь!»

«Не волнуйся, эти деликатесы не хуже, чем лопают гости Веры на пароме».

«К черту деликатесы! — сказал он, оживившись немного. — Лучше просто сделай мне сэндвич».

«Ладно, сделаю», — сказала я.

Он посмотрел на берег и заметил наконец паром и все, что там творилось, и его нижняя губа опять по-уродски оттопырилась. Лодок прибавилось, и людей тоже, и мне показалось, что небо чуть посветлело.

«Ты глянь! — протянул он, как в последнее время повторял за ним Маленький Пит. — Из-за такой ерунды все эти мудаки готовы выпрыгнуть из штанов. Хотя бы пошел дождь! Хотя бы поднялся ветер и потопил эту суку, у которой ты работаешь, и всех остальных!»

«Узнаю моего Джо, — сказала я. — Сама доброта и любезность».

Он посмотрел на меня, прижимая к груди бутылку, как медведь колоду с медом:

«Что ты там несешь, женщина?»

«Ничего, — сказала я. — Я пойду приготовлю сэндвич тебе и что-нибудь для себя. Мы посидим, выпьем и посмотрим затмение — Вера дала нам бинокли. А потом я скажу, почему я так рада. Это сюрприз».

«Не люблю я твоих сюрпризов», — сказал он.

«Я знаю, что не любишь. Но этот тебе понравится. Ты ничего подобного еще не слышал», — и я пошла на кухню, чтобы он как следует занялся бутылкой. В конце концов, это был его последний виски в жизни. Больше ему не понадобятся «Анонимные алкоголики», чтобы отвыкнуть от пьянства.

Это был самый длинный день в моей жизни и самый странный. Он сидел в своем кресле с бутылкой и газетой и бубнил в кухонное окно что-то о проклятых демократах, совсем позабыв о затмении и о моем сюрпризе. Я делала сэндвич, напевала и думала: «Делай получше, Долорес, — положи его любимого красного лука и горчицы. Делай получше, ведь это его последняя еда на этом свете».

С того места, где я стояла, я видела белый камень и верхушки кустов смородины. Платок, который я повязала над кустом смородины, я тоже видела. Он кивал мне на ветру.

Я помню, как в тот день пели птицы и как с берега доносились голоса собравшихся там людей, похожие на звуки радио. Я помню даже, что напевала «Господен Рай — как сладок этот звук», когда делала себе крекеры с сыром (мне совсем не хотелось есть, но иначе Джо мог что-нибудь заподозрить).

Где-то без четверти два я вышла на крыльцо с подносом в одной руке, как официантка, и с сумкой, где лежали бинокли, в другой. Небо все еще было в облаках, но заметно просветлело.

Джо ничего не сказал, но по тому, как он отложил газету и вгрызся в сэндвич, я увидела, что ему понравилось. Что-то похожее я видела в кино или в книжке: «Приговоренный к смерти ест последний ужин».

Я сама не могла удержаться: слопала все крекеры до единого и выпила целую бутылку пепси. Раз или два я думала, хороший ли аппетит у палачей перед казнью. Смешно, о каких вещах думает человек, когда ему нужно заставить себя что-то сделать, правда?

Солнце выглянуло, когда мы заканчивали есть. Я вспомнила, что мне утром сказала Вера, посмотрела на часы и улыбнулась. Было ровно три. В то же время мимо проехал Дэйв Пеллетье — он тогда развозил почту на острове, — оставив за собой хвост пыли, и больше до темноты я не видела ни одной машины.

Я поставила тарелки и пустую бутылку из-под воды на поднос, но, прежде чем я успела встать, Джо сделал то, чего не делал многие годы: обхватил меня рукой за шею и поцеловал. От него воняло виски и луком, но это был настоящий поцелуй, даже нежный. Помню, я закрыла глаза и чувствовала на своих губах его губы, а на лбу солнечное тепло.

«Не так уж плохо, Долорес», — сказал он: высшая похвала в его устах.

И я вспомнила вдруг не то, что он сделал с Селеной, и как он вел себя все эти годы, а тот выпускной вечер в 1945-м, и как я подумала: «Если он меня сейчас поцелует, я протяну руку и пощупаю кожу у него на лбу — правда ли она такая гладкая и нежная, как кажется». На миг я снова стала той зеленой девчонкой, какой была тогда, и снова, как тогда, я протянула руку и коснулась его лба. И тут мой внутренний глаз вдруг раскрылся шире, чем когда-либо, и я увидела, что так он добивался того, чего хотел, и от меня тогда, и от Селены, и от работников банка. А добившись, он ломал людей и портил, как игрушки. Я вспомнила, как он хлопал по плечу Маленького Пита, когда тот называл кого-нибудь засранцем или говорил, что мальчик из их класса ленивый, как негр. Он испортит их всех, если дать ему волю, а потом умрет, оставив нам неоплаченные счета и дырку в земле.

Что ж, дырка для него была готова, тридцати футов глубиной, выложенная камнем. Ни его единственный поцелуй после стольких лет страданий, ни его красивый лоб, из-за которого эти страдания начались, не могли ничего изменить… но я дотронулась до него еще раз, вспоминая, как оркестр играл «Лунный коктейль», и запах его одеколона, взятого у отца.

Потом я пришла в себя.

«Я рада, — сказала я и встала. — Пойду вымою тарелки, а ты разберись с этими биноклями».

«Плевать мне на бинокли и на все это чертово затмение, — сказал он. — Я уже видел темноту, каждую ночь».

«Как знаешь», — пожала я плечами.

Когда я дошла до двери, он спросил:

«Может, пойдем покувыркаемся, а, Долорес?»

«Посмотрим», — сказала я, думая, что да, Джо Сент-Джордж покувыркается сегодня больше, чем за всю свою жизнь.

Я мыла тарелки и думала, что он все равно мог в постели только храпеть и пердеть, и его пьянство было виновато в этом скорее, чем мое уродство. Но я боялась, что мысль о траханье (извини меня, Нэнси) отвлечет его от бутылки. Напрасно — для Джо бутылка всегда на первом месте. В окно я видела, как он вытащил один из биноклей и стал его вертеть. По телевизору как-то показывали, как шимпанзе пытается включить радио — очень похоже. Потом он отложил бинокль и снова присосался к «Джонни Уокеру».

Когда я вышла на крыльцо с корзиной, у него уже появился знакомый осовевший взгляд, и он подозрительно уставился на меня.

«Ничего, — сказала я как можно ласковее. — Я посижу тут, зашью кое-что, пока солнце не зайдет. Правда, интересно?»

«Господи, Долорес, у меня что, сегодня день рождения?» — в кои веки у него был довольный голос!

«Ну, может и так», — загадочно сказала я и начала штопать джинсы Маленького Пита.

Следующие полтора часа тянулись медленнее, как в детстве, когда тетя Клорис обещала в первый раз свозить меня в кино в Эллсуорт. Я заштопала джинсы, поставила заплатки на двое брюк Джо-младшего (даже тогда он не носил джинсы — не удивлюсь, если он уже тогда знал, что будет политиком) и зашила две юбки Селены. Под конец я заштопала почти новые носки Джо. Помню, я подумала, что похороню его в них.

Потом я заметила, что свет начал понемногу меркнуть.

«Долорес! — окликнул Джо. — Похоже, это то, чего ты и все эти ослы ожидали».

«Ага, вижу», — сказала я. Свет из желтого, каким он должен быть в июле, стал розовым, и тени как-то странно истончились, как я никогда раньше не видела и теперь уже не увижу.

Я взяла рефлектор, как показывала мне Вера, и подумала о чем-то странном, словно из сна. «Та маленькая девочка на коленях у отца тоже держит такую штуку», — подумала я.

Не знаю, почему, Энди, но я думала о ней, а в следующую минуту мне даже показалось, что я вижу ее. Наверное, так пророки из Ветхого Завета видели будущее и всякие вещи: девочка лет десяти, в красно-желтом полосатом платьице вроде сарафана, с рефлектором у глаз. Ее светлые волосы были зачесаны назад, будто она хотела казаться взрослее. Я увидела еще кое-что, что заставило меня вспомнить о Джо: рука ее отца лежала на ее ноге, выше, чем надо бы. Потом все исчезло.

«Долорес? — позвал Джо. — Ты в порядке?»

«Конечно. А что?»

«У тебя был странный вид».

«Это из-за затмения», — сказала я, и, может, так оно и было, Энди, — я думаю, это была настоящая девочка, которая сидела на коленях у отца где-нибудь на пути затмения в тот самый момент.

Я поглядела в рефлектор и увидела маленькое белое солнце с узенькой черной полоской с одной стороны. Потом я поглядела на Джо. Он тоже смотрел в бинокль.

«Черт, — сказал он. — Оно исчезает».

Тут в траве застрекотали кузнечики, похоже, они решили, что начался закат. Я посмотрела в сторону парома — вода в океане стала темно-синей, немного жуткой и в то же время прекрасной. Казалось, что все лодки, застывшие там, — мираж.

Я взглянула на часы: без десяти пять. В следующий час все на острове не оторвут глаз от неба. Улица вымерла, соседи были на «Принцессе» или на крыше гостиницы, и мне пора было действовать. Кишки мои будто склеились, и перед глазами все еще стояла та девочка, но я знала: если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда.

Я отложила рефлектор и позвала:

«Джо».

«Что?» — спросил он, не отрываясь от бинокля. Затмение захватило и его, хоть он и не собирался смотреть.

«Пришло время для сюрприза», — сказала я.

«Какого еще сюрприза?» — он недовольно опустил бинокль и посмотрел на меня. Он выглядел слегка обалдевшим, то ли от затмения, то ли от виски. Если он не поймет меня, то весь мой план рухнет, и что тогда? Я помнила только об одном: назад пути нет.

Тут он взял меня за плечо и тряхнул:

«О чем ты говоришь, женщина?»

«О деньгах на счетах наших детей», — сказала я.

Его глаза сузились, и я увидела, что он не так уж пьян, как мне показалось. И еще я поняла, что тот поцелуй ничего не изменил и не мог изменить. Иуда тоже целовал Христа.

«Ну и что с ними?» — спросил он.

«Ты взял их».

«Ты что?»

«Не отпирайся, — сказала я. — После того, что ты выкинул с Селеной, я поехала в банк. Я хотела забрать деньги и уехать от тебя вместе с детьми».

Он несколько секунд молча смотрел на меня, потом откинулся в своем кресле и начал смеяться.

«Ну, и как тебе это понравилось? — спросил он, отхлебывая еще виски и снова поднося к глазам бинокль. — Половины уже нет, Долорес! Ты погляди!»

Я заглянула в свой рефлектор. Он был прав: половина солнца исчезла.

«Ага, — сказала я, — половины нет. А деньги…»

«Забудь про них. Не забивай себе голову. С деньгами все будет нормально».

«О, я не беспокоюсь, — сказала я. — Ни капельки. Когда ты меня одурачил, я много думала об этом».

Он кивнул и снова засмеялся, как школьник, который не боится распекающего его учителя. Он так смеялся, что в воздухе перед ним повисло маленькое облачко брызг слюны.

«Прости, Долорес, — проговорил он. — Не хотел смеяться, но уж больно у тебя потешный вид».

«Ага, — согласилась я. — Но знаешь, что говорят об этом?»

«А что тут можно сказать? — удивился он. Он отложил бинокль и смотрел на меня, и от смеха на его маленьких свиных глазках даже выступили слезы. — Что говорят о мужьях, которые показали женам на их место?»

«Кто надул меня однажды, позор ему; кто надул меня дважды, позор мне, — сказала я. — Ты надул меня с Селеной и с деньгами, но я тебя все же поймала».

«Слушай, если ты боишься, что я их потратил, то…»

«Я не боюсь, — сказала я. — Уже не боюсь».

Тут он перестал улыбаться и долго смотрел на меня, пытаясь понять, о чем я говорю. Губа его опять оттопырилась.

«Долорес, женщины не понимают насчет денег главного, — сказал он, — и ты не исключение. Я просто положил их на один счет, а тебе не сказал, чтобы не слушать твой бред. Не беспокойся об этих деньгах, и все будет в порядке», — и он поднес к глазам бинокль, давая понять, что тема закрыта.

«Да, один счет на твое имя».

«Ну и что? — спросил он. Солнце уже почти скрылось, и все погрузилось в полумрак. Где-то запела ночная птица, потом еще одна. Температура тоже начала падать. Все это было похоже на странный сон, ставший вдруг явью. — Почему он не может быть на мое имя? Я же их отец».

«Да, в них течет твоя кровь. Если это делает тебя их отцом, то ты отец».

Я видела, как он пытается разобраться в этой фразе и не может.

«Не говори так больше, Долорес, — сказал он наконец. — Предупреждаю тебя».

«Ладно, не буду. У нас впереди еще сюрприз».

«О чем ты, черт побери, болтаешь?»

«Я познакомилась с одним человеком в банке. Мистер Пиз из Джонспорта. Я рассказала ему, что произошло, и он был очень огорчен. Особенно когда я показала ему настоящие книжки, и оказалось, что они вовсе не утеряны».

Вот тут Джо потерял всякий интерес к затмению. Он сел в своем вонючем кресле, уставившись на меня и медленно сжимая и разжимая кулаки.

«Мистер Пиз проверил, остались ли эти деньги в банке, и когда они нашлись, мы с ним вздохнули с облегчением. Он спросил, собираюсь ли я заявлять в полицию, но я пожалела тебя и сказала, что достаточно будет вернуть эти деньги мне. Так он и сделал. Поэтому я уже не беспокоюсь о счетах моих детей, Джо. Ну, как тебе мой сюрприз?»

«Ты врешь! — крикнул Джо, вскакивая. Бинокль упал у него с коленей и вдребезги разбился об пол веранды. Выражение на его лице порадовало меня: такого я не видела, даже когда говорила с ним насчет Селены. — Они не могли! Ты не могла взять оттуда ни цента, не могла даже взглянуть на эту книжку!»

«Вот как? А откуда я знаю, что ты уже снял с нее три сотни? Слава Богу, что не больше, но у меня все равно сердце кровью обливается. Ты вор, Джо Сент-Джордж, грязный вор, который обокрал собственных детей!»

Лицо его стало белым, как у трупа. Только глаза горели ненавистью. Кулаки его продолжали сжиматься. Я на миг взглянула вниз и увидела, как солнце, от которого остался только узкий полумесяц, дробилось и отражалось в осколках разбитого стекла. Потом я снова посмотрела на него, и зрелище было не очень приятным.

«На что ты потратил эти триста долларов, Джо? На шлюх? Или проиграл в покер? В дом ты ничего не приносил».

Он ничего не сказал, только стоял, сжимая и разжимая кулаки, и за ним на фоне дома летали первые светлячки. Лодки у берега превратились в еле заметные силуэты, и я подумала о Вере — она сейчас находилась если не на седьмом небе, то в его прихожей. Впрочем, мне нужно было думать не о Вере, а о Джо. Нужно было заставить его двигаться.

«Впрочем, мне до этого нет дела, — сказала я. — Остаток мой, и это главное. Можешь теперь трахать сам себя, если твой огрызок встанет».

Он бросился ко мне, давя осколки стекла, и схватил за руку. Я делала вид, что вырываюсь, но не очень активно.

«Ты заткнешь свой поганый рот, — прошипел он, дыша мне в лицо перегаром, — или я сам это сделаю».

«Мистер Пиз предлагал мне оставить деньги в банке, но я не захотела — я подумала, что ты попробуешь опять наложить на них лапу. Поэтому я попросила выдать мне их наличными. Он сперва не хотел, но в конце концов согласился, и теперь все они у меня, в надежном месте».

Тут он схватил меня за горло. Я, конечно, испугалась, но одновременно это значило, что он мне поверил. И еще это значило, что теперь все, что я ему сделаю, будет самообороной — хотя закон этого не мог знать, но я это знала. Я защищала себя и своих детей.

Он тряс меня и что-то кричал. Не помню точно — он, кажется, пару раз ударил меня головой о столб крыльца. Он кричал, что я чертова сука, что он убьет меня, если я не верну деньги, что деньги эти его, и другую такую же чушь. Я уже боялась, что он действительно убьет меня прежде, чем я скажу ему то, что он хочет. Стало еще темнее, и светляки — сотни светляков — заполнили весь двор, или мне так показалось?

И его голос звучал где-то вдали, поэтому мне представилось, что я сама вместо него падаю в колодец.

Наконец он отпустил меня, и я приземлилась на пол прямо среди стеклянных осколков. В одном из них, самом большом, отражался узкий полумесяц, оставшийся от солнца. Я хотела взять его, потом раздумала. Нельзя было резать его стеклом, это было совсем не то. Нужно подождать. Горло у меня болело так, что я не удивилась бы, если бы потом харкала кровью.

Он рывком поднял меня на ноги, зажал мою шею локтем и подтянул к себе на расстояние, достаточное для поцелуя, — только теперь он вовсе не собирался меня целовать.

«Я же просил тебя заткнуться, — сказал он, тяжело дыша. Глаза его были мокрыми, как будто он плакал, и меня испугало то, что его глаза смотрели прямо сквозь меня, как будто меня для него не существовало. — Миллион раз просил. Теперь ты мне веришь, Долорес?»

«Да, — сказала я еле слышно. — Да, верю».

«Скажи еще раз! — потребовал он, все еще зажимая мою шею так, что заболел нерв. Я закричала, и это заставило его ухмыльнуться. — Скажи, что жалеешь об этом!»

«Жалею! — взвыла я. — Жалею!» — Я планировала притвориться испуганной, но Джо избавил меня от такой необходимости. Да, в тот день мне почти не пришлось притворяться.

«Хорошо, — сказал он. — Я рад это слышать. А теперь говори, где деньги, до последнего цента».

«За домом», — сказала я. Я была рада, что меня еле слышно; так мой голос звучал правдоподобней. Я сказала, что положила деньги в банку и спрятала в смородине.

«Ох, женщины! — фыркнул он и толкнул меня в спину. — Ну, веди показывай».

Я спустилась с крыльца и пошла вперед. Джо шел прямо за мной. Было совсем темно, и я вдруг заметила такое, что заставило меня на миг забыть обо всем.

«Смотри, Джо! — крикнула я. — Звезды!»

Это действительно были звезды — так ясно я видела Большую Медведицу только в зимние ночи. Кожа у меня пошла мурашками, но Джо это ничуть не волновало.

«Звезды? — переспросил он. — Если не поторопишься, увидишь их еще больше, это я тебе обещаю».

Я снова пошла вперед. Белый камень, где мы с Селеной сидели в прошлом году, ярко светился в темноте, как бывало при луне. Но нет, этот свет не был похож на лунный — он был каким-то диким, жутким. Расстояния между предметами было почти невозможно определить, кусты смородины слились в одно черное колючее пятно, над которым сновали тучи светлячков.

Вера говорила мне, что смотреть на затмение невооруженным глазом опасно; это может опалить сетчатку или даже ослепить. Но я могла сопротивляться желанию посмотреть наверх не более чем жена Лота, который запретил оглядываться на гибнущие Содом и Гоморру. Я посмотрела, и то, что я увидела, не давало мне покоя недели и даже месяцы, уже тогда, когда я начала забывать про другие события того страшного дня.

Затмение было почти полным. Небо окрасилось в королевский пурпур, и в нем повисло что-то похожее на большой черный зрачок, окруженный кольцом огня. С одной стороны блестел полумесяц солнца, как жидкое золото в чугунном ковше. Я должна была оторваться от этого зрелища, но не могла. Это было похоже… не смейтесь, но это было похоже на тот самый мой внутренний глаз. Как будто он вышел из меня, чтобы посмотреть, как я справляюсь с его заданием. Только он был куда больше, чем я представляла. И чернее.

Должно быть, я застыла на месте, потому что Джо опять меня толкнул. Я опустила голову, и перед глазами у меня поплыло большое синее пятно вроде того, какое бывает после того, как посмотришь на огонь сварки. Я подумала, что сожгла сетчатку — это моя кара, моя Каинова Печать.

Мы прошли мимо камня, вдоль стены сарая и вперед, где начались кусты. Джо держал меня за воротник платья. Я почти ничего не видела — перед глазами была темнота, в которой плавало это синее пятно. Когда первый куст оцарапал мне кожу, я вспомнила, что на этот раз на мне не было ни джинсов, ни резиновых сапог. Но я уже заметила свой платок, висящий на верхушке куста над тем местом, где был колодец. Я вырвалась из его рук и побежала прямо в заросли смородины.

«Стой, сука!» — заорал он и кинулся за мной. Ему удалось ухватить меня снова, но отчаянным движением я опять вырвалась. Бежать было трудно; на колючках оставались клочья платья и, похоже, моей кожи. Кровь залила мне все ноги, но я заметила это только потом, когда вернулась домой.

«А ну вернись!» — крикнул он сзади и схватил меня за юбку. Будь она поновее, я оказалась бы у него в руках, но старая материя треснула, и я побежала дальше, слыша, как он чертыхается. В этих зарослях было темно, как у кролика в норе, но я сумела разглядеть под ногами крышку колодца — вернее, ее белеющую тень. Тогда я собрала все силы и прыгнула.

Из-за этого я не видела, как он упал. Я это услышала: громкое «кр-р-рак!» — а потом его вопль. Он вопил, как заяц, попавший в капкан. Повернувшись, я увидела в центре крышки большую дыру, из которой торчала голова Джо. Он цеплялся за обломок одной из досок окровавленными руками, и по подбородку его тоже стекала кровь.

«О Боже, Долорес, — простонал он, — это же старый колодец. Ну, помоги мне скорее, а то я упаду».

Я стояла не двигаясь, и выражение его глаз стало меняться. Он начал понимать. Только тогда я испугалась по-настоящему: стоя там, под этим черным солнцем, и глядя на него.

«Ах ты сука», — выдохнул он и начал выкарабкиваться.

Нужно было бежать, но ноги мои не двигались. Да и куда было бежать? В тот день я поняла еще одно — если вы живете на острове и хотите кого-то убить, то лучше делать это на совесть, иначе бежать будет совсем некуда.

Я слушала, как его ноги скребут по дереву, и тот звук почему-то напомнил мне затмение: что-то, что неумолимо приближается. Потом мне часто это снилось во сне, но во сне он вылезал из колодца снова и снова, а наяву случилось другое. Доска, за которую он держался, сломалась, и он полетел вниз. Это случилось так быстро, что я едва заметила. Только что на этом месте торчала его голова, и вот уже там только серые доски с черным отверстием посередине.

Он закричал опять, уже внизу, и этот крик эхом отразился от стен колодца. Потом раздался глухой удар, и крик оборвался, как гаснет лампа, когда ее разбивают о стену.

Я села на землю, обхватив колени руками, и стала ждать. Не знаю, сколько времени прошло, но солнце померкло окончательно. Затмение стало полным. Из колодца по-прежнему не доносилось никаких звуков, но теперь я ощущала веющий из него ветер и чувствовала его запах — знаете, как пахнут заброшенные колодцы? Такой затхлый, медный запах, бросающий меня в дрожь.

И вот я снова увидела ту девочку, ясно, как днем, — она тоже стояла на коленях, заглядывая под свою кровать, и я подумала: «Она чувствует этот запах и боится. Только он идет не из колодца; это что-то связанное с ее отцом».

В этот момент она посмотрела прямо на меня, Энди… Она увидела меня. И я тут же поняла, в чем дело и почему она так боится: ее отец был с ней, и она хотела это скрыть. Наверное, она тоже знала, что на нее смотрит женщина, находящаяся Бог знает за сколько миль от нее, на пути затмения, и только что убившая своего мужа.

Она что-то сказала, и, хотя я не слышала ее, слова пришли откуда-то из глубины мозга. «Кто ты?» — спрашивала она.

Не знаю, ответила я ей или нет, потому что в эту минуту из глубины земли раздался слабый дрожащий зов:

«До-лорр-ессс…»

Кровь словно застыла во мне, и я знаю, что мое сердце на секунду остановилось, потому что потом я услышала три или четыре удара подряд, они как будто нагоняли друг друга. «Это только твое воображение, Долорес, — сказала я себе. — Сначала эта девочка, заглядывающая под кровать, потом крик Джо. Тебе это показалось, это просто чувство вины. Джо лежит в колодце с разбитой головой. Он мертв и не будет больше преследовать ни тебя, ни детей».

Сперва я сама себе не верила, но время шло, и все было тихо, только сова заухала где-то в поле. Ветерок прошел по кустам смородины, и они зашуршали. Я посмотрела на звезды наверху, потом опять на крышку колодца. Она, казалось, плыла в темноте, и черная дырка в ней опять напомнила мне глаз. 20 июля 1963-го я повсюду видела глаза.

Потом из колодца опять послышался голос:

«Помоги мне, До-лорр-ессс…»

Я застонала и закрыла лицо руками. Теперь не было нужды уговаривать себя, что это мое воображение или чувство вины. Это был Джо.

«Помоги мнеее пожалстааа… ПОЖААЛСТААА», — хрипел он.

Я шатаясь пошла назад по тропинке, ведущей к дому. Хорошо помню, что я не была в панике, потому что остановилась и подняла рефлектор, который валялся в кустах. Это я правильно сделала, учитывая, как обернулось с этим чертовым доктором Маколиффом, но тогда я ни о чем таком не думала и сделала это просто машинально.

Потом начала подступать паника, и только мысли о Селене помогли мне ее отогнать. Я представила, как она стоит на берегу озера Уинтроп с Таней и несколькими десятками детишек, и все они держат рефлекторы, а девушки показывают им, как правильно нужно смотреть на затмение. Я увидела это не так ясно, как ту девочку, но достаточно ясно, чтобы услышать, как Селена своим добрым голосом уговаривает самых маленьких не бояться. Еще я подумала, как я встречу ее и братьев, когда они вернутся… и поняла, что, если сейчас впаду в панику, я не смогу этого сделать. Я зашла слишком далеко, и помочь мне теперь было некому.

Я пошла в сарай и нашла там большой фонарь Джо. Включила, но он не работал: должно быть, батарейки сели. Тогда я отыскала в тумбочке новые и попробовала их вставить. Руки у меня так тряслись, что я уронила батарейки на пол и уже хотела было дождаться солнца — затмение должно было скоро кончиться, и, кроме того, внутренний голос шептал мне, что не стоит туда ходить, что он уже испустил дух.

Но все же я вставила их. Фонарь загорелся, и я смогла подойти к колодцу, не оцарапав ног еще больше. Я не знала, который час, но было еще темно, и звезды сияли все так же ярко.

Я поняла, что он не умер, еще на полпути, услышав, как он стонет и умоляет меня помочь ему. Я не была уверена, что его не услышат Джоландеры или Кэроны, если они дома, но оборвала эти мысли. И без них у меня было много проблем. И главная: что делать с Джо?

«Помогиии, До-лорр-ессс!» — звал он глухо, будто из пещеры. Я включила свет и попыталась заглянуть, но дырка в крышке была слишком далеко от края, и в свете фонаря я видела только каменные стенки колодца, поросшие зеленым мхом, который казался черным и ядовитым.

Джо увидел свет.

«Долорес? — позвал он. — Ради Бога, вытащи меня! Я весь разбился!»

Теперь его голос звучал еле слышно. Я не отвечала; вместо этого я дотянулась до одной из досок, которые он сломал при падении, и вырвала ее, как гнилой зуб.

«Долорес! — крикнул он. — О Боже! О Боже, помоги мне!»

Я молча оторвала еще одну доску, потом еще и еще. И тут я увидела, что стало светлеть и птицы запели, как на рассвете. Звезды померкли, но светлячки продолжали летать, и было все еще темнее, чем обычно в рассветный час. Я продолжала отрывать доски.

«Долорес! — взывал снизу его голос. — Возьми деньги! Все деньги! И я никогда больше не трону Селену, клянусь тебе! Клянусь Господом Богом и всеми его ангелами! Прошу тебя, дорогая, вытащи меня отсюда!»

Я оторвала последнюю доску, бросила ее в кусты смородины и направила фонарик вниз.

Сразу же луч света упал на его опрокинутое лицо, и я закричала. Это был просто белый круг с двумя дырками в нем. Какой-то миг я почему-то думала, что он выбил глаза о камни. Потом он моргнул, и я увидела, что это его глаза, хотя он, должно быть, видел только мой темный силуэт на фоне неба.

Он стоял на коленях, и его подбородок, шея и рубашка спереди были в крови. Когда он открывал рот и кричал, оттуда тоже брызгала кровь. Он сломал ребра, когда падал, и они, похоже, проткнули ему легкие со всех сторон, как иглы дикобраза.

Я не знала, что делать, — просто сидела там, чувствуя спиной и затылком возвращающееся тепло. Потом он слабо помахал мне дрожащими руками, и я не вынесла. Я отпрянула назад и села, обхватив руками кровоточащие колени.

«Пожалстааа! — кричал он еще и еще. — Пожалстааа! Пожалстаааа. До-лоррр-ессс!»

О, это было ужасно, как никто не может себе представить, и казалось, что это никогда не кончится. Я думала, что сойду с ума. Затмение кончилось, и птицы перестали петь, и светлячки больше не летали (или я их просто не видела), и с побережья доносилось тарахтенье моторов разъезжающихся лодок. А он все не унимался: он называл меня ласковыми именами, каких я никогда не слышала, и говорил, как он изменится и купит мне «бьюик», как я хотела. Потом он начал проклинать меня и изобретать пытки, какими он будет меня пытать, пока я не подохну.

Раз он попросил сбросить ему бутылку виски. Можете в это поверить? Он просил эту чертову бутылку и обзывал меня старой сукой и еще по-всякому, когда увидел, что я не собираюсь ему ничего давать.

Наконец начало снова темнеть — на этот раз по-настоящему, и я поняла, что уже девять, и начала вслушиваться в шум на дороге. Машины не проезжали, но мне не приходилось бесконечно надеяться на удачу.

Я уронила голову на грудь и поняла, что задремала. Спала я совсем недолго, но за это время светлячки успели вернуться и сова опять принялась за свое уханье. Теперь это все звучало не так зловеще, как в первый раз.

Я сдвинулась с места, и тут же в ноги мне вонзились тысячи иголок: они совсем затекли, пока я там сидела. Из колодца ничего не было слышно, и я начала надеяться, что он умер, пока я дремала, но потом услышала его сопение и звуки, похожие на плач. Он плакал, и это было тяжелее всего.

Я кое-как подняла фонарь и снова посветила в колодец. Он каким-то образом умудрился встать, и я увидела, что луч света отражается в какой-то темной луже у его ног. Сначала я подумала, что это кровь, но потом поняла, как поняла и то, как он мог упасть с высоты тридцати футов и не разбиться. Колодец не совсем высох, вот в чем дело. Он не наполнился снова, иначе Джо утонул бы, как котенок в ведре, но дно было сырое, и это смягчило его падение.

Он стоял, опустив голову и уцепившись руками за каменную стену, чтобы не упасть снова. Потом он посмотрел вверх, увидел меня и ухмыльнулся. При виде этой ухмылки я вздрогнула, Энди, — это была ухмылка мертвеца с кровью, текущей изо рта, и с камнями вместо глаз.

Потом он полез вверх.

Я смотрела прямо на него и не верила своим глазам. Он цеплялся пальцами за большие камни, подтягивался и ставил ноги в щели между камней. Он был похож на большую жирную мокрицу. Остановившись передохнуть, он поднял голову на свет фонаря, и я увидела у него на подбородке кусочки мха.

Он все еще ухмылялся.

Можно мне еще глоточек, Энди? Нет, не виски — хватит на сегодня. Просто воды.

Спасибо. Спасибо большое.

Потом он упал. Раздался глухой звук, и он вскрикнул и схватился руками за грудь, как делают в кино, когда изображают сердечный приступ. Потом он уронил голову на грудь.

Я не могла больше там сидеть. Пробираясь меж кустов смородины, я дошла до дома, зашла в ванную, и там меня вырвало. Потом я пошла в спальню и упала на кровать. Я вся тряслась и думала: что, если он так и не умрет? Что, если он проживет ночь, проживет несколько дней, утоляя жажду водой из лужи? Что, если соседи услышат в конце концов его крики и вызовут Гаррета Тибодо? Или кто-нибудь придет к нам завтра, кто-нибудь из его дружков, и услышит, как он вопит в кустах смородины? Что тогда, Долорес?

Какой-то другой голос отвечал на все эти вопросы. Мне кажется, он принадлежал тому внутреннему глазу, но он был похож на голос Веры Донован. «Конечно, он умер, — говорил этот голос, — а если и нет, то скоро умрет. От шока, и от переохлаждения, и от пробитых легких. Конечно, многие не поверят, что в июльскую ночь можно умереть от переохлаждения, но они никогда не проводили эту ночь в тридцати футах под землей, на холодных камнях. Я знаю, думать об этом неприятно, Долорес, но это, по крайней мере, успокоит тебя немного. Ложись спать, а утром сама увидишь».

Я не знала, слушать ли мне этот голос, но его доводы звучали разумно. Я попыталась уснуть, но не могла. Каждый раз, когда я засыпала, мне казалось, что Джо крадется мимо сарая к задней двери дома, и я вздрагивала при каждом шорохе.

Наконец я не могла больше выносить этого, надела джинсы и свитер и взяла фонарь из ванной, где забыла его, когда меня рвало. Потом я вышла на улицу.

Было темнее, чем обычно. Не знаю, была ли луна, но если и была, то ее закрывали опять появившиеся облака. Чем ближе я подходила к кустам, тем тяжелее было передвигать ноги. Кое-как я добрела до крышки колодца и постояла там несколько минут, прислушиваясь. Ничего не было слышно, кроме свиста ветра в смородине и пения сверчков. И еще далеко на востоке волны тяжело накатывали на берег, но к этому звуку на острове так привыкаешь, что перестаешь его замечать. Я стояла там с фонариком, чувствуя, как липкий пот заливает мне все тело, и заставляла себя нагнуться и заглянуть в колодец. Разве не за этим я шла?

Но я не могла, а беспомощно стояла там, и сердце у меня в груди не билось, а слабо трепетало, как крылья летучей мыши.

А потом белая рука, вся в грязи и крови, высунулась прямо из колодца и схватила меня за лодыжку.

Я выронила фонарь, и он упал в кусты у края колодца. Мне повезло: если бы он упал в колодец, я очутилась бы в полной темноте. Но я не думала о фонаре, а думала только об этой руке, которая тащила меня в яму. И вспоминала строчку из Библии, она звенела в моей голове, как колокол:

«Вот вырыл я яму для врагов своих и сам свалился в нее».

Я вскрикнула и рванулась, но Джо держал меня так крепко, будто его рука была вмурована в цемент. Мои глаза привыкли к темноте, и я смогла разглядеть его даже без фонаря. Он почти вылез из колодца. Не знаю, сколько раз он срывался и падал, но в конце концов добрался до вершины.

Голова его была всего в двух футах от крышки. Он все еще ухмылялся, и его нижняя губа оттопыривалась — я и сейчас вижу это так ясно, словно он сидит напротив меня вместо тебя, Энди. Его лошадиные зубы казались черными от крови.

«До-лорр-ессс! — прохрипел он и рванул меня к себе. Я с криком упала на бок и заскользила к этой проклятой дырке, слыша, как хрустит смородина подо мной. — До-лорр-ессс, сссука-кка», — он как будто пел. Помню я подумала: «Сейчас еще запоет «Лунный коктейль».

Я пнула его по голове свободной ногой, но слишком слабо.

«Иди ссю-дда, До-лорр-ессс», — сказал он, будто звал меня есть мороженое или, может быть, танцевать кантри.

Я почувствовала задницей край крышки и знала, что, если я не сделаю что-нибудь прямо сейчас, мы оба упадем туда и там останемся, быть может, обняв друг друга. И когда нас найдут, ослы вроде Иветты Андерсон будут говорить, как сильно мы любили друг друга.

Я собрала последние силы и еще раз рванулась, и его рука наконец не выдержала. Он заорал и подался назад; я подождала звука удара, но его все не было. Удивительно живучим был этот сукин сын.

Я повернулась и увидела, что он цепляется за край провала. Он смотрел на меня и так же ухмылялся сквозь грязь и кровь. Потом его рука опять потянулась вперед.

«Долорр-есссс, — простонал он. — До-лорр-еессссс! До-лоооррр-еессссс!» — он начал выкарабкиваться.

«Да разбей же ему башку, дура!» — крикнул в моей голове голос Веры Донован. Даже не в голове — я слышала его так же ясно, как вы сейчас слышите меня, и если бы там была Нэнси с магнитофоном, она смогла бы его записать.

Тогда я схватилась за один из камней, лежащих возле колодца. Он тянулся к моей руке, но я успела поднять камень — это был большой камень, покрытый засохшим мхом, — и изо всех сил опустила ему на голову. Я услышала, как хрустнула его нижняя челюсть — как фарфоровая тарелка, которую уронили на кирпич. Потом он исчез.

Я лишилась чувств. Просто лежала там и смотрела в небо. Там ничего не было, кроме облаков, поэтому я закрыла глаза… А когда открыла их опять, небо было полно звезд. Я поняла, что прошло какое-то время.

Фонарь все еще лежал в кустах и светил так же ярко. Я подняла его и посветила в колодец. Джо лежал на дне, свесив голову на плечо и раскинув ноги. Камень, которым я ударила его, валялся там же.

Я светила на него несколько минут, но он так и не пошевелился. Потом я встала и пошла к дому. Два раза все начинало кружиться вокруг меня, и я останавливалась, но в конце концов дошла. Я вошла в спальню, скинула одежду и бросила ее на пол. После я минут десять стояла под душем — просто стояла; думаю, я могла бы там прямо заснуть, только вот вода бы остыла. Потом наспех вымылась и вылезла. Руки и ноги у меня были все в царапинах, и горло все еще болело, но я не думала, что умру от таких мелочей. Тогда я не думала, что кто-нибудь заметит эти царапины и синяки у меня на шее, когда Джо найдут. Мне было не до того.

Я натянула ночную рубашку, легла и заснула. Проснулась я через полчаса, крича и чувствуя руку Джо на своей лодыжке.

Когда я поняла, что это сон, я немного успокоилась, но подумала: «Что если он опять вылезет?» Я знала, что это невозможно — ведь я ударила его тяжелым камнем, — но какая-то часть меня была уверена, что это так и что с минуты на минуту он появится в комнате.

Я полежала там еще, пока это видение делалось все ярче и ярче, и сердце у меня стучало так, будто собиралось разорваться. Наконец я оделась, схватила фонарь и почти побежала к колодцу. На этот раз я подходила к нему осторожно, почти подкрадываясь; слишком уж я боялась, что его белая рука высунется из темноты и опять схватит меня.

Я посмотрела вниз. Он лежал в той же позе, что и раньше, уронив голову и раскинув ноги. Я долго смотрела на него и, только вернувшись домой во второй раз, начала верить, что он действительно мертв.

Только тогда я смогла уснуть. Последним, о чем я тогда подумала, было: «Теперь все будет в порядке». Но я еще пару раз просыпалась с криком — мне казалось, что кто-то возится на кухне. Один раз я пыталась выпрыгнуть из кровати, запуталась в одеяле и упала. Поднявшись, я включила свет и обошла весь дом. Он был пуст. Тогда я взяла фонарь и опять пошла к колодцу.

Джо все еще лежал на дне. Мне пришлось смотреть на него еще дольше, чем раньше, чтобы убедиться, что его положение не изменилось. Один раз мне показалось, что его нога дернулась, но скорее всего это была просто тень. Там было много теней, потому что моя рука, державшая фонарь, сильно дрожала.

Пока я смотрела туда, меня посетила странная мысль. Что, если я сейчас прыгну в колодец? Нас найдут там вместе, но, по крайней мере, не в объятиях, и все это кончится. Мне не нужно будет просыпаться по ночам от мысли, что он сейчас войдет в комнату.

Потом опять заговорил голос Веры, в самое мое ухо. «Все, что тебе надо сейчас, это сон, — говорил он. — Поспи, и, когда ты проснешься, затмение в самом деле закончится. Ты сама удивишься, насколько лучше все выглядит при дневном свете».

Я послушалась этого совета и вернулась. На этот раз, перед тем как лечь, я заперла обе двери и сделала то, чего никогда раньше не делала: придвинула к двери стул. Мне сейчас стыдно — я чувствую, что щеки горят, — но это помогло, и я уснула. Когда я проснулась, было совсем светло. Хорошо, что в этот день мне не надо было идти к Вере: она сказала, что Гейл Лавескью и девушки справятся без меня.

Я встала, еще раз приняла душ и оделась. На все эти дела у меня ушло полчаса — так все болело, особенно спина, которая так и не прошла до конца с той ночи, когда Джо ударил меня поленом по почкам. Когда я наконец справилась с этим, я села в кухне за стол, выпила чашку черного кофе и хорошенько все обдумала. Оставалось сделать не так уж много, но нужно было ничего не забыть, ни одной мелочи, иначе я попаду в тюрьму. Джо Сент-Джорджа у нас не очень любили, и никто бы о нем особенно не пожалел, но я не думала, что за убийство мужа мне повесят медаль, каким бы куском дерьма он ни был.

Я налила себе еще кофе и вышла с ним на крыльцо. Куски стекла и корпус бинокля лежали на полу, а другой бинокль и рефлекторы я убрала в пакет, в котором Вера передала их мне. Стекла я смела в совок и выкинула.

Я решила сказать, что вообще не видела Джо в тот день, что пришла домой от Веры, не нашла его и от злости вылила виски на землю. Если они найдут в его организме алкоголь, то ведь он мог напиться и в другом месте.

Один взгляд в зеркало доказал мне, что так говорить нельзя. Если не Джо, то кто тогда наставил мне на шее эти жуткие синяки, спросят они, и что я им отвечу? Что это Санта-Клаус? Хорошо, что я сказала Вере, что пойду смотреть затмение на восточный мыс. Конечно, там были люди, и они меня не видели, но Русский луг на полпути к мысу тоже вполне подойдет, а уж там точно не было ни одного человека. Я сама видела это с крыльца. Оставался только один вопрос.

Что, Фрэнк?

Нет, я не беспокоилась, что его машина дома. У него отобрали права еще в 59-м за вождение в пьяном виде. Эдгар Шеррик, наш констебль, сказал, что если еще раз поймает его за таким делом, то вообще лишит его лицензии. Маленькую дочку Эдгара задавил пьяный водитель в 49-м, и он очень строго относился к пьяным за рулем, хотя на многое другое смотрел сквозь пальцы. Нет, когда я пришла домой и увидела, что Джо нет, я решила, что они с дружками смотались куда-нибудь отмечать затмение.

Я говорила, что оставался только один вопрос: зачем я купила эту бутылку? Конечно, я покупала ему виски и раньше, и люди думали, что я пытаюсь задобрить его, чтобы он меня не бил. Но это не вязалось с сочиненной мной историей, а нужно было продумать все неувязки. Когда совершил убийство, никогда не знаешь, что может тебя выдать. Но все, что я могла придумать, — это отнести бутылку к колодцу, чтобы подумали, что он пришел туда с ней.

Я шла и репетировала: «Он выпил, правильно, я и хотела, чтобы он нажрался и не мешал мне смотреть затмение, но потом он спутал мою шею с ручкой насоса, и мне пришлось убежать от него на Русский луг, проклиная себя за то, что я купила ему этот «Джонни Уокер». Когда я вернулась, его не было, и мне оставалось только убрать за ним и надеяться, что он вернется в хорошем настроении». Я решила, что это звучит правдоподобно. Кусты смородины были не так сильно помяты, как я опасалась, и я надеялась, что они еще выпрямятся. А вот колодец днем выглядел так же страшно, как ночью. Зря я вообще к нему пошла. Дыра с вырванными досками уже не напоминала глаз, но от этого было не легче. Теперь она была похожа на пустую глазницу черепа, и я чувствовала оттуда этот гнилой, медный запах. Я вспомнила про девочку, которую видела во время затмения, и подумала: как она чувствует себя сейчас?

Я хотела вернуться домой, но вместо этого подошла и заглянула в этот проклятый колодец. Джо все так же лежал там с раскинутыми ногами, по лицу его ползали жуки, и теперь уже было окончательно видно, что он мертв. Я вытерла бутылку платком, чтобы стереть отпечатки, и бросила ее в колодец. Она не разбилась, но жуки испугались и поползли прочь по его шее и по воротнику рубашки. Этого я тоже никогда не забуду.

Я уже собиралась уходить, когда заметила в кустах доски, которые тогда оторвала. Это могло вызвать ненужные вопросы. Я думала, что с ними делать, пока не вспомнила, что время идет и кто-нибудь может зайти к нам. Тогда я бросила их в колодец и пошла домой, собирая по пути с кустов клочки моего платья. Позже я прошла там еще раз и подобрала три или четыре клочка, которые не заметила в первый раз. «Пусть Гаррет Тибодо попробует найти еще, — думала я. — Все выглядит так, будто он напился и упал в колодец, и при его репутации никому не придет в голову заподозрить меня».

Но эти клочки не отправились на дно вместе с биноклем и пробкой от «Джонни Уокера» — их я утопила потом в море. Я вдруг вспомнила, что Джо, когда падал, схватил меня за платье и вырвал кусок. Что, если он так и остался у него в руке?

Эта мысль поразила меня как громом. Я стояла под жарким июльским солнцем и чувствовала, что покрываюсь гусиной кожей. Потом Вера опять заговорила у меня в голове. «Раз с этим уже ничего не поделаешь, Долорес, — сказала она, — то лучше забудь про это». Тогда я пошла домой и остаток утра провела, бродя по комнатам и по крыльцу, как будто что-то искала. Может, я думала, что этот мой внутренний глаз подскажет мне еще что-нибудь, что надо сделать, но он молчал.

Около одиннадцати я позвонила Гейл Лавескью в Пайнвуд и спросила, как там Вера.

«Все в порядке, — сказала она, — только один гость, помнишь, тот лысый с усами, как зубные щетки, — знаешь, что он выкинул?»

Я не знала.

«Он утром спустился вниз и, когда я спросила, не хочет ли он кофе, он выскочил на крыльцо и наблевал прямо в петунии. Представляешь, Долорес, — бэээ-э-э!»

Я рассмеялась так, что горло опять заболело, но мне стало немного легче.

«Они, должно быть, порядком напились, когда вернулись с парома, — сказала она. — Если бы я продала за никель каждый окурок из тех, что я подобрала утром, я могла бы купить «Шевроле». Но когда миссис Донован спустилась вниз, все было уже в ажуре».

«Молодец, — сказала я ей. — Если понадобится помощь, звони мне».

Гейл засмеялась:

«Не беспокойся. Ты на той неделе вымоталась, и миссис Донован это знает. Поэтому до завтра она тебя и на порог не пустит».

«Ладно, — тут я сделала небольшую паузу. Она думала, что я скажу «до свидания», но я вместо этого спросила: — Ты не видела там Джо?»

«Твоего Джо?»

«Ага».

«Нет… Он тут никогда не бывает. А почему ты спрашиваешь?»

«Он не приходил ночевать сегодня».

«О, Долорес! — в голосе у нее появился интерес. — Пьет?»

«Наверное, — сказала я с деланным безразличием. — Это не в первый раз, так что я не очень волнуюсь. Вернется; дерьмо не тонет».

Я положила трубку, решив, что на сегодня хватит.

На ланч я сделала тосты с сыром, но есть не могла. От запаха сыра и жареного хлеба меня мутило, и я выпила две таблетки аспирина и легла. Проснулась я уже в четыре и решила посеять еще немного семян. Я позвонила тем друзьям Джо, у кого были телефоны, и спросила, не видели ли они его. Объяснила, что он не приходил ночевать и я начинаю беспокоиться. Конечно, они его не видели, и все расспрашивали меня, но я сказала что-то только Томми Андерсону, может быть, потому, что Джо вешал ему лапшу на уши насчет того, как он меня «воспитывает». Я сказала, что у нас с Джо вышел спор и он совсем спятил и побил меня. Я позвонила еще кое-кому вечером, и слухи начали распространяться.

Ночью я спала плохо; мне снились кошмары. В одном из них Джо стоял на дне колодца и смотрел на меня черными глазами-углями. Он говорил, что ему одиноко, и умолял меня прыгнуть к нему за компанию.

Другой был еще хуже — о Селене. Ей было только четыре года, и она носила розовое платье, которое ей купила бабушка как раз перед смертью. Селена вышла во двор с моими ножницами в руках, я хотела их у нее забрать, но она покачала головой. «Я виновата и себя накажу», — сказала она и вдруг отрезала себе этими ножницами нос. Он упал в пыль между ее черными лакированными туфельками, и я закричала. На часах было четыре, но больше я так и не спала.

В семь я опять позвонила Вере. На этот раз подошел Кенопенски. Я сказала, что не могу прийти, пока не узнаю, где мой муж, который уже две ночи не ночевал дома.

В конце разговора Вера сама взяла трубку и спросила, что случилось.

«Я потеряла своего мужа», — сказала я.

Она несколько секунд молчала, и я понятия не имела, о чем она думает. Потом она сказала, что на моем месте не стала бы об этом переживать.

«Ну, — сказала я, — все же у нас трое детей. Я подойду попозже, если он найдется».

«Ладно, — сказала она, и потом: — Тед, ты еще здесь? Иди куда-нибудь. Есть у тебя какая-нибудь работа?»

«Да, Вера», — и он повесил трубку.

Она опять помолчала, потом спросила:

«Может, с ним что-нибудь случилось?»

«Да, — сказала я. — Я бы этому не удивилась. Он последние недели много пил, а когда я перед затмением сказала ему о деньгах, он чуть меня не задушил».

«Неужели? — спросила она. — Что ж, желаю удачи, Долорес».

«Спасибо, Вера».

«Если я смогу чем-нибудь помочь, звони».

«Спасибо».

«Не за что, — сказала она. — Я просто не хотела бы потерять тебя. В наше время трудно найти прислугу, которая не заметает грязь под ковер».

Не говоря уже о прислуге, которая кладет коврики нужной стороной, подумала я, но промолчала, конечно. Я попрощалась с ней, подождала еще полчаса и позвонила Гаррету Тибодо. Тогда у нас не было шерифа; Гаррет был на острове констеблем с 1960-го, когда Эдгара Шеррика хватил удар.

Я сказала ему, что Джо не ночевал дома уже две ночи и я волнуюсь. Гаррет казался сонным — похоже, он не успел еще выпить утренний кофе, — но сказал, что свяжется с материком и попробует позвонить нескольким людям.

Наверняка, это были те же, кому я уже звонила, но я ему это не сказала. Закончил он пожеланием, чтобы Джо вернулся домой к обеду. Как же, старый хрыч, подумала я, вешая трубку, — после дождичка в четверг. У него хватило ума петь «Янки Дудл», но не думаю, чтобы он хотя бы помнил слова.

Они искали его целую неделю, и я чуть с ума не сошла. Селена приехала в среду. Во вторник я позвонила ей и сказала, что отец пропал, и она тут же отправилась домой. Мальчишек я не стала трогать — мне и с Селеной хватало хлопот. В четверг она подошла ко мне на огороде и начала:

«Мама, скажи мне одну вещь».

«Да, дорогая», — сказала я, но уже знала, о чем она спросит, и все во мне куда-то опустилось.

«Ты сделала с ним что-то?»

Внезапно ко мне вернулся мой сон: Селена в детском розовом платьице, отрезающая себе ножницами нос. И я взмолилась: «Господи, помоги мне солгать моей дочери! Я никогда не попрошу тебя больше ни о чем, но помоги мне солгать ей, чтобы она поверила мне».

«Нет, — сказала я. — Он был пьян и душил меня так, что остались эти вот синяки, но я ничего ему не сделала. Я только ушла, потому что боялась оставаться. Ты не будешь меня винить? Ты ведь знаешь, что его можно бояться».

Она кивнула, но продолжала смотреть мне в глаза. Глаза ее были темнее, чем я помнила раньше, — темно-голубыми, как океан в бурю. Я все еще видела перед собой лязгающие ножницы и кончик носа, падающий в пыль. Я думаю, Бог помог мне наполовину, как это обычно и бывает. Мне больше не приходилось лгать Селене, но поверила ли она мне? Вряд ли. Тогда я увидела в ее глазах сомнение, и с тех пор оно так и не исчезло.

«Все, в чем я виновата, — продолжала я, — это в том, что купила ему бутылку виски, чтобы задобрить его».

Она посмотрела на меня еще, потом подхватила пакет с огурцами, который я держала.

«Ладно, — сказала она. — Я помогу тебе».

Больше мы об этом не говорили. Она так же помогала мне, как и раньше, но между нами снова возникло отчуждение. А когда в семейной стене появляется трещина, в нее скоро входит весь мир. Она звонит и пишет мне аккуратно, как часы, но мы чужие. То, что я сделала, я сделала прежде всего из-за нее, а не из-за парней или из-за тех денег. Я убила его, чтобы спасти ее, и это стоило мне ее любви. Иногда мне даже становится смешно, когда я думаю об этом.

Тем временем Гаррет Тибодо и его приятели все никак не могли найти Джо. Я бы с удовольствием оставила его там, где он лежал, до самого Страшного Суда, но деньги в банке были записаны на него, а я не могла ждать семь лет, пока его объявят умершим. Селене нужно было идти в колледж раньше.

Наконец кто-то додумался, что он мог уйти в лес и там куда-нибудь упасть. Гаррет говорил, что это он придумал, но я ходила с ним в школу и не очень этому верю. Во всяком случае, он сколотил отряд человек из сорока, и в субботу утром они отправились на поиски.

Они выстроились в шеренгу и обошли остров от восточного мыса до нашего участка. Я видела в окно, как они подошли с шутками и смехом к кустам смородины, и там смех вдруг оборвался.

Я стояла у двери, смотрела, как они бегут ко мне, и сердце у меня ушло в пятки. Помню, я подумала, что хоть Селены нет дома — она пошла к Лори Лэнгилл, — и порадовалась этому.

Потом, конечно, было вскрытие — в тот же день, когда его нашли, и тогда же, ближе к вечеру, Джек и Алисия Форберт привезли мальчишек. Пит плакал, но я думаю, он не понимал толком, что случилось с его отцом. Джо-младший понял, и я боялась, что он задаст мне тот же вопрос, что и Селена. Но он спросил меня совсем о другом.

«Мама, если бы я обрадовался его смерти, Бог послал бы меня в ад?»

«Джо, человек не может скрыть свои чувства, и Бог это знает», — ответила я.

Тогда он заплакал и сказал то, от чего мне стало очень больно.

«Я пытался любить его, — сказал он. — Всегда пытался».

Я прижала его к себе и обняла. Я сама могла бы заплакать, но не могла позволить себе такой роскоши, пока дело не закончилось.

Следствие назначили на вторник, и Люсьен Мерсье, который держал тогда единственное на острове похоронное бюро, назначил похороны на среду. Но в понедельник Гаррет позвонил мне и попросил зайти к нему в офис. Этого звонка я ждала и боялась, но не идти было нельзя, поэтому я попросила Селену накормить парней обедом и пошла. У Гаррета сидел Джон Маколифф, и, хотя я могла это предвидеть, сердце у меня и сейчас колотится, когда я об этом вспоминаю.

Маколифф был тогда медицинским экспертом графства. Он умер три года спустя, когда в его «фольксваген» врезался снегоочиститель. После него экспертом стал Генри Брайертон, и если бы он в 63-м сидел передо мной, я бы не боялась — он был только чуточку поумней Гаррета Тибодо. Но у Джона Маколиффа ум был, как луч прожектора.

Он был настоящий шотландец и попал в наши края после второй мировой. Я думаю, он стал гражданином США, раз работал на такой должности, но говор у него оставался странным. Впрочем, мне было все равно, американец он или китаец.

Ему было не больше сорока пяти, но он уже весь поседел. Его голубые глаза были яркими и пронизывающими, как сверла, — он будто заглядывал прямо вам в душу и читал мысли в алфавитном порядке. Как только я увидела его и услышала, как за мной захлопнулась дверь участка, я поняла, что настоящее следствие произойдет не завтра, а именно сегодня и здесь.

«Прости, что побеспокоил тебя в такое время, — сказал Гаррет. Он нервно потирал руки, как мистер Пиз в банке, но у него, должно быть, руки были помозолистей — звук напоминал мне не трение песка, а наждачную бумагу. — Но доктор Маколифф хотел бы задать тебе несколько вопросов».

По удивленному виду Гаррета я поняла, что он не знает, о каких вопросах идет речь, и это испугало меня еще больше. Мне совсем не нравилось, что этот чертов шотландец решил допросить меня в обход официального расследования.

«Примите мои глубочайшие извинения, миссис Сент-Джордж, — начал Маколифф со своим шотландским акцентом. Он был невысокий, но плотный, и носил маленькие усики, такие же седые, как его голова. Голубые его глаза так и сверлили меня, и я не видела в них ни малейшей симпатии. — Я очень, очень сожалею».

Конечно, док, подумала я. В последний раз ты очень сожалел, когда тебя приперло как раз перед платным туалетом. Но главное, о чем я думала, — нельзя показывать ему свой испуг. Он ведь мог сказать мне что угодно: например, что, когда Джо положили на стол в прозекторской, в руке у него нашли клочок женского платья. Такое тоже могло быть, но я не хотела раньше времени доставлять ему удовольствие.

«Спасибо вам большое», — сказала я.

«Садитесь, мадам», — пригласил он, будто это был его офис.

Я села, и он попросил у меня разрешения закурить. Я сказала, что не боюсь загореться, и он засмеялся, будто это было так уж смешно, но глаза его не смеялись. Он достал трубку, набил ее и зажег, и с того момента, как он сунул ее в зубы, его глаза-сверла ни на секунду не отпускали меня. Даже сквозь дым, который он напустил, они глядели мне в душу, как луч прожектора.

Я начала мигать от этого его взгляда и тут вспомнила, как Вера Донован говорила: «Чушь. Мужья умирают каждый день», — и подумала, что Маколифф мог бы глядеть на Веру до посинения и она бы даже не шевельнула ногой. Это немного успокоило меня, и я села прямо, положив руки на сумку.

Наконец он увидел, что я не собираюсь падать на колени и, заливаясь слезами, сознаваться в убийстве моего мужа. Тогда он вынул трубку изо рта и сказал:

«Вы сказали констеблю, что синяки вам наставил ваш муж, миссис Сент-Джордж».

«Да».

«Что вы сидели на крыльце и смотрели затмение, когда между вами случился спор».

«Да».

«И о чем же вы спорили?»

«О деньгах, — сказала я, — а на самом деле о его пьянстве».

«Но вы сами в тот день купили ему бутылку спиртного, не так ли?»

«Да», — сказала я. Я могла бы что-то добавить, объяснить, но не стала. Маколифф только и ждал, чтобы я начала оправдываться. Оправдания — верный путь в тюрьму.

Наконец он решил нарушить молчание первым:

«После того, как муж напал на вас, вы убежали и пошли на Русский луг смотреть затмение».

«Да».

Внезапно он наклонился вперед и спросил:

«Миссис Сент-Джордж, вы знали, в каком направлении в тот день дул ветер?»

Я подумала: осторожней, Долорес Клэйборн, не попадись. Тут колодцы везде, и этот тип их все знает.

«Нет, — ответила я, — тот день был тихий».

«Ну, разве что бриз», — начал Гаррет, но Маколифф движением руки прервал его, как отрезал.

«Он дул с запада, — сказал он. — Западный ветер, бриз, если вам угодно, семь-девять миль в час. Странно, миссис Сент-Джордж, что при таком ветре вы не услышали с Русского луга криков вашего мужа».

Я секунды три молчала. Дело в том, что я считала до трех, прежде чем отвечать на любой вопрос, чтобы не попасть ни в один из его колодцев. Но он решил, что поймал меня, — он еще больше подался вперед, и глаза его из голубых сделались раскаленно-белыми.

«Ничего удивительного, — сказала я. — Семь миль в час — не так уж много в пасмурный день. К тому же у берега собралось с тысячу лодок, и они гудели. Да и откуда вы знаете, кричал он или нет?»

Он откинулся назад с немного разочарованным видом.

«Это можно предположить, — сказал он. — Мы знаем, что он не умер сразу при падении и оставался в сознании еще какое-то время. Миссис Сент-Джордж, если бы вы упали в колодец и лежали там со сломанными ребрами и разбитой головой, вы стали бы кричать?»

Я посчитала до трех и ответила:

«Это же не я упала в колодец, мистер Маколифф. Это был Джо, и он был пьян».

«Да. Вы купили ему бутылку виски, хотя мне говорили, что вы ссорились с ним из-за этого. Вы купили ему виски, и он напился. Он был очень пьян. Изо рта у него вытекло много крови, и рубашка тоже была в крови. Если сопоставить это с тем, что у него пробиты легкие осколками ребер, то знаете ли вы, что это значит?»

Раз-два-три, мой милый пони.

«Не знаю», — сказала я.

«Это значит, что такого рода повреждения вызваны продолжительными криками о помщи». Да, Энди, он так и сказал — «помщи».

Это был не вопрос, но я все равно сосчитала до трех.

«Так вы думаете, что он звал на помощь?»

«Не думаю, мадам, — сказал он. — Я в этом уверен».

На этот раз я не стала ждать.

«Доктор Маколифф, вы что, считаете, что я его туда столкнула?»

Это на миг выбило его из колеи, и его глаза отпустили меня. Он пыхнул пару раз своей трубкой, а я попыталась угадать, что он мне ответит.

Но вместо него заговорил Гаррет:

«Долорес, никто и думать не может…»

«Погодите, — Маколифф опять прервал его. Я чуть затормозила его паровоз, но с колеи он не сошел и спешил теперь наверстать потерянное расстояние. — Я могу. Видите ли, это моя работа, миссис Сент-Джордж».

«Не зовите меня так, — сказала я. — Раз уж вы обвиняете меня в том, что я столкнула своего мужа в колодец и смотрела сверху, как он зовет на помощь, можете звать меня Долорес».

Это во второй раз заставило его смутиться. Думаю, он не видел такого с окончания медицинского училища.

«Никто вас ни в чем не обвиняет, миссис Сент-Джордж», — сказал он, но в его глазах я прочла — «пока».

«Это хорошо, — сказала я. — Просто глупо думать, что я могла бы его столкнуть. Он был тяжелее меня на пятьдесят фунтов, а может, и больше. Последние годы, да и раньше, он не стеснялся избить любого, кто его задевал. Можете спросить людей, если не верите мне».

Это, конечно, было преувеличение, но на острове и правда сложилось такое мнение, и я вовсе не хотела его оспаривать.

«Никто не говорит, что вы его столкнули, — сказал шотландец. — Но он действительно кричал, быть может, несколько часов, и довольно громко».

Раз-два-три, мой милый пони.

«Теперь вы думаете, что он упал туда случайно, но я слышала его крики и не отозвалась. Так я вас поняла?»

Лицо его говорило «да» и еще говорило, что он взбешен тем, что все идет не по его сценарию. На щеках у него вспыхнул легкий румянец, и я обрадовалась, увидев это. Я хотела, чтобы он взбесился.

«Миссис Сент-Джордж, — снова начал он, — нам будет очень трудно разговаривать, если вы будете заменять мои вопросы своими».

«Но вы же ничего не спросили, доктор Маколифф, — я изумленно выпучила глаза. — Вы сказали, что Джо кричал, вот я и…»

«Ладно, ладно, — сказал он и вытряхнул трубку в медную пепельницу Гаррета так, что она стукнулась о край. Теперь румянец появился у него и на лбу. — Вы слышали, как он кричал, миссис Сент-Джордж?»

Раз-два-три, мой милый пони.

«Джон, по-моему, хватит ее мучить», — опять вмешался Гаррет уже более резко, и будь я проклята, если он не заставил этого чертового шотландца отвлечься. Я чуть не рассмеялась при виде этого.

«Вы согласились на это», — бросил Маколифф.

Бедный старый Гаррет съежился в своем кресле и буркнул:

«Да, но не надо же пережимать».

Маколифф, забыв про него, опять повернулся ко мне, чтобы повторить свой вопрос, но я ему не дала.

«Нет, — твердо сказала я. — Я ничего не слышала, потому что все время тарахтели лодки, и эти дураки кричали, что началось затмение».

Он подождал, не скажу ли я чего-нибудь еще, — старый трюк, — и воцарилось молчание. Мы с ним смотрели друг на друга.

«Ты мне все расскажешь, женщина, — говорили его глаза. — Все, что я захочу… и столько раз, сколько я захочу».

А мои глаза отвечали ему: «Нет, болван. Можешь сверлить меня своими гляделками, сколько тебе влезет, но я не скажу ни слова, пока ты сам не откроешь рот».

Мы просидели так, наверное, целую минуту; я уже ослабла и готова была сказать что-нибудь вроде: «Разве мама не учила вас, что нехорошо так долго смотреть на людей?»

Тут заговорил Гаррет — вернее, его желудок. Это был такой дооооолгий звук.

Маколифф укоризненно посмотрел на него, но Гаррет только достал из кармана ножик и начал чистить ногти. Маколифф в ответ извлек из внутреннего кармана своего шерстяного (это в июле-то!) пиджака записную книжку, посмотрел что-то и сунул ее назад.

«Он пытался вылезти, — объявил он. — Я получил заключение».

Мне в бок будто воткнули вилку, в то место, куда Джо когда-то ударил меня поленом, но я изо всех сил старалась не показать этого.

«Неужели?» — спросила я.

«Да, — подтвердил Маколифф. — Колодец вымощен большими камнями, и на нескольких из них остались кровавые отпечатки. Видимо, он встал на ноги и медленно полез наверх. Это потребовало от него больших усилий».

«Жаль, что он так мучился, — я пыталась говорить спокойно, но чувствовала, что по спине у меня стекает пот — помню, я боялась, что он будет виден у меня на лбу, — Бедный Джо».

«Да, — глаза Маколиффа снова вспыхнули. — Бедный… Джо. Он ведь мог вылезти. Конечно, скорее всего, он бы все равно умер, но он мог вылезти. Что-то ему помешало».

«Что?» — спросила я.

«Ему разбило череп, — голос Маколиффа стал мягким, вкрадчивым. — Мы нашли у его тела большой камень, покрытый его кровью, миссис Сент-Джордж. Кровью вашего мужа. И мы нашли на нем микроскопические частицы фарфора. Знаете, что это значит?»

Раз-два-три…

«Это значит, что Джо разбил свои коронки, — сказала я. — Жаль. Не знаю, как Люсьен Мерсье сможет придать ему приличный вид для церемонии».

Губы Маколиффа приоткрылись, когда я это сказала, и я посмотрела на его зубы. Никаких коронок. Я думала, он улыбнется, но не тут-то было.

«Да, — сказал он. — Да, это фарфор из его коронок. А теперь скажите, миссис Сент-Джордж, как, по-вашему, камень мог попасть в лицо вашему мужу, когда он был на краю колодца?»

Раз-два-три, мой милый пони.

«Не знаю. А вы что думаете?»

«Я думаю, что кто-то поднял этот камень и с большой силой и яростью бросил им в поднятое кверху лицо вашего супруга».

Никто ничего не сказал. Мне хотелось, очень хотелось как можно быстрее сказать: «Это не я. Кто угодно, но не я». Но я не могла — я снова была в смородине, и на этот раз колодцы поджидали меня повсюду.

Я сидела и смотрела на него, чувствуя, как предательский пот собирается у корней волос и медленно стекает по лбу. И он заметил это, он был приучен замечать такие вещи. Я попыталась вспомнить о Вере, о том, как она бы вела себя с ним, но эти его проклятые глаза не давали мне сосредоточиться. Похоже, этот докторишка воображал себя сыщиком-любителем из журнальных романов: потом уж я узнала, что он усадил в тюрьму человек десять с побережья. Я уже готова была открыть рот и что-то сказать, неважно что. Слышно было, как тикают часы на столе у Гаррета — скучный, пустой звук.

Но тот, о ком я забыла, — Гаррет Тибодо — опять подал голос вместо меня. Он заговорил беспокойным тоном, и я поняла, что он просто не может больше выносить этого молчания.

«Ну, Джон, я думаю, что Джо ухватился за этот камень, и тот…»

«Вы можете заткнуться?!» — рявкнул Маколифф на него голосом, в котором слышались раздражение и разочарование, и я немного расслабилась. Все кончилось. Я знала это, и шотландец тоже знал. Как будто мы с ним были вдвоем в темной комнате, и он держал у моего горла что-то вроде бритвы, и вдруг старый глупый констебль Тибодо распахнул дверь, и оказалось, что это не бритва, а всего лишь птичье перышко.

Гаррет пробормотал что-то неодобрительное, но док не обратил на него внимания. Он повернулся ко мне и сказал: «Ну, миссис Сент-Джордж?» — как будто уже загнал меня в угол. Но это было не так. Он мог надеяться на какую-нибудь мою ошибку, но за мной стояло трое детей, и я не имела права ошибаться.

«Я сказала вам все, что я знаю, — ответила я. — Он напился, когда мы ждали затмения. Я сделала ему сэндвич, думала, что он протрезвеет, но он стал кричать, потом схватил меня за горло, поэтому я вырвалась и ушла на Русский луг. Когда я вернулась, его не было. Я думала, он пошел к друзьям, как часто бывало. Но, похоже, он пытался выйти на дорогу через эти кусты. Может, даже искал меня, чтобы извиниться. Я этого не знаю… и так оно и лучше, — я печально посмотрела на него. — В ваших медицинских деталях можете разбираться сами, доктор Маколифф».

«Ваши советы мне не требуются, мадам, — красные пятна на щеках и на лбу выступали у него все сильней. — Но скажите: вы ведь рады, что он умер?»

«Господи, да какое вам дело до него и до меня! — воскликнула я. — Что вы ко мне пристали?»

Он не ответил, только взял свою трубку — руки у него немного дрожали — и снова начал набивать. Он больше ничего у меня не спрашивал; последний в тот день вопрос мне задал Гаррет Тибодо. Маколифф не задал его, потому что для него этот вопрос ничего не значил; но для старины Гаррета он значил много, как и для остальных островитян. Тут речь шла не о тюрьме, а о мнении людей.

«Долорес, скажи, зачем ты купила ему эту бутылку виски? — спросил он. — Что на тебя нашло?»

«Я надеялась, что он отстанет от меня, — ответила я. — Думала, мы мирно посидим и посмотрим затмение».

Я не плакала, но одна слеза все же скатилась у меня по щеке. Иногда я думаю, что только из-за нее я смогла остаться жить на Высоком — из-за одной маленькой слезы. Иначе меня бы выжили шепотом за спиной, и показыванием пальцем, и записками вроде: «Не хотим жить с убийцами». Меня трудно довести, но такие вещи могут довести кого угодно. Все это было и, может быть, еще будет, но записок было бы гораздо больше, если бы не эта слеза. И знаете — я ведь действительно плакала из-за Джо, из-за того, что шотландец сказал, как он мучился. Конечно, я ненавидела его за то, что он сделал с Селеной, но я никогда не хотела, чтобы он мучился. Я думала, что он умрет сразу, клянусь Богом.

Бедный старый Гаррет Тибодо был весь красный. Он достал из ящика успокоительное и протянул мне; наверное, боялся, что за первой слезой последует целый ливень. Он извинился, что они заставили меня перенести такое «болезненное мероприятие».

Маколифф только хмыкнул, услышав это, и вышел — выполз, точнее, и хлопнул за собой дверью так, что задребезжало стекло.

Гаррет подождал, пока он уедет, и проводил меня до двери, держа за руку, но стараясь не глядеть в лицо (что было довольно смешно). Он что-то бормотал насчет того, что ему очень жаль, — у этого парня было доброе сердце, и он не мог видеть, как кто-то плачет. Кого еще после двадцати лет службы в полиции провожали торжественным обедом, в конце которого все встали в его честь? Я скажу вам — место, где добрый человек может двадцать лет быть констеблем, это не такое уж плохое место. И все же я никогда не была так рада закрыть за собой дверь, как в тот день, выходя из полицейского участка.

Следствие на следующий день было в сравнении с этим сущим пустяком. Маколифф задавал, конечно, всякие каверзные вопросы, но он уже не мог меня достать и знал это. Моя слеза перевесила все его вопросы, но после них на острове начались разговоры. Что ж, людям ведь надо о чем-то говорить.

Они вынесли вердикт «смерть от несчастного случая», Маколиффу это не нравилось, и он прочитал вердикт совершенно механическим голосом, но там было все что нужно: Джо в пьяном виде упал в колодец, звал на помощь, потом попытался вылезти и ухватился за камень, который упал и разбил ему череп, после чего он опять упал на дно, где и умер.

Может быть, главным было то, что они не сумели навесить на меня никаких мотивов. Конечно, многие (и доктор Маколифф в том числе) думали, что я его убила, но ничем не могли подкрепить своих подозрений. Никто ведь не догадался допросить мистера Пиза, а только он и Селена знали кое-что о моих мотивах.

Что до Селены, то она судила меня своим судом. Я и теперь вижу ее потемневшие глаза, и как она меня спрашивает: «Ты сделала с ним что-то? Мама, скажи! Скажи — это я виновата и должна заплатить за это?»

Я думаю, она и заплатила. Девочка с острова, которая никогда не выезжала из штата Мэн — только один раз в Бостон на соревнования по плаванию, — сделала карьеру в Нью-Йорке. О ней два года назад была статья в «Нью-Йорк таймс», вы не знали этого? Она пишет во все эти журналы и еще находит время писать мне раз в неделю… Но это письма из-под палки, как и ее звонки два раза в месяц. Думаю, этим она успокаивает себя и не дает признаться себе, что ей не хочется приезжать сюда и видеть меня. Да, она, которая в этой истории была меньше всех виновата, заплатила за все и до сих пор платит.

Ей уже сорок четыре, она не была замужем, она слишком худая (я видела ее фото в журналах), и, мне кажется, она пьет — я слышала это в ее голосе. Может, она не приезжает еще и потому, что не хочет, чтобы я видела, что она пьет, как пил ее отец. Или потому, что боится снова задать мне тот же вопрос и на этот раз получить ответ. Но что об этом теперь говорить? Что сделано, то сделано. Жизнь шла своим чередом. Никто не подоспел в последнюю минуту, чтобы обвинить меня, как в кино, и я не пыталась убить кого-нибудь еще, и Господь не поразил меня молнией. Я вернулась работать к Вере в Пайнвуд. Селена снова сошлась со старыми подругами, когда осенью пошла в школу, и я иногда слышала, как она смеется по телефону. Маленький Пит и Джо, конечно, тяжело переживали смерть отца. Джо даже тяжелее, чем я думала. Он похудел и видел страшные сны, но к весне все прошло. Единственное, что действительно изменилось, — Сет Рид закрыл старый колодец бетонной плитой по моей просьбе.

Через полгода после смерти Джо рассматривали дело о его наследстве. Я туда даже не ездила, и через неделю мне прислали бумагу, что я могу делать со всем, что хочу, — продать или бросить в море. Последнее было бы верней, когда я посмотрела, что мне досталось. Хотя мне повезло, что все друзья у него были идиоты. Я продала Норису Пинетту его приемник, который он паял раз десять, за двадцать пять долларов, а Томми Андерсону — три сломанные машины, что стояли во дворе. Этот осел был до смерти рад купить их, а на вырученные деньги я купила «шеви» 59-го года. Еще я получила банковскую книжку Джо и снова стала собирать детям на колледж.

Да, и еще одно — в январе 64-го я снова взяла девичью фамилию. Я не особенно трубила об этом, но не собиралась тащить за собой «Сент-Джордж» до конца жизни, как собака жестянку, привязанную к хвосту. Вы можете сказать, что я обрезала веревку, но от него было не так легко избавиться, как от его имени.

Мне шестьдесят пять, и пятьдесят из них мне приходилось самой принимать решения и платить по счетам. Иногда эти решения были довольно путаные, но уйти от них было нельзя — особенно когда от меня зависели другие. Тогда приходилось решать, а потом расплачиваться. Я не помню, сколько ночей приходилось просыпаться в холодном поту, когда слышала этот звук, с которым камень ударился о его коронки, — звук бьющейся фарфоровой тарелки. И когда я не просыпалась, а засыпала еще крепче, а иногда я слышала его наяву — когда я сидела на крыльце или чистила серебро у Веры. Этот звук. Или звук его падения на дно. Или его крик: «До-лоррр-ессс…»

Я не думаю, что эти звуки отличаются от того, что видела Вера, когда она кричала о проволоке под кроватью или пыльных головах. Бывало, когда я в это время входила к ней и успокаивала ее, я слышала вдруг звук удара, а потом закрывала глаза и видела, как фарфоровая тарелка разлетается на тысячу кусков. Тогда я обнимала ее, будто она была моей сестрой, и мы ложились в постель, каждая со своими собственными страхами, и засыпали в обнимку. Иногда, перед тем как заснуть, я думала: «Вот чем ты платишь за свою стервозность. И незачем говорить тебе, что ты не платила бы, если бы не была такой стервой. Жизнь заставила тебя стать такой. Но за это нужно платить, платить страшную цену».

Энди, можно мне попросить еще один маленький глоточек из твоей бутылки? Я никому не скажу.

Спасибо. И тебе спасибо, Нэнси Бэннистер, что сидишь тут с такой болтливой старухой, как я. Как твои пальцы?

Хорошо. Потерпи, я как раз перехожу к той части, которую вы хотели услышать. Пора — уже поздно, и я устала. Я работала всю свою жизнь, но не помню, чтобы когда-нибудь уставала так, как сегодня.

Я вешала белье вчера утром — а кажется, что это было лет шесть назад, — а у Веры как раз был период просветления. Вот почему все и случилось так неожиданно. В такие дни она была стервой, все правильно, но в этот раз — в первый и последний — она свихнулась.

Так вот, я вешала белье, а она сидела у окна в своем кресле на колесиках и время от времени вопила:

«Шесть прищепок, Долорес! Шесть, а не четыре! Помни, что я смотрю!»

«Да, — сказала я. — Вам бы еще хотелось, чтобы было градусов на сорок холоднее и дул ветер в двадцать узлов».

«Что? — спросила она. — Что ты говоришь, Долорес Клэйборн?»

«Я говорю, что кто-то, должно быть, нагадил у вас в саду, дерьмом несет еще сильнее, чем обычно».

«Ты недовольна, Долорес?» — спросила она ядовитым голосом, который снова появлялся у нее в светлые периоды. Я была даже рада слышать это, как в старые времена. Ведь в последние три-четыре месяца она все больше валялась, как колода, и соображения у нее было столько же.

«Нет, Вера, — ответила я. — Если бы я была недовольна, я давно ушла бы от вас».

Я думала, она крикнет еще что-нибудь в том же духе, но она молчала. Поэтому я продолжала развешивать ее простыни, и пеленки, и все остальное. Я развесила половину и остановилась. У меня появились дурные предчувствия, не знаю почему. И вдруг ко мне пришла дикая мысль: «Та девочка в беде… та, что я видела в день затмения. Она выросла, ей теперь столько лет, сколько Селене, но она в большой беде».

Я повернулась и посмотрела наверх, будто ожидая увидеть ту выросшую девочку в ее ярком платье, но я никого не увидела. А ведь там должна была сидеть Вера в кресле, я сама ее там посадила и не понимала теперь, куда она могла деться.

Потом я услышала ее крик.

«До-лоорр-ессс!»

Как я похолодела, когда услышала это, Энди! Это звучало, как будто вернулся Джо и снова зовет меня из колодца. На секунду я так и подумала, потом она закричала снова, и я поняла, что это ее голос:

«Долорес! Это пыльные головы! Они везде! О Боже! О Боже! До-лорр-есс, помоги! Помоги мне!»

Я бросила корзину с бельем и побежала наверх, но каким-то образом попала ногой в простыни и запуталась в них. Мне вдруг показалось, что у простыней выросли руки и они меня не пускают. Вера наверху продолжала кричать, и я вспомнила свой сон про пыльные головы, как они катятся по полу и щелкают зубами. Тогда мне показалось, что у одной из голов лицо Джо с угольками вместо глаз.

«Долорес, скорее! Скорее, прошу тебя! Пыльные головы! Пыльные головы везде!»

Потом она уже просто кричала, без слов. Это было ужасно. В самом страшном сне невозможно было представить, что старая жирная баба вроде Веры Донован может так кричать. Как будто на нее обрушились огонь, вода и конец света.

Я боролась с этими простынями, и меня охватило чувство бессилия, как тогда, в день затмения, когда Джо чуть не удушил меня. Мне казалось, что какие-то духи и вправду держат меня и душат своими невидимыми пальцами.

И знаете что? Они были пыльные.

Наконец я добралась до кухонной двери и побежала вверх по темной лестнице, а она все это время продолжала кричать. Я совсем потеряла голову, и, когда я добежала до площадки, мне показалось, что ко мне бежит Джо.

Потом я разглядела, что это Вера. Она ковыляла к лестнице и кричала, и на рубашке у нее сзади было большое бурое пятно — на этот раз она обделалась не из вредности, а от страха.

Кресло ее валялось у двери спальни. Должно быть, она опрокинулась, когда увидела то, что ее так напугало. Раньше она могла только кричать, но оставалась сидеть или лежать там, где я ее оставляла, и многие думали, что она вообще не может двигаться, но вчера она это сделала. Она опрокинула кресло, каким-то образом выбралась из него и поковыляла к лестнице, держась за стенку.

Я стояла там, в первую минуту оторопев от того, что увидела — как она после стольких лет идет сама, без посторонней помощи. И я видела, куда она идет.

«Вера! — закричала я ей. — Стойте, вы упадете! Стойте!»

Потом я побежала ей навстречу. Мне снова показалось, что это уже было, что это Джо, только теперь я пыталась не дать ему упасть.

Не знаю, слышала ли она меня, но она продолжала кричать:

«Помоги мне, Долорес! Пыльные головы! Пыльные головы!»

Я кричала: «Стойте, Вера!» — пока не охрипла, но она не останавливалась. Одна нога ее уже зависла над пустотой, и я сделала все, что могла, — прыгнула за ней. Я еще успела поймать ее последний взгляд. Он был полон ужаса, но это был не ужас перед падением. Она боялась не того, что впереди ее, а того, что позади.

Я схватила ее за край рубашки, и она проскользнула меж моих пальцев с еле слышным шуршанием.

«До-лооррр…» — крикнула она, и следом раздался удар. Кровь у меня застыла в жилах, когда я вспомнила этот звук: точно так Джо ударился о дно колодца. Она упала в пролет, и следом за ударом послышался хруст. Я увидела на голове у нее кровь и побежала вниз так быстро, что сама едва не скатилась с лестницы. Я наклонилась над ней, и то, что я увидела, заставило меня закричать. Это был Джо.

Пару секунд я видела его так же ясно, как тебя, Энди: его ухмыляющееся лицо, вымазанное грязью и кровью, и его желтые лошадиные зубы.

Потом все исчезло, и я услышала ее стон.

Я не могла поверить, что она еще жива, и до сих пор в это не верю. Джо тоже не умер сразу, но он был мужчина в расцвете лет, а она — больная старуха, перенесшая три удара, не считая дюжины мелких. И ее падения не смягчили ни грязь, ни вода.

Я чувствовала жар. Вы знаете, как это бывает, когда внезапно повышается температура, — все вокруг кажется стеклянным и плывет вокруг вас. Вот так я себя и чувствовала, когда сидела возле нее на коленях. Я не хотела смотреть, что у нее сломано, не хотела вообще дотрагиваться до нее, но выбирать не приходилось. Тут один ее глаз дрогнул, раскрылся и выпятился на меня взглядом животного, попавшего в капкан.

«Долорес, — прошептала она. — Этот сукин сын гнался за мной все эти годы».

«Тсс, — сказала я. — Не надо говорить».

«Правда, — шепнула она, будто я спорила с ней. — Ох, ублюдок. Проклятый ублюдок».

«Я пойду вниз. Надо вызвать врача».

«Не надо, — сказала она, протянула руку и взяла меня за запястье. — Не надо врача. Пыльные головы… они даже здесь. Везде».

«Все будет хорошо, Вера, — я попыталась высвободить руку. — Если вы будете лежать тихо, все будет хорошо».

«Долорес Клэйборн говорит, что все будет хорошо! — сказала она тем сухим, насмешливым голосом, каким говорила до своих ударов. — Как я рада услышать мнение специалиста!»

Мне словно дали пощечину — так не ожидала я услышать этот ее голос. Это вывело меня из состояния паники, и я в первый раз как следует рассмотрела ее и вслушалась в то, что она говорит.

«Мне конец, — сказала она, — и ты это знаешь. Думаю, у меня сломана спина».

«Вы не можете это знать, Вера», — но я знала, что она знает. И знала, о чем она меня сейчас попросит, предчувствовала это. Я была в долгу у нее за тот день 1962-го, когда я сидела у нее на кровати и ревела в платок, а Клэйборны всегда отдавали долги.

Когда она заговорила снова, голос ее был четким, как тридцать лет назад, когда Джо еще был жив, а дети жили дома.

«Мне осталось решить только одну вещь, — сказала она, — умру я у себя дома или в больнице. Я решила сделать это дома, Долорес. Я устала видеть по углам лицо моего мужа и видеть, как они падают в карьер на своем «корвете», и как вода льется к ним в окна…»

«Вера, я не знаю, о чем вы говорите», — сказала я.

Она подняла руку и помахала ею взад-вперед знакомым нетерпеливым жестом, потом уронила ее на пол.

«Я устала ходить под себя и забывать, кто ко мне приходил, через полчаса после их ухода. Я должна с этим кончить. Ты поможешь мне?»

Я склонилась над ней, взяла ее руку, упавшую на пол, и прижала к своей груди. Я думала о звуке камня, разбивающего лицо Джо, — об этом звуке бьющегося фарфора, — думала, буду ли я слышать его и дальше, и знала, что буду. Мне показалось, что это он, когда она звала меня, и когда она упала в пролет и лежала внизу, разбившись, как раньше она боялась, что могут разбиться ее любимые стекляшки в гостиной. Я буду слышать и видеть это все годы, сколько мне осталось жить, — я знаю это так же точно, как то, что Ист-лэйн кончается на Восточном мысу этой старой деревянной лестницей.

Я держала ее руку и думала о том, как происходит иногда — как плохие люди попадают в катастрофы, а хорошие женщины превращаются в стерв. Я смотрела, как ее закатившиеся глаза беспомощно ищут меня и как кровь, текущая из раны на голове, заполняет морщины на щеке, как дождь — трещины в почве.

Я сказала:

«Если вы так хотите, Вера, я помогу вам».

Она заплакала, и я впервые видела, как она плачет, находясь в здравом уме.

«Да, — сказала она. — Я так хочу. Помоги тебе Бог, Долорес».

«Не бойтесь», — сказала я, поднесла ее старую морщинистую руку к губам и поцеловала ее.

«Скорее, Долорес, — прошептала она. — Если ты правда хочешь мне помочь, то скорее».

«Пока мы обе не пожалели об этом», — говорили ее глаза.

Я снова поцеловала ее руку, потом положила ее ей на живот и встала. Силы вернулись ко мне, и я спустилась вниз и пошла на кухню. Я совсем недавно достала скалку, потому что собиралась вчера печь хлеб. У нее была тяжелая скалка — из серого мрамора с черными прожилками. Я взяла ее, все еще чувствуя, что нахожусь во сне, и вернулась в холл. Когда я проходила через гостиную, я вспомнила про ее штучки с пылесосом, как она обманывала меня. Что, если она обманет меня и на этот раз?

Я начала подниматься к ней по лестнице, держа скалку за одну из деревянных ручек. Я не хотела останавливаться перед ней, иначе я не могла бы этого сделать, а собиралась со всего размаху разбить ей этой скалкой голову. Может, потом поверили бы, что она сама упала и разбилась, но я бы все равно это сделала.

Когда я подошла к ней, то увидела, что во мне уже не было нужды: она сделала все сама, как делала большинство вещей в жизни. Просто закрыла глаза и умерла.

Я села возле нее, положив скалку на пол и держа ее за руку. Я не знаю, говорила ли я ей что-нибудь, — думаю, я просила ее отпустить меня, не заставлять проходить через это снова, но, может быть, я просто так думала. Помню, я целовала ее руку, смотрела на нее и думала, какая она розовая и чистая, и линии на ней почти исчезли, как у младенца. Я знала, что нужно встать и позвонить кому-нибудь, но я страшно устала. Мне было легче сидеть там и держать ее за руку.

Потом позвонили в дверь. Если бы не это, не знаю, сколько бы я там просидела. Я встала и побрела вниз, как будто мне было на десять лет больше, чем есть, держась за перила, чтобы не упасть. Мир все еще казался стеклянным, и я боялась упасть и разбить его.

Это оказался Сэмми Маршант в своей дурацкой почтальонской шляпе — он, наверное, думает, что похож в ней на рок-звезду. В одной руке он держал обычную почту, а в другой — еженедельный большой пакет из Нью-Йорка, новости о ее финансовых делах. О ее деньгах заботился тип по фамилии Гринбуш, я вам это говорила?

Так вот, иногда в этих конвертах были бумаги, которые надо было подписать, и в большинстве случаев мне приходилось водить рукой Веры, а иногда и самой расписываться за нее. Это не вызывало никаких вопросов; ее подпись все равно превратилась в какие-то каракули. Но, если вы захотите, можете привлечь меня еще и за подлог.

Сэмми сразу протянул мне этот конверт, но как только он разглядел мое лицо, глаза у него расширились, и он как-то дернулся назад, к выходу.

«Долорес, вы в порядке? — спросил он. — У вас кровь!»

«Это не моя, — сказала я, и голос у меня был такой спокойный, будто он спрашивал, что идет по телевизору. — Это Веры. Она упала с лестницы и умерла».

«О Боже», — сказал он и пробежал мимо меня в дом. Я медленно пошла за ним. Мир уже не казался мне стеклянным, но вместо этого появилось ощущение, что ноги мои налиты свинцом. Когда я дошла до холла, Сэмми наклонился над Верой, рассыпав содержимое своей почтальонской сумки — счета за воду и газ и каталоги Л. Л. Бина.

Я подошла к нему, медленно подтягивая одну ногу к другой. Никогда в жизни я не чувствовала такой усталости, даже в тот день, когда убила Джо.

«Она умерла», — сообщил он, поднимая на меня глаза.

«Я же говорила», — сказала я.

«Я думал, она не могла ходить. Вы же сами мне это говорили, Долорес».

«Да, — сказала я. — Похоже, я ошибалась», — было глупо так говорить, стоя над ее трупом, но что я еще могла сказать? Иногда легче говорить даже с Джоном Маколиффом, чем с болваном Сэмми Маршантом.

«Что это?» — спросил он, заметив скалку, которую я оставила на полу.

«А что ты думаешь? — спросила я. — Птичья клетка?»

«Похоже на скалку».

«Молодец, Сэмми, — мой голос доносился откуда-то издалека, как будто он был в одном месте, а я — в другом. — Ты вполне созрел для колледжа».

«Но что скалка делает возле лестницы?» — спросил он, и тут я заметила, как он смотрит на меня. Сэмми всего двадцать пять, но его отец был в той поисковой партии, что нашла Джо, и наверняка воспитал Сэмми в убеждении, что Долорес Клэйборн убила своего мужа. Невиновным гораздо труднее оправдаться, и вот теперь, глядя на Сэмми, я решила, что пришла пора немного оправдаться.

«Я была на кухне и собиралась печь хлеб, когда она упала», — начала я. И еще одно — когда лжет невиновный, любая ложь, даже самая маленькая, сразу заметна. Невиновные не придумывают часами свои показания, как я когда-то, когда рассказала, что ходила на Русский луг и не видела Джо до тех пор, пока его не привезли в контору Мерсье. В ту же минуту, когда я соврала про хлеб, я увидела, что он мне не верит.

Он встал и сделал шаг назад, медленно, не отрывая от меня глаз, и я поняла, что он боится быть рядом со мной. Должно быть, он боялся, что я убью и его, как, по его мнению, убила ее. Его глаза так прямо и говорили: «Ты один раз сделала это, Долорес Клэйборн, и мой отец говорил, что Джо Сент-Джордж заслужил это. Но эта женщина — она ведь давала тебе хлеб и крышу над головой и платила деньги. Как ты посмела?» И еще его глаза говорили, что женщина, которая раз столкнула человека вниз, сделает это и во второй. А потом для верности еще и добьет скалкой.

«Подбери лучше почту, Сэмми, — сказала я наконец. — Мне нужно позвонить в «скорую помощь».

«Миссис Донован не нужна «скорая помощь», — возразил он, делая еще два шага назад, — и я думаю, лучше позвонить Энди Биссету».

Так я и сделала, вы знаете. Сэмми Маршант стоял и смотрел, как я звоню. Когда я повесила трубку, он собрал рассыпанную почту (поминутно оглядываясь на меня, будто ожидал увидеть, как я подкрадываюсь к нему со скалкой) и встал у лестницы, как сторожевой пес. Он молчал, и я тоже ничего не говорила.

Скоро приехал ты, Энди, вместе с Фрэнком, и я отправилась с вами в участок и сделала заявление. Это было только вчера, и, думаю, не стоит его повторять. Вы знаете, что я ничего не сказала про скалку и написала, что не помню, как она очутилась в холле. Тогда я не могла написать ничего другого. Подписав показания, я села в свою машину и поехала домой. Все прошло так мирно — заявление и все остальное, — что я уже начала уговаривать себя, что беспокоится не о чем. В конце концов, я ее не убивала; она в самом деле упала. Когда я подъехала к дому, мне уже казалось, что все будет хорошо.

Это чувство исчезло, когда я подошла к двери. На крыльце лежала записка — просто листок бумаги с торопливым почерком: «На этот раз тебе не сойдет с рук». И все. Но этого было достаточно, разве это не так?

Я вошла в дом и открыла окна кухни, чтобы выветрилась духота. Ненавижу затхлый запах, а дом все эти дни просто провонял им, как будто я не проветривала его. Скорее всего, это было потому, что я в основном жила у Веры, но мне казалось, что дом умер… как Джо и Маленький Пит.

Дома ведь живут своей жизнью, как и люди в них; я действительно в это верю. Наш дом пережил то, что умер Джо, и что двое старших уехали учиться: Селена в Вассар на оплаченное обучение (на ее деньги в банке я купила ей одежду и учебники), а Джо-младший — в Мэнский университет в Ороно. Он пережил даже то, что Маленького Пита убило взрывом мины в Сайгоне. Это случилось почти сразу же, как только он туда попал, и за два месяца до конца этой войны. Я смотрела по телевизору, как последние вертолеты взлетают с крыши американского посольства, и плакала. Это было в доме у Веры, но она как раз уехала в Бостон за покупками, и я не боялась ее.

После похорон Маленького Пита жизнь начала уходить из дома. Дети так и не вернулись в него. Джо-младший уже поговаривал о политике, а пока работал менеджером в Мэчиасе — не так плохо для парня с острова, только что закончившего колледж, — и хотел баллотироваться в законодательное собрание штата.

Селена немного пожила здесь, а потом переехала в Нью-Йорк и занялась писательством. Помню, однажды мы с ней мыли посуду, и вдруг я почувствовала на себе ее взгляд. Я знала, о чем она думала, и увидела в ее глазах тот же вопрос, что и двенадцать лет назад, когда она подошла ко мне в саду: «Ты с ним что-то сделала? Мама, скажи — это я виновата? Сколько же мне еще платить?»

Я подошла к ней, Энди, и обняла ее. Она тоже обняла меня, но ее тело было неподатливым, как кочерга, — и тогда я почувствовала, что жизнь уходит из дома. Будто услышала последний вздох умирающего. Думаю, Селена тоже чувствовала это. Джо-младший не чувствовал — он заезжал сюда во время своей предвыборной кампании, но ничего не заметил, ведь он никогда по-настоящему не любил этот дом. Ведь для него это было место, где над ним издевались и называли никчемным книжным червяком. Общежитие в университете было для Джо-младшего больше домом, чем наш дом на Ист-лэйн.

Но для меня это был дом и для Селены тоже. Я думаю, моя девочка жила здесь еще долго после того, как отряхнула пыль Высокого со своих ног; она жила здесь в своих мыслях, в своих снах. В своих кошмарах.

От этого затхлого запаха было невозможно избавиться.

Я села у открытого окна, чтобы подышать свежим воздухом, потом вдруг решила запереть двери. Передняя закрылась легко, а вот задняя так заржавела, что я не сдвинула ее с места. И немудрено: я не помню, когда в последний раз их запирала.

При мысли об этом мне стало нехорошо. Я пошла в спальню и легла, положив голову под подушку, как делала маленькой девочкой, когда меня в наказание отсылали спать.

Я плакала, и плакала, и плакала. Не знала, что во мне осталось столько слез. Я плакала о Вере, и о Селене, и о Маленьком Пите; думаю, я плакала даже о Джо. Я плакала, пока не заболел желудок, а потом уснула.

Когда я проснулась, было темно, и звонил телефон. Я встала, ощупью добралась до комнаты и взяла трубку. Кто-то — какой-то женский голос — сказал: «Ты не должна была убивать ее, знай это. Если даже закон не доберется до тебя. Мы сами доберемся. Мы не хотим жить с убийцами, Долорес Клэйборн, пока на острове еще есть христиане, которые этого не потерпят».

Голова у меня так гудела, что сперва мне показалось, что я вижу сон. Но когда я наконец проснулась, она уже повесила трубку. Я пошла на кухню, чтобы сварить кофе или достать из холодильника пиво, уж не помню, когда телефон зазвонил опять. Это была уже другая женщина, и яд так и капал у нее изо рта, так что я быстро отключила ее. Мне снова захотелось плакать, и я пошла на кухню и открыла пиво, но оно показалось мне таким безвкусным, что я вылила его в раковину. Думаю, я с удовольствием выпила бы виски, но после смерти Джо я не держала в доме ни капли спиртного.

Я налила себе воды, но у нее был привкус, как у медной монеты, зажатой целый день в чьем-нибудь потном кулаке. Это напоминало мне ту ночь в кустах смородины, где так же пахло, и ту девочку в красно-желтом платьице. Я вспомнила, как мне показалось, что она в беде — та женщина, в которую она выросла. Не знаю, кто она была и где, но я никогда не сомневалась, что она была.

Но это неважно. Я говорю, что вода из крана помогла мне не больше, чем пиво, — даже пара кубиков льда не смогли отбить этот проклятый медный запах. Потом я стала смотреть какое-то дурацкое шоу по телевизору, попивая гавайский пунш, который нашла в холодильнике — я держала его там для двойняшек Джо-младшего. Одно шоу сменялось другим, и я смотрела их подряд, просто чтобы ни о чем не думать.

Я не думала и о том, что мне делать, ночью о таких вещах лучше не думать, потому что ваш ум отключается. Все, о чем вы думаете после заката, утром кажется глупым и смешным. Поэтому я просто сидела перед экраном и в конце концов опять уснула.

Мне приснился сон про меня и Веру, только Вера была такой, какой я ее знала раньше, когда еще жив был Джо. Во сне мы с ней мыли посуду — она мыла, а я вытирала, но делали это не на кухне, а у меня в комнате, перед маленькой франклиновской печкой. А ведь Вера ни разу за всю жизнь не была у меня дома.

Она мыла тарелки в пластиковом тазике — не мою дешевку, а свой китайский фарфор, — и передавала их мне, и одна из них вдруг выскользнула у меня из рук и разбилась о кирпичи, на которых стояла печка. «Ты должна быть осторожнее, Долорес, — сказала Вера, — если не будешь осторожной, когда устраиваешь несчастные случаи, то потом придется расхлебывать много всего».

Я пообещала ей быть осторожней, и я пыталась, но следующая тарелка тоже разбилась, и еще одна, и еще.

«Так не годится, — сказала Вера. — Только посмотри, что ты натворила!»

Я посмотрела, и вместо осколков тарелок на кирпиче лежали маленькие кусочки зубов Джо. «Не давайте мне их больше, Вера, — сказала я и заплакала. — Наверное, я уже слишком старая. Я их все перебью, если это не кончится».

Она все равно давала мне их, и они падали и разбивались, и их звон становился все громче и пронзительней, пока не превратился в грохот. Только потом я сообразила, что это не сон, и открыла глаза. Грохот раздался снова, и на этот раз я его узнала — стреляли из пистолета.

Я встала и выглянула в окно. По улице проезжали два грузовика с людьми в кузовах. Там их было трое или четверо, и у всех были пистолеты, и они не переставая палили в воздух. По тому, как эти люди шатались (и как вихлялись из стороны в сторону их грузовики), я поняла, что они в стельку пьяны. И один из грузовиков я узнала.

Что?

Нет, я не буду вам этого говорить — незачем доставлять людям неприятности. Может, это был и не тот грузовик.

Во всяком случае, когда я увидела, что они дырявят только облака, я стала смотреть в окно без опаски. Они развернулись у нас на холме — причем один из них чуть не выпал из кузова, и даже это вызвало у остальных смех, — и поехали обратно, гудя как сумасшедшие и стреляя. Я прижала ладони ко рту и крикнула: «Проваливайте отсюда! Не мешайте людям спать!» Они посмотрели на меня, и один крикнул в ответ: «Убирайся с острова, чертова стерва, убийца!» — и они еще несколько раз выпалили в воздух, чтобы показать, какие они смелые. Потом они поехали прочь, виляя из стороны в сторону, и скоро все затихло.

Это совсем испортило мне настроение — если еще было что портить. Я не испугалась, но не могла понять, зачем люди делают такие вещи. Я вспомнила Сэмми Маршанта — как он смотрел на меня, когда увидел ту скалку. Глаза его были темно-синими, цвета океана в бурю, как глаза Селены в тот день на огороде.

Я уже знала, что утром пойду сюда, Энди, но у меня еще оставался выбор — рассказать обо всем или кое о чем промолчать. Потом я решила, легла спать и спокойно проспала до девяти. Не помню, чтобы я еще когда-нибудь с момента свадьбы проспала так долго, но я ведь поздно уснула.

Я умылась, оделась и опять воткнула телефон в розетку — в конце концов, был уже день и можно было не бояться дурных снов и злобных голосов. Если бы кто-нибудь еще позвонил, я выдала бы ему пару-тройку ласковых из моих запасов, что-нибудь вроде «вонючей желтопузой гадюки». Но когда он в самом деле зазвонил, я ничего такого не сказала, а стала слушать. Женский голос спросил:

«Можно поговорить с миссис Долорес Клэйборн?»

Я сразу поняла, что звонят издалека — по звуку, к тому же никто на острове не называл меня «миссис».

«Я слушаю», — сказала я.

«Это говорит Алан Гринбуш», — сообщила она.

«Странно. По-моему, это мужское имя».

«Это его офис, — уточнила она, будто это само собой разумелось. — Можно соединить вас с мистером Гринбушем?»

Это имя было мне знакомо, но я не могла вспомнить откуда.

«А в чем дело?»

«По-моему, это касается миссис Веры Донован. Так соединить вас или нет?»

Тут я сообразила — Гринбуш посылал ей эти большие конверты из Нью-Йорка.

«Ага».

«Простите?» — удивилась она.

«Соединяйте».

Потом была долгая пауза — вернее, это мне она показалась долгой. Я подумала: может, это из-за того, что я подписывалась за Веру? Беда никогда не приходит одна.

Тут он взял трубку.

«Миссис Клэйборн?»

«Да, это я».

«Мне позвонили вчера с Высокого острова и сообщили, что Вера Донован умерла, — сказал он. — Было поздно, и я решил позвонить вам утром».

Я хотела сказать, что на острове мне не стесняются звонить в любое время, но промолчала.

Он откашлялся и продолжил:

«Я пять лет назад получил письмо от миссис Донован, где говорится о том, как я должен распорядиться ее наследством в течение двадцати четырех часов с момента ее смерти. Хотя с тех пор я не раз говорил с ней по телефону, это было последнее ее письмо», — у него был сухой, нервный голос, будто он торопился что-то сказать.

«Послушайте, — сказала я, — что вам нужно? Переходите прямо к делу».

Он сказал:

«Я рад сообщить вам, что, кроме небольшого пожертвования сиротскому приюту Новой Англии, основная часть наследства миссис Донован переходит к вам».

Мой язык прилип к гортани, и я почему-то вспомнила про ее штучки с пылесосом.

«Вы получите сегодня подтверждение, но я хотел сообщить вам об этом как можно скорее. Миссис Донован не терпела проволочек».

«Да, — сказала я, — не терпела, это точно».

«Я уверен, что вы скорбите о смерти миссис Донован, как и мы все, но я хочу, чтобы вы знали — вы теперь очень богаты, и если я могу быть вам полезен, то я был бы рад помогать вам и впредь, как помогал миссис Донован. Конечно, пройдет некоторое время, пока завещание утвердят, но я не думаю, что проблемы…»

«Подождите, — перебила я его. — Сколько у нее было денег?»

Конечно, я знала, что она была богата, Энди, хотя она в последние годы носила только фланелевые ночные рубашки и питалась одними детскими кашами. Я видела ее дом, видела машины и иногда читала кое-что в этих бумагах, прежде чем их подписывать. Это были бланки обмена акций, и я знаю, что бедняки не продают две тысячи акций Апджона и не покупают пять тысяч «Электростанций долины Миссисипи».

Я спросила не потому, что мечтала завести кредитную карту и выписывать вещи по каталогам Сирса, не подумайте такого. Просто я уже знала, что многие думают обо мне как о ее убийце, и хотела знать, за что я мучаюсь. Мне казалось, что речь идет о шестидесяти-семидесяти тысячах долларов… хотя она говорила, что оставит что-то сиротам, и окончательная сумма могла быть и меньше.

Он сказал что-то, чего я не расслышала. Что-то вроде «бу-бу-бу — около — тридцати — миллионов».

«Что вы сказали?» — переспросила я.

«Что после вычета налогов у вас останется что-то около тридцати миллионов долларов».

Моя рука, державшая трубку, начала дрожать. Ноги будто кололо маленькими иголочками, как бывает, когда просыпаешься после долгого сна, и мир опять начал казаться мне стеклянным.

«Извините, — сказала я. — Должно быть, связь не очень хорошая. Мне показалось, что вы сказали «миллион».

«Я так и сказал. Вообще-то я сказал «тридцать миллионов», — клянусь, он бы засмеялся, если бы я получила эти деньги не из-за смерти Веры Донован. По-моему, он был жутко возбужден — деньги для этого типа были как электричество, подпитывали его энергией. А может, ему было действительно приятно сообщить мне эту новость и услышать ту чепуху, что я говорю.

«Не может быть», — сказала я голосом таким слабым, что сама еле его расслышала.

«Я понимаю ваши чувства. Это очень большая сумма, и, конечно, не сразу верится».

«Но это правда?» — спросила я, и на этот раз он засмеялся.

Он повторил еще раз про тридцать миллионов, и рука у меня еле держала трубку. Я начала ощущать панику — какой-то чужой голос у меня в голове повторял «тридцать миллионов долларов», но это были только слова. Когда я пыталась понять, что они значат, в голову не приходило ничего, кроме комикса Джо-младшего, где Скрудж Мак-Дак купался в бассейне, полном золотых монет. Потом я опять подумала про Сэмми Маршанта и его глаза, когда он смотрел на скалку; потом про ту женщину, что говорила по телефону о том, что христиане на нашем острове не хотят жить с убийцами. Я подумала, что они все скажут, когда узнают, что смерть Веры принесла мне тридцать миллионов долларов… и мысль об этом приводила меня в ужас.

«Вы не можете! — воскликнула я. — Слышите? Вы не можете отдать их мне!»

Теперь настала его очередь удивляться и думать, что он не расслышал. Ничего удивительного — такие, как Гринбуш, просто не могут поверить, что кто-то способен отказаться от тридцати миллионов. Я уже открыла рот, чтобы сказать ему, что он не может, что он должен все деньги отдать сиротам, когда вспомнила, что тут вообще все не так.

«Постойте! — сказала я. — А Дональд и Хельга?»

«Прошу прощения?» — спросил он с опаской.

«Ее дети! Сын и дочь! Это же их деньги, они наследники, а я всего-навсего домоправительница».

Наступила пауза, и я уже думала, что нас разъединили, когда он заговорил снова своим сухим голосом:

«Так вы не знали?»

«Не знала о чем? — крикнула я. — Я знаю, что у нее есть сын Дональд и дочь Хельга и что они могли бы хоть раз приехать навестить ее, но, думаю, теперь они не откажутся приехать и получить то, о чем вы говорите».

«Вы не знали, — повторил он. — Как вы могли не узнать это за столько лет, что вы у нее работали? Разве Кенопенски вам не говорил? — не дождавшись ответа, он сам начал отвечать на свой вопрос. — Конечно, это могло быть. Кроме заметки в местной газете, она все сумела скрыть и скрывала тридцать лет. Я не уверен даже, что были похороны, — он прервался, потом сказал с каким-то восхищением. — Она говорила о них, как будто они живы. Все эти годы!»

«Да что вы такое несете?! — закричала я на него. В желудке у меня как будто ездил лифт, а в голове кружились какие-то обрывки мыслей. — Конечно, она говорила, как будто они живы! Они живы! Он работает в страховой компании в Аризоне — Ассоциация «Голден Уэст»! А она — модельер в Сан-Франциско, в доме моды «Гэйлорд»!

Хотя… Она все время читала исторические романы, где на обложке девушки в платьях без рукавов целовали мужчин в латах, и они выпускались издательством «Голден Уэст» — на каждой из них была эта надпись. И тут же я вспомнила, что она родилась в городке под названием Гэйлорд, штат Миссури. Но раньше я думала, что ее дочь назвала свой дом моды по месту рождения матери.

«Миссис Клэйборн, — сказал Гринбуш медленно. — Муж миссис Донован погиб в автокатастрофе, когда Дональду было пятнадцать и Хельге тринадцать…»

«Я знаю это!» — перебила я, словно не хотела слушать дальше.

«…и это вызвало напряженность в отношениях между миссис Донован и ее детьми».

Я и это знала. Я вспомнила, какими грустными они приехали на остров в День Памяти в 61-м и как люди говорили, что они нигде не появлялись втроем, что было особенно странно после недавней смерти главы семьи; обычно это, наоборот, сплачивает оставшихся… хотя бывает по-разному. Потом я вспомнила еще кое-что, что рассказал мне той осенью Джимми Девитт.

«Они поссорились сразу после Четвертого июля в 61-м, — сказала я. — После этого парень с девчонкой уехали. Помню, этот хмырь — то есть Кенопенски — отвез их на материк на моторной лодке».

«Да, — подтвердил Гринбуш. — Случилось так, что Тед Кенопенски рассказал мне, о чем у них был спор. Дональд получил той весной водительские права, и миссис Донован купила ему машину. Девочка, Хельга, тоже захотела машину, и миссис Донован попыталась объяснить ей, что ей не дадут прав, пока ей не исполнится пятнадцать. Хельга говорила, что в Мэне можно получить права и в четырнадцать. Это правда, миссис Клэйборн?»

«Тогда это было правдой, — сказала я, — но сейчас установили норму пятнадцать лет. Мистер Гринбуш, машина, которую она подарила сыну… это был «корвет»?

«Да. Откуда вы знаете?»

«Должно быть, слышала где-то», — сказала я, но я слышала не свой голос, а слова Веры: «Я устала видеть, как они падают в карьер на своем «корвете» и как вода льется к ним в окна».

«Я удивлен, что она от вас скрыла, — сказал Гринбуш. — Дональд и Хельга разбились на этой машине в октябре 61-го, почти через год после смерти отца. По-видимому, за рулем была девочка».

Он еще что-то говорил, но я его еле слушала — я заполняла пробелы в своей памяти. До меня дошло, что где-то в глубине я знала, что они умерли, догадывалась. Гринбуш сказал, что они были пьяны и вели машину на скорости почти сто миль в час, когда девочка не справилась с рулем, и они слетели в карьер; он сказал, что они, скорее всего, умерли еще до того, как машина ударилась о дно.

Он сказал, что это был несчастный случай, но я знала о несчастных случаях побольше его. Вера тоже, и она, конечно, спорила не о том, можно ли Хельге водить машину. Когда Маколифф спрашивал меня, о чем мы спорили с Джо, я ответила: о деньгах, а на самом деле о его пьянстве. Люди часто спорят об одном, имея в виду другое, и на самом деле они спорили о том, что случилось с Майклом Донованом.

Она и хмырь убили его, Энди. Она никогда не попалась бы, конечно, но дети разбираются в том, что произошло в семье, куда лучше полиции. Так случилось с Селеной; и с Дональдом и Хельгой тоже. Я думала, смотрели они на Веру тогда в ресторане так же, как Селена на меня, и не знала этого.

Что я знала — так это то, что Дональду Доновану было рано водить машину, и Вера знала это тоже и боялась. Она могла ненавидеть мужа, но детей она любила. Она это скрывала, но любила их, как саму себя. А они… похоже, боялись ее. Не хочу думать, что они, узнав что-то, пытались ее шантажировать, но такое тоже могло быть. В богатых семьях бывает всякое. Если отец месяцами пытается затащить в постель собственную дочь, то чему в этом мире можно удивляться?

«Они умерли, — сказала я. — Вы так сказали?»

«Да», — сказал он.

«Умерли уже тридцать лет назад?»

«Да», — сказал он снова.

«И все, что она рассказывала мне, было ложью».

Он опять откашлялся, и, когда снова заговорил, голос у него был почти человеческим:

«А что она рассказывала вам о них?»

И я вспомнила, Энди, что она рассказывала мне очень много, начиная с лета 62-го, когда она, казалось, на десять лет состарилась и на двадцать фунтов похудела. Помню, она говорила, что Дональд с Хельгой приедут в августе, и заставляла меня покупать квакерский рулет, который они любят есть на завтрак. В октябре, когда Кеннеди и Хрущев решали, взрывать нас всех или нет, она приехала опять и сказала, что надеется скоро встретить детей, но что-то такое было в ее голосе… и в ее глазах…

Стоя с трубкой в руке, я вспоминала ее глаза. Она рассказывала мне за эти годы о многом; как они закончили школу, где они работали, об их личной жизни (Дональд женился и завел двоих детей; Хельга вышла замуж, но развелась), но я поняла теперь, что с осени 62-го ее глаза говорили правду: они умерли. Но… не совсем умерли. Пока хотя бы одна глупая домоправительница на забытом богом островке верит, что они живы.

Потом я вспомнила лето 63-го, когда я убила Джо. Тогда Вера сходила с ума от этого затмения потому, что надеялась, что оно привлечет Дональда и Хельгу в Пайнвуд. Она говорила мне это постоянно. Мне сейчас кажется, что она в те месяцы сошла с ума: она действительно верила, что они живы. Она стерла из памяти это видение «корвета», падающего в карьер; она хотела вернуть их к жизни силой воли. Она и вернула, но только для себя.

Она сошла с ума и хотела остаться сумасшедшей — чтобы опять вернуть их или чтобы наказать себя, не знаю, — но в ней тогда было слишком много здоровья. Перед самым затмением и после она вела себя, как Красная королева в «Алисе в стране чудес», — орала на всех и то и дело увольняла служанок. Похоже, это была ее последняя попытка оживить их, и она тоже не удалась.

Я помню, что она сказала мне, когда я вступилась за дочку Джоландеров. Я думала, она и меня выгонит, а она дала мне те бинокли для наблюдения затмения и сказала: «Иногда приходится быть стервой. Только так женщина может выжить».

Да, подумала я. Ей ничего другого не оставалось.

«Миссис Клэйборн? — раздался голос у меня в ухе, и я вспомнила, что все еще говорю по телефону. — Миссис Клэйборн, вы еще тут?»

«Тут», — ответила я. Он спросил меня, что она мне о них рассказывала, но я не могла говорить об этом с человеком из Нью-Йорка, который ничего не знает о нашей жизни. О ее жизни здесь. Он знал об акциях «Электронной долины Миссисипи», но не о проволоке в углах или пыльных головах.

Он начал снова:

«Я спрашиваю, что она…»

«Она заставляла меня стелить им постели и покупать квакерский рулет на завтрак, — сказала я. — Говорила, что они вот-вот должны приехать».

«О, это удивительно!» — воскликнул он, как доктор воскликнул бы: «О, это явное размягчение мозга!»

Мы говорили еще о чем-то. Помню, я просила его отдать все в сиротский приют, и он сказал, что не вправе это сделать. Он сказал, что когда я получу эти деньги, то смогу распорядиться ими по своему усмотрению. Наконец я пообещала ему позвонить, когда у меня в голове прояснится, и повесила трубку. Я стояла у телефона минут пятнадцать, и мне было… жутко. Я чувствовала, что эти деньги ползают по мне, как мухи, и боялась, что они в конце концов задушат меня.

Когда я смогла наконец стронуться с места, я забыла, что собиралась пойти в полицию. По правде говоря, я забыла даже толком одеться: натянула свитер и старые джинсы, хотя все уже лежало на кровати. Еще я надела свои старые галоши.

В таком виде я дошла до большого белого камня за сараем и постояла там, слушая, как ветер свистит в кустах смородины. Я видела с того места белую бетонную крышку колодца и при виде ее дрожала, как в ознобе. Потом я прошла через Русский луг и вышла к Восточному мысу. Там я постояла, чтобы океанский ветер освежил мою голову, как он всегда это делал, а потом направилась к лестнице.

О, не беспокойся, Фрэнк, — веревка и знак там еще целы, просто я не боялась, что лестница старая и непрочная, после всего, что мне пришлось пережить.

Я сошла на самый низ, к камням у берега. Там раньше был док, но теперь от него ничего не осталось, как вы знаете, кроме ржавых железных колец, вделанных в гранит. Они похожи на глаза дракона. Я в детстве не раз рыбачила там, ты, Энди, я думаю, тоже, и так будет всегда, пока это море не пересохнет.

Я села на нижнюю ступеньку и просидела там семь часов подряд. Сначала я думала о деньгах, но не о том, как их много и на что бы их потратить, нет. Может, люди, которые привыкли к ним, все время думают об этом, а я вспоминала только лицо Сэмми Маршанта — как он смотрит на эту скалку, а потом на меня. Вот что для меня значили эти деньги.

Потом я думала про Дональда и Хельгу. «Надул меня однажды — позор тебе, — сказала я неизвестно кому, сидя там над волнами, которые иногда допрыгивали до моих ног. — Надул меня дважды — позор мне». Но она не надувала меня… ее глаза всегда говорили правду.

Я вспомнила, как однажды до меня дошло, что я не видела их с самого 61-го, и я, нарушив все правила, спросила Веру: «Как поживают ваши дети?» Она сидела в гостиной и вязала и, когда услышала мой вопрос, прервалась и посмотрела на меня. В тот день было ясное солнце, и оно светила ей прямо в глаза, а она смотрела на меня таким страшным взглядом, что мне хотелось закричать. Глаза ее были черными, с ярким ободком солнечного отражения, очень похожие на его глаза, когда он смотрел на меня из колодца… как черные угольки в золе. Секунду или две она выглядела как призрак; потом качнула головой и превратилась в ту же Веру, которая, правда, выпила накануне больше, чем нужно. С ней это тогда часто случалось.

«Не знаю толком, Долорес, — сказала она. — Мы не видимся». Вот и все, и ничего больше говорить было не надо. Только эти три слова: «мы не видимся».

Я сидела там, перебирала все это в памяти и решила наконец не беспокоить вас. Все было кончено — для Джо, для Веры, для Майкла Донована, для Дональда и Хельги… и для Долорес Клэйборн тоже. Раньше или позже последние мосты будут сожжены, и время, как море, затопит мою жизнь. Паром, который пересекает это море, — память, но это корабль-призрак, исчезающий, когда исчезает сам человек.

Забавно это все. Сидя там, я вспомнила еще одно — фразу из Библии, которая пришла мне на ум, когда Джо вылез из колодца и схватил меня за ногу: «Вот вырыл я яму для врагов своих и сам свалился в нее». Так и случилось, только я упала в свою яму не сразу.

Вера тоже упала в свою яму — и мне, в отличие от нее, не пришлось хотя бы делать вид, что мои дети живы… хотя иногда, слыша по телефону голос Селены, я думала, что не стала бы винить ее, если бы она избавила нас обеих от этого горя и боли.

Но все-таки двое из моих детей еще живы и преуспели в жизни куда больше, чем можно было ожидать. Уже за это я должна благодарить судьбу, и я не хочу, чтобы перед судом всевышнего меня обвинили в грехе неблагодарности. У меня и так достаточно грехов. Но послушайте меня, все трое: все, что я делала, я делала из любви… из любви матери к детям. Это самая сильная любовь в мире и самая смертоносная. Нет на земле большей стервы, чем мать, которая боится за своих детей.

Я думала о Вере и о себе — о двух стервах, живущих рядом на маленьком клочке земли, о том, как эти две стервы спали вместе, когда старшая из них боялась, и как они дурачили друг друга. Я вспомнила, как она кричала, когда ее одолевали пыльные головы, кричала и дрожала, как животное. Вспоминала, как я обнимала ее и засыпала с ней в обнимку, как рубила ножом эту ее проволоку и расчесывала ее поредевшие волосы, уговаривая: «Тсс, дорогая… тсс. Эти пыльные головы ушли. Все в порядке».

Но они не ушли, никогда не уходили. Они всегда возвращались, и у них были лица, лица тех людей, которых вы никогда больше не хотели видеть, наяву или во сне.

Я вспомнила, как она лежала там, на полу, и говорила, что она устала и хочет кончить с этим. И я тоже устала и знала, стоя там, почему я пришла именно туда, на эти прогнившие ступеньки. Я смертельно устала. Я прожила долгую жизнь, никогда не бежала от работы, никогда не уходила от решений, какими бы тяжелыми они ни были. Вера была права, когда говорила, что женщина иногда вынуждена быть стервой, но быть стервой — тяжелый труд. Я устала, и мне пришло в голову, что еще не поздно шагнуть с этих ступенек вниз.

Потом я снова услышала голос Веры. Я слышала ее, как тогда ночью, возле колодца, — не в голове, а в ушах. На этот раз это было еще более жутко: тогда, в 63-м, она была хотя бы жива.

«О чем ты думаешь, Долорес? — спросила она своим «поцелуй-мой-нижний-профиль» голосом. — Я заплатила куда большую цену, чем ты, большую, чем кто-нибудь может представить, но я жила с ней. Эти пыльные головы могли сжить меня со света и в конце концов сжили, но я прожила с ними не один десяток лет. Теперь ты, я вижу, раскисла и забыла свою смелость, которая была у тебя тогда, когда ты заставила меня взять обратно ту девчонку Джоландеров. Поэтому лучше прыгай, потому что без смелости ты станешь такой же старой развалюхой, как я».

Я оглянулась по сторонам, но не увидела ничего, кроме Восточного мыса, темного и мокрого от морских волн. Кругом не было ни души. Я посидела еще немного, глядя на облака — я люблю смотреть на них, они такие тихие и свободные, — потом встала и пошла домой. Два или три раза я останавливалась, потому что от долгого сидения в сырости у меня разболелась спина. Но я дошла. Дома я выпила три таблетки анальгина, села в машину и поехала прямо сюда.

Вот и все.

Нэнси, я вижу, ты записала с десяток этих своих кассет, и твой магнитофон совсем дошел. Я тоже, но я пришла сюда рассказать все и рассказала, до последнего чертова слова. Теперь делай со мной все, что надо, Энди; свое я сделала и довольна. Я знаю, кто я: Долорес Клэйборн, шестидесяти пяти лет, голосовала за демократов, всю жизнь прожила на Высоком острове.

Я хочу сказать еще две вещи, прежде чем ты, Нэнси, нажмешь кнопку «стоп».

В конце концов, стервы тоже зачем-то нужны в этом мире, и еще пыльным головам: фиг вам!

Вырезки

Из эллсуортской «Америкэн», 6 ноября 1992 г. (стр. 1).

«Жительница острова оправдана.

Долорес Клэйборн с Высокого острова, многолетняя домоправительница миссис Веры Донован, тоже жительницы острова, признана невиновной в смерти миссис Веры Донован специальным коронерским расследованием в Мэчиасе. Целью расследования было определить, была ли смерть миссис Донован естественной. Спекуляции о роли миссис Клэйборн в смерти ее хозяйки подогревались тем фактом, что миссис Донован, впавшая к моменту смерти в старческое слабоумие, оставила своей компаньонке большое наследство, размер которого, по некоторым оценкам, составляет десять миллионов долларов».

Из «Бостон глоб», 20 ноября 1992 г. (стр. 1).

«Счастливый День Благодарения в Сомервилле.

Анонимный благотворитель жертвует сиротам 30 млн.

Ошарашенные директора Новоанглийского сиротского приюта объявили в срочно созванной пресс-конференции, что неизвестный благотворитель перевел на счет приюта, где содержатся сто пятьдесят сирот, тридцать миллионов долларов.

«Сообщение об этом мы получили от известного нью-йоркского юриста Алана Гринбуша, — сказал Брэндон Джеггер, глава совета директоров НАСП. — Даритель, вернее, ангел-хранитель, как мы с полным основанием можем его назвать, настаивает на соблюдении своей анонимности. Жаль, что мы не имеем возможности выразить ему свою глубочайшую признательность».

Если сообщение о многомиллионном даре подтвердится, это будет самое большое пожертвование в подобные заведения во всей Новой Англии с 1928 года, когда…»

Из «Уикли тайд», 14 декабря 1992 г. (стр. 16).

«Новости с Высокого от Проныры Нетти.

Миссис Лотти Маккэндлес выиграла главный приз на рождественском балу в Джонспорте на прошлой неделе - 240 долларов, Проныра Нетти та-а-ак завидует! Поздравляем, Лотти!

Брат Джона Кэрона, Фило, приехал из Дерри, чтобы помочь брату отремонтировать их лодку «Морская звезда». И в наше время случается то, что называется «братской любовью», правда, ребята?

Джолин Обюшон, живущая со своей внучкой Патрисией, закончила выкладывать изображение острова Св. Елены из 2000 кусочков. Джолин говорит, что собирается отметить свое 90-летие выкладыванием мозаики из 5000 кусочков. Браво, Джолин! Проныра Нетти и вся «Уикли тайд» поздравляют тебя!

Долорес Клэйборн на этой неделе придется покупать много продуктов! Она уже знала, что ее сын Джо — «мистер Демократ» — приедет из своего дома в Огасте встречать Рождество, но теперь она узнала, что и ее дочь, известная писательница Селена Сент-Джордж, посетит ее в первый раз за двадцать лет! Долорес говорит, что чувствует себя «очень польщенной». Когда Проныра спросила ее, будут ли они обсуждать последнее сочинение Селены в «Атлантик мансли», Долорес только улыбнулась и сказала: «О, нам о многом нужно поговорить».

В больнице Проныра слышала, что Винсент Брэгг, который в прошлом октябре сломал руку, играя в футбол…»

Content

Стивен Кинг
ДОЛОРЕС КЛЭЙБОРН

Вырезки