Андрей Мартьянов

След Фафнира

Автор выражает искреннюю благодарность Ирэне Бленд (Мигдаль-а-Эмек), Сергею Казакову и Елене Хаецкой (Санкт-Петербург) за помощь консультациями и советами.

ПРЕДВАРЕНИЕ

Он на свободе. Он продолжает терзать наш мир. И я не знаю, как Его обуздать.

Впрочем, я уже слишком стар для того, чтобы гоняться за Ним по всему свету. Теперь я могу лишь следить за проявлениями Его мощи, выплескивающейся то в Южной Америке, то в России, или в иной части света, наблюдать за новыми и новыми жертвоприношениями по телевизору или читать о них в газетах. Воображаю, какие завтра будут заголовки в «Таймс»… И моя коллекция пополнится новой подшивкой, а в список имен будут внесены еще семеро.

Он разгуливает по планете семьдесят четыре года. Вернее, Он вырвался из оков, прежде спутывавших Его тринадцать столетий, а что происходило до поединка с Сигурдом (уж простите старика, но я предпочитаю называть знаменитого нидерландца на северный лад), неизвестно никому. Однако уверен, в древности Он так же пожирал души, приумножая силу разрушения. Я никогда не пытался дать научное объяснение этому невероятному феномену, и полагаю, что физики или математики просто высмеяли бы меня, услышав такое объяснение причин тысяч самых чудовищных бедствий, свалившихся на человеческий род после той мартовской ночи 1912 года. Нельзя постичь Его природу средствами материальной цивилизации, увы, увы… Только одна наука способна дать хотя бы небольшое представление – богословие. А вернее, та часть, что занимается демонологией.

Я вздохнул, нажал на кнопку телевизионного пульта и погасил экран. Рука сама собой потянулась к столику, пальцы нащупали переплетенный шершавой коричневой кожей увесистый том. Пошарив в карманах халата я нашел очки, надел и раскрыл книгу наугад. Ну, разумеется…

«Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время»[1].

Я – Джералд Слоу, лорд Вулси, точно знаю о каком существе ведется речь в этих строках Апокалипсиса. Еще знаю, что оно было заточено «под печатью» не ровно «тысячу лет», а тысячу триста двадцать семь. С 585 года по Рождеству Христову, до 27 марта 1912-го. Я видел, как печать была сломана. И как Он снова вырвался в широкий мир.

Надеюсь, предсказанное Иоанном в Писании сбудется – это чудовище отпущено лишь на малое время. Но что для Бога мало, излишне много для людей. Семьдесят четыре года – срок полноценной, по нынешним временам, долгой жизни. Все семь десятилетий оно смеялось надо мной. Оно оставляло мне жизнь в самых невероятных передрягах, будто желая доказать: «Передо мною вы – ничто. И все, что делаю я, отягощает и вашу совесть…»

Сегодня 29 января 1986 года. Мой день рождения. К вечеру соберутся гости, фельдъегерь наверняка привезет поздравление от Ее Величества – королева всегда оказывала мне благосклонность. Я помню Елизавету совсем маленькой девочкой… Я многое помню. За девяносто шесть лет, дарованных Богом, я объездил почти весь мир, познакомился с десятками интереснейших людей. В том числе и коронованными особами. Но теперь я остаюсь единственным живым свидетелем странных событий, начало которым положила моя случайная встреча с господином Шлиманом… Боже, какая толща времени отделяет меня от того дня! Как это было давно…

– Милорд. – О, это мой секретарь. Не заметил, как он вошел в кабинет. – Милорд, телефонный звонок. Из Лондона. Госпожа премьер-министр…

Тони относится ко мне будто к хрупкой фарфоровой игрушке. Считает, что на девяностошестилетнего старика и смотреть-то нужно с осторожностью. Вот и сейчас Тони подал телефонную трубку и едва остерегся от того, чтобы поддержать меня за руку. Хотя знает, насколько я это не люблю. Но все равно думает, что человек, который старше на целых семь десятилетий, просто не в состоянии поднять новомодную пластмассовую трубочку с кнопками и донести ее до уха.

Я нарочно сдвинул брови, преувеличенно грозным взглядом вогнал Тони в краску и, сжав зубы от боли в пораженных артритом суставах, поднялся с кресла. Даму, даже по телефону, следует приветствовать стоя.

– Доброе утро, – ее голос невозможно не узнать. – Лорд Вулси, от имени правительства Британии я хотела бы пожелать вам здоровья и долголетия.

Маргарет всегда была чуточку саркастична. Но женщине ее положения это можно простить.

– Спасибо, миссис Тэтчер, – я жестом указал секретарю на дверь и Тони, понимающе кивнув, удалился. – Долголетие – как раз то, чего мне очень недостает.

Она чуть слышно рассмеялась.

– Вы не приедете сегодня, мадам? – я вспомнил, что посылал Маргарет приглашение на сегодняшний сомнительный юбилей, – гостей будет немного…

– К сожалению, не получится. – Я представил, как она огорченно приподнимает левую бровь. Излюбленный жест. – День расписан поминутно… Вы смотрели телевизор, Джералд?

– Да, – подтвердил я. В груди нехорошо заныло. Я словно всей кожей заново почувствовал Его ледяное дыхание. – Кошмарные новости…

Мы очень коротко поговорили о каких-то незначащих мелочах – здоровье моей старшей дочери, выздоравливающей от пневмонии, внуках… Потом распрощались. Но перед глазами постоянно горел вспухший в небе над Атлантикой шар белого огня… Я сейчас не мог думать ни о чем, кроме этого. Привычное ощущение бессильной ярости не отпускало. Я вновь не сумел Ему помешать. А Он сделал старику Джералду подарок на день рождения. Напомнил о своем существовании. Спасибо.

И разговоры за праздничным столом, надо полагать, будут вестись только о сегодняшней катастрофе. Правда, кроме меня, никто не будет знать ее истинных причин. Кроме меня и Годфри. Пускай самый разумный из одиннадцати правнуков, единственный, унаследовавший мой неуемный характер, узнает полную правду.

Сомневаюсь, что Годфри мне поверит, но зато выслушает не перебивая. А, вдобавок, подивится, какое жутковатое наследство оставил ему дед.

Ланч только через сорок минут. Следовательно, скоро нужно одеваться. Но сегодня я могу ненадолго забыть о распорядке.

Я опустился в кресло, и снова включил телевизор. Новости Би-Би-Си.

Как и десятки раз прежде, я начал наблюдать за Его следом. За новым появлением демона, три четверти века утоляющего свою жажду убийства…

* * *

Доживите до моего возраста, чтобы по-настоящему узнать, что такое прилив сил. Только лишь утром я чувствовал себя слабым, разбитым неисчислимыми болезнями стариком, на которого, вдобавок, обрушилось известие о новой проделке старинного бестелесного приятеля. А сейчас четверть одиннадцатого вечера, я стою у парадной лестницы и как ни в чем не бывало провожаю гостей, разъезжающихся после праздничного ужина. От дверей дома потягивает прохладным сквозняком, грудь дышит, как прежде, полно, наполняя голову свежестью, даже боль в суставах ушла, ничуть не беспокоя. Мысли мои ясны и сердце бьется с прежней живостью. Только что раскланявшаяся со мной графиня Лоус даже порадовала меня комплиментом: «Вы, мол, уважаемый сэр Джералд, выглядите не старше, чем на шестьдесят». Казалось бы, мелочь, а приятно.

А вот адмирал Честер подарил (втайне от моих внуков и секретаря) восхитительный индийский кальян из литого серебра и тонкого хрусталя. Старый морской дьявол знает, что я поныне не бросил курить, хотя доктора из Паддингтонского госпиталя категорически запрещают мне даже смотреть на табак.

Как я и ожидал, доставили пакет из Букингемского дворца. Ее Величество Елизавета II Виндзор будто сговорилась со своим очаровательным премьером и пожелала «многих лет жизни на пользу британского народа и монархии». От имени государыни гвардейский офицер вручил мне подарок – шкатулку для бумаг с монаршим вензелем.

– Милорд, – осмелился напомнить о себе Тони. – Здесь прохладно…

В переводе с языка Тони на человеческий язык это должно означать: «Вы, лорд Вулси, застудитесь, подхватите инфлюэнцу, а там и до воспаления легких недалеко. Следовательно, девяносто седьмого юбилея может не быть…»

– Оставь, – я поморщился, отстраняя руку секретаря. – Еще не все гости разошлись.

Тони тяжко вздохнул, будто морской котик на лежбище, и застыл за моим плечом. Скосив глаза, я увидел выражение его лица. Оно со всей прямотой говорило – если вы, милорд, свалитесь прямо здесь, то не я буду в ответе. Однако сумею подхватить падающее тело… Вот дурачок. Словно не видит, что ко мне на краткое время вернулась если не молодость, то бодрость.

Причина этого вовсе не в подарках от Ее Величества, любезностях престарелых аристократок или ободряющих словах давних друзей. Признаться, я устал от общества себе подобных дряхлых развалин, вспоминавших за ужином о парадных туалетах давно почившего короля Георга или довоенные истории из колониальной жизни Индии. Возраст моих гостей, к сожалению, превышал все границы приличий – собрание живых древностей от семидесяти пяти до девяноста лет от роду. Даже любимой дочери – Дженнифер – шестьдесят девять… А я всегда любил молодежь и теперь с ужасом представляю, что спустя всего четыре года мне должно стукнуть целых СТО ЛЕТ! Если, правда, доживу.

Но как не огорчали меня морщинистые рты подруг, навсегда увековеченных в памяти розовощекими яркоглазыми девчонками, как ни удручали их ослепительно белые вставные зубы и неоднократно подтянутые хирургами морщины, сердце начинало радостно колотиться при взгляде на Годфри и Ойгена.

Двое совсем молодых людей неестественно выглядели в окружении увешанных бриллиантами в потемневшей платине сухопарых старух и располневших отставных военных. Боже мой, последние ведь тоже некогда были подтянутыми красавцами лейтенантами…

Годфри, мой старший правнук, как было заметно, чувствовал себя скованно и частенько бросал на меня обиженный взгляд. Он не понимал, зачем прадед пригласил его на этот скучный, но необходимый по этикету парадный ужин. А вот господин Ойген Реннер, к светло-русым волосам и серо-голубым глазам двадцатипятилетнего шалопая которого очень шел черный смокинг, ничуть не смущался, болтая с почтенными матронами и удивляя дам своей осведомленностью в модах тридцатых-сороковых годов. По выражению миссис Беркли, Ойген оказался «удивительно милым и образованным мальчиком для нынешнего времени». Старая напыщенная дура, знала бы ты, с кем именно разговаривала сегодня…

Ойген. Его внезапное появление и подняло мне настроение. Его широкая, добродушная, но в то же время чуточку печальная улыбка, едва заметные тени в уголках глаз и непонятная другим манера оглаживать левой рукой полу смокинга у бедра снова пробудили во мне давние воспоминания. И смешные, и страшные одновременно. Дворецкий, между прочим, не желал впускать никому не известного и не получавшего приглашения господина Реннера в дом, однако тот настоял, чтобы лорду Джералду передали визитную карточку. На обороте картонного квадратика стояла одна-единственная рукописная буква: «Эйч» – «Н». Вернее, даже не буква, а буквица – с завитками, несложным, но завораживающим старинным узорчиком и изображением маленькой головы дракона. Долго, небось, старался, вырисовывал. Чтобы лорд Вулси мог понять, кто навестил его скромный дом.

Ойген прошел в гостиную, как ни в чем не бывало раскланялся со мной и попросил представить гостям. Словно и не замечал моего взгляда, в котором смешались радость, испуг, какое-то сумасшедшее счастье и еще черт знает что… Тони отчего-то решил, будто мне стало дурно и незаметно подсунул в ладонь тюбик с сердечными таблетками. Честное слово, я однажды уволю этого бестолкового секретаря.

…Чинные беседы за аперитивом, беседы седовласых стариков и старух, смех графини Блэкбери, более напоминающий клекот издыхающего под солнцем аравийской пустыни беркута, позвякивание бокалов… Легкий топоток по паркету моего фокстерьера Кухулина, выискивающего подачки, шуршание салфеток и вкрадчивые голоса лакеев… И среди этого привычного шума повторялось снова и снова:

– О да, я слышала. Весь день говорили по радио…

– Мадам, я видел прямую передачу оттуда!

– Ах, баронесса, я, наверное, никогда не смогу забыть лица их родственников!..

– Сколько их было? Семеро? Какой ужас…

– Невероятная катастрофа…

Вот и Ойген. Он моментально нашел затершегося в уголок Годфри, пришедшего на ужин в парадной морской форме капитан-лейтенанта. Два единственных молодых лица. Не считая лакеев, подающих напитки, и неотступно следующего за мной Тони.

– Ты давно служишь на королевском флоте?

– Три с половиной года. На эсминце «Рочестер». Может быть, ты слышал?

Ойген кивает. Вновь какие-то слова об армии, торпедном вооружении, радарах и русских субмаринах в Северной Атлантике. Хоть кто-то не говорит о сегодняшней беде.

Как хорошо, что Годфри с Ойгеном так быстро нашли общий язык. Будет легче рассказать моему правнуку всю правду, если Ойген окажется рядом и подтвердит все слова старого Джералда. Он всегда приходил вовремя. Так было прежде и, надеюсь, окажется в будущем.

…Гостиная пустеет, снаружи доносится фырканье автомобильных моторов и мягко хлопают дверцы. Слышно, как полковник Фитц-Аллейн распекает своего водителя – Джордж всегда был невероятным задирой. Между прочим, в 1944 году именно его танк первым прорвался через немецкую оборонительную линию на границе с Голландией. Еще Фитц-Аллейн славен тем, что однажды запустил в хамоватого ресторанного гарсона (это случилось в 69-м, в Париже) бутылкой из-под Шатобриана. Но промахнулся и сосуд разбился о голову парагвайского военного атташе. Скандал едва удалось замять.

Ну, наконец-то! Как обычно, задержавшаяся за десертом толстуха Кэтрин, баронесса Вудчестер, вечно сопровождаемая престарелой компаньонкой, изрядно смахивающей на мокрую ворону, и двумя рыжими пекинесами, церемонно чмокнула меня в щечку, пригласила «поиграть в бридж на следующей неделе» и, переваливаясь, понесла свой живот в сторону гостеприимно раскрытой двери зеленого «роллс-ройса». Баронесса напоминала тяжелый испанский галеон, идущий в атаку на врага. Компаньонка путалась в поводках собачек. Мой фокс терпеть не может этих двух разжиревших плоскомордых ублюдков, до смешного напоминающих дородную сверх всякой меры хозяйку.

– Гости разошлись, милорд, – вкрадчиво отрапортовал Тони. – Мне приказать готовить вашу постель?

– Тони, – я повернулся к осторожному секретарю и тот снова покраснел. Ни дать ни взять – викторианская девица, впервые оказавшаяся в одной спальне с мужчиной. – Вы распорядились о гостевых комнатах для сэра Годфри и мистера Реннера? Я просил это сделать еще до начала ужина…

– Разумеется, сэр, – наклонил голову Тони. – Джентльмены сейчас наверху.

– Отлично, – я несколько ослабил тугой воротничок и наощупь развязал галстук. – Теперь возьмите из бара бутылку «Арманьяка» и рюмки. Оставьте их в Ореховой гостиной. Непременно посмотрите, остались ли сигары в коробке на столике. И, пожалуйста, скажите на кухне, чтобы принесли фрукты. Затем попросите моего правнука и господина Реннера спуститься.

– Сэр, – Тони поднял на меня озабоченный взгляд темно-зеленых саксонских глаз. – Доктор Мак-Алпин…

– Да-да, – я повысил голос. – Мистер Мак-Алпин говорит, что мне следует отправляться на отдых не позднее одиннадцати вечера. Что мне нельзя пить ничего крепче красного вина и ни в коем случае нельзя курить сигары. Вы слышали, что я сказал, Тони? Пойдите и выполните мои просьбы.

«Старый упрямец», – сказали глаза секретаря.

«Я здесь хозяин, а не ты, мой милый», – ответил я всем своим видом.

– Я буду вынужден пожаловаться доктору и леди Дженнифер, – Тони уныло прибег к самой страшной угрозе. Дело в том, что дочь, живущая вместе со мной после смерти мужа, следит за здоровьем и распорядком дня папеньки с ретивостью, достойной иного, более разумного применения. Уверен, что если бы Джен оставила меня в покое и использовала свою энергию на благо, например, министерства обороны, то войну на Фолклендских островах мы выиграли бы не за месяц, а часа за полтора. Хорошо, что комнаты Джен в другом крыле дома.

– Если вы хотя бы единым словом обмолвитесь Дженнифер, то на следующий день вам, Тони, придется искать другую работу, – я использовал наиболее действенное средство. Когда Тони начинает страдать излишним рвением, его пыл можно остудить одним способом: пригрозить выгнать из дому. – Итак, коньяк и сигары… Пожалуй, немножко сладкого. Когда все будет исполнено, идите отдыхать.

– Слушаюсь, сэр, – пробурчал Тони сквозь зубы и, крутанувшись на каблуке, побрел в сторону кухни. Черт побери, как секретарь Тони незаменим, но… Мне неоднократно советовали взять помощника постарше, нежели этот недавний выпускник Оксфорда.

Из-за артрита я даже по дому вынужден ходить с тростью. Трость у меня тяжелая, из черного «железного» дерева. Сделана на заказ в мастерской мистера Ривса, что на Лондон-Бридж Роад. Дело в том, что моя собака с целеустремленностью упрямого бычка и безжалостностью термита уничтожает любой деревянный предмет, хотя бы отдаленно напоминающий палку для игры. Однако «железное» дерево и фокстерьеру не по зубам. После того, как мерзкая псина уничтожила две старых трости, я начал полагать, что фоксы происходят не из рода псовых, а грызунов. Но все равно я очень люблю эту породу. У терьеров, в отличие от пекинесов баронессы Вудчестер, есть одно располагающее качество – сообразительность. Сейчас я расположился на диване в Ореховой гостиной, а Кухулин осторожно, чтобы не потревожить больные ноги хозяина, забрался мне на колени. Свернулся калачиком и задремал. Эдакая живая грелка.

Мне нравится Ореховая гостиная. Комната небольшая, с камином. Все – от обивки стен до светильников и подушек на креслах – выдержано в «ирландских» мягких коричневых тонах. Низкий столик, подсвечники и фотографии на каминной полке. Много фотографий. Одни поновее, в легких пластмассовых рамках, другие облачены в солидные деревянные оковы с толстым стеклом…

Кухулин поднял голову и предостерегающе заворчал. Это угрюмый Тони, вместо лакея, принес коньяк и блюдо с устрицами и лимоном. Сдержанно пожелал мне спокойной ночи. Уходя, столкнулся в дверях комнаты с Ойгеном Реннером, кивнул ему и прикрыл створку. Наверняка секретаря разбирает любопытство – отчего это хозяин вздумал уединиться с молодыми гостями? Что общего может быть у какого-то безвестного мистера Реннера с пожизненным членом палаты лордов и кавалером ордена Подвязки?

Полагаю, Тони упал бы в обморок, лишь краем уха расслышав, как с помянутым «лордом и кавалером» обращается развязная молодежь.

– Привет, Джерри! – Ойген подошел, потрепал меня по волосам и, усевшись в кресло напротив, закинул ногу на ногу. Смокинг и бабочку он снял наверху, оставшись в наполовину расстегнутой сорочке и черных брюках с лиловыми подтяжками. – Рад тебя снова увидеть. Увы, но за ужином особо не побеседуешь…

– Да уж, – вздохнул я. – Лихо ты заговорил зубы графине Блэкбери. Ты, теперь, оказывается, студент Сорбонны?

– Именно, – хохотнул Ойген.

Мне всегда нравилось, как он смеется. И вообще мистер Реннер чертовски привлекательный молодой человек. Даже сегодняшних старух умудрился очаровать. – Изучаю теологию под началом мэтра Франсуа де Бритона.

– А если серьезно? – я кашлянул и воззрился исподлобья на гостя. – Почему ты приехал?

– Сам знаешь, – Ойген внезапно нахмурился и потянулся к бутылке с коньяком. – Ты слыхал, что произошло сегодня? Он тоже помнит о твоем дне рождения…

– Один к одному мои мысли, – я снова вздохнул. – Однако, думаю, это просто совпадение.

– Кто знает?.. – протянул мой друг. – Коньяку? Да, а зачем ты пригласил своего правнука? Годфри извелся от скуки нынешним вечером.

– Я решил ему все рассказать. – Ойген передал мне рюмку с терпко пахнущим напитком и я сжал тонкий хрусталь непослушными пальцами. – Мне девяносто шесть лет. Я обязан оставить наследника…

– Как знаешь, – пожал плечами Ойген.

А вот и Годфри, легок на помине. В дверь осторожно постучали и на пороге гостиной появился мой правнук.

Он выглядит постарше своих двадцати шести лет – зачем-то отрастил усы, которые ему совсем не идут. Годфри, как утверждают все родственники, очень похож на меня в молодости. Столь же высокий – шесть футов, два дюйма – нос с едва приметной горбинкой, темно-каштановые волосы и зеленые глаза. Я действительно замечаю определенное сходство, но не столько во внешности, сколько в характере. Правнук умеет думать и действовать, как некогда и я сам. Одно отличие – в молодости я слишком часто вначале делал, а только потом думал.

– Ты звал меня, grandy-grand[2]? – правнук вопросительно уставился на меня, мельком покосившись в сторону Ойгена. – Я думал, ты уже давно отправился спать…

– Звал, – подтвердил я. Кухулин соскочил с колен на пол и, неистово виляя коротким хвостиком, подбежал к ногам Годфри. У собаки симпатия к военным. Вероятно, из-за какого-то особенного запаха. – Ты уже познакомился с мистером Ойгеном Реннером?

– Да, конечно, – Годфри быстро оценил обстановку. Коньяк, сигары… Угли в камине багровеют. – Полагаю, будет разговор? Что стряслось, дед? Я не хотел оставаться ночевать, но раз уж ты попросил…

– Посмотри внимательно на мистера Реннера, – сказал я.

Правнук окинул гостя чуть недоуменным взглядом. Наверное, не находил в нем ничего экстраординарного. Обычный парень со светлыми волосами и смазливой физиономией. Боже, как хочется, чтоб так оно и было!

– Что произошло, дедушка? – повторил Годфри.

Ойген криво улыбался.

– Теперь подойди к камину, – приказал я, указывая рукой. – И отыщи на полке большую черно-белую фотографию в бронзовой раме. Принеси сюда, ближе к свету.

Мой озадаченный потомок взял старинный снимок, вернулся к дивану и присел рядом со мной. Кухулин тыкался носом в его брюки и довольно пофыркивал.

– Ну и что? – Годфри протянул мне фотографию. – Зачем тебе это, дедушка? Объясни.

– Рассмотри внимательно, – тихим голосом посоветовал я. – Видишь дату?

– Десятое апреля 1912 года, – прочитал Годфри, – Шербур, Франция.

На черно-белом, потемневшем от времени снимке были изображены трое молодых людей и девушка, лицо которой скрывала вуаль шляпки. Все они стояли на фоне морского залива, а, вероятнее, гавани – на заднем плане виднелся размытый силуэт длинного черного парохода с четырьмя высокими трубами.

– Мы стоим на причале гавани Шербура, – пояснил я, стукнув о столешницу опустевшей рюмкой. – За нашими спинами – силуэт «Титаника». Снимок сделан за полчаса до отплытия. Я – крайний справа. Вглядись, кто находится рядом со мной, в светлом пиджаке?

Годфри метнул взгляд на Ойгена, потом уставился на фотографию. Снова глянул на гостя и снова на фотографию… Открыл рот, словно желая что-то сказать. Зачем-то поцарапал ногтем по стеклу рамки. Машинально погладил крутившегося у ног неугомонного Кухулина.

– Дед, это что, розыгрыш? – наконец произнес он. – Это же кадр семидесятилетней давности! Мистер Реннер наверняка внук или правнук господина, изображенного здесь? Да, готов поклясться на Библии – они исключительно похожи…

– Переверни и прочти надпись на обороте, – сказал Ойген. – Вслух, пожалуйста.

– «Апрель тысяча девятьсот двенадцатого… – послушно продекламировал Годфри. – Джералд Слоу, Тимоти О‘Донован, Робер Монброн, Ева Чорваш и… Ойген Реннер?..»

– Именно. Это я. Верь или не верь, но против фактов идти неразумно, – желчно ответил Ойген на немой вопрос ошеломленного Годфри. – Твой прадед тогда ввязался в незавершенную поныне историю. Возможно, заканчивать ее придется нам с тобой.

– Но дедушка… – Годфри всем корпусом развернулся в мою сторону. – Я прекрасно знаю, что ты каким-то образом связан со странной историей этого корабля… Однако ты ни разу не упоминал ни о каком господине Реннере или других джентльменах, изображенных на этой фотографии… Насколько я помню, ты ехал в Америку путешествовать? Можешь быть, объяснишь, что происходит, и зачем вы с Ойгеном меня пригласили?

– Его, – я указал на гостя, – зовут совсем по-другому… Скажи, а что ты думаешь об утренней катастрофе в Америке?

Годфри немного озадачила столь резкая перемена темы разговора. При чем здесь «Челленджер»? Да, погибли семь астронавтов. Весь мир в шоке, по телевизору только и говорят об этой крупнейшей аварии за всю историю полетов в космос… Но как увязать причуды впадающего в маразм старика и события на мысе Канаверал?

Правнук решил быть твердым и сделал вид, что не расслышал мой вопрос.

– Я хочу рассказать тебе настоящую историю о моем путешествии в Америку на этом корабле, – сказал я, постучав пальцем по фотографии. – Не ту, которую ты слышал в детстве, а настоящую. Если ты полагаешь, что меня поразило старческое безумие и я начал выдумывать какие-то невероятные байки, можешь отправляться спать в свою комнату… А можешь остаться. Но тогда, боюсь, тебе придется верить всему, что будем говорить мы с мистером Реннером.

– Дед, зачем ты так? – обиделся Годфри. – Я отлично знаю, что ты посейчас в здравом уме! Хорошо, я выслушаю тебя.

Кухулин запрыгнул Годфри на колени и лизнул в лицо.

– Замечательно, – прокряхтел я и взглядом указал Ойгену на бутылку с «Арманьяком». Тот немедленно налил всем троим. – Вначале позволь заново представить моего старинного друга. Его настоящее имя тебе должно быть известно. Хаген, сын Гуннара, из Тронье.

…Щелкнул уголек в камине и на мгновение вспыхнула белая искорка, отразившись в глянцевой золоченой этикетке на бутылке мутного стекла. В Ореховой гостиной плавали полосы голубого сигарного дыма, пахло лимоном и деревом… Но, клянусь Господом, я без малейших колебаний отдал бы весь уют старого дома под Фарнборо, каждое оставшееся мгновение жизни и спокойствия за то, чтобы вернуться в тот дождливый день, когда острие лопаты Робера Монброна царапнуло по черному, изъеденному временем металлу. Но стрелки часов не повернуть в обратном направлении. Нельзя исправить ошибки. Возможно лишь смягчить их последствия…

Память все стремительнее уносила меня в водоворот бесчисленных лет, засасывавший с неумолимой силой и головокружительной быстротой.

Да, действительно, март 1912 года был солнечным и теплым. Ливень хлынул только двадцать шестого числа, ближе к вечеру…

Часть первая

ЗОЛОТО СЕДОГО РЕЙНА

– …wen bist du denn?

– Ein Teil von jener Kraft, die stets das Böse will und stets das Gute schafft.

Гёте. Фауст. Часть первая

Атли, ты радости

так не увидишь,

как не увидишь

ты наших сокровищ!

Я лишь один,

если Хёгни убит,

знаю, где скрыто

сокровище Нифлунгов!

Эдда. Песнь об Атли. 26

Глава первая

МЫ ЕГО НАШЛИ!

Германская империя, побережье Рейна

Ночь и утро 27 марта 1912 года

Мсье Робер де Монброн сидел в луже.

Нет, вовсе не потому, что поскользнулся и упал, или был завален в размякшую от воды густую синеватую глину во время банальной уличной драки на окраине заштатного германского городка. Монброн, как это ни странно прозвучит, наслаждался, шлепая ладонями по коленям и подставляя лицо низвергавшемуся с мутно-серых небес холодному дождю. Его совсем не беспокоило то, что красивый и очень дорогой костюм из валлийской шерсти, купленный Роберу дражайшей матушкой, мадам Жюстин, за бешеные деньги в Париже на Рю де ля Пэ, придет после импровизированной грязевой ванны в полнейшую негодность. Он не боялся простудиться и подхватить ангину. И ему не казалось нелепым столь вызывающее для приличного молодого человека поведение. Монброн был готов купаться в жидкой грязи до самого заката.

– Наконец-то! – беспрестанно повторял он то на родном языке, то по-английски. – Мэтр Шлиман удавился бы от зависти! Mont Deux, наконец-то!.. Джерри, Тим, где вы копаетесь, бестолочи?! Сюда!

Монброн зачем-то набрал полные пригоршни мягкой холодной глины, отдаленно напоминавшей прокисшее бланманже, и вымазал себе лицо. Только глаза да зубы сверкали.

– Сюда-а!! – с новой силой воззвал Монброн. Конечно, можно было подняться и сбегать к палатке. Но очень не хотелось уходить. Робер боялся, что забудет место. Оставалось только орать, надрывая голосовые связки. – Джера-альд! Мистер Роу!

Звук радостного голоса молодого француза метался среди вершин столетних елей, ударял в изрытую пенистыми волнами и дождевыми пузырьками воду Рейна, и наконец достиг слуха людей, которым предназначался. Господа изыскатели соизволили высунуть носы из просторного брезентового шатра и поинтересоваться, кто же вопит неподалеку?

Однако покинуть теплое жилище и выйти под дождь решился только невысокий англичанин средних лет с квадратным меланхоличным лицом. Этот человек – Уолтер Роу – никак не напоминал ученого-археолога. Уж скорее мастеровой или конторщик, обремененный чахоточной супругой да громкоголосым выводком чумазых ребятишек. Подобное впечатление у каждого, завидевшего мистера Роу, весьма усугубляли его мозолистые ладони с короткими, заросшими темным волосом пальцами. Впрочем, настолько сильные руки могут равно принадлежать и гробовщику, и великому пианисту…

Мистер Роу, беззвучно сквернословя под нос, набросил капюшон черного прорезиненного плаща (такой обычно носят английские полисмены), закрывая от усиливающегося ливня голову с седеющими волосами и, грузно перепрыгивая через лужи, направился к деревянным доскам, протянутым через глинистое побережье реки. Мостки и вывели его к источнику неблагозвучия. По пути Роу споткнулся о сбитую ветром толстую ветку, едва не упал и уж было открыл рот, дабы высказать полоумному лягушатнику свои мысли о его глупой выходке. Но…

Уолтера Роу поразили не сюрреалистический облик вымазанного глиной до ушей мсье Монброна, ни его безвозвратно погибший сюртук и не то, что француз, повизгивая от восторга, плескался в липкой кисельной грязи. Минуту назад археолог собирался устроить Монброну примерную выволочку, а заодно искупать в Рейне – нельзя же пустить его в палатку в таком виде! – а сейчас спрыгнул с досок и опустился на колени в ту же самую глубокую лужу. Вода немедленно затекла в сапоги и насквозь вымочила коричневые суконные бриджи. Однако мистер Роу наплевал на столь незначащие мелочи.

Похожие на волосатые сардельки пальцы оксфордского ученого мужа сами собой потянулись к висевшей на шее Монброна темной, залепленной грязью вещице, напоминавшей ожерелье. Коснулись. Ноготь соскреб бурый налет и словно тоненький желтый лучик уселся на тяжелое кольцо.

– Золото, – прошептал Роу. – Боже мой… Ты… Маленький негодяй, где ты это нашел?

Англосакс сгреб правой рукой Монброна за воротник и прерывисто задышал ему в лицо. Тот неуклюже отстранился, сделал обиженный вид, но все-таки не выдержал и рассмеялся.

– Здесь! Я сижу на целой горе такого добра!

Монброн сунул ладонь в глину, покопался в отвратительно чавкающей холодной массе и наконец извлек какой-то тяжелый кругляш. Был обозван ослом. Находку пришлось немедленно отдать бледнеющему на глазах археологу.

– Клянусь крестом Господним! – взвыл англичанин после того, как, поплевав на вещицу, оттер ее о рукав плаща. – Солид Феодосия Второго! Эпоха Аттилы! Сдохнуть можно!

– Это необязательно, – зафыркал Монброн и поплескал ладонью по глине. – Прямо под моим седалищем лежит огромная груда таких монеток!

– Как ты это нашел? – стонал Роу, размазывая грязной ладонью по лицу дождевые капли. – Мы полный день копались возле самого склона холма! Это же в двухстах ярдах!

От волнения французский акцент молодого человека усилился, и он с трудом подыскивал нужные слова, торопясь рассказать:

– Мы полгода ходили прямо по нему! – выкрикивал Монброн. – Как сразу не догадались? Вы сами, мистер Роу, говорили – в этой части низины когда-то проходило русло Рейна! Потом с возвышенностей сошел оползень, закрыв дно возле левого берега! Помните? В «Песне» черным по белому написано: Хаген бросил клад в Рейн, а не спрятал у воды, в пещерах! Мы знали место, где бургунды переправились на восточный берег, приблизительно знали их путь, однако никто не подумал, что природа сама позаботится о кладе!

– Хватит, – оборвал восторженные вопли Роу. – Как нашел, спрашиваю?

– Возвращался в палатку. Дождь начался… – француз покосился в сторону прибрежного уступа, вздымавшегося почти отвесно на высоту тридцати футов. – Лопату нес не на плече, а волочил за собой…

– Убивать надо за такое обращение с инструментами! – проворчал археолог, продолжая, однако, внимательно слушать. – Ну и дальше?

– Лезвие царапнуло по металлу. То есть я потом уяснил, что это металл! – захлебываясь, повествовал Монброн. – Вначале решил – обычный камень. А вы рассказывали, будто в такой глине камней не встречается. Вернулся, пошуровал лопатой, вывернул эту шейную гривну, – он погладил кольцо, громоздившееся на груди. – Манжету запачкал, когда доставал…

Роу мелко затрясся от смеха. Денди, понимаете ли, манжету запачкал! И, надо полагать, счел, что теперь можно поваляться в грязи, уподобляясь нильскому зверю гиппопотаму! Впрочем, какая разница? Если это не просто случайные разрозненные изделия, оброненные столетия назад с проплывавшего по Рейну корабля, а… Да чего сейчас говорить! К утру дождь наверняка закончится, можно будет взять насос, откачать воду из углубления и покопаться более тщательно.

Роу стянул плащ, расстелил его на деревянных мостках, ведущих от лагеря к основному месту раскопок, и, призвав на помощь словно не замечавшего холода и дождя молодого галла, начал выбирать из лужи первые попавшиеся под руку предметы. Видимо, они были навалены бессистемной кучей и, таким образом, серьезный урон кладу нанести было невозможно, даже столь варварскими действиями. Мистера Роу снедало нетерпение и он мысленно простил себе вопиющее нарушение законов археологии.

Когда на плаще воздвиглась неопрятная, истекающая мутной жижей кучка различных предметов, от монет и фибул до невзрачных камешков и отлично сохранившегося воинского шлема, отдаленно напоминавшего римские образцы, мостки заскрипели под тяжелыми сапогами.

– Что вы здесь творите? – голос низковатый, звучный и заинтересованный. Ага, явился бессменный хозяин предприятия – молодой лорд Вулси. – Робер, Уолтер, вы к ужину желаете порадовать нас пирожками из грязи? Не думал, что рейнская глина столь же целебна, как мариенбадская…

– Джерри, – пискнул Монброн, раскашливаясь. – Мы его нашли! Вернее, я его нашел!

Высокий, темноволосый с рыжинкой, англичанин запнулся и, склонившись над простертым у ног изгаженным одеянием мистера Роу, присвистнул.

– Черт возьми, а?.. – выдохнул он, озирая невзрачные богатства. – Невозможно… Это все, что вы обнаружили?

– Какое там! – подал голос археолог, едва не по пояс погружаясь в грязь и шаря руками в самой гуще. – Работы будет на несколько дней! Джерри, прикажи завтра отослать рабочих. Лишние глаза совершенно ни к чему… Все, пока хватит, – Роу перебросил на плащ еще десяток монет, и, сжимая зубы от холода, вылез на мостки. – Идемте к берегу реки, промоем. Джералд, позови остальных! Робер, берись за край плаща! Осторожнее, тупица! Уронишь хотя бы одну вещицу – надаю по шее!

…Крупные дождевые капли стегали по тугому брезенту шатра, складной походный столик окружали все обнаружившиеся в лагере керосиновые лампы и пятеро вымокших до нитки людей безмолвно созерцали перед ними предметы. Золото, несколько серебряных украшений, не ограненные цветные камни и выложенный золотыми пластинками помятый шлем с наушниками и фигурной стрелкой поносья. Только мистер Роу, нарушая благоговейную тишину, бормотал под нос, притрагиваясь то к монеткам, то к вычурным застежкам для плащей:

– Конечно, солиды… Юстиниан… А это – типичный вендельский стиль… Господа, кто знает, вдруг этот шлем некогда принадлежал самому Зигфриду?

– Мы его нашли, – неожиданно громко, ни к кому не обращаясь, сказал лорд Вулси и зачем-то полез в карман жилета за часами. Вынул, подержал в руке, не открывая крышку циферблата, и сразу отправил хронометр обратно на место. – Джентльмены, это невероятно, но мы действительно нашли клад Нибелунгов… По сравнению с нами Шлиман с его Троей или Габриель Густавссон с кораблем из Осеберга – жалкие профаны! Тимоти, посмотри, где запрятано бренди. Предлагаю сегодня напиться! Робер, поедешь утром в деревню, отправишь телеграмму в аббатство…

Звякнула свалившаяся со стола монетка. Джералд, резко нагнувшись, подобрал тускло-желтый кругляшок и уставился на него так, будто впервые в жизни видел подобный раритет. Лупоглазое изображение кесаря Юстиниана окружали греческие полустертые буквицы, а сам император смотрел на представший его очам незнакомый мир не то с растерянностью, не то с восхищением.

Лорд Вулси, отобрав бутылку бренди у рыжего компаньона, обладавшего типично ирландской внешностью и располагающей белозубой улыбкой, небрежно швырнул монету в зеленую жестяную кружку и наполнил ее до краев. Зеленое горлышко бутыли чуточку постукивало по крупповскому металлу.

– Круговую? – Джералд обвел всех собравшихся многозначительным и торжествующим взглядом. – Что ж, я пью за всех нас, господа!

* * *

Разумеется, это была авантюра. Причем авантюра, если так можно выразиться, высшей пробы. Никто и никогда не решился бы на подобное предприятие лишь потому, что оно априори было абсурдным. Но с другой стороны…

Археология до начала ХХ века не являлась точной наукой со своими правилами, законами и незыблемыми установлениями. Копали многие, копали почти везде – от Стоунхенджа в Англии до развалин Читсен-Итца в Мексике, от Дании до Египта и Персидского шахства. Иногда что-то находили. Без сомнения, большинство «диких» археологов были примитивными искателями богатства. Стоит вспомнить одного лишь Генри Раулинсона, сотрудника британской разведки «Интеллиженс-Сервис», прикрывавшего свою шпионскую деятельность в азиатских странах видимостью научных изысканий и археологических поисков.

Обычный агент политического сыска, мистер Раулинсон, стал первым археологом-любителем, прославившимся на весь мир. Он нашел Ниневию, расшифровал ассиро-вавилонскую клинопись, сохранил для Азиатского Королевского Общества Британии множество глиняных табличек… А попутно, выполняя обязанности военного инструктора на жалованьи правительства Персии, организовал против него же заговор, и втихомолку перессорил персов с афганцами. Последствием чего стала многолетняя война… Незаурядная карьера. Шпион-археолог. Интересно, какое занятие ему нравилось больше?

Нет смысла упоминать столь известных людей, как неаполитанца Пьетро делла Валле, открывшего развалины Персеполя; Уильяма Петри, положившего начало исследованиям египетских пирамид, его последователя Шампольона и, наконец, всемирную знаменитость – мэтра Генриха Шлимана.

Теперь, в 1912 году, когда археология превратилась в одну из самых достойных и признанных ветвей исторической науки, Шлимана можно было бы упрекнуть во многом. Скептики говорят: «Этот сын пастора из Мекленбурга, конечно, нашел какое-то маленькое греческое поселение, погибшее от пожара, но разве можно со всей уверенностью утверждать, будто это именно Троя?» Археологи обвиняют: «Бездарь Шлиман искал только золото! Он не обратил внимания и просто выбросил на помойку ценнейшие предметы прикладного искусства, осколки керамики, посуды, обломки орудий труда! Это был бизнесмен и шарлатан, а не ученый!»

Правы все – и прокуроры, и адвокаты. Стоит упомянуть, что мэтр поступил не слишком честно, фактически украв сокровища Трои – он получил разрешение от турецких властей на проведение раскопок в Гиссарлыке лишь в обмен на обязательство отдать правительству Турции все найденное.

14 июня 1873 года юношеская мечта любителя Гомера и удачливого торговца красками Генриха Шлимана осуществилась. Старик Генрих нашел Трою. Вернее, клад троянского царя Приама – несколько килограммов золота, воплощенных в украшениях, ожерельях, кольцах, драгоценной посуде…

Мэтр позже клялся, что его явно противозаконная акция – Шлиман ночью, тайком, вывез все сокровища в Грецию на лодке – была обусловлена опасением, что султан Турции наплюет на историческую ценность найденных предметов и прикажет их переплавить. Вполне естественно, что Шлиман был объявлен в Турции преступником и контрабандистом, возвращение в Гиссарлык теперь было невозможно, но…

Он нашел новое применение своей неуемной энергии. В Греции Шлиман обнаружил могилу царя Агамемнона, буквально набитую сокровищами, а в Тиринфе – дворец Одиссея. А умер он от менингита в Неаполе. Лишь потому, что всегда одевался бедно, и потерявшего сознание на улице человека не опознали и не отвезли вовремя в больницу. Только в госпитале для бедных выяснилось, что в бумажнике старика, изрядно смахивавшего на неаполитанского нищего, находилось целое состояние, на которое можно было бы нанять лучших докторов.

Великая судьба, великие открытия и такая нелепая смерть.

Впрочем, Шлиман прославил себя не только раскопками в Трое и фотографией любимой жены в золотом уборе царицы Елены. Он впервые в истории археологии основал свои изыскания не на исторических сведениях, а лишь на литературных. Он увязал события Гомеровской «Илиады» с реальной местностью, преданиями и легендами населения Гиссарлыка и географическими данными.

«У Гомера сказано, – рассуждал Шлиман, – что поблизости от города Приама находились два источника воды – один теплый, другой холодный. Будем их искать. Кроме того, турецкое название „Гиссарлык“ в переводе означает „дворец“. Откуда может появиться дворец в эдакой дыре? Рядом нет ни одного крупного города!»

И настырный немец начал искать. И нашел. И прославился.

По его стопам пытались идти многие. Но, к сожалению, последователям не хватало шлимановской настойчивости, его ума, убежденности в своей правоте и правоте литературного первоисточника. Кроме того, прошлое оставило не столь уж и много литературных памятников, в которых с точностью описывается местонахождение какого-либо клада или древнего прославленного города. Археологи, любители и профессионалы, конечно же, могли изучить «Беовульфа» и приняться разыскивать «Золотой дворец» – Хеорот; основываясь на «Песне о Роланде», поискать в районе перевала Ронсеваль бесследно сгинувшие сокровища Кордовского халифата, захваченные армией императора Карла Великого, подумать о том, куда мог исчезнуть из осажденного Монсегюра Святой Грааль в 1244 году… Да мало ли на свете знаменитых кладов – начиная от легендарных богатств Камелота и заканчивая драгоценностями инков и ацтеков!..

Джералд Слоу, двенадцатый лорд Вулси, оксфордский выпускник и изысканный британский денди, никогда не предполагал, что станет кладоискателем. Его ждали карьера в Форейн-офисе, огромное наследство и скорый брак с младшей дочерью герцога Йоркского. Провидение, однако, сыграло с лордом Вулси нехорошую шутку.

С чего же все началось?..

* * *

Вообще-то начало сей истории было положено третьего сентября 1890 года, когда на втором этаже дома 12 по Парк-Лейн в Лондоне леди Марджори Вулси произвела на свет крупного, ясноглазого и истошно пищащего младенца. Ребенок был окрещен в Вестминстерском аббатстве спустя неделю и получил имя Джералд в честь одного из знаменитых предков – кажется, прапрадеда по отцовской линии, командовавшего одним из британских кораблей в битве с «Непобедимой Армадой» короля Испании Филиппа. Этот факт, правда, не способствовал поддержанию честного имени семьи, так как всем известно, кто командовал английским флотом и каковы были пристрастия большинства британских мореходов того времени.

Нет, безусловно, сэр Френсис Дрейк – удачливый придворный, любовник самой изумительной британской королевы Елизаветы I Великой и еще более счастливый пират – был джентльменом и отличным военным. Как и его соратники. Впоследствии взрослеющий Джерри поглядывал на портрет прапрадедушки кисти Хиллиарда, висящий в комнате отца, с некоторой боязнью. Далекий предок (если только его переодеть из придворного костюма в кожаные штаны и жилет, на голову повязать красный платок и дать в руку абордажный палаш) смотрелся вылитым корсаром с огненно-наглым взглядом, квадратной англосаксонской челюстью и руками мясника.

Следует заметить, что предка юного Джералда убили на дуэли. Семейная легенда гласила: предок пал от руки самого Френсиса Дрейка, отстаивавшего у лорда Вулси свое право на любезность британской монархини…

Какие были люди, а?!

Наследник славных традиций семьи и единственный сын сэра Артура Слоу, одиннадцатого лорда Вулси, был беспокойным ребенком. Его не смогли исправить ни французский гувернер, ни компаньонки матушки Марджори – изредка игравшие роль воспитательниц старые клуши, от которых воняло дорогой пудрой, благовониями и пoтом в равных пропорциях, ни даже закрытая школа для мальчиков в Винчестере с исключительно строгим уставом и преподавателями-пуританами. Каштанововолосый юный негодяй бил стекла, учась играть в регби, запускал пойманных в подвале школы крыс в комнату преподавателя химии (объясняя затем сей эксцесс разгневанному директору учебного заведения любовью к естествознанию), а однажды, уподобившись герою новомодного американского романа мистера Марка Твена, подсыпал пороху в трубку отца Вильгельма, обучавшего детишек из благородных семей Закону Божьему.

Впрочем, святой отец был сам виноват. Курение никотианы (или, попросту, табачной травы), что ни говори – грех.

Невозможно описать, с каким трудом бедолаги-преподаватели терпели выходки отпрыска одной из благороднейших семей Британии. Стоит упомянуть, что Джерри безобразничал отнюдь не в одиночестве, а сколотил целую банду (так называл его компанию господин директор). В банду входили: разумеется, сам лорд Вулси-младший, Тимоти О’Донован – рыжеволосый сынок американского нефтяного магната из Техаса, отправленный в Англию, «получить приличное образование», и тихий с виду, чуть полноватый наследник банкирского дома «Монброн Ле Пари» Робер Монброн, каковой по желанию своей любезной матушки также должен был закончить столь престижную (и столь дорогую!) школу.

Нет смысла описывать здесь пять лет затяжной войны между интернациональной англо-американо-французской бандой и почтеннейшими учителями колледжа. Можно лишь сказать, что в один прекрасный день все три молодых человека, уже несколько остепенившихся (шестнадцать лет – это не шутка! серьезный возраст…), покинули стены школы, учинив на прощание скандальную шутку – во время благодарственной мессы в церкви на священника (того самого многострадального отца Вильгельма) свалилась привязанная под потолком кукла черта, набитая соломой, вымазанная сажей и с рогами, сделанными из двух морковок.

К счастью, хулиганов уже было невозможно исключить, выгнав с позором из стен старинного и прославленного учебного заведения. Молодые джентльмены с сознанием выполненного долга отправились по домам.

Тимоти уезжал в Америку к родителям и ненаглядному Техасу 7 сентября 1907 года. Естественно, что Монброн и Джералд Слоу провожали его в Ливерпульском порту. Отец Тима был до неприличия богат, поэтому бывший ученик самого знаменитого университета Британской империи возвращался домой на лучшем корабле – «Лузитании», отправлявшемся в свое первое плавание через океан.

Трое юнцов, желая отметить столь серьезное событие, решили поискать экзотики и отправились в обычнейший дешевый припортовый паб. Что там произошло – никому из посторонних в точности известно не было. Можно лишь предполагать, что молодые люди употребили чересчур много дурного пива, подрались с матросами-ирландцами, а господин Монброн потерял чековую книжку и бумажник. Хотя, вероятнее всего, таковые были незаметно изъяты из роберовского кармана ловким воришкой.

Так или иначе, Тимоти О’Донован взошел по трапу шикарнейшей «Лузитании» на верхнюю палубу первого класса с изрядным синяком на скуле, заплывшим левым глазом и разорванным сюртуком. И тогда же, изрядно пьяный, но неплохо соображающий лорд Вулси-младший выкрикнул историческую фразу, которую все трое запомнили навсегда:

– Тим! Эй, Тимми! – последний уже стоял, опершись на перила, ограждавшие палубу парохода. Все оттенки цветов, которыми пылала его поврежденная глазница, могла передать только кисть Рембрандта. – Не бойся, ты уезжаешь не навсегда! У нас еще будет возможность сделать то, что мы хотим сделать! Мы это сделаем!

Маленькая тайна их товарищества, скрываемая даже от ближайших приятелей по колледжу, заключалась в идее фикс, родившейся в воспаленных развитым воображением молодых умах после нескольких уроков литературы, посвященных древнегерманским поэмам. Ни Тим, ни Робер, ни сам Джералд не помнили, кто первым произнес волшебную фразу: «Ребята, а куда все-таки подевался клад Нибелунгов? Вот было бы здорово его найти!»

* * *

– Рабочих сегодня же рассчитать, – командовал лорд Вулси, когда торжественная часть импровизированного банкета над древним золотом завершилась. – Монброн, с мастерами поговоришь ты. Ничего никому не рассказывать – слухи распространятся мгновенно. Придумай какую-нибудь незамысловатую ложь: например, господа сворачивают работы из-за полнейшей бессмысленности. Словом, не мне тебя учить. Сокровищ много, гораздо больше, чем мы предполагали, поэтому мистера О’Донована я отсылаю в деревню. Наймешь два крытых фургона, для вещей и добычи. Понятно?

– Понятно, – кивнул вечно деловитый Тимоти. – Вывозим только дорогие инструменты. Палатки и все такое. Кирки с лопатами похороним в Рейне, а в ящики…

– Мсье, – жалобно подал голос Монброн из своего уголка. – Мы поступаем бесчестно. Изыскания производились на территории Германской империи, мы обязаны заявить властям. Это… Это же уголовное преступление!

Молодой американец посмотрел на концессионера сострадальчески.

– Робер, милый, клад нашли МЫ. Ну хорошо, ты приходишь в полицию, вываливаешь на стол пригоршню древнего золота, а потом? Во всех газетах аршинные заголовки: «Великое сокровище Германии найдено! Клад тевтонских предков обретен!». Про нас забудут через день, а затем втихомолку вышвырнут из страны. Нашли – спасибо, но сокровище извольте оставить Второму Великогерманскому рейху и кайзеру Вильгельму Гогенцоллерну, как подтверждение славного тевтонского прошлого и столь же великого настоящего, возрожденного канцлером Бисмарком…

* * *

(Поскольку до введения наистрожайших законов рейха Третьего вкупе с такими немыслимыми для начала ХХ века ужасами, как SS и гестапо, оставалось еще двадцать с лишним лет, а никому неизвестный герр Адольф Гитлер, провинциальный романтик и мрачный фантазер, ныне являлся всего лишь нищим венским художником, в Германии можно было даже слегка пошалить – это вам не насквозь коррумпированная демократическая страна, наподобие Франции и САСШ, и не строгая монархия, как Российская империя, Япония или Австро-Венгрия, где за темные делишки тебя мигом прищучат и отправят куда следует… Да, пошалить можно. Но только с осторожностями.)

* * *

– Будем действовать по старому плану. И никаких возражений! – непреклонно заявил Тимоти.

Он картинно поиграл швейцарским ножичком, бросив блик от начищенной стали на глаза поморщившегося Монброна. Француз лишь тяжело вздохнул.

– Действовать по плану… – проворчал мистер Роу, повторяясь, – перед нами три границы. Ехать через Голландию или Бельгию опасно – северные страны прямо-таки наводнены тайной полицией кайзера, ведутся военные приготовления. Так что копаем еще две-три ночи, выудим все, что сможем, и собираемся как можно быстрее. Когда мы будем плыть посреди Атлантики, нам уже никто не прижмет хвост. С американцами же… О черт! В чем дело?! Тим, Робер, быстро наружу!

Вопль, крик, стенание и хрипы существа будто бы терзуемого в самом глубоком круге Дантова ада самыми злобными демонами, прорвались через тугой брезент шатра. Того, кто кричал, неизвестные злодеи, как минимум, резали на кусочки тупыми и зазубренными ножами, причем делали это медленно, с расстановочкой и смакованием, в лучших традициях маркиза де Сада.

Заслышав столь чудовищные звуки, любой нормальный человек прежде всего схватится за пистолет или нож, поплотнее встанет плечом к плечу с другом, а уж только потом отправится выяснять, что все-таки происходит в дождливой глубине рейнской ночи.

– Робер, быстро фонарь! – привычный к ситуациям неординарным, мистер Роу мигом принял на себя командование. – Да не проливай керосин, кретин, спалишь нас к чертовой матери! Тим, хватай винчестер! Джерри, у тебя револьвер? Отлично! Вперед! Ох, не было печали…

Орали все сильнее и надрывнее, с привизгом. Будто человека пожирали заживо. И где-то совсем рядом.

Темно. Дождь хлещет, словно многохвостой плеткой по лицу. В тусклом свете двух ламп – карбидной и керосиновой – высвечиваются мостки, ведущие к берегу, к заветной яме.

Тим (американец, что с него возьмешь!) рванул первым, потом остальные. В стоящих неподалеку палатках рабочих начали мелькать огоньки. Тоже услышали. Скверно. Сейчас надо вести себя чем тише, тем лучше. Ноблесс оближ, как выражается мсье Робер. А ноблесс у компании изыскателей с этого вечера стал юридически неустойчив. Незачем нам непредвиденные трудности. И не надо говорить всякие пошлости наподобие, что к звездам пробираются через тернии.

– Вот он! – вскричал Монброн и, расталкивая компаньонов прыгнул к скользкому краю ямы. – Веревку! Тим, дубина, веревку! Или плащ! Да помогите же ему!

Человек, по самый подбородок погрузившийся в жидкую грязь, уже не кричал, а стонал. Из-за налипшей на лицо глины и почти кромешной темноты опознать его было невозможно. Незнакомец явно наполовину захлебнулся, тело сотрясалось в постоянной судороге, и если бы помощь не подошла вовремя, он бы наверняка утонул.

Совместными усилиями переругивающихся и откровенно злящихся на весь подлунный (а, точнее, подоблачный) мир сотоварищей, тело было извлечено на деревянные доски, ныне ставшие похожими на глинистый каток.

– К Рейну, – скомандовал лорд Вулси, – хотя бы отмоем. Не тащить же к нам в палатку эдакого расплывшегося Голема?

Точно, внешне спасенный сейчас напоминал шоколадного солдатика, поставленного возле доменной печи.

Тим, как техасец, а значит, человек к жизненным трудностям вполне приспособленный (и деятельный до невероятия), первым подтащил бессознательного субъекта к набегавшим на галечник холодным рейнским волнам, приказал Монброну стащить с того ботинки, срезал швейцарским охотничьим кинжалом одежду, яростно матерясь на диалекте южных штатов обмыл разорванной рубахой, а затем попросту взвалил на плечо и поволок наверх, к шатру.

Мистеру Роу тотчас выпало объясняться с прибежавшим на шум мастером, руководившим рабочими. Ничего, мол, страшного, майн герр, парень напился, едва не утонул, с кем не бывает. Отдыхайте. Вот вам серебряная марка за беспокойство.

– А я его знаю, – немедля открыл рот Робер, едва пострадавшего разместили на складной койке, какие используют офицеры в колониальных войсках. Зажгли все имеющиеся в наличии фонари. Монброн, приподняв брови, разглядывал крепкого, жилистого парня лет восемнадцати. Такое сложение встречается у выходцев из не самых богатых крестьянских семей, где тяжелой физической работы много, а вот с кормежкой частенько бывает туго. Волосы германски-светлые, скулы острые, широкий подбородок, черты правильные. В общем, приодеть да отмыть – будет первый парень на деревне, гроза доверчивых простушек и сеновалов. – Его фамилия Реннер. Я сам нанимал его в Вормсе подсобным рабочим. Тихий, исполнительный, чуть туповатый, как и положено деревенщине, приехавшей в город на заработки. Имя такое смешное… Австрийское.

– Ты бы меньше языком трепал, – огрызнулся мистер Роу, – а воды подогрел. Похоже наш удалец надулся шнапсом или пивом, как последняя баварская свинья, и свалился в промоину. Грязи нахлебался, вдобавок холодина на улице, как зимой в Грампианских горах…

– Кажется, он не пил, – вставил свое слово лорд Вулси, нагнувшись над Реннером. – Нет запаха спиртного.

– Может, эпилептик? – предположил Тимоти, огорченно рассматривая заляпанный грязью винчестер. – У нас на ранчо был такой. Чуть что – колотится, пена у рта.

Наконец Монброн и Роу соорудили некую чудовищную помесь из бренди, кофе и растворенного тростникового сахара, слегка растормошили укрытого хозяйскими пледами Реннера и заставили выпить не менее четверти пинты. Тот ничего не ответил, но посмотрел благодарно. Сине-голубые глаза были затуманены.

– Пускай спит, – бросил Джералд, попутно прикрывая промасленной холстиной груду сокровищ на столе. – Разместимся кому как удобно, не привыкать. А утром – гнать всех в шею! Эх, хорошо бы сейчас выпить. Робер, у тебя не осталось маменькиного ликерчика? Так замечательно согревает!

Монброн скуксился, поворчал, но все-таки полез под лежанку за сундучком, во чреве которого хранилось самое дорогое – кипы французских ассигнаций, пухлая чековая книжка семейного банкирского дома, письма от матушки и бутылочка привезенного из далекой Французской Гвианы бананово-орехового сладкого ликера.

Над седым Рейном рвались к полуночи, в незнаемые для человека дали, пышногрудые валькирии, гневливый Доннар метал яркие голубые искры, размахивая своим знаменитым Мьёлльниром, а великая река настороженно следила, как у ее западных берегов начинает разворачиваться трагический спектакль. Спектакль, начало которому некогда положил Зигфрид Нидерландский. Тысячу триста лет назад.

Оно вернулось. Случайно. Но ждать возвращения Зигфрида не стоило.

* * *

Столь красивое утро на Рейне ранней весной случается редко. Из-за дальних равнин, Баварии, Австрии, из-за просторов необозримой и грозной Российской империи нехотя, будто подчеркивая свои величие и вечность, выкатился багрово-золотой шар, ударил струями тепла по полосам белесо-голубого тумана, разогнал их в клочья и, в несчитаный раз отправился по нахоженной дороге, от восхода к закату, через зенит.

От матерчатых стен шатров поднимались почти неразличимые струйки пара, унося набранную за ночь влагу. Поднятый над берегом унылый бисмарковский флаг «шварц, вайсс унд рот», сиречь «черное, белое и красное» – начал распрямляться на ветерке, обретая видимость значимости и гордости. Рейн поутих и вновь превратился в лазурную атласную ленту, несущую воды от Альп к холодному Северному морю.

Лагерь спал. Рабочие, горные инженеры, мастера, даже шуцман, приставленный от местной полиции следить за порядком и просыпавшийся раньше всех, беспробудно дрыхли. Только в господской палатке, почти такой же, какие используют в Британской Индии инженеры и командиры подразделений колониальных войск, шел тихий разговор. И глаза у спорщиков горели нешуточным азартом.

– А ты уверен? Вдруг мы всего лишь раскопали затопленный корабль викингов, шедший с грузом награбленного на север? При чем здесь Нибелунги? Сами же и сядем в лужу!

– Робер, главное – это не фактическое составляющее клада, а умелая реклама. А уж я постараюсь, чтобы папочка сделал из нас знаменитостей, затмивших Шлимана. Техасская нефть запросто купит нам славу.

– Тим, золота пока выкопали не столь много, килограммов тридцать, ну, пятьдесят… А в Саге говорилось о несметных сокровищах!

– Килограммов пятьдесят? Это сколько в фунтах? А, ваша дурацкая метрическая система! Ясно, двести с лишком фунтов. Не много, не спорю. Но это древнее золото! Древнее, понимаешь? К каждому фунту золота за столетие, считай, прибавляется по унции! Эх, найти бы доказательство, что перед нами настоящий клад Нибелунгов! Не помнишь по тексту «Песни», в кладе была какая-нибудь отличительная вещь? Например, особенный меч или корона, которую носила Кримхильда? Или, допустим, то самое знаменитое копье Хагена, которым он убил Нидерландца? Чтобы всем продемонстрировать!

И так далее, и так далее. Двое самых молодых и самых горячих изыскателей заснуть нынче не сумели. Монброн бодрствовал потому, что никак не мог бросить на произвол судьбы терзающегося горячкой господина Реннера (матушка всегда строго предписывала помогать больным, как бы трудно это тебе не обходилось. Господь потом обязательно воздаст за доброе дело!). А Тимоти, богатый американский ирландец, у которого было все, кроме славы, предавался мечтаниям. Премии от университетов, археологические конгрессы, поздравления от знаменитостей, первые заголовки в газетах… и приключения, само собой. Сами подумайте – вывезти из суровой Германии, через несколько стран и границ, самое интригующее и таинственное сокровище последнего тысячелетия (если, конечно, не считать таковым чашу Святого Грааля!).

Прочие безмятежно спали. Уолтер Роу закопался в пледы, как барсук в нору. Его археологическая светлость Джералд Слоу, лорд Вулси постелил себе настоящую постель с простыней, подушкой и шерстяным одеялом, а спасенный Реннер…

Молодой господин Реннер, подсобный рабочий, сейчас не спал. Из-под полуоткрытых глаз он следил за тихо беседовавшими меж собой рослым рыжим парнем и чернявым полноватым юным мсье.

Реннер понимал из язык, однако никак не мог уяснить: кто они? Хирдманны? Сыновья вождей? А где доспех и оружие? Почему уже настал рассвет, а господа не одеваются к утренней службе? Походный лагерь? Возможно… И вообще, кто они – бургунды, сикамбры или ромеи? Странно. Лучше встать и спросить напрямик. Если это благородные люди, то они ответят честно и прямо. Если нет – тогда и говорить не о чем, а следует искать военного вождя.

Да нет же! Темненький, это досточтимый господин Монброн! А рыжий – Тим, который никогда не задирает нос перед простыми работягами, а нужно – и сам поможет, мужик он крепкий, они в Америке, наверное, все такие. Момент: а что такое «Америка»? И все-таки, где они хранят мечи? Стойки для оружия нигде не видно… Иисус и Приснодева, а как же ОН? Они пришли его освободить? Нет! Постой, Ойген, какой такой «Он»? Ты про кого?

С такими очень странными для современного человека мыслями беловолосый человек, носивший имя Ойген Реннер, провалился в беспокойную полудрему.

Дракон. Сатана. Воплощенный дьявол средь мира рабов Божиих. Он скован, заперт, он закрыт от мира… но откуда может появиться дракон в моей деревушке Линц, в Австрии, живущей под скипетром старого мудрого Франца-Иосифа? Там, среди холмов, где мы играли в войну между Пруссией и Францией, а командиром «пруссов» всегда был сын господина Алоиса Гитлера, начальника таможенной управы… Да-да, я отлично помню Адольфа – худющий парнишка, в чистой, но небогатой одежде. Мы иногда забегали перекусить к его матушке, фрау Кларе Гитлер – она пекла прекрасные пироги со свининой… Но меч, где я мог его оставить? Меч! Пусть не будет меча, но мое копье, которым был пронзен изменник Зигфрид, сумасброд, решивший, что сумеет повелевать Злом, Напастью, Драконом и не приносить горе другим… Ненавижу! Это он погубил всех нас вместе со своим проклятым сокровищем!

Спать, спать… Иначе я сойду с ума. Спать.

Ойген засыпал, однако чувствовал, как меняется мир. Мир, который он давным-давно (разве? Ойгену всего восемнадцать лет!) принял под свою защиту.

* * *

– Робер, бери пролетку, отправляйся к подрядчику. Скажи, что с рабочими я расплатился и передай ему гонорар. На вот тебе двадцать… нет, двадцать пять золотых марок. Ассигнациями не расплачиваемся. Господа, подойдите, получите жалованье.

Два десятка мужиков, кто помоложе, кто постарше, выстроились возле «конторы». Пятнадцать пфеннигов в день, не так и плохо. Щедры иностранцы. Расплачивался самый представительный – всамделишный лорд из-за Пролива, в сюртуке, атласном коричневом цилиндре и с непременной цепочкой на животе. Рабочие гудели: а чего вдруг закончили поиски? Неужто действительно провал?

Да, господа, провал. Концессия себя не оправдала. Нужных государству и частному предпринимательству ископаемых не нашли. Нашли только то, что было нужно найти. Вы уволены. Ищите работу дальше.

– Ойген! – Робер, сжимая в руке горсть серебряных монеток, украшенных распушившим крылья орлом кайзера, радостно ворвался в палатку, где отдыхал болящий. – Держи заработанное, а главное, больше в лужи не падай. Намаялись мы с тобой.

– Ойген? – к прекрасно выспавшемуся за ночь и обретшему обычную жизнерадостность Монброну повернулся… Повернулся…

Он не особо высок, однако статен – такая осанка обычно называется «кавалергардской», будто шомпол проглотил – в обычной рабочей одежде, которую ночью заботливо сложили у койки. Светло-русые, а отнюдь не белые волосы. Худощав, но невероятно жилист, будто из веревок скручен. Ну да, Ойген Реннер.

Взгляд. Вот, что пригвоздило пронырливого, в общем-то спокойного и жизнелюбивого Робера Монброна к порогу. На вас когда-нибудь смотрел Юлий Цезарь во всем величии? А Наполеон? А король Филипп Красивый? На тебя глядят, как на мошку. Крысу. Как на ничто. Как на вещь.

– Ойген, ты чего? – ахнул Монброн, остановившись.

– Шлем Зигфрида Нидерландского, – небрежно сказал Ойген, отбрасывая на стол слегка покореженный, расцвеченный сбитой эмалью и золотой чеканкой шишак. – Откуда он у тебя?

– Н-нашел, – выдавил Монброн, роняя из кулака кайзеровские монетки. – Ойген, да что с тобой? Позвать кого?

– Соблагоизволь назваться, – с величественностью византийского императора проронил Ойген, не глядя на Робера.

– Мы же знакомы, – окончательно растерявшись, выдавил слегка напуганный Монброн. – Помнишь, в Вормсе? Подсобный рабочий и все такое…

«А вдруг он сошел с ума? – мелькнула у Робера мысль, – надо бы поосторожнее… Ладно, представлюсь по-светски».

– Робер де Монброн, Иль-де-Франс, город Париж. Ойген, вспомни, я же…

Робер не договорил. Ойген Реннер, простой парень из австрийской деревни куртуазно поклонился, услышав благородное имя, и назвался:

– Хаген из Тронье, Бургундия. Если я могу… ооо…

– Джерри, мистер Роу, у него опять судороги! Помогите! Тим, отошли за доктором в Кюртен! Давай же!

Ойген упал, тело начали бить конвульсии. Рот извергал мутную пену и слова на непонятном языке.

Надо сказать, что именно в тот момент Робер Монброн очень испугался. Он всегда боялся сумасшедших.

Первым на помощь прибежал лорд Вулси.

Спустя два часа британец тоже начал полагать себя умалишенным.

Этого просто не могло быть!

Сказок не бывает!

* * *

Увы, сказки бывают, и далеко не всегда добрые. Пока двое трудяг бегали в деревню Кюртен за доктором для внезапно и тяжело заболевшего Реннера, случилась еще одна неприятность, да такая, что видавший виды Уолтер Роу только руками развел и понял: концессии пришел окончательный и закономерный карачун.

Трое из подсобных рабочих не подошли к хозяевам за жалованьем. Их позвали, но в шатре, стоявшем ближе всего к воде, оставалось тихо. Кто-то отправился проверить (и разбудить – наверное, просто приняли лишку вчера), и вылетел из небольшой палатки с задыхающимся криком.

– Scheisdreck! Mein Wirt, ist sie die Toten!! Alles die Toten![3]

– Ч-чего? – Вытаращился Вулси, а Робер разинул рот и мелко перекрестился. – Быстро покажи, где!

Собралась вся компания и большая часть работяг. Окружили, перешептываясь, палатку. Вперед протолкался шуцман-полицейский, прибежавший из соседнего поселка, но толку от него было чуть. Седоусый ветеран франко-прусской войны, не видевший в своей жизни ничего страшнее утопленников и не разбиравший дел сложнее злодейской покражи поросенка из хлева фрау Гисслер, что живет в последнем доме по дороге на Вормс… И все-таки представитель официальной власти не помешает – его свидетельство будет ценно перед большим начальством.

– Мамочки, – только и выдавил напуганный Робер, заглянув внутрь через плечо насупленного и откровенно растерявшегося мистера Роу. – Их убили, да? Убили? Правда?

– Если ты, молокосос, немедля не заткнешь пасть, – тихо рыкнул археолог, – я лично тебя придушу, а труп вышвырну в реку. Вон отсюда! А вы, милорд, подойдите. Что скажешь, Джералд?

Лорд Вулси посмотрел искоса, будто дрозд на букашку, медленно покачал головой и прохрипел:

– Я, конечно, не врач… Но, бесспорно, это насильственная смерть. И все равно… Кто мог сделать такое? В лагере полно народу. Мы почти до утра не спали, услышали бы крик или борьбу…

– Крик-то мы как раз и слышали, – мрачно произнес Роу. – Этот мальчишка, Реннер. Он?

– Бред, – шепотом ответил Вулси. – Когда мы его нашли, не было никаких следов крови. И чтобы в одиночку сделать такое с тремя взрослыми мужчинами? Никогда не поверю.

– Не знаю, не знаю… – Роу повернулся, высунул голову из низкого шатра и подозвал пожилого шуцмана, выглядевшего одновременно настороженным и опешившим. – Герр Хюгель, посмотрите сами. Боюсь, придется вызывать полицейских из города. Как это у вас называется, префектура? Судебный следователь?

– Разберемся, – буркнул усач в синей с серебром шинели, заглянул, а потом, бледный, как творог, выкатился наружу. Его сразу начало тошнить. При всех.

Отлично начался день… Гора древнего золота, свихнувшийся незнамо на какой почве Ойген Реннер и три растерзанных мертвеца. Просто великолепно!

– Ой, Тимоти, – причитал бледный и взъерошенный Монброн, жадно прихлебывая бренди из запасов мистера Роу. – Я едва сам не умер! Там все в крови – стены, потолок, койки… И… И… Понимаешь, у каждого разрезана… Да что там разрезана, словно палашом разрублена грудь! И сердца нет. А лица… Господи, я, наверное, этого никогда не забуду!

– Заткнись. И помогай, – процедил хмурящийся Тим. – Болван, куда подевал гвозди?! Золото на дно клади. Прикрой брезентом. Ох, влипли! Влипли, так уж влипли!

– Точно, – всхлипнул Монброн, выполняя, однако, предписанные действия. – Если полиция найдет у нас сокровища, решат, что это мы убийцы. Мол, не поделили с нанятыми рабочими клад, поссорились, а остальное вышло так же, как в романах мсье Джека Лондона про «золотую лихорадку» на Клондайке. Что теперь делать, Тим?

– Что делать? – под полог нырнул встревоженный Вулси, – Рассказать полисменам всю правду, умолчав только об одной малозначащей детали. О золоте Хагена.

– Это не золото Хагена, – послышался хрипловатый голос. Реннер, о котором все давно позабыли в суматохе, вновь ненадолго очнулся. – Это золото Фафнира. Дракона. И это золото проклято.

Робер, Тимоти и Джералд только переглянулись. Реннер откинулся на спину и вновь затих.

Глава вторая

СЛЕДСТВИЯ БЕЗ ВИДИМЫХ ПРИЧИН

Германская империя, побережье Рейна

27-28 марта 1912 года

– Сударь, разве мне стоит объяснять вам, человеку, бесспорно, образованному, что сталкиваясь со столь тяжким преступлением, полиция обязана провести следствие до конца, не взирая на удобства или неудобства даже самых высокопоставленных и уважаемых лиц. Я просто обязан так поступить, Mein Herr Вулси. С меня будут требовать отчета имперские власти… Я государственный чиновник, существуют правила, предписания. Скажите спасибо, что мы никого из вас не задержали.

– Но господин офицер, все документы в порядке, концессия зарегистрирована в министерстве, в Берлине, посмотрите на подпись статс-секретаря Штрауба! Мы…

– Разговор окончен, сударь. Вы останетесь в Германии, пока расследование не придет к выводу о вашей вине или невиновности. Разумеется, при благоприятном исходе, мы извинимся за доставленные временные трудности и вынужденное бездействие вашего предприятия. Итак, надеюсь, в Вормсе я всегда смогу вас отыскать. Если же вы покинете город – будет отдан приказ о розыске и задержании. Не осложняйте себе положения, оно и без дополнительных эксцессов весьма двусмысленно.

…Если бы Брокгауз и Эфрон добавили в свою знаменитую энциклопедию статью «Бюрократ» и поместили рядом дагерротипный или фотографический снимок означенного существа, то лучшего образца, чем нынешний гость лорда Вулси, издателям было бы не найти. Прямо-таки архетипическая личность.

Темно-синяя полицейская шинель с шитьем по рукавам и вороту идеально подогнана по тощей фигуре, сглаживая ее недостатки; фуражка-кепи с сияющим козырьком, тончайшие лайковые перчатки и лучезарные сапоги, отражающие реальность не хуже самого дорогого зеркала. Тяжелый «полицай-револьвер» на ремне, в начищенной кобуре. Венчает это сооружение маленькая крысиная голова, уши оттопырены, нос похож на вытянутый указательный палец, узкие и явно подкрашенные губки украшаются тоненькими, ниточкой, тараканьими усишками, а идеальный прямой пробор делит темные жидкие волосы на две гладеньких прилизанных полусферы. Воняет бриллиантином, сапожным салом и приторной кельнской водой, причем в равных пропорциях. Картину довершают чудовищно-непроизносимая фамилия «Киссенбарт» и характер потомственного бюрократа в двадцатом поколении: «Без надлежащей инструкции, разрешения, директивы или предписания никому нельзя даже дышать и потреблять пищу!»

Короче говоря, полицейское управление Вормса отправило на место кошмарного преступления своего лучшего сотрудника. Неизвестно, являлся ли обер-фольген[4] умным или прилежным следователем, но вот приехавший к полудню доктор…

Местный доктор являл полную противоположность обер-фольгену Киссенбарту. Лорд Вулси полагал, что в лагерь прибудет эдакий седенький худощавый старичок с бородкой, саквояжиком и в потертом сюртуке, измученный непременной подагрой и тихим алкоголизмом. Однако его светлость изволили серьезно ошибиться.

Доктору Курту Шпилеру оказалось немногим более двадцати семи лет, он прошлым годом закончил медицинский факультет Гейдельберга, купил небольшую практику в деревне, и, разумеется, ужасно скучал, не зная, как растрачивать энергию молодости в глухой прирейнской провинции – в студенческом Гейдельберге жилось куда веселее. Жаждущие врачебной помощи чахоточные крестьяне, полнокровные бюргерши, страдающие коликами пивовары или вечно беременные жены мелких помещиков смертно надоели, как надоедает любая монотонная работа.

Шпилер примчался на скрипучей двуколке, оказался человеком англоговорящим, образованным и аккуратно одетым, чем немедля заработал симпатии всей, озабоченной утренними происшествиями, компании. Приволок с собой целых два саквояжика с медицинскими инструментами собственного изобретения. Выслушал сбивчивый рассказ концессионеров о событиях. Сказал, что мертвецы подождут, а врачу следует прежде всего позаботиться о живых людях. Засим доктор Шпилер побежал в господскую палатку, к отягощенному безумием Ойгену Реннеру, и сразу заставил Монброна вскипятить воды для мытья рук.

Реннер, пребывавший в странной полудреме, – то просыпался, то снова проваливался в глубочайшее забытье – к появлению энергичного господина Шпилера отнесся вполне безучастно.

А потом завертелось. Явился неприятный следователь Киссенбарт в сопровождении полудюжины конной полиции и тихого, как мышка, серенького помощника в наимельчайшем чиновничьем звании. Обер-фольген устроил громогласное расследование, потратил два часа на изучение места преступления (как положено, с лупой и блокнотиком для записей) допросил всех, до кого мог дотянуться, и закончил свою малоосмысленную, но суматошно-бодрую деятельность только к семи пополудни, когда начало смеркаться.

Вывод господина обер-фольгена потряс даже изрядно повидавшего жизнь Уолтера Роу. Оказывается в лагере орудовал человек, больной маниакальным сумасшествием. Ни больше ни меньше.

– Вы ведь помните дело о Джеке Потрошителе у вас, в Англии, несколько лет назад? – нудел Киссенбарт, попутно скрипя металлическим пером по бумаге протокола – к заполнению официальных документов он, похоже, относился с ревностью монаха-флагелланта, истязающего плоть. – Ну тот, убийца, резавший публичных девиц в районе Уайт-Чипелл? В газетах об этом много писали. И лондонский случай вошел во все учебники криминалистики. Очень похожая стилистика преступления, очень… Господин Вулси, вы не замечали у ваших рабочих или сотрудников… странностей? Ну, там, мучительство над животными, привычка к жестокости с людьми, содомские склонности?

Тимоти громко фыркнул, Роу едва не сплюнул, а Робер зажал рот ладонью, чтобы не захихикать. Лорд Вулси напыжился, весьма искусно разыгрывая оскорбленные чувства, и величественно изрек:

– Когда я нанимаю поденщиков на работу, меня менее всего интересуют их, как вы, герр Киссенбарт, выразились, содомские склонности. А прочего не замечалось. Клянусь честью и титулом.

– Зря-зря, – мелко улыбнулся фольген, – наблюдательность всегда помогает в жизни. Итак, тела перевезут в Вормс, для вскрытия. Немедленно. Надеюсь, повозки вы предоставите.

Слово «надеюсь» звучало недвусмысленным приказом.

– Вскрытием могу заняться и я, господин судебный следователь, – не оборачиваясь, откликнулся доктор, по-прежнему сидевший у постели Реннера. – У меня в Кюртене прекрасная амбулатория с резекционным залом. Заверенный нотариусом и сельским шуцманом отчет я немедленно вышлю в город.

– Вы, простите за невежливую откровенность, молоды и неопытны, – с высокомерной снисходительностью заявил Киссенбарт, захлопывая толстую папку бурой свиной кожи и отправляя оную во чрево портфеля с вытисненным над замочком имперским орлом. – И меня не оставляет мысль об убийце-сумасшедшем. Странно, господа, что никто и ничего не слышал, кроме… Напомню: мастер смены сообщил при допросе, будто один из молодых рабочих ночью едва не утонул. Любопытно, что понадобилось поденщику на месте вашего раскопа? После полуночи, в темноте? Да, и почему я с ним не беседовал?

– Вот он, – Тимоти указал на бессознательного Реннера. – Верно, парень упал в яму и почти захлебнулся. Мы все вместе его оттуда вытаскивали и не заметили ничего подозрительного. Его одежда, понятно, оказалась испачкана в глине, а не в крови. А крови на месте преступления было – сами видели! – словно на чикагских бойнях.

– И все-таки, – непреклонно начал Киссенбарт, – я хотел бы…

– Ах, господин офицер, оставьте! – отмахнулся доктор Шпилер. – Молодой человек очень болен. Вероятно, тяжелейший приступ эпилепсии. И каталепсия вдобавок… Ничего не пойму. Сейчас вы от него ничего не добьетесь.

– Придет в себя – пускай явится в полицейское управление Вормса, – строго приказал обер-фольген, поднимаясь. – Вот именное предписание, вручите. Итак господа, время к вечеру, я возвращаюсь в город. Уверен, вы исполните мои предписания с пунктуальной точностью. Необходимые бумаги я оставил на столе. Честь имею.

– …Уникальная сволочь, – выразил общее мнение о Киссенбарте Джералд Вулси после отбытия полиции и господина чиновника. – Тупой, самоуверенный тевтонский шакал.

– Будьте аккуратнее в словах, милорд, – усмехнулся доктор. – Я ведь тоже немец. Однако вы правы насчет тупости – сего выдающегося таланта у господина обер-фольгена не отнимешь. Версию он выдвинул абсурдную. Я осмотрел повреждения трупов и могу сказать, что… это прозвучит несколько странно, но человек, да еще и массовый маниакальный убийца, всегда убивающий жертвы поодиночке, не смог бы сделать такого. Я читал некоторые исследования по данной тематике и не могу ошибаться.

На доктора уставилось четыре пары заинтересованных глаз. А тот размеренно и авторитетно продолжал:

– По курсу судебной медицины в Гейдельберге мне зачли высший балл, это действительно интересный предмет – в процессе изучения понимаешь, до какой звериной жестокости иногда может дойти человеческая натура. Троих ваших поденщиков убил не человек, это раз. Все произошло настолько быстро, что несчастные даже не успели закричать и позвать на помощь. Или не смогли сами схватиться за ножи. Это два. Тот, кто вырвал людям сердца, обладал невероятной, нечеловеческой силой – грудная клетка, признаться, очень крепкое изобретение природы, поверьте мне, как практикующему врачу, частенько занимающемуся хирургией. Разломать ребра, как корзиночку из ивовых прутьев, невозможно никакому силачу. Это три. Не заметно, чтобы убийца пользовался металлическими инструментами, только какие-то острые изогнутые крюки, наверняка когти – шрамы говорят об этом с полной ясностью. Видимо, действовал хищный зверь. Вот мой вывод.

– Но вокруг не обнаружилось никаких следов! – воскликнул Монброн. – Крупное хищное животное непременно оставило бы на мокрой глине отпечатки лап! И кровавого следа тоже нет. К тому же здесь, в обжитых местах, навряд ли можно встретить взбесившегося медведя или волков… Неподалеку заводы, гавани, железнодорожная линия – откуда в Прирейнской области могут появиться опасные хищники? Хищники с такими непонятными пристрастиями – вырывать сердца у жертв?

– Это и вызывает удивление, – пожал плечами доктор. – И еще одно. Мой пациент, как вы рассказывали, ночью кричал. Вы не предполагаете, почему? И как долго?

– Очень долго, – поразмыслив, ответил Роу. – Не менее трех-пяти минут. Но ведь эпилептики обычно издают перед приступами судорог вскрик.

– Краткий, резкий, очень громкий, – кивнув, подтвердил доктор Шпилер и пригладил слегка вьющиеся русые волосы. – Ключевое слово здесь – «краткий». Секунда, ну три. Самое большее – пять. Понимаете? А господин Реннер вопил, по вашим словам, несколько минут. Так, словно…

– Словно увидел что-то, смертельно его напугавшее, – радостно добавил Монброн, догадываясь. – И бежал, спасаясь от этого чего-то. Будто от баскервильской собаки из романа мсье Артура Конан-Дойля. Не читали? Занятная книжка… Затем мсье Реннер поскользнулся, сверзился в яму. Действительно сударь, следует его расспросить. Когда придет в себя.

– Не нравится мне это, – с нехорошей интонацией сказал Роу, прикладываясь к неизменному бренди. – Очень не нравится. Предчувствие дурное. Кстати, доктор, не выпьете?

– Отчего же нет, благодарю, – Шпилер пересел к столу. – Я, господа, давненько за вами наблюдаю, уж простите за излишнее любопытство. Спрашивал у бургомистра, в земельной управе. Все твердят одно и то же: американо-британская концессия по разысканию каолиновых глин. Ничего себе дельце! Как по-английски – «бизнес»? Стоило ли из-за вонючей глины ехать через Атлантику? Кстати, prosit!

Доктор приложился, мужественно допил душистый коньячный спирт до дна и слегка поморщился.

– О, прекрасный бренди! Но для меня крепковат. Продолжим-с, господа. Рабочих вы наняли немного, копались только в окрестностях, не далее полутора миль от данного места. Я, в отличие от надутого индюка Киссенбарта, не только наблюдателен, но и умею делать выводы.

– И какие же выводы посетили вашу просвещенную голову, доктор? – нехорошо сощурился лорд Вулси.

– Давайте перечислим, – Шпилер непринужденно забросил ногу за ногу и откинулся на матерчатую спинку стульчика. Попутно плеснул себе еще бренди. Отпил. Начал размеренно, будто доцент на кафедре, говорить:

– Рейн недаром называют главной дорогой Европы. А людям свойственно что-нибудь на дороге терять. В этих краях ходит легенда, что во времена Тридцатилетней войны, затонуло судно с церковной десятиной, направлявшейся в Рим, – два десятка сундуков с серебром и золотом. Не столь давно, в 1909 году, во время речного шторма, о камни на левом берегу разбилась паровая яхта герцога Дармштадского. В сейфе судна остались бриллианты – я читал в журнале. Да кого здесь только не бывало – начиная от викингов, франков или ландскнехтов и заканчивая предприимчивыми дельцами, переправляющими по воде контрабанду из Австро-Венгрии и Швейцарии в Гамбург. И почти каждый что-либо терял. Все богатые люди такие рассеянные… Я доходчиво изложил свою догадку?

– Не совсем, – промычал Тимоти, во взгляде которого появилось угрожающее выражение. – Думаете, мы охотимся за кладами Рейна? Тогда объясните, почему ищем на берегу, а не наняли водолазов, чтобы тралить дно реки? Искать затонувшие суда с сокровищами?

– Да просто Рейн несколько раз менял русло! Где сейчас земля – была вода, равно и наоборот. Еще пример: утром вы рассчитали всех рабочих, погрузили на фургоны большинство вещей, однако исполнять наистрожайший приказ господина обер-фольгена и весело ехать в город отнюдь не собираетесь. Значит, что-то действительно нашли и пытаетесь избавиться от лишних глаз.

– Так!.. – Роу угрожающе поднялся, но доктор тотчас примиряюще вытянул ладони вперед.

– Нет-нет, не беспокойтесь, я не желаю вас шантажировать или докладывать властям, что иностранцы разграбляют национальное достояние рейха. Мне просто очень скучно в этой глуши. Представьте только: в один день происходит тройное убийство, я встречаюсь лицом к лицу с таинственной концессией гробо… э… pardon, глинокопателей, да еще и во главе с настоящим британским лордом!..

Шпилер внезапно осекся, уяснив, что зашел чересчур далеко, покраснел, резко смутился и с натугой выдавил: – Простите, если я позволил себе лишнее. Я вовсе не хочу мешать в вашем деле. Если вы, господа, потребуете, я немедленно уеду домой. Порошки опия для вашего молодого друга, разумеется, оставлю. Простите еще раз за чрезмерную развязность. Мне не следовало…

– А ну сядьте на место! – Тим, широкий, как рыжий медведь, надвинулся на доктора, в глазах которого мелькнула обеспокоенность. Мало ли чего ждать от помешанных на неизвестных сокровищах иностранцев? Нож под лопатку, камень на шею и в реку… Нет, они люди благородные, к чему такие мысли? И все же…

– Джентльмены, мы влипли в нехорошую историю, – по-ирландски растягивая слова, начал Тимоти. – И, чует мое сердце, это еще не финал. Из местных жителей мы ни с кем не знакомы, кроме досточтимого доктора. Предлагаю взять его в долю, в обмен за помощь. Док, полторы тысячи северо-американских долларов вас устроит? Триста британских фунтов по курсу лондонской биржи, между прочим…

– За что? – поразился Шпилер и потянул тугую завязку на темно-фиолетовом банте-галстуке. – За молчание? Вы, господа, что, действительно убили тех… поденщиков? Но почему?

– Мы никого никогда не убиваем, – свирепо бросил Роу, с ненавистью глядя на американца. – Я бы советовал вам, доктор, поехать домой и навсегда забыть о сегодняшнем дне.

– Постойте, мистер Роу, – вперед вышел лорд Вулси. – Нам потребуется помощь не стесненного в передвижениях и не привлекающего внимания полиции местного жителя, да еще и хорошо воспитанного, честного молодого человека. Заметили, герр Шпилер сидит с больным уже несколько часов, а ни разу не обмолвился о плате за услуги… Это о многом говорит.

Пауза. Десяток шагов по палатке.

– Учтите, доктор, мы можем втянуть вас в абсолютно противозаконную, но многообещающую историю. Мне, Уолтеру Роу, мсье Монброну и Тимоти О’Доновану требуется немедленно покинуть Германский рейх. Выехать предполагается через Страсбург во Францию, затем в Кале, потом мы сядем на пароход, идущий куда-нибудь… допустим, в Новый Свет. У нас с собой груз. Исключительно ценный. Груз должен покинуть Германию вместе с нами. Тайно. Если поможете – станете очень богатым человеком, обоснуетесь за океаном или в колониях. Вам ведь терять нечего? Семьи-супруги-детей нет, практика, как сами изволили выразиться, скучная… Тысяча пятьсот долларов, предложенные Тимом, – только аванс. Если угодно, можете получить его немедленно. Тимоти?

На столик перед окончательно потерявшим нить событий и запредельно ошеломленным Куртом Шпилером легла слегка измятая пачка бело-зелено-черных денег с портретами незнакомых бородатых мужчин.

– Полторы штуки, цент в цент, – с техасской непринужденностью усмехнулся рыжий американец. – Точно, как в папашином банке. И никто не попросит, вас, док, расписаться в ведомости или на чеке. Поймите наше положение – нам запрещен выезд из страны до времени пока этот драный Киссельшпиц…

– Киссенбарт, – машинально поправил доктор, созерцая маленькое состояние, выраженное в кипе банкнот государственного банка Северо-Американских Соединенных Штатов.

– Да, пока он не закончит свое дурацкое расследование. Паспорта отобрали, документы на концессию никаких прав не дают. Единственное, чего у нас в достатке, – деньги. И нам потребуется временное укрытие.

– Да объясните же, в чем дело! – взмолился доктор. – Вы шпионы? Контрабандисты? Торговцы незаконными товарами? Ничего не зная о вас, я ничем не смогу помочь! И… И я не хочу нарушать закон! Напоминаю, если не знаете: правосудие в Германии строгое.

– Сделаем так, – вмешался лорд Вулси. – Роу, Тимоти, переодевайтесь в рабочую одежду, зажигайте фонари. Поработаем ночку. Доктор останется с нашим эпилептиком, а ты, Робер, с доктором. Все ему расскажешь. С самого начала. Уяснил?

– Фф-у, – выдохнул Монброн, чьей утонченной натуре маменькиного сыночка претило рыться по ночам в жидкой грязи. – Хорошо, согласен. Доктор, хотите, я угощу вас маминым ликером? Нам этот нектар присылают родственники из Вест-Индии.

* * *

Брюзжащий Роу, невозмутимо-величественный Джералд и посвистывающий Тимоти скрылись в сумерках за пологом шатра – лишь тускло мерцали огоньки фонарей. Рейн снова начал беспокоиться, и кричали древесными голосами сосны на высоких холмах. Едва взошедший месяц укутали тучи.

– Знаете, мсье, – проникновенно начал Робер, облачившись в теплый рыбацкий свитер из грубой, но отлично согревающей шерсти, – вы, скорее всего, мне не поверите. Я и сам доселе не верю.

– Я верю вот в это, – Шпилер критически осмотрел банкноты и зачем-то потрогал плотную, чуть сыроватую бумагу долларовых купюр. – Я… Просто я никогда не видел столько денег сразу. А деньги не платят просто так. Их надо заработать – это вечный и неизменный закон. Говорите, Робер. Я попробую понять.

* * *

…Жила в земле Бургундской девица юных лет,

знатней ее и краше еще не видел свет.

Звалась она Кримхильдою и так была мила,

что многих красота ее на гибель обрекла…

Вот так начиналась эта долгая и жутковатая сага, коей увлеклись в колледже трое молодых приятелей.

Вероятнее всего, события, о которых Монброн кратко рассказал нынешней ночью доктору Курту Шпилеру, происходили с 580 по 591 годы от Рождества Христова, но кто сейчас, за такою давностью лет, разберет точные даты? Словом, по мнению Монброна, эта эпопея выглядела примерно следующим образом.

Европа, разоренная бесчисленными нашествиями варваров, наконец-то начала строить новую цивилизацию – уже не римскую, а свою собственную. Династия Меровингов, последователей легендарного Меровея, от которого ведут свой род большинство европейских владык, повелевала тремя новыми государствами, расположившимися на землях нынешних Германии, Франции и Италии – Нейстрией, Австразией и Бургундией.

Три государства – одна династия.

Меровинги.

Искателей клада Нибелунгов более всего интересовала именно Бургундия, как страна, давшая начало цепи бедствий и трагедий, которые и привели Европу в нынешний, сравнительно цивилизованный вид.

…Времена великих героев, драконоборцев, эпоха, когда христианство вытесняло за грани нашей человеческой Вселенной, нашего Универсума, древних богов, времена борьбы между двумя религиями… Но если мы теперь крепко верим в Христа, в Его Смерть, Искупление и Воскрешение, то для язычников и их сыновей настолько же реальны были существа, верховенствующие над дохристианским Универсумом. Боги, духи, чудовища…

Дракона звали Фафниром. Обитал он ближе к северу Европы, возможно в Арденнах – в этих горах можно прекрасно укрыться и спрятать сокровищницу. Но давайте не забывать, что дракон в понимании викинга, гота или сикамбра – это не просто ящеровидное животное о четырех лапах, с двумя крыльями и огнедышащей пастью. Дракон – воплощенный в чешуйчатое тело Дух Разрушения, равный любому божеству по могуществу.

Фафнир был последним и самым сильным.

Зигфрид Нидерландский – скандинавы, изменив имя героя на свой лад, именовали его Сигурдом – убил Фафнира. Умирая, Фафнир проклял и Зигфрида, наследника Нидерландского трона, и сокровища, которые ушлый варвар, разумеется, забрал себе.

– Таков отважный Зигфрид, храбрейший из мужей.

Досель еще не видел мир бойца, его сильней.

Могу я и другое порассказать о нем.

Он страшного дракона убил своим мечом,

В крови его омылся и весь ороговел.

С тех пор чем ни рази его, он остается цел.

Вскоре Зигфрид женился на Кримхильде из Бургундии, родной сестре трех братьев-королей из династии Меровингов. Все перипетии их семейной жизни описывать долго и неинтересно, кто хочет, может сам перечитать «Песнь о Нибелунгах». Но Кримхильда получила в качестве свадебного дара клад – драконье золото, которое несло бедствия своему владельцу.

…Там камней драгоценных была такая груда,

Что их на ста подводах не увезли б оттуда,

А золота, пожалуй, и более того.

Таков был клад, и витязю пришлось делить его.

Хаген, близкий друг и своеобразный покровитель трех бургундских королей, взял на себя смелость убить Зигфрида, как вечный источник несчастий для своей королевы и самой Бургундии, затем настоял, чтобы Кримхильда повторно вышла замуж – за короля Этцеля, обитавшего где-то «на востоке». По дороге из Вормса в столицу Этцеля мажордом Хаген выбросил в Рейн проклятое сокровище и, вместе с тремя братьями-королями, поклялся, что местонахождение драгоценностей ящера навсегда останется их общей тайной.

Тем не менее проклятие дракона Фафнира настигло каждого – и Кримхильду, и королей Бургундии – Гунтера, Гернота и Гизельхера. И самого Хагена. Все они вскоре погибли в междуусобной бойне.

Клад исчез на тысячу триста лет. О нем периодически вспоминали, были попытки начать поиски, но седой Рейн тщательно хранил доверенную его водам тайну.

…Хранил до времени, пока трое молодых нахалов не прочитали «Песнь о Нибелунгах» внимательнее, чем все их предшественники, подобно мэтру Шлиману тщательно отсеяли мифологическую шелуху, не выпросили у родителей денег (как, например, Тимоти и Монброн), или не сняли со своего счета (как лорд Вулси), не высчитали приблизительное местонахождение – примерно в десяти милях южнее Вормса – и…

И пока не нашли сокровище, что погубило Бургундскую династию тринадцать столетий назад, в 591 году.

Вот такая история, доктор Шпилер.

Верите?

* * *

– Не верю, – Шпилер изумленно качал головой, хватался попеременно то за остатки ликерчика, то за преподнесенные Монброном французские папиросы, то вставал и ходил вперед-назад по шатру, не забывая, однако, иногда проверить пульс у тяжело дышащего Реннера.

– Клад Зигфрида и Хагена! Это просто красивая легенда! Подобно несуществующему Святому Граалю! Знаете, мсье, одно время я занимался эзотерикой. Так, увлечение юности… Наслушался много сказок о древних проклятиях, священных предметах, магических артефактах, оставшихся с незапамятных времен. Чушь и выдумки нервных дамочек-кокаинисток! Наступили другие времена! Паровозы, телеграф, электричество! Построили самое гигантское судно в истории – слышали про «Титаник»? – а вы мне рассказываете легенду полуторатысячелетней давности! Да, возможно, найденное золото действительно очень древнее, любой богатый музей отдаст за предметы из клада баснословную сумму, но… Но клад Нибелунгов? Самая таинственная и великая легенда Германии? Бред!

– Вот не далее как сегодня утром, – Монброн торжествующе кивнул на почивающего Ойгена Реннера, – этот парень в припадке эпилептического безумия пытался втолковать мне, будто он Хаген из Тронье – тот самый! – а найденный нами вендельский шлем однозначно определил как шлем Зигфрида Нидерландского. Воздействие силы клада на простого мальчишку со слабым рассудком? А чего он так испугался ночью? А кто убил рабочих? Не слишком ли много странных совпадений?

– Вы просто сами себя убедили, – устало сказал доктор, плюхаясь на свободную реечную кровать. – Самовнушение. Читали новомодные сочинения доктора Зигмунда Фрейда из Вены? Хотя… Расскажите-ка мне о господине Реннере. Все, что знаете. Может быть, это поможет в лечении. Давайте отвлечемся от басен о легендарных кладах. Поверить хочется, но… Знаете, всякие эзотерические общества изрядно попудрили мне мозги во времена Гейдельберга. Я ходил на обряды, слушал, наблюдал – арифмология, спагирия, основы теургии, гимнософия, мемфисская иероглифика… Это все пустое. Понимаете – пустое. Развлечения для одуревших от безделья богачей. Не имеющие под собой никакой реальной основы выдумки. Как и ваша история про дракона и его проклятие. Давайте лучше о пациенте.

– Хорошо… – пожал плечами Монброн. – Я ведь не расспрашиваю у каждого нанятого рабочего историю его жизни и болезней. Так, где его контракт? – Робер забрался в шкатулку с официальными бумагами липовой глиноземной концессии, поворошил синеватые плотные листочки, и извлек один под свет керосинки. – Извольте. Ойген Клаус Реннер, из Линца, Австро-Венгрия. Родился в 1894 году. Исповедания католического. Временный вид на жительство в Рейхе. Специальность – разнорабочий. Нанят… Оплата поденная… Штрафов не было. Вот и все.

– Потрясающе! – скривился доктор Шпилер. – Вы мне сейчас невероятно напомнили господина Киссенбарта, не к ночи будь помянут. Я просил рассказать о человеке, а не читать идиотическую бумажку. Робер, вы работали с ним, наблюдали много дней, разговаривали. Не приметили ничего особенного?

– Гхм… Честное слово, ничего! Слегка стеснителен, но провинциальные парни, особенно иностранцы, все такие. Малообразован – наверное, на уровне школы при церкви, класса четыре, не более. Говорит на выраженном австрийском диалекте, однако я не очень хорошо разбираюсь в особенностях диалектов немецкого языка. По-моему, Ойген здоров как бык – посмотрите на его мышцы! Работал хорошо, если попросишь помочь сверхурочно – отказываться не будет. С рабочими дружил, то есть в выходные пил наравне, хотя очень пьяным я его никогда не видел. За эти месяцы ни единого разу не болел. Это странно: я слышал от маменькиного доктора, мсье Лаваля, будто эпилепсией заболевают в раннем детстве, а если верить метрике – Реннеру уже целых восемнадцать лет. Может, он скрывал приступы?

– Такое не скроешь, – озадаченно проворчал доктор. – Что вы будете делать с ним дальше?

– Если не выздоровеет в ближайшие день-два, пока мы здесь, придется отправить в Вормс, в госпиталь. Джералд может заплатить за лечение. А как по-вашему, мсье Шпилер, молодой человек поправится?

– Еще раз повторите его утренние слова, – потребовал врач. – Про Хагена, про шлем. Опишите поведение. В мельчайших подробностях. Печенкой чувствую, мсье, дело здесь очень нечисто, прав был этот бульдогообразный Уолтер Роу. Рассказывайте же!

Монброн и рассказал. Да, Ойген повел себя неестественно – по меньшей мере работяги из захолустного Линца по природе своей не могут употреблять слово «соблагоизволить» и смотреть на тебя глазами Константина Великого, заметившего вошь на императорском пурпуре. Узнал шлем, выуженный из ямы возле реки и точно определил владельца. Потом что-то бормотал о проклятом золоте… Обычное помешательство.

– Нет, не обычное, – опроверг выводы Робера доктор. У Шпилера аж нос покраснел от напряжения. – Знаете, мсье Монброн, мой изначальный скептицизм тает с каждой минутой. Кто еще кроме вас и ваших друзей знал о цели поисков? О том, что причиной приезда в Рейх и раскопок возле реки является именно клад Нибелунгов, золото дракона? Вы обязаны были держать такую цель в тайне от властей и газетчиков!

– Никто, – удивился Робер. – Я даже маме не сказал. Просто отправился отдыхать с университетскими приятелями на Рейн. Мы никому не гово… Впрочем, постойте. Как же я мог забыть! Аббат Теодор Клаузен из монастыря Святого Ремигия. Это здесь, неподалеку. Очень начитанный человек, иезуит, он помогал нам в поисках на местности, консультировал, искал сведения в старинных рукописях. Аббат Теодор тоже в своем роде концессионер, какой-то приятель лорда Вулси. Но археология интересует аббата лишь как искусство. Он обещал хранить тайну, как и каждый из нас. Неужели отец Теодор прислал к нам соглядатая? Ойгена?

– Это единственное разумное объяснение тому, что необразованный австрияк мог в помрачении сознания, следующего за припадком судорог, упомянуть о кладе Зигфрида, – Шпилер понимающе поджал тонкие губы. – Говорите, ваш аббат – иезуит? Навевает нехорошие подозрения. А если могучий орден, поддерживаемый Папой Римским, ныне испытывающим серьезные финансовые затруднения – газеты-то читаете? – заинтересовался вашим сумасбродным прожектом и просто использовал вас… Как говаривал основатель иезуитского ордена, святой Игнатий Лойола – цель оправдывает средства. А цель простая – столь необычным образом пополнить тощую казну Ватикана.

Монброн насупился и гордо парировал:

– Вы наверняка протестант и не знаете истинного контекста упомянутой фразы святого Игнатия. Цель – есть спасение бессмертной души человека. А ради этой благой цели можно оправдать любые средства. Понимаете?

– А-а-а… Не знал, простите, – доктор слегка поклонился, в извинительном жесте. – Никогда не интересовался официальной теологией, особенно католическими догматами. Как-никак, эпоха просвещения и все такое прочее… Но связываться с иезуитами? Конечно, на дворе цивилизованный двадцатый век, никто уже не верит в подобный вздор, да и орден Иисуса перестал быть общеевропейским пугалом… Боже, опять что-то стряслось!

Снаружи донесся яростный рев Уолтера Роу. Голос британца ни с чем не спутаешь – трубный глас разгневанного слона, наложенный на протяжный гудок линейного крейсера в тумане под Дувром. Разобрать слова за шумом ветра было невозможно.

– Веселенькое у вас предприятие, Робер, – торопливо выговаривал Шпилер, яростно пытаясь засунуть ладонь в запутавшийся рукав пальто. – Что нас ждет сегодня ночью? Еще десяток порванных в клочья мертвецов? Оборотни? Граф Дракула? Оделись? Берите любое оружие и бежим на помощь! У меня тяжелая трость…

– Какие мертвецы? – едва не рыдая вскричал Монброн, впрыгивая в сапоги. – Поденщики разъехались днем, шуцман вернулся в деревню, остались только мы. Отчего Роу так надрывается?.. Кошмар! Зачем я только в это ввязался!

* * *

Госпожа Радклифф, знаменитая сочинительница ужасных повестей, коими в прежние (да и в нынешние) времена зачитывались впечатлительные бледные барышни и уважаемые великосветские матроны, пришла бы в неописуемый восторг от эдакой готической ночи – все великие злодейства и таинственные преступления совершаются именно в такой зловеще-романтической обстановке.

Широкая черная река, на поверхности которой изредка вспыхивают мимолетные белые полосы барашков волн, неполная луна подсвечивает старым серебром низкие облака, стайками ползущие к морю; где-то вдалеке, над Баварией, посверкивают бесшумные искорки молний – гроза настолько далеко, что отзвуки раскатов не слышны. Сумрачно подвывает и всхлипывает ветер в прибрежных скалах, на темных холмах угрожающе шумят кроны вековых сосен, с мерным плеском разбиваются о каменисто-глинистый берег волны седого Рейна… Не хватает только полуразрушенного замка на скале, тоскливого волчьего воя, оранжевых факелов и душераздирающего хохота какого-нибудь живописного злыдня наподобие Синей Бороды.

Зато прочих чудес более чем достаточно.

Монброн и доктор, поскальзываясь и отпуская тихие проклятия, вихрем примчались на место событий – то есть к раскопу с кладом – и поначалу не обнаружили ничего экстраординарного, за исключением продолжающего ругаться мистера Роу и крайне обескураженных Тимоти с Джералдом. Фонари горят, вода из ямы вычерпана более чем наполовину, плащ-палатку, расстеленную здесь же, украшает темная куча, по ближайшему рассмотрению являющаяся скоплением грязных монет и траченных временем украшений. Куча, однако, большая: по первой и неправильной оценке Монброна – не менее сотни фунтов весом.

– Что… Что произошло? – чуть задыхаясь осведомился Робер у вымазанного грязью по самые брови лорда Вулси, однако в ответ получил спущенный, будто камнепад, град самых вычурных ругательств, исходивших от мистера Роу. Ясно прослеживалось только одно, наиболее часто повторяющееся слово: «чертовщина». Монброн заметил, что Тимоти сжимает в руке «Смит и Вессон», а курок взведен.

– Да в чем дело-то? – жалобно воззвал Робер. За спиной напряженно сопел доктор Шпилер. – Привидение Зигфрида явилось? Или сапоги промочили? Мсье?!

– Вот оно! – снова взвыл Роу, вытягивая руку в сторону прибрежной косы. – Тим, стреляй!

– Во что? – рявкнул в ответ техасец, а внимательный Робер различил в голосе Тимоти нотку настоящей, нешуточной паники. И медленно начал пугаться сам. – В призрака? В морок?

– Тише, тише, джентльмены, – слегка дрожащим голосом остановил спорщиков Джералд. – Понаблюдаем. Крайне необычное явление, никогда о подобном не слышал… Да, точно, оно на косе, справа. Не двигайтесь и не шумите. Робер, перестань дрожать.

…Это походило на клочок золотистого тумана, по которому изредка проскальзывали едва заметные синеватые искорки. Сгусток, имевший размеры крупной собаки, но не владевший определенной и ясной формой, повисел над песком и начал медленно двигаться к груде валунов, разбросанных сразу за лагерем, в трех десятках ярдов. Монброн решил, что по виду явление непонятно, однако неопасно. Вроде облачка газа.

Пока туманный хвост мелькал в камнях, Роу, чертыхаясь через каждое слово, повествовал о причине внезапно охватившей кладоискателей паники.

– Мы убрали большую часть воды ручным насосом… Края только постоянно оползают… Тьфу, дьявол! Там, – археолог выразительно и смачно сплюнул в зияющую яму, – не меньше шестисот фунтов золота и артефактов. Я и Тимоти спустились вниз. Попадались интересные вещицы – потом посмотрите. И тут я беру… Меч, наверное, в ножнах с византийской, как успел разглядеть в этой поганой тьме, чеканкой. И тут выскакивает оно! Прямо передо мной, из-под земли, точнее, из воды! Тварь эдакая! Лицо обожгло – брови спалил. Ударило искрами, будто голый телеграфный провод потрогал, только гораздо сильнее. И шипеть начало!

– Шипеть? – слабо переспросил Монброн, чувствуя, как слабеют ноги.

– Да, именно шипеть, а не декламировать сонеты Байрона! – оглушительно рявкнул археолог. – Как паровозный котел! Только гораздо хуже! А совсем жутко то, что в шипении я различал слова! Не знаю, какой это был язык, но явно не романский и ни один из современных. Я едва в штаны не напустил, да и то бы не беда – промок в яме насквозь. Потом оно снова ударило искрой, будто хотело отогнать, и улетело к берегу. Как пар! Туман! Понимаете?

– Уолтер, успокойся! – поднял голос лорд Вулси. – Существует много неизученных тайн природы, электрические явления в почве, земной магнетизм…

– Никакой магнетизм не будет с тобой разговаривать! – с озлоблением процедил англичанин. – А оно разговаривало! Ясно? И, кажется, мы ему не понравились! Тьфу, бесовство! Я ведь предупреждал – место здесь необычное. Кстати, где теперь находится тварь, никто не видит?

– Над рекой, – Тимоти вытянул руку в сторону Рейна. – Плавает над волнами, в воздухе. Довольно далеко. Уолтер, вы запомнили хоть одно слово?

– Какое там, – махнул грязной рукой археолог, – хотя, постой. Одно впечаталось в память… Нечто вроде «вер трик хэр ек ком». Точно, наверняка так.

– Эти слова явно из группы германских языков, – уверенно сказал из-за спин концессионеров доктор Шпилер. – Я изучал в университете. Знакомые корни. Только какой язык? Готский? Древненорвежский? Стародатский?

– Почему сразу «древне» и «старо»? – настороженно повернулся к доктору Джералд. – О чем вы подумали, сэр?

– О том, – яростно ответил Шпилер, – что если вы, господа, по глупости затронули интересы существ сверхъестественных – расхлебывайте последствия. Клад древний, а тогда клады охраняли твари, которых мы теперь полагаем волшебными. И о которых ничего не знаем! Помните непобедимого дверга Альбриха из «Песни о Нибелунгах»? А лично Фафнира, хранителя сокровищ? А сам народ Нибелунгов, о котором известно только то, что он существовал, и ничего более? Поверьте, наши предки не были выдумщиками и фантазерами – волшебные твари являлись для них такой же реальностью, как для вас депозит в банке, или для меня стетоскоп!

– И вы верите в подобную чушь? – поразился Вулси. – Доктор, вы же закончили один из лучших университетов Европы!

– Чушь? – упрямо возразил обозленный и (чего скрывать!) напуганный Шпилер. – Эта самая чушь сейчас парит над Рейном и наблюдает за нами. Взгляните и убедитесь, милорд. Земным магнетизмом это… чудо не объяснишь.

– Наблюдает оно не за нами, – тихо сказал Тимоти. – Кажется, я вижу огни. Чувствуете, стук колесных плиц по воде? Подходит небольшой пароход или буксир. Точно, фонарь на баке… а наш красавчик ими заинтересовался. Смотрите же, остолопы, оно летит к судну!

В предутренней серой хмари пятеро обескураженных людей могли наблюдать, как по фарватеру Рейна медленно движется совсем небольшой колесный кораблик. Два позиционных огня – на баке и на корме, обычные керосинки. Высокая черная труба исторгает угольный дым. Судно шло осторожно – ночь, а Рейн река непредсказуемая, особенно если ты находишься на борту маленького буксира. Шквал, внезапный порыв ветра, и неприятностей не оберешься.

– Наверное, перегоняют из Людвигсхафена в порты Вормса или Майнца, – со знанием дела сказал Роу, лучше других знакомый с местной речной географией. – Утром заберет новую баржу и снова потянет на юг. Гляньте, джентльмены, наш бестелесный приятель уже рядом с судном. То-то будет потом сплетен на реке – настоящее водяное привидение!

– Боюсь сплетен не будет, – сквозь зубы протянул Вулси. – Робер, сбегай в палатку за моим биноклем! Быстрее, остолоп!

Спектакль начался еще до того, как отличный цейсовский бинокуляр оказался в руках его светлости. Размытое облачко начало менять цвет – по нему пробегали алые и багрово-красные полосы, желтизна исчезла, послышался отчетливый треск, будто после бури, когда атмосферные разряды гуляют по громоотводам зданий… Над неизвестным буксиром разразилась маленькая гроза – красные молнии мгновенными выстрелами пробовали на вкус такелаж, опутали трубу, отчего кораблик на несколько мгновений превратился в водоплавающее подобие рождественской елки.

И тогда же великую реку огласили самые жуткие звуки, которые мог когда-либо услышать человек. Робер судорожно вцепился в плечо Тимоти, но почувствовал, как обычно беспечного и неустрашимого техасца колотит. Роу тяжело дышал и поминутно сплевывал, ладони Джералда вздрагивали, пот заливал лицо, мешая наблюдать, стекла бинокуляра мигом запотели…

Грохот ломаемого дерева и металла, человеческий визг – взрослый мужчина может издавать такой звук только единственный раз в жизни, в первый и последний. Бухтение машины, сбавлявшей обороты, щелчки, похожие на взрывы петард, снова крики, переходящие в недвусмысленный хрип.

А над этой кошмарной какофонией главенствовал чей-то громкий шепот. Успокаивающий, невозмутимо-размеренный, уверенный в себе шепот, не принадлежащий человеческому существу. Оно будто разговаривало само с собой, комментируя для себя происходящее, говорило о чем-то неизвестном и давно минувшем, повествовало о некоей тайне в забытом скальдическом ритме. Это и было ужаснее всего – оно, наблюдая за разворачивающейся на Рейне драмой, просто разговаривало. Со спокойной отрешенностью.

Холод, холод, ледяной холод пополз на берег, ровный, постоянный, пробирающий до костей. И чем морознее становилось, тем громче разговаривало Оно.

Кончилось все внезапно, словно фитиль задули.

Полнейшая, кромешная тишина. Даже плеска волн не слышно. Буксир исчез. Золотистое облачко, накрывшее судно, тоже – пусто и тихо на реке.

– М-мнения и мысли? – Джералд первым пришел в себя, пускай и слегка заикался от холода и испуга. Мороз, кстати, начал исчезать, его сносило вниз по реке, а ветер, пришедший на смену промозглой стылости, казался невероятно теплым.

– Мнения? – выдавил Тимоти. – Если я еще хоть однажды замечу вблизи подобную чертовню, унесу ноги побыстрее. И подальше.

– Никаких разумных объяснений, – прошелестел доктор Шпилер, чья кожа в предрассветных сумерках казалась не бледной, а синей, как у покойника. – Один совет, господа, – надо немедленно сворачиваться и уезжать. Вы выкопали что-то плохое… ОЧЕНЬ плохое, понимаете? Господи, спаси и сохрани…

– Еще священника позовите, окропить бережок и чертей погонять, – Уолтер Роу провел ладонью по взмокшему лицу. – Собираемся тотчас после рассвета и ретируемся в Вормс. А лучше вообще в Америку. Дьявол с ним, с кладом. Кажется, мы наблюдали доподлинную нечистую силу. В натуральнейшем виде.

И, как подтверждение его слов, в раскрытой неподалеку яме с сокровищами громко и сочно хлюпнуло. Будто гиппопотам наступил в лужу жидкой грязи.

– Постойте, – вдруг воскликнул Тимоти, остановив тем самым общий порыв рвануться к шатру и укрыться за его непрочными стенами. – Видите, плывет? Там, правее! Эх, была не была!

– Тим, стой! Ополоумел? – лорд Вулси повис на плечах начавшего сбрасывать промокшую куртку техасца, но Тимоти сбросил его, как медведь сбрасывает с холки охотничью собаку. – Остановись! Я приказываю, наконец!

– Да кто ты такой, чтобы приказывать ирландцу? – процедил Тим, сдирая брезентовые штаны и умопомрачительно грязную нижнюю рубашку. – Сами натворили, сами и будем исправлять, не дети малые. Утону – невелика потеря, у папочки куча других претендентов на наследство, мы ж не поганые янки, а настоящие ирландские южане, семья большая! Присматривайте за мной. И ни с места! Сбежите – прокляну прямиком из преисподней, не хуже Фафнира… Ах, тварь, вода холоднющая!!

И бесшабашный техасец, не особо долго думая, с размаху бросился в Рейн. Поплыл быстро, умелым брассом, к месту, где виднелось нечто бесформенно-темное, покачивающееся на мелких волнах. Через полторы минуты со стороны реки понеслись захлебывающиеся идиомы, метафоры и эпитеты, понять которые могут только самые отпетые фении с улиц Дублина.

Тим, однако, сумел подхватить непонятный предмет и с натугой отбуксировать к берегу. Неожиданно осмелели остальные – вошли по колено в воду и общими усилиями выволокли добычу на берег.

– Т-твою мать… – емко высказался Роу, а несчастный, испереживавшийся Монброн только пискнул, будто голодный птенец.

– Вот вам и маниакальный убийца, благоволите! – дрожа, выговорил Тимоти, принимая из рук участливого доктора шерстяное пальто, чтобы хоть чуточку согреться. – Видели?! Видели, спрашиваю? У-у-у, кладоискатели хреновы! Допрыгались!

У них под ногами, на влажном песке, лежал труп. Труп мужчины среднего возраста, небритого, в темной плотной одежде и разорванной моряцкой нижней фуфайке с широкими синими и белыми полосками. Туловище было располосовано от лобка до шеи, петли кишечника частично вывалились, чернела печень. Ребра переломаны так, словно по грудной клетке долго молотили топором. Грудина вообще отсутствовала, а в темном провале под шеей…

– Сердце, – проговорил доктор Шпилер, наклоняясь. – Удалено сердце. Впрочем, не удалено – вырвано, грубо и безжалостно. Видите разорванную аорту?

Монброна громко и натужно вырвало маменькиным ликером и галетами.

– В реку его, – непререкаемо приказал Тимоти, незаметно для самого себя принявший командование над компанией перепуганных авантюристов. – Если дойдет до полиции… В Германии опасных преступников гильотинируют или расстреливают?

– Вешают, – машинально ответил доктор, продолжая разглядывать мертвеца. – Да, герр О’Донован, пусть его похоронит Рейн. Тело не найдут – со вспоротым животом оно очень быстро утонет.

Труп оттолкнули багром, тело подхватило медленное течение и вскоре темный силуэт исчез из виду.

Яму, где хранились несметные сокровища Зигфрида, не сговариваясь, обошли стороной.

Глава третья

ПРЕВРАЩЕНИЯ ТУДА И ОБРАТНО

Германская империя, аббатство Св. Ремигия

28-е, ночь на 29 марта 1912 года

Как нынешним утром выразился его светлость Джералд Слоу, лорд Вулси, «жадность человеческая пределов не имеет и перед этой великой силой отступает даже самая нечистая из всех нечистых сил».

Собирались суматошно, быстро, но без лишней паники. Доктор, вызвавшийся помочь (и сам весьма заинтересовавшийся невероятными событиями последних суток), укатил к себе, в Кюртен – рассчитаться с квартирной хозяйкой, сообщить в магистрат поселка, что он вынужден срочно уехать по личным делам, а следовательно, врачебная практика в Кюртене остается вакантной. Денег за оставленную практику он не требует.

Еще бы он требовал – в кармане сюртука мирно покоились целых полторы тысячи долларов Северо-американских Соединенных штатов! Почти состояние!

В раскоп никто больше не полез – только настырный Тимоти выудил из ямы еще с полтора десятка самых крупных (а, значит, самых ценных) вещиц, швырнул их в общую кучу и побежал к лошадям – готовить повозки. Джералд и мистер Роу с грехом пополам отмывали при помощи ручного насоса извлеченные из ямы драгоценности, археолог то ахал, то ужасался, когда на глаза попадались цветные, но плохо обработанные камни или монеты времен Марка Аврелия, а то и траченное временем оружие. Монброн, у которого окончательно сдали нервы, стащил со стола оставленный для поныне не пришедшего в себя Реннера порошок опия, заглотил, запил глотком бренди и мигом был сражен глубочайшим сном.

Дальнейший процесс оказался крайне простым и рассчитанным на безграмотных таможенников – сокровища укладываются в похожие на гробы ящики для геологических инструментов, прикрываются промасленным холстом, а сверху заваливаются указанными инструментами, свернутыми палатками и прочим невзрачным хламом, наподобие карбидных ламп или складной походной мебели. На границе, само собой, такой примитивный фокус не пройдет, но на территории Германии полицейские нелюбопытны, лишь бы бумаги у господ концессионеров были в порядке.

А вот с бумагами как раз никакого порядка нет. Паспорта забрал с собой в Вормс противный Киссенбарт, оставив только бумажки с отметками о визах и разрешения на пребывание в пределах Великогерманского Кайзеррейха. К счастью, у Монброна остались все министерские разрешения на производство земляных работ в пределах княжества Рейнланд-Пфальц, а сие означало дополнительную защиту от излишне бдительных представителей власти – если имперское министерство дозволило, значит, орднунг соблюден.

Но что же делать дальше? Куда направляться? Как вызволять у Киссенбарта паспорта?

Чрезвычайный совет был собран в два часа пополудни, когда вещи (и клад) были упакованы, лошади запряжены, а господа концессионеры были готовы переодеться в достойное для приличных и богатых людей партикулярное платье и отбыть в неизвестность, подальше от нехорошего берега.

Настроение улучшилось – при ясном солнечном свете события минувшей ночи воспринимались дурным сном или цепочкой невероятных случайностей, приведших к катастрофе на реке. Но Уолтер Роу – угрюмый и недовольный как раз в меру – в сотый раз демонстрировал каждому желающему опаленные брови и ресницы и покрасневшую кожу на лбу: будто кипятком плеснули. Больно, между прочим.

– Хватит на сегодня о мистике, – взмолился Джералд, критически оглядывая слегка покачивающегося после дозы опия Монброна и посапывающего Реннера.

«Странно, – мельком подумал Вулси, – показалось или нет: у австрийского парня будто бы обострились и чуть огрубели черты лица, словно повзрослел на несколько лет за сутки…»

– Господа! Старые планы придется отмести. Положение у нас весьма трудное. На руках имеется – мы с мистером Роу на глазок измерили – чуть более четырехсот фунтов древнейших ценностей и более десятка крупных предметов, которые приведут в экстатический восторг директора любого музея. Но… Мы под надзором полиции. У нас нет документов. Наши изыскания сопровождают весьма загадочные и трагические события, ставящие меня, как главу экспедиции, в логический тупик. И, наконец, у нас на руках тяжело больной человек, которого необходимо отправить в лечебницу.

– С Реннером разберемся, – ответил Тимоти, с видимым удовольствием натягивавший чистую льняную рубашку. – Прибудем в Вормс, у первого же постового шуцмана спросим, где поблизости хороший госпиталь и устроим мальчишку со всем этикетом. Надеюсь, никому не будет жалко денег на его лечение и содержание? Парень все-таки хорошо работал, и он не виноват, что заболел.

– Согласен, – кивнул лорд Вулси. – Повозки с… инструментами?

– Проще не придумаешь, – на этот раз вступил мистер Роу. – В монастырь, к твоему дружку-аббату. За приличную мзду и пару древних золотых монеток из клада он укроет ящики до времени, покуда шум и гам не улягутся. Мы же будем прохлаждаться по пивным в Вормсе, дожидаясь, когда полиция закроет дело.

– Закроет? – с сомнением покачал головой Джералд. – Тройное убийство, да еще такое… Думаю, это случится не скоро. Не хочу полгода торчать в стране, насквозь провонявшей кислой капустой, свиными сардельками и ружейным маслом. А насчет монастыря Святого Ремигия – мысль вернейшая. Аббат Теодор нам серьезно помогал на начальных этапах поисков, не откажет и теперь.

– Э, ребятушки, а как насчет рассмотреть самый скверный вариант? – серьезно спросил Тим. – Если нам придется сломя голову удирать из Германии? Один черт знает, до чего додумается местная полиция. Тогда никакое посольство и никакие деньги не спасут. Поразмыслите. И еще. После всех приключений с фейерверками, я не уверен, что покойничков с вырванными сердцами мы больше не встретим. Что-то мне подсказывает, новые жмурики будут сопровождать нас и впредь. Глупая подозрительность у нас в Техасе не в чести, мы ведем дела честно, но а вдруг кто-то просто хочет нас подставить, а золотишко забрать себе? Не думали о такой возможности? Вот теперь подумайте. Если честно, я побаиваюсь. И признаюсь в этом.

– У тебя паранойя, Тим! – отмахнулся Джералд. – У гипотетических конкурентов найдутся гораздо более примитивные способы скомпрометировать нас… Например, написать донос и заставить полицию провести тщательный обыск вещей и снаряжения – вот тебе и скандал, с обвинением в грабеже и воровстве. Тут другое. А что именно – никто понять не может…

– Я могу. По меньшей мере, могу попытаться.

Ойген Реннер изволил очнуться. Сейчас он полулежал на койке, опершись на локоть. Говорит на чистейшем английском языке, которого прежде не знал, да и знать не мог. Да и Ойген ли это?

Первым вскочил Монброн. Затараторил:

– Ох, наконец-то! Мы все так беспокоились! Как себя чувст… Господи Иисусе, Приснодева и святой Хловис… Ойген, это ты??

– Наверное, я, – покраснев до корней волос ответил молодой австрияк. Молодой? Вот уж нет! Прав был лорд Вулси в своих мимолетных подозрениях. На господ концессионеров взирал уже не парень-работяга восемнадцати лет, а вполне сформировавшийся мужчина, вплотную подошедший к двадцатипятилетнему рубежу. Взгляд твердый, уверенный, а не заискивающе-смущенный; плечи стали вроде бы пошире, шея толще и жилистей. Но черты лица прежние – старый шрам на правой скуле белеет, а форма у него приметная: трехлучевой звездочкой. – Господин Монброн? Милорд? Тимоти?

– Б-р-р!.. – лорд Вулси, закрыл и открыл глаза, потряс головой и с размаху опустился на сиденье, не веря своим глазам. Что за чудеса? Даже скептический Уолтер Роу рот разинул так, что любая ворона могла бы туда залететь, не испытывая никаких неудобств. Тим только замысловато присвистнул и протяжно изрек:

– Вот теперь в борьбе на руках он меня положит, не то что прежде… Зуб даю. Ты кто такой, парень? На самом деле Ойген? А ну, дайте зеркальце! Робер, у тебя точно должно быть, денди парижский! Быстрее, не копошись!

Явилось овальное зеркальце для бритья и перекочевало из рук ошарашенного Монброна в ладонь Ойгена. Сначала австрийца перекосило – он замер, издал горловой звук, потом глубоко выдохнул и попытался перекреститься. Уронил зеркальце.

– А ну встань! – резко приказал Тим. – Только штаны сначала одень, неприлично.

Реннер, едва попадая ногами в штанины белых кальсон с завязками внизу, вскочил и вытянулся, как на параде. Лицо его выражало два самых сильных чувства. Страх и непонимание.

– Иисус-Мария, Том-Дик-Иеремия… – потрясенно выдавил Роу. – Это… Это он. И одновременно не он. Будто повзрослел за ночь лет эдак на шесть-семь. Не бывает же такого!

Да, фигура человека расширилась, пропала юношеская худощавость, тело стало мощнее, тяжелее, круглой, объемистой мускулатуры изрядно прибавилось. Жилки синие на бицепсах видны. Но рост остался прежним – пять футов восемь или восемь с половиной дюймов. Волосы такие же – соломенные, коротко обрезанные дурным куафером. Боже, да еще и щетина на подбородке, жесткая, взрослая, а не пух ранней молодости…

– Чертовщина, – вернулся к исходному диагнозу археолог, созерцая своего бывшего поденщика. – Чего торчишь, как столб, садись. Вон, рубашку мою старую возьми. Твоя нынче окажется маловата, при таких-то плечищах…

– Спасибо… сэр.

– Стоп-стоп-стоп! – на середину выскочил взъерошенный Тимоти и замахал руками. – Коли нас вторые сутки окружает откровеннейшее безумство природы и людей, давайте разберемся сразу. Не могу я просто так сидеть и смотреть на человека, которого вчера видел мальчишкой, а сегодня – мужчиной!

– Кажется вы, американцы, перебираете с деловитостью и стремлением докопаться до сути любой ценой, – безвольно изрек Джералд, не сводя глаз с Ойгена. – Объяснение простое. Человека подменили. Родным братом, например.

– Никто меня не подменял, – неуверенно ответил Реннер. – Объясните, что такое случилось? Почему я у вас в шатре? Рабочим не дозволялось ходить к хозяевам, только к подрядчику и мастерам…

Тим оказался не только деловым, но и умным (что, по мнению лорда Вулси, было для современных американцев нетипично). Непутевый наследник техасского нефтяного барона мгновенно засыпал окончательно запутавшегося Ойгена вопросами о житье-бытье лагеря в последние месяцы, потребовал перечислить имена знакомых рабочих, дневную ставку в рейхспфеннигах, обеденные меню… А при каких обстоятельствах Ганс Шмульке сломал руку пятого дня? Продовольствие на какой повозке доставляли? Как проехать к деревне Кюртен, куда вы ходили в пивную на воскресенья? Кто, когда, при каких обстоятельствах нанял на работу?

Реннер уверенно указал на Монброна и рассказал о наеме в точности. Память у парня оказалась замечательная.

– Так, теперь самое главное, – втолковывал американец обеспокоенному столь мощным напором Ойгену. – Вспомни самое последнее, что ты помнишь. Перед тем, как потерять сознание ночью. Учти, это очень важно. Для тебя и для всех нас.

– Вчера-то? – озадачился Ойген, явно не соображая, что дело происходило две ночи тому. – Лег спать после работы. Потом, когда темно было, поднялся отлить. Пошел в сторону реки, а не в уборную возле палаток. Подышать захотелось – знаете, какая у нас в шатре вонища стояла? Прошел по мосткам. А потом… потом… Господи!!

Ойген резко переменился в лице, скулы и лоб исказила гримаса настоящего, непритворного ужаса. Он отчетливо вздрогнул и уткнулся лицом в колени.

– Робер, налей ему бренди! Полную! Выпей. Выпей и рассказывай! Ну же!

Тимоти аж трясло от напряжения. Безмолвный и бледный Монброн выполнил, что приказывали и сел в дальний уголок. Ему тоже было страшно. Очень страшно. Хотелось домой, к матушке, в свою комнату, подальше от этих чудовищных загадок, так внезапно свалившихся на его голову и головы друзей.

– Я… Я уже возвращался. Там, возле мостков появилась новая промоина – раньше я ее не видел, – медленно, постоянно запинаясь, говорил Реннер. На глазах стояли слезы, но плакать перед господами он не отваживался. – Я заглянул, потому… Словно искорку какую-то увидел. Синюю. Нагнулся глянуть. И… Оно! Жгучее, горячее, щиплющееся! Не знаю, что оно такое, но оно шептало и звало к себе. Потом словно пальцы груди коснулись и начали царапать… Я испугался, закричал.

– И все? – подался вперед Джералд. – Ничего больше?

– Нет, – размашисто мотнул соломенноволосой головой Реннер. – Меня будто отбросило ударом. Знаете, как при драке? В английском боксе? Как кулаком, причем сильным, мозолистым. Потом не помню… А… А после я очнулся на мостках и рядом стоял он.

– КТО??? – в четыре голоса рявкнули концессионеры.

– Мужчина. Но не живой. Привидение. Настоящее! Будто из синеватого тумана. Подошел, коснулся, пальцы теплые, как у живого… Вот тогда я и разорался в полный голос, как младенец, которого от титьки оторвали. Он будто впитывался в меня, внутрь, понимаете? В голову, в грудь, во все тело. Больно до невероятия! Очень больно! Он сказал, будто поживет во мне. До поры. Пока не убьет своего врага. Я, наверное, сбрендил, правда?

Концессионеры обменялись недоуменными взглядами. Да, похоже на сумасшествие, причем, наверняка, буйное. Schisophrenia. Распад личности. Но учитывая все недавние события…

– Как звали этого… человека? – осторожно осведомился мистер Роу. – Не знаешь?

– Не то Хегин… Хугин?

– Хаген? Хаген из Тронье? – подсказал лорд Вулси, и получил в ответ медленный, опасливый кивок. – Он и сейчас в тебе? Внутри?

– Наверное… Не чувствую. Однако знаю другое. Я словно бы стал сильнее. Не головой, телом. И знаю, что начал уметь что-то новое. Раньше неизвестное. И мне не нужное.

– Например? – наклонился вперед Джералд.

– Ножичек можно со стола? Благодарю, сударь. Гляньте.

Они и глянули. Ойген взял прямой охотничий швейцарский кинжал, принадлежавший Тиму, и начал вытворять с ним такое, что у онемевших зрителей в глазах зарябило. Подбросил, поймал за лезвие, а потом начал вертеть, крутить, вращать, постепенно превращая начищенное лезвие в полное подобие быстро кружащегося винта аэроплана. В таком виде перебрасывал нож из руки в руку, умудряясь не порезаться, и наконец аккуратно запустил кинжал в столб, поддерживающий шатер. Точно в ремешок на котором висела техасская шляпа Тимоти, пригвоздив кожаный воловий ремешок намертво.

Американец, силушкой отнюдь не обделенный, подошел, хмыкнул, подергал за рукоять и развел руками.

– Теперь вынимай. Мне – никак.

Ойген встал, легкой, будто рысьей походкой приблизился к толстому столбу, сделанному из ствола молодой сосны, и в одно движение извлек нож. Помялся, глянул виновато, исподлобья, и проворчал:

– Как на духу: раньше такого не умел. И теперь вроде бы не умею. А вот знание о мастерстве есть. Как такое может выйти, а господа?

– Дела-а… – выдохнул Уолтер Роу. – Джентльмены, либо это правда, либо все мы рехнулись. Я вынужден Ойгену поверить. Сам не знаю почему. Чувствую, говорит правду. И что теперь прикажете делать?

Молчание. Никто не знал ответа на этот, вроде бы такой простой, вопрос.

* * *

Если отправиться по берегу Рейна на север, по дороге, ведущей через прибрежные города и далее к Северному морю, то на протяжении левобережья вплоть до Бонна и Кельна можно наблюдать высокие пологие холмы, покрытые хвойными и буковыми лесами. Хребты Вогель, Айфель, затем Арденнские горы – только после нидерландской границы начиналась пойменная низина. Именно среди таких лесистых возвышенностей, милях в двенадцати к северу от древнего Вормса, расположилось небольшое аббатство, носящее имя «апостола Европы», святого Ремигия.

Жил святой Ремигий давно, еще в первом тысячелетии, и был славен обращением в христианскую веру короля сикамбров Хлодвига, самого известного представителя знаменитой династии Меровингов. Надобно заметить, что крещение Хлодвига и его войска произошло аккурат за сто четыре года до истории с кладом Нибелунгов и гибелью королей Бургундии, являвшихся его прямыми потомками, через королей Клотара и Сигиберта Австразийских.

Аббатство, как и положено святой обители, расположилось на возвышенности, между рекой и высоким хребтом Хардт, тянущимся почти строго с юга на север. Вдали гудела и громыхала Рейнская железная дорога, бурлила Вечная Река, а все пространства к западу, вплоть до самих Лангмайля и Рейхенбаха, тянулись нехоженые девственные леса, прорежаемые редкими охотничьими домиками местных дворян.

– Монастырь построили бенедиктинцы примерно в 1150 году, еще при Фридрихе Барбароссе, – повествовал Джералд археологу, устроившемуся на пружинных креслах открытой коляски. На козлах, между прочим, восседал не кто иной, как Ойген Реннер и довольно умело правил лошадьми. – Потом аббатство прибрали к рукам инквизиторы-доминиканцы, а лет двести назад строения перешли к епископату Вормса. Теперь обитель не столько монастырь, сколько место отдыха для важных церковных особ и громадное хранилище документов. Я бывал в тамошней библиотеке – такому собранию рукописей цены нет! Самые древние датируются десятым веком, можно найти списки с более ранних книг и свитков… Словом, если отец аббат позволит, сами взглянете. Народу там немного – десяток монахов святого Бенедикта, да столько же подсобных рабочих, живущих при монастыре. Строения древние, мрачноватые, но таких стен и современной мортирой не разобьешь. Вдобавок, здесь редко кто бывает, безлюдье нам на руку…

– Короче, идеальное место для укрытия, – констатировал сидящий напротив Роу. – Интересно, как там наши болваны? Справляются? За ковбоя я не беспокоюсь, Тим с детства с лошадьми, а вот Робер…

Позади громыхали два крытых фургона, запряженных меланхоличными, вечно жующими тяжеловозами-першеронами. Повозки арендовали в Кюртене, но возниц нанимать не решились, – чем меньше людей будет знать, куда направляется маленький золотой караван, тем лучше. Понадеялись, что монсеньор аббат Теодор смилостивится и прикажет своим инокам-бездельникам перегнать фургоны обратно.

Первая повозка была отдана под управление Робера Монброна, но так как «маменькиному сынку» (умевшему только хитро подмазывать чиновников и возиться с бумажками) не особо доверяли, рядом с французом устроился доктор Шпилер, прибывший из деревни к самому отъезду компании с места обнаружения сокровищ. Вещей у доктора оказалось до смешного мало – чемоданчик с одеждой и два медицинских саквояжа. Видимо, его практика в захолустном Кюртене особо прибыльной не являлась.

Вторая тяжелая колесница оказалась в крепких руках Тимоти и замыкала медленно двигавшуюся по лесной дороге процессию.

Ойгена, общим решением, взяли с собой. Пока он не проявлял признаков безумия и не заявлял, что является князем Хагеном, однако загадка мгновенного взросления настолько заинтересовала лорда Вулси, что Ойген был немедля принят на содержание концессионеров с условием исполнения всех господских поручений и приказом смотреть в оба глаза. За чем именно смотреть, никто уточнять не стал, ибо никто не знал, какие ожидаются трудности.

«Феномен Реннера», как обозначил Джералд произошедшие с австрияком изменения, внезапно обогатил разум Ойгена знанием языков, причем не только вполне современного английского, но и какого-то древнего, немного похожего на немецкий, однако таковым не являющимся. Лорд Вулси смирился и с этим новшеством, не описанным никакими европейскими психиатрами, решив, что если продолжит переживать из-за всех нелепиц, сопровождавших экспедицию последние дни, сам рано или поздно окажется в лечебнице Челси, где ему, как потомственному лорду и весьма обеспеченному землевладельцу, предоставят уютнейшую, обитую войлоком комнатку с видом на Темзу и зарешеченными окнами. Лучше все оставить как есть. Однажды загадки решатся сами собой. Возможно.

Ехать пришлось долго, не менее пяти часов. За это время, расположившиеся в коляске Джералд и мистер Роу, успели тщательно обсудить большинство возникших вопросов, и, разумеется, не пришли к определенному выводу. Вчерашняя катастрофа на реке, трупы без сердец, появившийся из раскопа золотистый туман, плевавшийся искорками и лично Ойген Реннер, умневший прямо на глазах, проходили по ведомствам чистейшей мистики и бесовства, а посему логическому осмыслению не подлежали. Согласились на том, что в природе существует множество непознанных и необъяснимых явлений, наподобие огней Святого Эльма или магии факиров. Ничего особенного.

Но каковы будут дальнейшие действия концессионеров? Бесспорно, завтра придется всей компанией тащиться в полицейское управление Вормса и пытаться вырвать у крысоподобного Киссенбарта паспорта. В крайнем случае, можно будет отослать Монброна (как самого обаятельного и непосредственного) к вышестоящему начальству и предложить вульгарную взятку. Да, это Германия, где порядок ценится несколько выше, чем в иных странах, но кто вам, господа, сказал, будто в Германии чиновники не берут взятки? Смотря на какого нарвешься… Таким образом первейший пункт программы – возвращение концессионерам их законных прав коммерсантов и путешественников. О прочем поразмыслим потом.

Начало смеркаться, и разговор археолога профессионального и археолога-любителя перетек в плавное философское русло. Вспоминали Шлимана, Раулинсона, первооткрывателей Вавилона и Ниневии, размышляли над причинами, которые гонят взрослых и разумных людей на поиски древностей. Джералд, закурив сигару, спросил:

– Уолтер, между прочим, а почему вы приняли мое предложение об участии в этой авантюре, даже не раздумывая? Результат мог оказаться нулевым, да мы и посейчас не уверены, что держим в руках именно клад Зигфрида.

– Это он, уж поверьте, милорд, – нагнул багровую бычью шею Роу. – Я не говорю о признаках фактических – монетах, украшениях, оружии. В нашей добыче нет ни единой вещицы старше 600 года по Рождеству, поверьте мне как профессионалу. Истинность доказывают как раз признаки косвенные. Та самая чертовщина, которая началась после обнаружения клада. Не подумайте, я не мистик, придерживаюсь здорового рационализма нашей эпохи, но я точно знаю, что древность умеет охранять свои тайны. Слышали о проклятиях пирамид Гизы? Вот-вот. А почему взялся за это дело… Так, детский азарт. Вообразил себя Зигфридом, который обязан вырвать сокровища у дракона. У Рейна. Эта река, прячущая сокровища Нибелунгов и являлась для меня змеем Фафниром. И я его одолел.

– Как бы на своего Зигфрида не нашелся свой Хаген, – хохотнул лорд Вулси, указывая взглядом на спину сидевшего на козлах Ойгена. – Не боитесь, а, мистер Роу? Воды Рейна – это не кровь дракона, и хотя вы в них плескались несколько месяцев, они не даруют вам неуязвимости, будто древнему Нидерландскому королю. В «Песне» четко говорится, что омывшись в крови Фафнира, кожа Зигфрида покрылась броней, неподвластной никакому оружию… А вы только сегодня поцарапались о гвоздь, когда снимали шатер.

– Шутить изволите? – одними губами улыбнулся Роу. – Еще вспомните, что проклятие дракона, лежащее на кладе, перешло мне по наследству, как и положено в сказках. Я не верю в сказки. Смысл моей веры ныне покоится в сундуках под дешевым барахлом. Жизнь состоялась, милорд.

– Хотите встать в один ряд со Шлиманом?

– Хочу, конечно. Клад Нибелунгов – это не только несколько сотен фунтов золота и камней, но и слава. И память благодарных потомков, как выражаются в книжках. Представляете заголовки в «Нью-Йорк таймс»: «Новый Зигфрид»? Не смейтесь, Джералд, я серьезно. Об этом дне я мечтал всю жизнь. И праздник наконец пришел.

– Надеюсь, и нам достанется кусочек от вашего пирога, – с улыбкой ответил Вулси. – Финансировали-то экспедицию мы с Тимоти и Робером.

– О меценатах быстро забывают. Кто помнит имя человека, который содержал и кормил слепого Гомера? Однако «Илиаду» читают по сей день. И восхищаются. И с помощью Гомера особо одаренные археологи находят потерянную Трою. Вот так, милорд.

– Да, гордыни у вас, Уолтер, не меньше, чем у Зигфрида. Впрочем, я не обижаюсь. Для нашей троицы экспедиция была лишь оригинальным развлечением, густо замешанным на мечте юности. Гунтер, Гернот и Гизельхер тысячу триста лет назад тоже мечтали об этом кладе, уж если проводить аналогии и далее.

– Они плохо кончили, – фыркнул Роу. – Впрочем, как и вся компания. А ведь вы правы, история повторяется. Зигфрид, как выяснилось, – это я. Три молодых короля – ваша развеселая компания. И Хагена по дороге подобрали. Осталось отыскать Кримхильду и отправляться к Этцелю, в Америку. Кстати, об Америке. Когда… Когда и если мы доставим клад в Британию, каким образом будем добираться в Нью-Йорк? Имеются мысли?

– Пароходы ходят регулярно, – пожал плечами лорд Вулси. – «Лузитания» или «Мавритания» компании «Кунард». Но я предпочитаю путешествовать судами от «Уайт Стар» – гораздо лучшее обслуживание, да и время в плавании теперь на несколько часов меньше. Возьмем билеты на «Олимпик» или «Адриатику». Или вот новшество – «Титаник», у него скоро первый рейс, однако на этот пароход мы наверняка опоздаем. Трое суток на удобном корабле – и мы прибываем в Северо-американские Соединенные штаты, наслаждаться почти честно заработанной мировой славой. Выехать из Англии не проблема, у меня масса знакомых в Адмиралтействе и министерстве иностранных дел. Главное – добраться до Лондона и сохранить наш бесценный груз.

Несколько минут ехали молча, размышляя каждый о своем. Постукивали по крытой прошлогодней палой листвой дороге копыта лошадей, позади утробно фыркали недовольные чем-то першероны, влекущие повозки; слышалось веселое насвистывание Тимоти, сольно исполнявшего старый гимн южан-конфедератов «Бонни Блю». Лес молчал. И молчал нехорошо.

Ойген внезапно натянул поводья. Обернулся, тронул Джералда за плечо.

– Ничего такого не замечаете? – слегка напряженно спросил Реннер.

– Какого «такого»? – удивленно вздернул брови милорд. – Что случилось?

– Лес, – едва не шепотом проронил Ойген. – В лесу… плохо.

– Объяснись! – тотчас насторожился мистер Роу. – Ты что-то заметил? Необычное?

– Очень тихо. Так тихо в лесу не бывает никогда.

– Безветрие, полный штиль, – развел руками Джералд. – Ничего особенного.

– Ничего, говорите? – Ойген спрыгнул с козел, подбежал к придорожным кустам и поднял… дохлого бурундука. За хвост. Принес к коляске, продемонстрировал.

– Зверек только что прыгал. Я за ним наблюдал. А тут взял, да и свалился с ветки. Замечаете, лошади беспокоятся? Днем было ничего, а сейчас, когда темнеть начало, коняги в мыле. Едем мы медленно, лошадей не гоним, с чего вдруг? Главное – тишина. Прислушайтесь, господин Джералд. Просто прислушайтесь.

– Действительно, интересно, – спустя минуту пробормотал лорд Вулси. – Нет скрипа веток, птицы молчат, ничего не хрустит. А, чепуха! Просто старый и заброшенный лес.

– Чего остановились?! – заорал позади Тим. – В темноте хотите ехать? А привидений больше не боитесь? Ну-ка, вперед!

При слове «привидение» у всех пробежал по коже противный холодок. Никто не забыл предыдущую ночь. К счастью, странный раскоп на берегу Рейна остался в нескольких милях за спиной.

– Ойген, выброси зверька, – поморщился Джералд. – Наверное, обычный разрыв сердца. Такое случается. Поехали, осталось не более полумили вверх по склону. И выброси из головы глупые страхи.

«Мне бы самому эти страхи взять, да и выбросить, – тотчас подумал лорд Вулси, – однако не получается. Почему?».

Караван, составленный из богатой лаковой коляски и двух фургонов, оказался возле замшелых стен аббатства спустя полчаса. На квадратной приземистой колокольне нудно гудел колокол, лишь добавляя мрачности в окружающую действительность.

– Замечательно, мы прибыли, – с наигранной бодростью сказал Джералд остальным, когда компаньоны собрались у ворот древнего монастыря. – Отдохнем, отмоемся в горячей воде, покушаем, и дурное настроение как рукой снимет. Мы просто очень устали, а уставший человек недоволен всем миром. – И уже громче, повернувшись к воротам: – Любезнейшие, доложите его высокопреподобию отцу Теодору, что прибыл лорд Вулси с приятной новостью! Да поскорее! Моя светлость не намерена торчать под стеной всю ночь!

У першеронов, громадных коняг каурой масти, с морд капала пенная слюна. Взгляд этих, вечно спокойных и меланхоличных животных, теперь был затуманенным и отчаянно боязливым.

* * *

В эпоху долгих, почти нескончаемых войн, терзавших Европу в начале второго тысячелетия, любой монастырь являл собой не только пристанище для людей, желающих покинуть беспокойный мир и стремившихся через аскезу и молитвы войти в Царство Божие, но и небольшую крепость.

Сражения между феодалами, иноземные нашествия, да и обычный разбойный люд частенько превращали цветущие церковные земли в разоренные пепелища, но если выживал монастырь – все можно было отстроить заново. Обитель святого Ремигия вполне подходила под определение если не крепости, то укрепленного форта. Монастырь господствует над местностью, постройки обнесены высоченной внешней стеной, а, как уверял Джералда отец аббат, некогда даже существовали подъемный мост и опускающаяся за воротами металлическая решетка.

Прежде в обители бывали только Робер и сам лорд Вулси, каким-то образом наладившие дружеские отношения с отцом Теодором. На прочих же компаньонов древнее монашеское обиталище произвело весьма солидное впечатление.

– Здесь нет строений, возведенных позднее XV века, – увлеченно рассказывал аббат, вышедший лично встречать неожиданных гостей. – Самое древнее здание, вот видите, справа – храм. Заложен в 1148 году, в ознаменование начала Второго крестового похода. И, вообразите, храм ни разу не перестраивался, только подновлялся! Библиотеку, которая раньше являлась общежитием для благочестивой братии, построили лет на двести позже, скрипторий появился в XIII веке…

Отец Теодор Клаузен был персоной интересной во многих отношениях. Одна только внешность чего стоила! Грубое, в складках и морщинах лицо могло принадлежать кому угодно, но только не священнику. Скорее уж тупому сапожнику, злобному тюремному надзирателю, а то и каторжнику. При одном взгляде на отца Теодора с трудом верилось, что он умеет считать хотя бы до пяти и может написать свое имя под документом без ошибок. Отталкивающая внешность отлично дополнялась корявой, как древний дуб, нескладной фигурой и легкой хромотой. Однако он являлся единовластным правителем епископального монастыря и надзирал за лучшей церковной библиотекой от Рейна до французской границы. Если уж Церковь и Орден доверили аббату такую ответственность, то становится ясно – иногда отнюдь не лицо красит человека.

Пока монастырские служки отгоняли фургоны к дальней стене и распрягали лошадей, аббат провел небольшую экскурсию по своим владениям, деликатно указал господам концессионерам на баню и впечатляющее каменное здание уборной, посетовал на то, что гости опоздали к мессе (все прибывшие, кроме исповедующих англиканство лорда Вулси и мистера Роу да лютеранина Шпилера, были католиками), и наконец пригласил «на скромную трапезу».

Обильная, простая и горячая пища после долгого пути и непрекращающихся душевных переживаний – что может быть лучше! Разносолов в трапезной не предлагали, но концессионерам вполне хватило тушеных овощей, жареной рыбы, свежего, еще теплого хлеба и кислого красного вина.

Как отметил Монброн, людей в монастыре на самом деле оказалось маловато. Несколько конюхов, в трапезной прислуживали два послушника с тонзурами и в черных рясах. Светились окна библиотеки, возможно, бoльшая часть братии занималась в скриптории, ибо ложиться спать было рановато – солнце едва зашло за горы.

– Господа, – почти ничего не покушавший звероподобный аббат поднялся из-за стола первым, – вам покажут помещения, где можно переночевать. Прошу простить за строгость и возможные неудобства, но здесь монастырь, а не благоустроенный отель. Желающие могут сходить в храм, он открыт постоянно. Милорд, не соблаговолите ли вы подняться в мой кабинет? Если, конечно, вы не чересчур устали?

– Разумеется, – Джералд вытер губы наичистейшей хрустящей салфеткой и тоже встал. – У нас найдется тема для беседы, ваше высокопреподобие. А вы джентльмены, располагайтесь и отдыхайте. Доктор, присмотрите за Ойгеном…

Приземистый священник в черной иезуитской сутане вместе с милордом церемонно раскланялись, и исчезли в темном боковом коридоре.

– М-да, обстановочка, как в Тауэре времен королевы Марии Кровавой, – заметил Роу, подозрительно оглядывая низкие арочные потолки и массивную деревянную мебель, которой наверняка пользовалось не одно поколение монахов. – Тимоти, не стесняйся. Прекрасное монастырское винцо, да на дармовщинку?

– Угу, – буркнул американец. – Вот что, парни, я хочу сказать. В свете последних происшествий давайте держаться все вместе. Попросим… Нет, потребуем у святош, чтобы нас разместили как можно ближе друг ко другу, а лучше вообще в одной комнате. Ничего такого особенного я не боюсь, здесь как-никак монастырь, куда ход нечистой силе заказан. Но опасаться следует людей, а не нечисти.

– Опять мысли о происках конкурентов? – хихикнул повеселевший Монброн. – Однако ты прав, согласен. Давайте еще покушаем, я, когда нервничаю, могу быка слопать и не подавиться.

– Будешь так переедать, к сорока годам обзаведешься грудной жабой и непрестанной одышкой, – авторитетно сказал доктор Шпилер, глядя, как Робер наваливает себе новую порцию овощей. – Глянь на Ойгена, такой… э… крупный молодой человек, а едва поклевал. Ойген, почему не ешь?

– Не хочу, – хмуро сказал Ойген. – Вам доктор, не понять. Я почему-то боюсь приближения ночи. Оно, то, что во мне, начало просыпаться. Ворочается в голове. Чужие непонятные мысли, воспоминания урывками. Может, лекарство какое дадите?

– Перед сном, – кивнул Шпилер. – Главное, не беспокойся. Рядом с тобой друзья, если станет плохо – мы обязательно поможем.

– Можно я схожу в церковь? – стеснительно попросил Ойген. – Давно не был. И вообще, там лучше, чем… Чем снаружи.

Когда австриец, получив дозволение доктора, отбыл по направлению к храму, Тимоти лишь руками развел.

– А если он и впрямь рехнулся? Странный такой…

– Нет! – решительно хлопнул ладонью по столу мистер Роу. – Это не помешательство. Не знаю что, но не помешательство. Тим, как думаешь, каждый сумасшедший взрослеет за считанные часы почти на десятилетие?

– Доктор, расскажите о видах сумасшествия, – полушутя-полусерьезно предложил Тимоти. – Вдруг вспомнится похожий случай?

– О-о-о, это тема весьма обширная! – у Шпилера загорелись глаза. Похоже, врач искренне любил свое ремесло. – Случаи помешательства известны с древнейших времен…

Лекция внезапно прервалась. В трапезную бомбой влетел взбудораженный Ойген, так и не добравшийся до церкви, и бегом кинулся к столу.

– Они забирают наши ящики! Из фургонов! Давайте скорее!

Тут сорвались все. Пронеслись ураганом через двор, в сторону где стояли повозки. Ну, точно…

– И как прикажете понимать сей непринужденный грабеж? – Уолтер Роу встал перед четырьмя высокими монахами, монументально скрестив руки на груди. – Господа, разве церковь не учит, что покушаться на чужое добро – грех?

– Не возжелай осла ближнего своего, – глуповато сострил Монброн, выглядывая из-за плеча ученого. Тим и Ойген промолчали, доктор хмыкнул.

Святые братья как раз вынимали из фургона длинный деревянный ящик, в котором скрывались драгоценности Фафнира.

– Приказ его высокопреподобия и английского господина, – неприветливо ответил чернобородый монах, – перегрузить вещи в подвал под дормиторием. Спрашивайте у аббата, господа. Нам приказали.

– Ладно, – кивнул Роу. – Где покои отца Теодора?

– Уолтер, не беспокойся, все в порядке! – громыхнул баритон незаметно подошедшего лорда Вулси. – Мы решили пока спрятать вещи внизу, а заодно кое-что осмотреть. И приглашаем тебя, как специалиста-консультанта. Его высокопреподобие очень интересуется нашими… приобретениями. Жаждет взглянуть лично. Прочие могут идти отдыхать, предстоит скучнейшая научная дискуссия, ничего интересного. Рассмотрите вещицы утром, при свете дня.

– Вечно вам достается самое интересное. – проворчал обиженный Монброн. – Хорошо, делайте, как знаете. Тим, доктор, Ойген, пойдемте закончим ужин.

– Я – в церковь, – отрекся Реннер. – Беспокойно на душе.

– Иди-иди, – подтолкнул его в спину техасец. – Наши комнаты потом найдешь?

– Монахи покажут, – не оборачиваясь, буркнул Ойген и зашагал в сторону низкого квадратного храма с круглой башенкой, увенчанной черным крестом.

* * *

Приблизительно за два часа до полуночи глубокий, толстостенный подвал дормитория (освещенный, кстати, электрическими лампами Эдисона – неожиданное новшество для захолустного монастыря) превратился в эдакую пиратскую сокровищницу, какие обычно описывают в романах плохие беллетристы.

Длинные деревянные столы, две бочки с мутной водой, несколько опустошенных бутылей из-под молодого вина. В углу неопрятной кучей сброшены походные вещи господ концессионеров. Два исключительно угрюмых и суровых, постоянно молчащих монаха, вынимают из гробоподобных ящиков некие грязные предметы, затем полощут их в бочках, тщательно протирают смоченными в слабом уксусном растворе тряпочками и выкладывают на уже помянутые столы ровнехонькими рядами. Возле самих столов суетятся, восклицают и заламывают от восторга руки трое: аббат Теодор в неизменной черной сутане, выряженный в лучший сюртук лорд Вулси и Уолтер Роу, сбросивший пиджак и закатавший рукава рубахи выше локтя.

А на дощатых столешницах!.. Блистают и переливаются всеми оттенками благородной желтизны круглые и квадратные монеты – арабские, римские, византийские; витые гривны, немного (совсем чуть-чуть!) погнутые ожерелья и браслеты, мерцают синим и рубиновым камни с пенсовую монету величиной, зеленятся необработанные изумруды; полыхают кровавым багрецом гранаты на массивных перстнях, сияют блюда и кубки с облезшим (увы!) перламутром; четыре отлично сохранившихся кинжала в вычурных ножнах, три меча с традиционно скругленным оконечьем – два лезвия совсем изъело время, но третий – как новый, только почистить и заточить! Шлем с немного облупившейся тончайшей эмалью, нагрудник доспеха, умопомрачительно напоминающий поздние римские образцы, позолоченные и зазубренные наконечники копий… Золото, золото, золото. Немного темного серебра. И камни. Много камней. В оправах и отдельно, в ожерельях и подвесках, в серьгах и обручьях! Имеется даже предмет, подозрительно напоминающий корону, – погнутый обруч с громаднейшим желтым изумрудом во лбу, зубчиками-трилистниками и чеканкой в виде пчелок, символом династии Меровингов.

Великое сокровище дракона Фафнира. Клад Нибелунгов. Проклятие Зигфрида.

Вот он. Во всей красе.

Возле столов весы. Старинные, ржавые, с гирьками. Пятьсот шесть фунтов чистейшего золота! По метрической системе, принятой во Франции, – двести два килограмма! И камней фунтов на пятнадцать – шесть килограммов с мелочью.

– Иисусе! Изумруд чистейшей воды, не меньше сорока карат! – Аббат выкраивает на своей физиономии голодного вурдалака такое выражение, что кажется, святого отца сейчас хватит сердечный удар. Подбирает новый камешек, глядит на свет: – А это… О нет, сапфиров такой величины доселе не встречалось! Сказка, истинная сказка!

– Господа, это невероятно! Подобные браслеты делали галлы еще в доримскую эпоху! Только один такой хранится в Британском музее, а здесь их целых четыре! Хоть стреляйся, это раритеты из раритетов! – Мистер Роу краснеет, бледнеет, снова заливается краской, тяжело дышит, лезет в портсигар за папиросами, прикуривает от свечи. – Бесподобно!

– Невозможно представить, что этот шлем когда-то красовался на голове Зигфрида, – стонет Джералд, сжимая обеими руками великолепное изделие и прикладывая его к своей каштанововолосой голове. – Почитай, то же самое, что потрогать клинок Юлия Цезаря или скипетр Карла Великого! Взгляните, вдруг этот меч принадлежал самому Хагену или Герноту? Ох…

И так далее. Восторгам нет конца и края, аббат и господа концессионеры поминутно прикладываются к бутылке с вином и не пьянеют – их пьянит не виноградная лоза, а чувство великой победы над загадочным прошлым. Только безмолвные монахи-бородачи, особо доверенные присные отца Теодора, невозмутимо отмывают от глины и песка сокровища Бургундских королей. В глазах смиренных иноков лишь кротость и смирение. Хорошо их выдрессировал преподобный…

Все. Ящики пусты, на столах, под светом новомодного электричества мерцает непомерное богатство, составляющееся отнюдь не из тяжести драгоценного металла или каратов цветных камешков. Богатство – это сам факт обладания сокровищами, ожидавшими прикосновения человеческих рук ровно тысячу триста двадцать один год с погрешностью в несколько месяцев.

Открытие, равное раскопкам Помпей и Геркуланума и нового появления Трои. А, вероятно, и значительнее. Золото – тлен. Нетленна слава открывателя тайн. Уолтер Роу сидит на деревянном табурете, пыхтит дорогой американской папиросой и сознает: цель всей жизни достигнута, можно умирать спокойно.

– Брат Карл, брат Ремигий, – аббат подзывает скромненько вставших в уголке монахов. – Один из вас немедленно идет в скрипторий. Сюда – перо, бумагу, все как положено. К утру я жду полную опись. Монеты, украшения, оружие. Если пропадет хоть одна вещица… Не мне вам говорить о последствиях, вы старые члены братства. Никого не впускать, запереться. Открывать только мне… или милорду.

– Да, отче.

– Мистер Роу, сэр Джералд, достаточно удовольствий на сегодняшний вечер, – отец Теодор говорит тоном непререкаемым. – Идемте наверх. Мистер Роу, я сожалею, но у меня с лордом Вулси еще предстоит очень серьезный деловой разговор.

– Я понимаю, – отрешенно ответил ученый, – сколько угодно. Пойду к себе и напьюсь до скотского состояния. Ради такого дела придется погрешить и в обители.

Роу отправился наверх последним, вскоре после аббата и пышущего радостью Джералда. Обернулся, глянул на золотой ореол, выругался почему-то, перехватил безразличный взгляд бородатого монаха, набросил на плечи клетчатый пиджак и вышел во двор. Затем свернул к жилому зданию. Краем глаза заметил, как в сторону колокольни спешит монашек из послушников – отбивать полночь.

* * *

– Куда подевался Ойген? – сетовал Робер, сидя полуодетым на постели. – Два часа гуляет!

Комнату им выделили на четверых – для самого Монброна, доктора Шпилера, Тимоти и герра Реннера. В соседней должны были ночевать Вулси и мистер Роу, но тот и другой покуда не появлялись, занятые делами с его высокопреподобием.

– Невозможно так долго молиться! Раньше я не замечал за Ойгеном особой набожности. Тим, сколько на часах?

Тимоти недовольно зевнул, перевернулся на живот, покопался в сложенной на табурете одежде, извлек часы и полусонно ответил:

– Без десяти полночь. Спи. Никуда твой Ойген не денется. Сам знаешь, ворота в обители на ночь закрывают. Дай человеку всласть пообщаться с высшими сферами.

Он отвернулся, устроился на левом боку и почти сразу захрапел.

– Я пойду по своим делам, – деликатно сказал в пустоту Робер, – заодно гляну, где наш подопечный. Тимоти? Слышишь?

– Угу. Отвали, лягушатник.

– Американец… – с непонятной интонацией произнес Монброн, вздыхая и одеваясь. – Как неудобно устроено – клозет на другом конце двора. Впрочем, здание древнее, никаких новшеств полтысячи лет, их можно понять.

Робер, постоянно опасаясь оступиться, спустился по лестнице со сводчатым потолком и невероятно крутыми ступеньками. Прошел через большую залу, которую почему-то окрестил «прихожей» и выбрался на воздух.

Чудная ночь. Звезды, месяц, никакого ветра. Довольно тепло для последних дней марта. Остается вспомнить, где же здесь расположены удобства, необходимые каждому цивилизованному человеку. Так, кажется, налево.

Когда гулкой волной разнесся первый удар полуночного колокола, Робер едва не поскользнулся – настолько это было неожиданно.

– Тьфу, сударь, вы отчаянный трус! – он отругал сам себя и довольно уверенным шагом направился к длинному каменному зданию, на которое вечером указал аббат. Двери скрипучие…

Колокол уже не гудел, а отчаянно ревел, давая понять, что ночь получила в мире свои полные права и не уступит их до рассвета.

Монброн вышел обратно, попутно застегивая непослушные пуговицы на брюках и размышляя о том, что завтра предстоит неприятная поездка в Вормс и общение с занудой Киссенбартом. Но ведь без паспортов не пересечешь границу Германии…

– Ой! Что вы делаете? Пустите!

Затем испуганный вскрик затих. Роберу плотно и сильно зажала рот чья-то железная ладонь.

– Тихо, сейчас не надобно шуметь, – коснулся уха знакомый шепот. – Сударь, это невероятно опасно.

«Ойген! – молнией сверкнуло в голове Монброна. – Что ему от меня нужно? Почему так грубо, в конце концов?!»

– Если вы, сударь, дадите свое благородное слово молчать и ничего не предпринимать, – продолжал шептать Ойген, накрепко захвативший Робера за шею сгибом локтя правой руки, – я вас тотчас отпущу. Кивните в знак вашего согласия.

Монброн судорожно кивнул. Попытался возмутиться, но его запястье сжали медвежьей хваткой. Добропорядочный сын любящей мамы покосился на стоявшего рядом человека.

Справа стоял Ойген. И опять не тот! Еще взрослее! Лет на десять или пятнадцать! Теперь Ойгену было не менее тридцати пяти! Бородка, морщины… Или обманывал неверный свет ущербной луны?

– Т-ты… Хаген? – озарило Монброна. Колени задрожали. – Хаген из Тронье?

– Ныне и навеки к вашим услугам, благороднейший сударь, – сквозь зубы процедило существо, одновременно являвшееся Ойгеном Реннером и древним героем. – Молчите. И глядите на колокольню… Вернее, на лестницу, ведущую к верхней площадке. Вот он!

Клубок золотистого тумана висел примерно на половине высоты и без того не особо длинной церковной колокольни. Мерцал, колебался, бесшумно плевался искорками и тонкими красноватыми молниями. Значит, таинственная напасть с берегов Рейна отправилась вслед за компанией лорда Вулси!

– Сейчас я не могу его остановить, – проговорил Хаген одними губами. – Мы можем только наблюдать. Да будет проклят Зигфрид Нидерландский, разбудивший чудовище!

– Ч-чего? – пискнул Монброн, но его снова заставили замолчать. Силой.

Послушник, отбивший положенные двенадцать ударов спускался вниз, не замечая, как за его спиной плещется золотисто-красный сгусток. Монашек добрался до последней ступеньки, отряхнул рясу и преспокойно зашагал в сторону дома для иноков.

Бестелесное золото рванулось вслед за человеком, настигло, накрыло куполом… на сей раз не было ни криков, ни стонов. Ошалевший от ужаса Монброн наблюдал лишь, как туман мгновенно просочился в рот и ноздри ничего не успевшего понять послушника, который тотчас повалился наземь, а затем…

Это напоминало взрыв артиллерийского снаряда. Тело несколько мгновений безжизненно лежало на камнях мостовой двора, после чего человека разорвало изнутри. Хрустнули кости, послышался слабый всплеск – ударила тугая волна крови. Брызги по сторонам, на много футов вокруг. Золотой туман, вроде бы ставший поярче, взмыл в небо и растворился бесследно среди звездной пыли.

Робер повалился на руки Хагена, однако тот безжалостно встряхнул молодого француза, не больно, но обидно съездил тыльной стороной ладони по щеке и утвердил на ногах.

– Идемте, сударь, посмотрим.

Робер обреченно поплелся следом. Он ничего не мог понять. Вообще ничего. Он просто подчинялся сильному.

Грудная клетка монастырского послушника была разорвана в клочья. Сердце отсутствовало. И кровь. Много крови. Еще теплой, дымящейся на весеннем ночном холодке.

Мсье Робер де Монброн окончательно сдал. Он просто потерял сознание.

Хаген покачал головой, тихо ругнулся на незнакомом двадцатому веку языке, легко подхватил Робера на руки и понес к дому для гостей.

Высоко в небесах кружилась и играла сама с собой неприметная золотая звездочка, не внесенная ни в единый астрономический реестр.

Ночь медленными шагами шла к рассвету.

В монастырской церкви внезапно погасли все свечи, будто ветром задуло.

Глава четвертая

ЗАБЫТАЯ ДИНАСТИЯ

Германская империя, аббатство Св. Ремигия

29 марта 1912 года, глубокая ночь

– Я устал изумляться, Джералд, и у меня по-прежнему нет слов, чтобы выразить свое потрясение – вы это сделали!

– С вашей неоценимой помощью, отец Теодор. Без ваших любезных консультаций, клад Зигфрида навсегда остался бы лежать там, под толщей глины и песка. Доселе не понимаю, как вы смогли настолько точно определить место! Погрешность составляла не более четверти мили! Для меня это загадка из загадок, преподобный отец. Может быть, все-таки раскроете эту маленькую тайну?

– Раскрою, безусловно… Только предварительно возьму с вас слово дворянина и благородного человека, что услышанное не выйдет за пределы этой комнаты.

– Вы получили это слово, отец Теодор.

– Прекрасно. Теперь же прошу ничему не удивляться…

Отец аббат и лорд Вулси вольно расположились в креслах перед невысоким изразцовым столиком, придвинутым к восточной стене кабинета его высокопреподобия. Графинчик с дорогим, многолетней выдержки, вином, хрустальная чаша с редкими в это время года южными фруктами, креветки, французские булочки. Не скажешь, что отец Теодор держал себя в аскезе и старательно избегал греха чревоугодия.

Пожилой монах, как заметил Джералд, вообще не противился удобствам, однако во многом оставался консерватором. Освещался кабинет только свечами, хотя в аббатство недавно провели электричество, щелкали сосновые поленья в обширном камине, по стенам протянулись длинные, застекленные полки с изумительными книгами – от древних до вполне современных, наподобие сочинений господ Ницше и Эммануила Канта. Картины, непременное распятие. Рабочий стол, под портретом нынешнего Папы Римского Пия Х, завален бумагами и опять же книгами. Великолепный турецкий ковер на полу – ступни утопают в густейшем ворсе почти по щиколотку. Кабинет более походил на комнату преуспевающего банкира.

…Джералд Вулси познакомился с аббатом полтора года назад, когда путешествовал по Германии, прикидывая, где и как начать поиски сокровища Нибелунгов. Встретились на приеме у князя Рейнланд-Пфальцкого, случайно разговорились о древних рукописях, а на следующий день Джералд внезапно получил письмо с приглашением посетить аббатство Святого Ремигия.

Беседа была долгой, и, по впечатлению лорда Вулси, какой-то скользкой. Непривлекательный, но умный иезуит с лукавством профессионального инквизитора несколькими наводящими вопросами выяснил истинную цель пребывания молодого британского дворянина в Рейхе, уяснил, что милорд и его возможные компаньоны весьма богаты, а потом… Потом без лишних церемоний предложил свою помощь в поисках.

Джералд слегка опешил. Если священник увлекается древней историей, это, конечно, прекрасно – ведь целью изучения истории является не просто ознакомление с событиями прошлого, а приобретение опыта на будущее время! Но так внезапно заинтересоваться откровенной авантюрой? Истинно говоря, никому неизвестно, существовал ли в действительности клад Нибелунгов – «Песнь», в которой повествуется о кровавой круговерти, возникшей из-за сокровищ мифологического дракона, может просто-напросто оказаться фантазией неизвестного миннезингера, сочинившего эту повесть на основе древних преданий и сказок! Кроме «Песни», нет никаких веских доказательств существования клада. А если бездумно следовать «логике Шлимана», то основываясь на легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, можно смело отправляться на поиски Святого Грааля, что в начале двадцатого века будет выглядеть несколько смешно.

– Клад Нибелунгов существует, – убежденно сказал тогда аббат. – И у меня найдутся неоспоримые доказательства.

Лорд Вулси потерял дар речи. Доказательства? Какие? Откуда? Единственным разумным объяснением могло бы послужить личное свидетельство одного из непосредственных участников этой истории – в скандинавской версии «Песни» упоминается, что давший клятву не раскрывать место сокрытия клада Гуннар остался жив и прямиком заявил Атли-Этцелю, что будет держать слово…

Интересный оборот дела!

Свои секреты отец Теодор предпочел не раскрывать, мельком проронив, что объяснения последуют лишь после удачного завершения поисков. Ныне он лишь поможет добиться разрешения германского правительства на проведение изыскательских работ и укажет примерный район раскопок. От вас, господа авантюристы, требуются энергия, настойчивость, твердая вера в успех и, разумеется, деньги. Найдете клад – тогда поговорим серьезно. И еще одна немаловажная деталь: о цели разысканий никто не должен знать. Пусть это останется нашей общей тайной, договорились?

Окрыленный столь неожиданной поддержкой и твердой уверенностью необычного аббата в истинности событий «Песни», Джералд уехал в Англию, собрал старых друзей, нашел в одном из захолустных колледжей Йоркшира толкового, но бедного профессионального археолога – Уолтера Роу, – согласившегося за приличный гонорар участвовать в этом сомнительном деле, и занялся организацией похода за драконьим кладом.

Изредка поступали письма и телеграммы из Германии, от отца Теодора. Аббат интересовался, насколько быстро можно приступить к работам, когда поступят первые деньги на счет концессии, открытый в Имперском банке, а спустя несколько месяцев его высокопреподобие доложился, что необходимые документы готовы, теперь следует ехать в Берлин и регистрировать «Рейнскую глиноземную концессию», под прикрытием которой и будут производиться раскопки.

По прибытии компании Джералда в Рейнланд-Пфальц, аббат незамедлительно указал место – левый берег Рейна, десять с половиной миль к югу от Вормса. Последовали долгие недели бесплодных поисков (причем ходом раскопок отец Теодор не интересовался совершенно, даже ни разу не приехал в лагерь, посмотреть). И вот, в ночь на 26 марта 1912 года, свершилось…

Иезуит не ошибся. Клад лежал там, где и было указано. Теперь Джералд Вулси требовал законных объяснений – преподобный отец обязан сдержать прежнее обещание.

– Давайте поднимем тост за нашу общую удачу! – провозгласил аббат, разливая темно-багровое вино по серебряным стаканчикам. – И за удачу в будущем, которая, несомненно, нам очень понадобится!

– Виват! – ответил Джералд, опустошая бокал. – И все же святой отец, как?! Откуда вы знали? Именно это меня интригует в наибольшей степени.

– Я не знал, только предполагал с уверенностью пятьдесят на пятьдесят… – ответил монах, чье лицо при свечном освещении окончательно превратилось в богомерзкую рожу горгульи с крыши Нотр-Дам де Пари. – С вашего позволения, об этом после. Начнем несколько издалека. Позвольте вопрос, милорд?

– Сколько угодно.

– Что вы знаете о династии Меровингов? Тех самых, первых христианских королях Европы?

– Не особо много. Только из обычного университетского курса истории. Эту династию окружает немало откровенных выдумок и басен, но в целом… Землями Австразии, Нейстрии и Бургундии управляла разветвленная семья Меровингов, потомков Меровея, которых во Франции именуют Древними королями. Еще их называли Длинноволосыми – они, как библейский Самсон, никогда не стриглись, боясь потерять свое могущество. История утверждает: даже для своих времен они были странными людьми – более колдунами и волшебниками, нежели правителями. Якобы Меровинги умели разговаривать с животными, подчинять себе природу и жили куда дольше, нежели отпущено срока обычным смертным. Возле гор Арденн, которые здесь совсем неподалеку, они возвели капища своих богов, однако когда в земли франков пришел святой Ремигий, покровитель вашего аббатства, король Хлодвиг, внук Меровея, принял истинную веру, став защитником Церкви и любимым из ее сыновей. После его смерти, как и полагалось, державу разделили между четырьмя наследниками, но прошло всего сто лет и…

– Верно, мой дражайший лорд! – подхватил отец Теодор. – Разобщенность, вражда, войны за обладание лучшими землями. Тa еще семейка… Однако внутренние распри Меровингов нас не интересуют. Обратимся к одному из трех государств – Бургундии. Трое братьев-королей из «Песни» действительно существовали. И правили с 575 по 595 год. Не все, правда. Двое погибли – в «Песне» их настоящие имена изменены на Гунтер и Гернот. После кровавой бойни у Этцеля – таковым, как оказалось, являлся византийский император Юстин II, за которого и должна была выйти замуж красавица Кримхильда – один из братьев выжил!

– Потрясающе! – восхитился Джералд. – Значит, младший, Гизельхер, остался жив?

– Да. Он вошел в историю под именем Хильдебера II Меровинга, а умер – или что там с ним стряслось? – в 595 году, спустя четыре года после гибели братьев. Замечаете сходство имен: Хильдебер – Гизельхер?.. Произношение за тысячу лет сильно изменилось, но суть одинакова. Впрочем, это неважно. Слушайте очень внимательно. Знаменитый Хаген из Тронье был при братишках мажордомом, нечто вроде премьер-министра. Когда сестра Королей, Кримхильда по любви или по глупости выскочила замуж за повелителя Нидерландов Зигфрида и привезла в Вормс клад дракона, Хаген моментально понял, чем это грозит. Клад действительно проклят! Но об этом позже. Начались беды, неурядицы, распри, в которых были виновны Зигфрид и его сомнительное сокровище. «Песня» утверждает, будто Хаген убил Нидерландца из зависти, а я точно знаю – это была хорошо продуманная акция очищения. Тогда вера в чудеса и магию не иссякла, волшебство еще существовало, если не в натуральном виде, то в человеческих головах, в менталитете людей, понимаете? Проклятие действовало! Действовало на Бургундию через Зигфрида! Поэтому после его гибели Хаген и трое королей благоразумно утопили клад в Рейне. Именно там, где мы… вы его и обнаружили. Помните «Песню»?

Еще когда им в реку клад не был погружен,

Друг другу дали клятву три короля и он,

Не прикасаться к кладу, покуда жизнь их длится,

И никому не открывать, где он теперь хранится…

– Это очень интересно, – вежливо сказал лорд Вулси, – однако, в чем соль?

– В самом кладе. Дело в том, что в одной из вещиц, не знаю в какой точно, и сосредоточено проклятие. Которое продолжает оказывать влияние на владельцев сокровищ Фафнира. Ваш рассказ о событиях на берегу, о мертвецах с вырванными сердцами, о золотистом тумане это подтверждает со всей ясностью и непреложностью. Древность вернулась. Существуют вещи, которые не умирают. И это проклятие – страшное, великое и разрушительное оружие. Если, правда, направить его в нужную сторону и на нужных… личностей. Теперь вы меня поняли, лорд Вулси?

– Не представлял, что подобные абсурдные речи можно услышать из уст образованного священника, иерарха ордена Иисуса… – покачал головой Джералд. – Впрочем, вы занятно рассказываете. И что же дальше? Как к вам попали сведения о точном месторасположении сокровищ дракона?

– Вам знакомо такое имя – Беранже Соньер?

– Впервые слышу.

– Этот деятель обитает на юге Франции, в жутком захолустье. Деревня называется Ренн-ле-Шато, мсье Соньер тамошний священник. Двадцать лет назад, в 1891 году он решился перестроить деревенскую церковь, окончательно обветшавшую. И вообразите, один из столбов, поддерживавших алтарь, оказался полым. Внутри обнаружились деревянные тубусы с древними рукописями. Долго рассказывать, как события обстояли дальше, но сельский кюре привез документы в Париж, аббату Биелю, директору духовной семинарии Сен-Сюльпис – кстати, моему хорошему знакомому. А потом начались невероятные странности. Знаете, какое жалованье получает кюре во Франции?

– Откуда мне знать? Никогда не интересовался, – поморщился Джералд, не видевший ничего общего между деревенским падре и историей Бургундских королей.

– Ничтожное! Не более ста франков в год! Подразумевается, что священника должны обеспечивать прихожане своими подношениями. Так вот, по моим, совершенно точным сведениям, с 1892 года по прошлый, 1911 год, наш проныра-кюре потратил полмиллиарда франков![5] Пятьсот миллионов!! Представляете?

– С ума сойти, – заинтересовался лорд Вулси. – Как такое впечатляющее состояние может появиться у нищего священника?

– Документы. Документы, попавшие в руки аббата Биеля, а затем отправленные в Рим. Папская курия, если говорить искренне, платит Беранже Соньеру огромные суммы отступного. За молчание. Ясно? Молчание! Если хоть один документ будет опубликован или слухи просочатся в общество, это вызовет не просто чудовищный скандал, а переворот в общем понимании мира. Потрясение. Возможно, тотальный крах тысячелетних устоев. Смуту, какую не видели со времен Французской революции!

– Не пойму, как могут повлиять на современное цивилизованное общество бумаги, написанные многие столетия назад? И я не в состоянии логически увязать между собой деревенского священника, наши сокровища, Меровингов и сказочное проклятие не менее сказочного дракона.

– А я вам объясню. Только вы, милорд, выслушайте спокойно, без пошлых эмоций. Все, что будет сказано – чистейшая правда, готов присягнуть на Святом Писании. Теперь мы с вами в одном заговоре и деваться вам от меня некуда. Уж простите за столь громкие слова…

* * *

В комнату вломились с таким невообразимым грохотом и треском, что Тимоти подбросило с постели будто пружиной. Мигом поднялся и бдительный доктор Шпилер.

На пороге громоздился незнакомый широкоплечий мужчина с ясным взором пронзительно-голубых глаз, загорелым лицом, иссеченном мелкими морщинками и русой бородкой от уха до уха. Но не это побудило Тимоти потянуться за револьвером. Во-первых, неизвестный был облачен в одежду Ойгена, во-вторых, он держал на руках бессознательного Робера, чья темноволосая голова, болтаясь, свешивалась вниз.

– Драть вас вперехлест… – грубо начал Тимоти, щелкая курком «Смит-Вессона» и тотчас осекся. На него в упор смотрел в очередной раз повзрослевший Ойген Реннер. Уберите бородку и морщины и получите подобранного на Рейне свихнувшегося австрияка во всей природной красе. Но бороды не отращиваются за два часа, это, уж простите, неколебимый закон природы и навязчивая правда жизни.

– Феномены множатся, – первым подал голос доктор, пристально разглядывая гостей. – Тимоти, не могли бы вы вернуть пистолет на место, это не игрушка. Ойген, если ты меня понимаешь, положи мсье Монброна на постель. Что с ним?

Бородатый молча кивнул и осторожно устроил Робера на разворошенной лежанке. Шпилер немедленно подошел, посмотрел зрачки, потрогал пульс на запястье и доложился:

– Похоже, обычнейший обморок. Ойген, я жду объяснений. Что стряслось на этот раз?

Человек в одежде Реннера выдохнул, будто после тяжелой работы, осторожно присел на табурет, и непонятно сказал гулким баском:

– Ойген? Да-да, судари мои… Он там, внутри. Спит. Я отправил его спать.

– Где внутри?!! – взвился Тимоти. – Что ты несешь, урод?..

…И мгновенно получил сильнейший прямой удар кулаком в переносицу, да так, что перекувырнулся через низкую кровать и распластался на полу.

– Извольте быть обходительным, – размеренно сказал Ойген… или не Ойген? – На первый раз я прощу вам дерзость, но впредь спускать оскорбления не стану.

Тим, вытирая левой ладонью хлынувшую из носу кровь, вскочил, имея откровенно кровожадные намерения, но дорогу немедля преградил хладнокровный доктор Шпилер.

– Утихомирься, – жестко сказал немец. – Эта загадка пока не по нашему разуму. Сядь, а я приведу в чувство господина де Монброна.

Тим подышал злобно, однако послушался. Учуял, что дело пахнет жареным. Извлек из кармана висевшего на гвоздике пиджака носовой платок и принялся оттирать кровь с подбородка. Ойген преспокойно восседал рядом с койкой Робера и созерцал растерявшихся компаньонов.

Нашатырь, обнаружившийся в одном из саквояжей Шпилера, подействовал. Робер замотал головой, заругался по-французски, однако сел, непонимающе оглядел комнату, взглянул на Ойгена и неожиданно расплакался.

– Там… Опять это чудище! – всхлипывал он. – Монаха убили… А Хаген… Господи, как я хочу домой!..

– Тише-тише, успокойся, – Тимоти подсел к Роберу, потрепав его за плечо. – Кого убили? Какой Хаген? Да не хнычь ты, размазня! Доктор, дайте быстренько стакан воды!

– Ага, кажется, я начинаю догадываться, – проронил Шпилер, попутно наливая воду из стеклянного графина. Подал стаканчик Тиму и повернулся всем корпусом к русобородому: – Ты… Вы – Хаген из Тронье? Я прав?

– Так именуют меня при бургундском дворе, – несколько уклончиво ответил тот, кто именовал себя Хагеном. – К вашим услугам, сударь.

– Благодарю, – слегка поклонился доктор. – Я могу позволить себе задать несколько вопросов?

– Если они не заденут мою честь и данные клятвы.

– Прекрасно, прекрасно… Э… В каком году вы появились на свет?

– Это не тайна. В пятьсот пятьдесят четвертом по Пришествию Спасителя. Крещен в Арелате[6], в церкви Святого Петра, преподобным отцом Иосифом Массилийским.

– Какой сейчас год?

– Не знаю. Прошло очень много времени, пока я охранял Его.

– Кого именно?

– Зачем вам знать о плохом?

– Ну хорошо… Надеюсь, вы не очень расстроитесь, узнав, что прошло тысячу триста лет?

– Я подозревал.

– Но ведь человек не может прожить тринадцать веков! Как у вас получилось?

– Душа бессмертна. А тело… Мне позволили взять нынешнее, до срока, пока проклятие не избудется.

– Кто позволил?

– Вам не нужно знать.

– Ладно, оставим. Скажите, а где тот молодой человек, Ойген Реннер? Вы – это он?

– Нет. Я – это я. Мальчишка сейчас во мне. – Хаген положил ладонь на грудь, словно указывая нынешнее местонахождение Ойгена. – Он пока спит.

– Да что он несет? – яростно воскликнул Тимоти. – Это же… Чума на мою голову!

– Замолчите, господин О’Донован, – небрежно бросил доктор, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – И не встревайте, пока вас не попросят. Случай до невероятия интересный. Ничего подобного в мировой истории медицины доселе не отмечалось. Одно тело – две души… И это не вульгарное раздвоение личности, это действительно… Хаген? Хаген, что с вами?

Вернувшийся из глубочайшего омута времени человек захрипел, повалился набок, вскрикнул… Доктор, выматерившись так, что позавидовали бы самые запойные гамбургские докеры, отскочил и замер, наблюдая, как начало изменяться тело. Исчезала борода, она словно бы росла наоборот, внутрь подбородка; разглаживалась сеточка морщин вокруг глаз, кожа становилась гладкой и ровной, снова проступил белый шрам на скуле, в виде звездочки о трех лучах. Минуту спустя тело Ойгена Реннера вернулось к исходному состоянию – он не возвратил свои восемнадцать, но стал таким же, каким был недавним вечером. Сильный крепкий парень лет двадцати пяти. Все-таки влияние обитавшей в Ойгене души древнего героя изрядно сказывалось на внешнем облике. В сознание он так и не пришел, хотя Шпилер вновь употребил непременный нашатырь.

Монброн и Тимоти наблюдали за происходящим, затаив дыхание и не смея пошевелиться. Робер даже перестал всхлипывать.

– Кажется, мы попали в легенду, – наконец изрек доктор Шпилер и тяжко вздохнул.

– Не попали, а влипли. – уточнил прагматичный Тим. – И не в легенду, а в историю. Робер, утри сопли и рассказывай, что с тобой приключилось. Коротко и четко. Снова заревешь – врежу!

Монброн рассказал. Про светящийся шарик тумана, про жутковатую смерть послушника, про Хагена. Собственно, чего тут было рассказывать?

– Тимоти, давай-ка переложим нашего… э… Хагена на постель, – сказал доктор. – Уверен, утром он сам проснется. А засим прогуляемся во двор, проверим истинность повествования достопочтенного мсье Монброна.

– Не оставляйте меня одного! – со слезами на глазах взмолился Робер. – Честное слово, я боюсь! И вообще туда идти опасно! Вдруг Оно нападет на вас? Прекрасно, будет пара новых трупов без сердец! Идите!

– Ничего подобного, – с непонятной уверенностью сказал Шпилер, поправляя подушку под головой Ойгена. Тимоти с готовностью одевался. – Пожелай это… будем называть его «Нечто», расправиться с нами, оно давно бы это проделало. Имелась масса возможностей. На берегу, в аббатстве. Существо не нападает на нас, хотя, казалось бы, мы первейшие кандидаты на обретение проклятия Фафнира. Загадка, право. И мы этим воспользуемся. Поглядим на Нечто вблизи, если, конечно, оно не отправилось искать жертвы за стенами аббатства.

– А как же я? – снова вскричал до смерти испуганный Робер. – Я пойду с вами!

– Не пойдешь, – отрезал Тим. – Док, дайте малышу свой волшебный порошочек. От которого спят и видят красивые сны.

Шпилер согласно моргнул, полез в саквояж и едва не насильно скормил Монброну новую дозу опийного порошка. Тот почти мгновенно осоловел.

– Знаете, док, – заметил Тимоти, швыряя револьвер в кобуру. – Если эта поганая штуковина сюда заберется, Ойген наверняка защитит нашего Монбрончика… Так мне кажется.

– Не исключено, – согласился Шпилер. – Нам следует немедленно отыскать лорда Вулси, мистера Роу и аббата. Мы обязаны им рассказать. Это уже не просто чертовщина, попомни мои слова, Тимоти. Это гораздо хуже.

Ночь вошла в самую темную свою половину, когда заходит луна, а рассвет пока не нарождается. Небо, конечно, звездное, только далеко на западе едва светятся перистые облака, однако зрению человека без помощи фонаря сейчас невозможно разобрать даже валяющийся посреди дороги валун. Этот факт и учел мистер О’Донован, прихватив новейшее американское изобретение – карманный электрический фонарик, работающий на химической реакции кислоты со щелочью.

Узкий лучик пошарил по обширному монастырскому двору. Тим тотчас схватил доктора за рукав.

– Мистер Шпилер, слышите? В конюшне лошади беспокоятся! Значит, тварь рядышком.

– Да, я знаю, – шепотом ответил доктор, вслушиваясь в тихое хрипение и стоны лошадей. – Животные гораздо острее чувствуют присутствие… того, что обычно называется нечистой силой. Извини, Тим, но мне кажется, будто наше Нечто не совсем нечистая сила.

– Это как так?

– Он было рождено еще до появления христианства. Вероятно, это некий… э… реликт языческой эпохи. Ему решительно плевать на святую воду или молитвы. Оно просто не знает и не понимает, что это такое. Я доходчиво выражаюсь?

– Угу. Глядите, вот и мертвяк, о котором говорил Робер. Точно, опять разорван.

– Да, разорван изнутри, а не снаружи, как мы сначала думали… Посвети фонариком. Любопытно, зачем Нечто забирает сердца людей?

– Может, жрет?

– Нет, здесь другая причина. Нам пока неясная. А самое плохое в том, что мы не представляем, как бороться с напастью. Хаген наверняка знает, однако расспросить его в скором времени не получится. Идем дальше. Где дормиторий, куда отнесли сокровища?

– Вон тот домище, за церковью. Осторожно, док, не споткнитесь.

– Спасибо, Тим.

Дверь в подвал отыскали не сразу. На стук никто не отозвался. Значит, Джералд и святой отец вкупе с археологом ушли в главное здание, где находились покои аббата и комнаты для гостей. Интересно, почему никто не встретился по дороге и ученая троица не подняла шум, увидев мертвого монаха, валяющегося посреди двора?

– Окошко горит, – Тимоти ткнул пальцем на обиталище его высокопреподобия. – Наверняка яйцеголовые там, вино трескают на радостях.

– Ох, Тимоти, ваш английский язык совсем не похож на то наречие, которое я изучал в Гейдельберге. В Америке все так выражаются?

О’Донован прыснул со смеху:

– Я, между прочим, в Далласе считаюсь парнем культурным. В Англии учился, не в Гарварде каком-то. Двинулись, док. Накроем их с поличным и порадуем новостями.

Быстрым, немного нервным, шагом отправились обратно. Круглое пятно электрического света скользило по изъеденным временем и дождями каменным плитам, покрывавшим двор.

– А ну, назад! – Тим бесцеремонно ухватил доктора за шиворот и толкнул в чернющую тень ниши в стене храма. Фонарик погас. – Гляньте, вот и наш дружок. Скучает, наверное, без человеческого общества. С-сволочь…

Нечто вполне непринужденно порхало неподалеку от запертых ворот монастыря примерно на высоте человеческого роста. Золотистый сгусток теперь не напоминал шарик или хвост кометы, а постоянно принимал самые разнообразные вычурные формы. И оно разговаривало. Как обычно, само с собой.

Звучал благородный, медленный шепот, будто седовласый философ решил вечером, у камелька, повторить ученые тезисы, пришедшие в голову за минувший день. Никакой угрозы, одно спокойствие, обстоятельность и тысячелетняя мудрость, совокупно выраженные в сплетении шипяще-гортанных звуков, складывающихся в обстоятельно-неторопливую, уверенную речь.

– И все-таки, что же оно такое? – непроизвольно прошептал доктор, притискиваемый сильной рукой Тима к бугристой стене. – Слово «проклятие» чересчур расплывчато… Проклятие нематериально, понимаешь, Тимоти? Это просто произнесенное слово. А эта вещь имеет сущность. Непонятную, загадочную, опасную, но все же сущность!

Упомянутая сущность вдруг замерла, будто прислушиваясь, и, безошибочно определив направление, медленно поплыла к церкви.

– Эх, накликали, док! – выдохнул Тим. – Похоже, каюк. А мне моего сердца жалко!

– Может, не заметит?

– Уже заметило!

Револьвер в руке техасца угрожающе клацнул.

Оно повисло в пяти шагах от ниши, в которой скрывались двое людей. Раздулось почти вдвое, обрело лучики в виде темно-красных тоненьких молний и наконец-то заткнулось. Отсутствие перешептывания доктор принял за дурной знак и быстро произнес про себя: «Слово Божие и Лютера учение не потерпят никогда крушения… Отче наш, сущий на небесах…»

Тимоти, как ирландец-католик, сделал нечто похожее: быстро перекрестил бестелесную тварь правой ладонью, в которой был зажат револьвер.

Никакой реакции. Нечто явно не понимало, что и зачем делают смертные.

И вдруг оно начало обретать форму. Сияние померкло, искры погасли, золотой туман опустился на гранитные плиты, начал темнеть и облекаться темной плотью.

Вскоре перед доктором Шпилером и Тимоти стояло некое существо крайне невысокого роста, фигурой отдаленно напоминавшее человека.

– Пресвятая Дева… – только и выдохнул американец. – Док, он хочет говорить! Пусть мне отрежут руку, но он хочет говорить с нами!

– Фонарик! – шикнул доктор. – Посвети! Невероятно!

Воистину невероятно. В слабом свете фонарика обозначился силуэт твари, высотой едва достигающей обычному человеку пояса. О таком можно сказать: «поперек себя шире». Нет, оно было не толстое, а именно широкое. Ширина плеч вполне соотносилась с ростом существа – низенький, фантастически коренастый, в темно-зеленой одежде, с густой черной бородищей до пупа, в руках тяжеленный двулезвийный топор-лабрис, на седоватых волосах невообразимый колпак, украшенный неведомым золотым символом, – пылающий древнескандинавский корабль-дракар. Глазки маленькие, глубоко запавшие и холодные-холодные, как две светло-голубые льдинки.

Невзирая на лилипутский рост, существо выглядело не просто сильным, а именно могучим. И очень чужим. Чужеродным нашему миру. Пришедшим из далей, о которых не ведает ни единое человеческое существо.

– Эк хейтир Альбрих-двергр! – низким басом сообщила тварь. – Хверр мер и моти? Гюлль ок сильбр Фафнири эй ми![7]

– Это он о чем? – заикнулся Тимоти.

– Не знаю… – вздрогнул доктор. – Какой-то древнегерманский язык. Он чего-то от нас хочет…

– Знаю, чего именно! – шикнул Тим. Техасец мгновенным движением вскинул револьвер и аккуратно всадил все шесть пуль в существо, стоящее перед ним. Полетели клочки зеленой одежды, брызнули капельки темной, почти черной крови, но карлик не пошатнулся. В необъятной груди зияли кровоточащие рваные дыры, но он остался неколебим, будто скала.

Опустил топор навершием к земле. Низко молвил:

– Скаль Фафнири тета гримлига гьялга[8]…

И мгновенно пропал, заместившись облачком золотого тумана. Оно взмыло вверх, незаметно растворившись в звездно-черном небе.

– Он испугался, – неуклюже пытаясь бодриться, пошутил Тимоти, перезаряжая барабан револьвера. – Док, что это было?

– Не знаю… – Шпилер, пытаясь не свалиться с ног, облокотился спиной о древние храмовые стены. – Я уловил в речи существа только одно знакомое слово: «Фафнир». Проклятущий дракон каким-то невероятным образом преследует нас. Через тысячелетия. Боже, я всегда пытался быть материалистом, даже сочинения господина Энгельса читал…

– Идем домой, к Джералду, – похоже, происшествие с бородатым карликом Альбрихом не произвело на техасца особого впечатления. – Это уже не шутки. И не конкуренты из Айовы или Небраски. Теперь с нами конкурирует кое-кто посерьезнее живых и загребущих ребят, намеревающихся прибрать к рукам наше золото. И нам придется бороться с этим. Кто как хочет, а заработанного своим трудом я никому не отдам. Бодрее, док. Мы живы и здоровы, а это главное.

Живы были не все. В коридоре, ведущем к гостевым комнатам, Тимоти и доктор Шпилер нашли мертвеца.

Уолтера Роу.

Под лопаткой археолога глубоко сидело тяжелое навершие копья. Острие, входившее в число драгоценных рейнских находок. Длинное, с полторы ладони, покрытое полустершейся позолотой, треугольное оконечье.

Лезвие вошло точно в то место, где на спине мистера Роу находилось коричневое родимое пятно в виде древесного листа.

* * *

Преподобный аббат, оставив Джералда размышлять над непонятными и несколько угрожающими словами о некоем «заговоре», отошел к книжным полкам, сдвинул в сторону несколько громадных фолиантов, пошарил по стенной панели и, когда тайник раскрылся, извлек на свет солидную папку черной кожи на застежках.

Принес, положил на стол. Аккуратно щелкнул замочками, раскрыл. Лорд Вулси, невольно заинтересовавшись, вытянул шею.

Внутри находились исписанные латиницей темные, обтрепанные по краям пергаментные листы, переложенные тончайшей вощеной папиросной бумагой. Выглядели рукописи представительно и древне.

– Документы Беранже Соньера, – с невероятной горделивостью провозгласил отец Теодор. – Сорок семь пергаментов, способных перевернуть мир. Величайшая тайна как Римско-католической церкви так и династии Меровингов. Изволите взглянуть, милорд?

– Если это такой уж невероятный секрет, то как бумаги попали к вам, любопытно? – проворчал Джералд, принимая папку из рук аббата. – Насколько я могу разобрать, написано на латыни. Вульгата, правильно?

– Именно, – отец Теодор осклабился в бульдожьей улыбке. – Некоторые документы на латыни, часть – на готском.

– Готском? – вздернул брови лорд Вулси. – На языке древних германцев никто не разговаривает уже полторы тысячи лет! Согласен, язык сохранился благодаря епископу Ульфиле, переведшему Евангелие на родное наречие, но взяться за расшифровку манускриптов могут только опытные и знающие палеографы.

– У нас, – аббат подчеркнул голосом эти слова, – найдутся прекрасные специалисты в области палеографии. Почему вы не спрашиваете, о чем повествуют сии загадочные строки?

– И о чем же?

– Летопись. Достаточно подробная летопись последних Меровингов. К сему же некоторые, весьма предосудительные с точки зрения Церкви, семейные предания. Несколько отрывков из Библии, в частности рассказ евангелиста Иоанна о приходе Христа в Вифанию, к сестре Лазаря и притча о сорванных в субботу колосьях. Добавим переписанные, однако весьма достоверные, воспоминания некоего Хильдебера, короля Бургундии.

– Гизельхера? – Джералд едва не поперхнулся собственной слюной. – Младшего из трех братьев-королей, владевших кладом?

– Именно, милорд. Вот и ответ на терзавшие вас вопросы. Хильдебер нарушил клятву и оставил потомкам краткое изложение истории с Зигфридом Нидерландским и кладом Фафнира. В своем видении, понятно. И эта точка зрения разнится с мнением автора «Песни о Нибелунгах». Впрочем, это малозначащие детали. Он точно указал, где и при каких обстоятельствах мажордом Хаген спрятал сокровища. Процитировать?

У лорда Вулси загорелись глаза. Вот, оказывается, как обстоит дело! Неприятно одно: аббат безо всяких угрызений совести использовал компанию молодых романтиков в своих, пока неясных, целях.

Отец Теодор вынул один из пергаментов, порылся в складках широкого одеяния, извлек пенсне, водрузил его на картофелеобразный нос, вчитался и начал медленно переводить с латинского:

– «Верный слуга наш Хаген, братья наши Гуннар с Геберихом…» – его высокопреподобие взглянул на Джералда поверх стекол пенсне и пояснил: – Это настоящие имена Гунтера и Гернота, старших. Слушайте дальше: «…с Геберихом и я с ними, слуга Господень Хильдебер, правнук славнейшего Хлодвига, тем порешили: удалить из престольного бурга нашего Вормса диаволово семя и сокрыть его от людей в водах Рейна, там, где омут Вотана. Пускай же древнепочитаемые духи сами хранят проклятие от широкого мира, и да будет по нашему решению, христианских владык Бургундии. Хаген же, достославный мажордом наш, вызвался, поклявшись на алтаре, вечно охранять злобного Духа с мечом и щитом, освященных в сем же храме…» Вот и все. Точное указание на нахождение клада в наличии, остальное – дело логического осмысления и недолгих поисков по архивам.

– Два вопроса! – поднял палец к потолку лорд Вулси. – Я согласен, что топоним «омут Вотана» можно было отыскать в старинных рукописях или церковных хрониках и вычислить его точное местонахождение. Так? – Монах кивнул, а Джералд продолжил: – Но что значит решение Хагена «вечно охранять духа»? Не понимаю.

– Тогда не изжилось множество языческих традиций, – развел руками отец Теодор. – Сикамбры были христианами более номинально, нежели всерьез – сами слышали, они доверили проклятие под охрану Вотана-Одина, а следовательно верили, что древний языческий бог сможет защитить от злого духа, заключенного в сокровищах. Видимо, Хаген совершил ритуальное самоубийство и его похоронили в реке там же, где спрятали клад. Простое объяснение, не правда ли?

– Хаген… – у Джералда глаза на лоб полезли. – Теперь ясно!

– И что же вам ясно?

– Неважно. Вернемся к делу. Простите, преподобный, если я вас обижу, но мне кажется, что вы просто-напросто меня использовали, ничего не объясняя, только указав на клад. Мне это обидно. Объяснитесь.

– Уже полчаса объясняюсь, – скривился отец Теодор. – Неужели вам доселе не пришло в голову, что охота за сокровищами Нибелунгов была организована не просто ради археологического интереса? Клад принадлежит Меровингам, и мы обязаны вернуть его истинным владельцам.

– Но они же вымерли! Династия погибла! О чем вы говорите, преподобный отец? Я окончательно запутался.

– Что ж, начну опять же издалека. Последний великий король из династии Меровингов, Дагобер Второй, женился в 676 году на принцессе из рода вестготов, Гизелле из Разеса или Редэ – это древнее графство на юге Франции, от Тулузы миль тридцать-сорок вверх по реке Арьеж, через горы. Гизелла родила ему долгожданного сына, которого назвали Сигиберт, а сам Дагобер оказался неплохим правителем, хотя, может, излишне суровым. На первое место Дагобер ставил дела своего королевства, заботы Церкви его не интересовали. Он нарочно злил Римский престол – повышал налоги с монастырей, не допускал в страну проповедников, частенько вспоминал старых богов. Словно проверял, когда Церкви надоест прощать подобные выходки и его призовут к ответу… Через три года Дагобера, последнего по настоящему великого короля из рода Меровингов, не стало. Его убили на охоте по приказу его собственного мажордома д’Эристаля, и в тот же день истребили всю королевскую семью, жившую в крепости Стенэ – это в Арденнах, совсем недалеко отсюда, миль пятьдесят к северо-западу.

Отец Теодор перевел дыхание, отхлебнул немного вина и продолжил:

– Есть довольно точные свидетельства, что старшей дочери Дагобера удалось бежать из Стенэ вместе с преданными ей людьми и младшим сводным братом. Этот отряд пересек почти всю Францию и укрылся на родине королевы Гизеллы, в Разесе, как раз там, где ныне проживает упомянутый Беранже Соньер. Теперь понимаете, откуда в Ренн-ле-Шато появились летописи Меровингов? Дети Дагобера просто-напросто вывезли часть королевского архива, а когда стало совсем плохо, спрятали его в алтаре храма. Вам неинтересно, милорд?

– Отчего же, интересно, – вздохнул Джералд. – Но при чем здесь…

– Да при том! – рявкнул аббат. – Меровингов свергли незаконно! Хлодвиг заключил с Церковью вечный договор, а Церковь его предала – когда Меровинги стали не нужны, с согласия и благословения Рима от них избавились. Каролинги, Капетинги, Валуа, Бурбоны, да и все ныне правящие королевские и императорские дома в Европе – узурпаторы! Вы не читали этих документов в полном объеме, – отец Теодор метнул огненный взгляд на папку с пергаментами, – и не знаете самого главного! Да, надеюсь, и не узнаете никогда – слишком опасная тайна! Но я клянусь, у потомков Хлодвига права на власть не только законные, но и… И божественные! Вот так.

– Значит, потомки Дагобера выжили? И существуют в двадцатом веке? – поинтересовался лорд Вулси.

– Именно. Тогда, в конце первого тысячелетия, Меровинги обосновались в Разесе, став графами де Редэ. Приняли новое имя – Плантар, сиречь «буйно расцветший побег». Через династические браки добились титула герцогов Булонских. Самые знаменитые из них – Готфрид Булонский, тот самый, что взял Иерусалим во времена первого крестового похода, и его родной брат, первый король Иерусалимского королевства крестоносцев – Балдуин. Тогда они частично вернули власть… И создали организацию, тайную, разумеется. Цель – возвращение власти Меровингам. Им законно принадлежит трон Германии, ныне занятый безродными Гогенцоллернами, трон Франции, утерянный выродившимися Бурбонами во времена Революции, трон Англии, который ныне получили вылезшие из грязной канавы Готторпские князьки, трон Италии, засиженный этим напыщенным недоумком Виктором-Эммануилом…

– Мне кажется, святой отец, что вы несколько утомились. – прохладно сказал Джералд. – Вам стоит отдохнуть.

– Нет, я вполне здоров. Тише! – преподобный аббат прислушался и непонимающе взглянул на Вулси. – Кажется, выстрелы? Во дворе?

– Разве? Простите, но я не обратил внимания.

– Наверное, ослышался… Продолжим. Вы, милорд, столкнувшись с неведомым и непознанным, сразу отказываетесь в это поверить. «Если я чего-то не знаю, значит, этого не существует…» – аббат сокрушенно покачал головой. – Существует, еще как. Сионский Приорат, созданный Готфридом Булонским, пронес идею возрождения династии через полное тысячелетие. Мы копили силы, деньги, влияние… И вот – час настает. Скоро начнется война. Большая Европейская война, которую мы, собственно, и провоцируем, подталкивая державы к ссоре. Еще год, два, попомните… Схватка начнется в 1914 или 1915 годах, готов душу заложить. Мы поддерживаем социалистов, способных пошатнуть прогнившие столпы старых держав, даем деньги террористам, подтачиваем устои веры…

– И это говорит иезуит! – поразился милорд. – Вы просто безумец! Чем вам Церковь-то не угодила?

– Официальный Рим даже не хочет вспоминать о нарушении слова, данного Хлодвигу. После войны, когда вернутся древние короли, когда Европа станет единым государством, от Кёнигсберга до Лиссабона, мы перетряхнем и Ватикан. По меньшей мере, заставим извиниться и признать древнюю ошибку.

– Хорошо, хорошо, согласен, – лорд Вулси неожиданно понял, что имеет дело с натуральнейшим душевнобольным. – А клад-то вам зачем понадобился? Как символ?

– И как оружие. Проклятие Фафнира – это не пушки, не винтовки и не дредноуты. Это реально существующая мистическая сила, способная заставить бояться нас. В кладе заключено нечто… неизвестное современному человечеству. Хильдебер не рассказывает в летописи, в чем истинная суть проклятия, но мы знаем насколько оно действенно и разрушительно. Если потребуется – Приорат обрушит его на головы неспособных покориться новому порядку.

– Вы умеете управлять проклятием? Но как?

– Нет, пока Сионский Приорат не знает, как обуздать демона. Однако мы обязательно узнаем. Собственно, это и не демон вовсе – вероятно, некая магнетическая субстанция, наподобие шаровой молнии. Отмечу особо: разумная субстанция. Пока чудовище только просыпается, наслаждается мелкими шалостями, которые вы наблюдали… Копит силу, чтобы вырваться на свободу. Полагаю, эдакая сложная эзотерика вам малоинтересна.

Аббат умолк на минуту, а потом хитро подмигнул, сказав:

– Кстати, мое участие в Ордене Иисуса – только лишь видимость. По убеждениям я не иезуит, я стою на древнем фундаменте Приората, основанного Готфридом, наследником Хлодвига. Зато черная сутана Ордена дает возможность получить ценнейшие сведения… Вот и бумаги Беранже Соньера оказались в моей библиотеке благодаря обширным и дружеским связям в Церкви. Попади манускрипты в излишне фанатичные или неосторожные руки, их бы уничтожили незамедлительно. Слишком уж горячий огонь пылает на этих пергаментах. Вы мне верите?

– Верить? – чуть более напряженно, нежели следовало, усмехнулся Джералд. – Всегда существовало множество слухов о неких тайных и исключительно могущественных организациях. Тамплиеры, розенкрейцеры, франкмасоны… А на поверку все оказывалось чепухой. Однако историю вы рассказали презанятнейшую – эдакий секретный орден, существующий тысячу лет; заговор, опутавший если не весь мир, то уж Европу точно. Позволите несколько возражений?

Аббат картинно вздернул густые брови и наклонил голову.

– Если булонцы, Лотаринги, Плантары и прочая орда наследников Хлодвига действительно имели все права на престол, то отчего же близкие и дальние родственники «первых королей» хлопали, pardon, ушами вплоть до 1912 года? Неужели раньше ничего не выходило? За десять веков? Простите, но такое утверждение меня смешит. Далее. Если Сионский Приорат располагает огромными средствами, то почему вы прибегли к нашей помощи в разыскании «мистического оружия» в виде проклятия Фафнира?

– Чтобы не привлекать к себе внимания, – спокойно ответил отец Теодор. – Даже если бы сведения об этой затее просочились в газеты, то все выглядело бы как личная инициатива шайки молодых искателей приключений. А насчет десяти веков… Попытки были, и не всегда неудачные. Английская династия Плантагенетов, царствовавшая с 1113 по 1377 год, если говорить строго – Меровинги, ведущие прямое наследное родословие через Плантаров и Плантавелей. Заметили сходство имен? А Ричард Львиное Сердце – ваш национальный герой – самый настоящий потомок Хлодвига и по отцу, и по матери, великой герцогине Аквитанской Элеоноре де Пуату. Другой пример. Герцоги Лотарингские – помните Гизов? – едва не отобрали трон у Валуа, но Генрих III Французский нанес удар первым, почти полностью вырезав семейство Лотарингов.

– Забавно. И это все?

– Отнюдь. К идее всеобъемлющего заговора Приорат пришел лет пятьдесят назад, мы выжидали подходящего политического момента, чтобы начать смуту – и вот он, как на ладони. Созданы военные союзы крупнейших держав, Антанта косо смотрит на Германию и Австро-Венгрию, споры из-за колоний, трудности на Балканах, Япония жаждет расширить империю за счет малонаселенных территорий России и Китая; русский царь не прочь вернуть Константинополь и проливы, что означает войну с Турцией. Перечислять можно до бесконечности… Достаточно единственной искры, чтобы пожар разгорелся. И кресалом по кремню ударим мы. Остальное нетрудно. Война всегда приносит нестабильность, смуту. А возникшую смуту достаточно направить в нужное русло, дать толпе необходимых вождей и… И все. Европа наша.

– Что же вы требуете от меня? Отдать вам клад? И забыть об этой истории? А мои компаньоны? От них не откупишься, денег хватает у каждого, они жаждут славы. И не откажутся от нее ради призрачного и несколько абсурдного счастья видеть на престолах Европы представителей забытой династии.

– Присоединяйтесь к нам, – запросто сказал аббат. – Высших должностей в Приорате вы, естественно, не получите, однако со временем… Знаете, как притягательна власть? К тому же у вас перед Сионским Приоратом имеются несомненные заслуги – сокровище Меровингов. Драгоценности Хильдебера и Хагена вернули вы.

– Надо давать страшные клятвы на крови, проходить обряд посвящения? – откровенно рассмеялся Джералд. – Фи, ваше высокопреподобие, эта шутка перестала быть забавной.

– А это вовсе и не шутка, – вдруг помрачнел отец Теодор и хищно подался вперед. – Это правда. Настоящая. Вы сейчас услышали тайну, которую люди хранили почти десять столетий. И не представляете, с какой мощной и разветвленной организацией столкнулись. Итак, ваше решение?

– Решение простое, – ответил Джералд. – Пойду спать. Завтра надо ехать в город, выуживать паспорта у полицейских. Спокойной ночи, отец Теодор. Благодарю за интереснейшее повествование.

– Сидеть, – тихо и очень угрожающе рыкнул аббат, когда лорд Вулси сделал движение подняться с кресла. – Или вы с нами, или никто из вас не выйдет завтра из аббатства.

Джералд замер. Самые страшные и реальные угрозы произносятся именно таким, спокойным и бесстрастным тоном. Только слабые и неуверенные в себе люди кричат и потрясают руками.

«Он хочет забрать драгоценности себе, – мгновенно понял Джералд. – Какой там Сионский Приорат – бред и выдумки! Дело обстоит гораздо проще и вульгарнее. Вот негодяй! Как прикажете себя вести в подобной ситуации?»

– Давайте договоримся миром, – неторопливо проговорил англичанин. – Если вам нужны сокровища, забирайте половину и на том расстанемся. Не ожидал, признаться…

Аббат, не меняя выражения жабьего лица, коснулся колокольчика, стоявшего у края стола.

Три монаха, высоких и широкоплечих, явились на зов тотчас. Один остался у двери, два других быстро переместились по комнате, остановившись за спинкой кресла лорда Вулси. Джералд учуял легкий запах хлороформа. Этого еще не хватало! У благочестивой братии, оказывается, опасные намерения!

– Я никогда не предлагаю дважды, – с расстановкой сказал отец Теодор, поглядывая куда-то в сторону от незадачливого гостя. – Но для вас сделаю исключение. Вы согласны отправиться по пути, который я вам предложил?

Джералд вспомнил несколько самых вычурных техасских идиом, которыми обычно злоупотреблял невоспитанный Тимоти, и громко угостил ими господина аббата. Подействовало. Его высокопреподобие кашлянул и легонько кивнул своим головорезам со словами:

– В колодец… Остальных тоже. И быстро!

Лорд Вулси рванулся вперед, но его сразу сграбастали за плечи сзади, бросили в кресло, и рука одного из святых братьев прижала к лицу англичанина воняющую хлороформом тряпицу. Джералд попробовал извернуться, на несколько мгновений сбросил ладонь неприятеля, повалил набок кресло, но тотчас получил сильнейший удар носком сапога под грудину. Дыхание перехватило, боль была такая, что захотелось немедленно умереть, но…

Последнее, что успел прохрипеть Джералд, краем глаза заметив в дверном проеме знакомый силуэт, было:

– Стреляй! Стреляй…

И сознание милорда помрачилось.

* * *

Тимоти больше ничего не оставалось делать. Когда ты видишь, как мрачные и малопривлекательные святые братья с усердием пинают твоего друга, а третий монашек, стоящий по правую руку, выхватывает нечто крайне похожее на пистолет системы Маузера, срабатывает впитавшийся в кровь рефлекс.

А всего-то: решили заглянуть в кабинет преподобного отца и сообщить, что неизвестное чудище вовсю разгуливает по монастырю и безобразничает, как может, а один из концессионеров валяется в луже собственной крови в коридоре этажом ниже.

Тим не успел бы – монах со здоровенным «Маузером» опережал его на доли секунды. Спасибо доктору Шпилеру, свечек на тысячу долларов придется ставить! Доктор почти незаметным движением выбросил вперед правую руку, оконечье трости красного дерева задело ладонь черноризного стрелка и тяжелая пуля ушла в деревянную стенную панель, расщепив ее до пола.

Отныне Тимоти не церемонился – выстрел прямо в лицо, моментально превратившееся в жуткую кашу из крови и мелких косточек; ударом пули монаха отбрасывает к окну, он заваливается мешком и более не дергается. Два раза по два выстрела в остальных черных – как и положено, чуть ниже и правее грудной кости, там печень, крупные жилы… Папаша, отвоевав свое в Гражданскую войну на стороне конфедератов, утверждал, будто здесь одно из самых уязвимых мест и пулевая рана в печень смертельна на все существующие в природе проценты. Прав был старый Дугал О’Донован – оба монаха запнулись на полушаге, отшатнулись на спины и черными дроздами рухнули на дорогой ковер. Ни один даже не пикнул.

– Сиди, сука! – страшно заорал Тим, увидев движение со стороны его высокопреподобной сволочи. – Сидеть, сказал! Док, свяжите его!

– Чем?! – поразился слегка ошалевший от столь бурно развивающихся событий Шпилер.

– Снимите пояс с брюк! Ах, твари, а? Подумать только! Док, да вяжите же его! Руки, руки! Учти, батюшка, у меня в барабане последний патрон, и если шевельнешься – всажу в горло! А это больно и обидно. Усек?

По виду аббата, запястья которого начал неумело скручивать доктор, стало видно, что он усек. Лицо растерянное, однако не испуганное.

Тим присел рядом с застонавшим милордом и перевернул его на спину. Веки Джералда поднялись, явив слегка затуманенный взор каре-зеленых глаз.

– Джерри, ты как? Живой? Поднимайся! – Тимоти метнулся к столу, ухватил левой рукой графин с остатками вина и сунул его в дрожащие руки побитого милорда. – Выпей. До дна.

Джералд, будь он хоть трижды милордом, по-матросски выхлебал красный мускат из горлышка, оперся на руку Тимоти, встал и сразу опустился в креслице, предусмотрительно поставленное американцем на место. В голове было слегка мутно, однако лорд Вулси не успел вдохнуть достаточно паров хлороформа, чтобы ничего не соображать.

Связанный аббат гробово молчал, глядя в сторону окна. Его уродливая физиономия не выражала никаких эмоций.

Тимоти, полушепотом костеря «безруких докторишек», сорвал со шторы длинный скрученный шнур и начал покрепче приматывать отца Теодора к креслу. Шпилер, верный своей профессии, обошел тела трех слуг его высокопреподобия и только качал головой. Мертвы. Ворс цветного турецкого ковра впитывал темно-багровую кровь.

Отдышавшись, лорд Вулси требовательно взглянул на аббата.

– Сколько еще людей в монастыре? Отвечайте, святой отец, вы не в том положении, чтобы хранить философское безмолвие.

– Двое моих телохранителей в подвале, с сокровищами… – преспокойно ответил отец Теодор.

– Были, – отозвался Тимоти. – Их, наверняка, сожрала тварь. Мы стучались, никто не ответил. Свет не горит. Дальше?

– Еще шестеро монахов, не имеющих никакого отношения к нашему делу, в кельях. Там же три послушника. Главное здание, первый этаж, направо. Трое конюхов в странноприимном доме. Все.

– Небогатое хозяйство, – фыркнул Тимоти. – Джералд, что делаем?

Лорд Вулси подумал и, вспомнив противозаконные деяния славного предка-тезки времен Елизаветы Великой, приказал:

– Берем монастырь на абордаж. Всех согнать в одно место, запереть. Разрешаю стрелять в воздух и пугать здешних обитателей всеми имеющимися средствами. Только осторожнее, сейчас ночь, проклятие Фафнира действует…

– Да уж, видели, – выдохнул доктор Шпилер. – Вовсю действует. Нечто даже с нами соизволило побеседовать, только я не понял ни слова. На нас чудовище отчего-то не нападает.

– Вот как? Интересно… Тим, поднимай остальных. Мистера Роу отправь в дормиторий, пусть укладывает драгоценности. На рассвете мы уезжаем.

– Нет больше мистера Роу. Убит. Мы нашли тело возле наших комнат.

– Что-о?? – Джералд приоткрыл рот и очень нехорошо посмотрел на отца Теодора. – Значит, ваше высокопреподобие изначально не изволили шутить? Тим, дай мне пистолет!

– Если ваш коллега умер, в этом нет моей вины, – размеренно, безо всякого трепета, ответил аббат. – Я ничего подобного не приказывал, а самодеятельность со стороны моих… моих подчиненных исключена. Возможно, проклятие?

– Какое проклятие?!! – в полный голос заорал взбешенный Тимоти, размахивая револьвером. – Никакое проклятие не может всадить в спину человека копейный наконечник! Ну, дерьмо собачье, тебе и за это ответить придется….

– Тим, уймись, – поднял голос милорд. – Я посмотрю сам. Итак, план прежний – поднимаем «Веселого Роджера», аббатство – на абордаж. А с преподобным отцом ничего до утра не произойдет, если он посидит в одиночестве. Тимоти, ты его крепко привязал?

– Обижаешь…

– Отлично. Идем пиратствовать. Монброна не будить, слишком нервный, еще не выдержит столь злодейского покушения на Святую мать Церковь. Добрых сновидений, отец Теодор.

Джералд вдруг запнулся на пороге, оглянулся, прошел к столику, взял в руки папку с манускриптами, тщательно застегнул на все замочки и обратился к аббату:

– По праву победителя, я могу взять виру. Полагаю, документы кюре Беранже Соньера принесут больше пользы в моих руках, нежели в ваших. И скажите спасибо за то, что остались живы в этой отвратительной переделке, спровоцированной отнюдь не мною. Честь имею, монсеньор.

Лорд Вулси плотно затворил дверь кабинета, запер, ключ положил в кармашек жилета, и отправился вниз. Своими глазами увидеть, что произошло с мистером Уолтером Роу.

Глава пятая

ОТСТУПЛЕНИЕ НА НЕПОДГОТОВЛЕННЫЕ ПОЗИЦИИ

Германская империя, город Вормс

29 марта 1912 года

– Мсье Монброна арестовали!

Сей тревожный возглас доктора Шпилера, два часа назад отбывшего вместе с Робером в полицейское управление Вормса, прервал весьма важный разговор. Тимоти и Джералд, обсуждавшие пути бегства с территории Германии, примолкнув, уставились на появившегося в дверях компаньона, а Ойген, простая душа, почесал в затылке и с глуповатым видом осведомился:

– За что?

– За умышленное убийство! Киссенбарт, чтоб его горячка скрутила, изволил «сделать надлежащие выводы»! Помните, позапрошлой ночью, когда тварь уничтожила буксир на реке? И труп, который ты, Тимоти, подтащил к берегу? Да, тело утонуло, но вот какая незадача: мертвеца зацепили рыбацкой сетью в пяти милях ниже по течению. Полицию, само собой, вызвали. На кого пало первое подозрение, сказать? Верно, на компанию подозрительных иностранцев, замешанных в аналогичном преступлении, третьего дня!

– Только этого нам сейчас не хватало… – побледнел лорд Вулси. – Полиция едет сюда? Боже, надо сейчас же убираться из гостиницы! Тим, Ойген, хватайте вещи!

– Успокойтесь, милорд, – Шпилер устало опустился на стул и оперся подбородком на набалдашник своей трости. – Робер не такая размазня, как вы предполагаете. У него хватило ума потребовать французского консула и отказаться отвечать на вопросы до его прибытия. Мсье Монброн нас не выдаст, по крайней мере в ближайшие часы.

– Рассказывайте, доктор, – потребовал глава концессии. – Подробно!

Подробности оказались таковы: в десять утра, после прибытия господ авантюристов в город, мсье Робера де Монброна незамедлительно отправили в полицию – требовать, возмущаться, заявлять о нагло попранных правах и недостойном обращении с подданными сопредельных и дружественных Кайзеррейху держав. Чего-чего, а общаться с чиновниками Робер умел преотлично – сын банкира, сам некоторое время трудился на нелегком банковском поприще старшим клерком, а потом и директором филиала (любящая маменька, мадам Жюстин де Монброн, решила, что дитя выросло и имеет право принять живейшее участие в семейном деле).

Доктор, как подданный Его императорского величества Вильгельма II, а так же человек законопослушный и благонамеренный, отправился вместе с Робером – наблюдать и давать советы: в Германии особая специфика, чиновничьи порядки в Рейхе построже, чем в насквозь коррумпированной Третьей Республике. По пути заглянули в коммерческий банк, где Монброн снял со счета весьма кругленькую сумму в золотых марках. Предполагалось, что без уголовно наказуемого деяния, официально именуемого «получением имперским чиновником незаконного вознаграждения за услуги, напрямую связанные с отправлением указанным чиновником служебных обязанностей», а в просторечии – взяткой, не обойтись.

Привыкший к германскому орднунгу доктор Шпилер повздыхал, но смирился, благо за последнюю ночь компания совершила столько наказуемых деяний, что в общей сложности хватило бы на добрую дюжину виселиц и пару сотен лет каторги. (Монброн, мирно проспавший до самого утра, к счастью, об этом не ведал.)

Робер ворвался в пропахшее сургучом и сапогами присутственное место, как Наполеон в Москву, всем своим видом излучая благородное негодование. Застращал нижних полицейских чинов гневными речами и иностранным акцентом, громко потребовал начальника и тотчас был препровожден к обер-фольгену Киссенбарту. Где и был взят, как говорится, «до окончательного выяснения».

Доктор Шпилер (коего наблюдательный сыщик почему-то не узнал) прикинулся обыкновенным просителем, устроил засаду в коридоре управления, где тривиально подслушал всю драматическую беседу, имевшую место в кабинете господина обер-фольгена. Беседа, натурально, шла на повышенных тонах: Киссенбарт кричал, что во вверенном его попечению округе никогда не совершалось столь омерзительных злодейств, что все улики свидетельствуют, а четыре растерзанных маниакальным убийцей трупа – это перебор даже для столичного города, не то что для провинциального Вормса.

Монброн пыжился и требовал доказательств. Закончилось дело известным образом – Робера задержали как «подозреваемого», а тот без обиняков (и вполне законно) возжелал узреть подле себя консула и адвоката. Чем, несомненно, оттянул время – французского консульства в Вормсе не имелось, ближайшее расположилось во Франкфурте, а это, ни много ни мало, в тридцати с лишним милях к северу.

Киссенбарт немедленно отправил нижнего чина на телеграф, извещать господ дипломатов о бедственном положении гражданина Французской республики, Робер же был препровожден в холодную. Судя по услышанным репликам полицейских, доктор понял, что Монброна вечером вкупе с остальными задержанными перевезут в городскую тюрьму, где таковой и будет пребывать до вышеописанного окончательного выяснения.

– Все! – схватился за голову Тимоти. – Мы по самую маковку в навозе! Соваться в полицию бесполезно – мигом заметут. Паспорта выручить не получится, следовательно, через границу не перейдешь… Да еще с нашим грузом. Хотите предложение?

– Пожалуйста, – бесцветно молвил Джералд. – Надеюсь, благоразумное?

– Благоразумнее некуда. Выкинуть к едрене фене сокровища обратно в Рейн, запомнить место и сматываться налегке через голландскую границу. Как задумка?

– Нечто подобное однажды уже проделывали, – фыркнул доктор, кивая на молчавшего Ойгена. – Вот этот молодой человек. Тысячу триста лет назад. Ничего более оригинального в голову не приходит? Зачем повторяться?

– Если вспоминать смерть несчастного мистера Роу, то можно сделать неутешительный вывод: нас навязчиво преследуют сплошные повторения истории, – грустно заметил лорд Вулси. – Не представляю, что делать дальше. Робера надо выручать, но как? А если мы его вытащим, то каким, интересно, образом, мы покинем город и страну? Не забудьте, вскоре могут прийти известия из монастыря и на нас устроят облаву по всем правилам. Тупик, господа.

– Монастырь… – проворчал Тим. – Старую паскуду аббата надо было одной-единственной пулей отправить в преисподнюю. Люцифер его давно ждет не дождется, аж рыдает от тоски… Сами оставили ищейкам роскошный след, а теперь раскаиваемся!

– Тимоти, здесь не Техас и не Мексика, – справедливо возразил Джералд. – Убивать можно только обороняясь. Думайте, джентльмены. Выход должен быть.

– Можно сказать? – застенчиво сказал Ойген. – Я в Вормсе полгода жил, кое-какие знакомства имеются. Не самые, конечно, благородные. Поговорить в гавани с ребятами, я там работал, некоторых знаю. За хорошие деньги могут помочь.

– А ну-ка излагай, что там с «ребятами»? – у Тимоти, имевшего порочную склонность к громким авантюрам, немедленно загорелись глаза. – Давай, не стесняйся. Мы в том положении, когда и милорды хватаются за соломинку, поданную клошаром.

Ойген излагал пятнадцать минут. После несколько сбивчивого, но в целом обстоятельного рассказа, Джералд и остальные твердо уяснили – внезапно явился проблеск надежды. И, само собой, вновь придется нарушать строгие законы Германской империи.

В половине второго пополудни из маленькой гостиницы «Людовик XIV», что стоит на углу Кайзерхоф и Байрен-штрассе вышли четверо. Высокий представительный господин в цилиндре и печальный молодой человек с тросточкой сразу взяли экипаж и приказали кучеру ехать к центру города. Двое других – рыжий верзила-иностранец в стетсоновской шляпе и простоватого вида коренастый парень – зашагали в сторону речной гавани Вормса.

* * *

Сражавшийся вместе с капитаном Френсисом Дрейком пращур нынешнего лорда Вулси мог бы гордиться далеким потомком. Наверное, сказывалась наследственность.

«Веселого Роджера» над аббатством, конечно, не водрузили за отсутствием такового символа в багаже, но молниеносный захват святой обители был проведен по всем правилам корсарского искусства. Джералд начал откровенно гордиться своей разудалой компанией – за несколько минут, располагая весьма малыми силами, концессионеры подавили незначительное сопротивление и вся территория небольшого монастыря перешла под временное управление милорда.

Тимоти не смог обойтись без ностальгического спектакля. Черный платок, укрывающий лицо до глаз, по револьверу в каждой руке, устрашающие вопли и предписанная Джералдом оглушительная стрельба в воздух: ни дать ни взять – Дикий Запад эпохи освоения. Знаменитые литераторы Джек Лондон или Марк Твен могли бы пролить слезу умиления, наблюдая, как гражданин самой свободной страны мира, при поддержке Ойгена (вооруженного большущим тесаком, позаимствованным с кухни) врывается в уютные кельи монахов, поднимая черноризцев от праведного сна, затем, едва не пинками, сгоняет их во двор, и далее в пустующую каменную конюшню. С конюхами, работавшими при аббатстве, вышло несколько посложнее – успели схватиться за ножи, однако после трех неприцельных выстрелов прямо под ноги, так чтобы щепочки у ступней взлетали, капитулировали и они.

Конюшня была избрана тюрьмой благодаря солидности постройки и толстым дубовым воротам, закрывавшимся снаружи на увесистый засов. Только высоко под потолком строения имелись отдушины, но пролезть через них взрослому человеку было невозможно – чересчур узкие. Таким образом все уцелевшие обитатели монастыря оказались изолированными от внешнего мира через пятнадцать минут после начала импровизированного штурма. Джералд, оценив результаты, сказал, что лично закажет для Тимоти медальку за героизм и решительность – надо лишь взять из клада самую красивую золотую монету, просверлить сверху дырочку и закрепить на орденском банте.

Кстати, о кладе. Нечто, если и находилось неподалеку, то в события предпочитало не вмешиваться, приняв роль пассивного наблюдателя. Золотой туман в обозримом радиусе не плавал, карлики с топорами не разгуливали, каких-либо иных проявлений действия нечистой силы пока не замечалось. Оно и к лучшему.

Ойгена вкупе с Тимоти оставили возле конюшни, со строжайшим приказом бдеть и охранять, а при появлении вероятного бестелесного противника незамедлительно уносить ноги и занимать оборону в цитадели – то есть в апартаментах аббата.

Джералд и доктор, убедившись, что до утра их никто не побеспокоит (по меньшей мере, никто из живых), направили стопы к гостевым комнатам – милорд настоятельно желал осмотреть место происшествия, приведшего к внезапной и загадочной кончине мистера Роу.

– Смерть была мгновенной, – с профессиональным равнодушием комментировал доктор Шпилер, когда они сидели на корточках возле начинающего коченеть трупа археолога. – Видите, удар нанесен слева от позвоночного столба, между четвертым и пятым ребрами. Поражено сердце… Ума не приложу, кому понадобилась убивать вашего коллегу? Аббату?

– Вряд ли, – помотал головой лорд Вулси, пристально рассматривая наконечник копья. – Отец Теодор, несомненно, безумен, однако здесь я склонен ему верить. Он сказал, будто не отдавал подобного приказа. Доктор, подайте, пожалуйста, ланцет из вашего саквояжа.

– Зачем? – не понял Шпилер. – Острие можно вынуть из тела просто руками. Давайте, я сделаю. Мне не привыкать.

– Разрежьте рубашку… – Джералд нахмурился, разглядев темное пятно под коркой запекшейся крови. Именно в середине отметины и торчало орудие убийства. – Да, благодарю. Надо бы обмыть его спину.

Доктор удивленно пожал плечами, но все же сходил в комнату, принес кувшин с водой и тряпочку, после чего аккуратно вынул наконечник копья, положив его на пол, и протер бледную кожу на спине мистера Роу.

– Вы читали «Песню о Нибелунгах»? – завороженно спросил Джералд, рассматривая нечто невероятное, открывшееся его глазам.

– Конечно, она входит в обязательный университетский курс. Признаться, мне нравится поэзия миннезингеров… Но в чем, собственно, дело?

– Посмотрите внимательно, господин Шпилер. На родимое пятно. Не вызывает никаких ассоциаций?

Шпилер всмотрелся, наморщил лоб, будто вспоминая, и внезапно опустился прямо на холодный каменный пол. На лбу выступили капли пота.

– Мистика… – только и произнес доктор.

– Да, иных слов не подберешь, – лорд Вулси вынул носовой платочек и нервно вытер губы. – Родимое пятно в форме древесного листа. Помните в «Песне»? Зигфрид стал неуязвимым, искупавшись в крови дракона Фафнира, но в тот момент на спину героя упал лист березы, оставив незащищенное место. Хаген разузнал у Кримхильды тайну Нидерландского короля и убил Зигфрида на охоте, поразив копьем именно туда, где оставалась кожа, которую не омыла драконья кровь. Поразительно…

– Может быть, простое совпадение? – вяло предположил доктор. – Всякое случается – вот во времена Французской революции родился ребенок с родимым пятном в виде фригийского колпака. Конвент во главе с Робеспьером посчитал это мистическим знаком и даровал мамаше удивительного дитяти пожизненную пенсию.

– Нет никаких совпадений, – Джералд растерянно посмотрел на Шпилера. – Дело в том, что по дороге в аббатство я и мистер Роу говорили о некоторых параллелях, делающих нашу компанию, сходной с персонажами «Песни о Нибелунгах». Уолтер сказал тогда, будто он считает себя Зигфридом, победившим дракона и отобравшим у него клад. Метафора, чисто умозрительное сравнение… «Фафнир» – это Рейн, хранивший сокровища. Я, Тим и Робер – три бургундских короля. Ойген, само собой разумеется, Хаген… Безумие какое-то!

– Ойген? – нахмурился доктор. – А вдруг… Вдруг это он убил? Если Ойген вообразил… впрочем нет, не вообразил, а стал Хагеном, то вывод напрашивается сам собой. Рассказать, что случилось после полуночи в нашей комнате? Теперь я твердо знаю, что Хаген, его душа, присутствует среди нас. Поверить трудно, почти невозможно, однако это правда, против которой не возразишь. Слушайте же…

Спустя полчаса Шпилер и лорд Вулси появились возле конюшни, где скучали Ойген и Тимоти. Милорд сжимал в руке узкий наконечник, испачканный подсохшей кровью.

– Монахи сидят тихо, чудище не появлялось, – довольно бодро отрапортовал Тим. – Дело к рассвету, джентльмены. Пора рвать когти.

– Подожди, – Джералд отстранил американца и подошел к Реннеру. – Ойген, тебе знакома эта вещица?

Австриец внимательно рассмотрел протянутое на ладони металлическое острие и решительно мотнул головой.

– Нет, сэр. Первый раз вижу.

– А тому… э… кто живет внутри тебя? – вмешался доктор. – Хагену? Ты можешь его спросить?

– Н-не знаю, – заикнулся Ойген, явно испугавшись упоминания о новообретенной второй половине души. – Он никогда не разговаривал со мной. Я его побаиваюсь, если честно.

– Попробуй спросить, – мягко сказал Джералд. – Пойми, это важно. Кто-то убил мистера Роу, и мы опасаемся, что Хаген…

– Да что вы, сударь! – Ойген возмутился настолько искренне, что стало ясно: врать он не может. – Я – и вдруг убить господина Роу? Столько времени вместе работали, он всегда был справедливым, деньжат подбрасывал! И вообще, разве можно?..

– Оставьте молодого человека в покое, – тяжело вздохнул доктор, тронув милорда за рукав. – Боюсь, загадку этой смерти мы не разрешим. Давайте лучше отнесем тело мистера Роу в церковь, не оставлять же его валяться в коридоре? А потом начнем собираться. До рассвета не более трех часов.

Так и сделали. Труп археолога положили в пустом темном храме перед алтарем, накрыли простыней, Тимоти наспех прочитал «Отче наш» и с тем короткое прощание закончилось. Мыслей обратиться в полицию или к иным властям ни у кого не возникло – смысл?

После храма всей компанией отправились к дормиторию вскрывать запертый изнутри подвал. Тимоти и здесь не сплоховал – взломать тяжелую старинную дверь возможным не представлялось, но вот прострелить замок… После пятого выстрела из реквизированного у мертвого монаха «Маузера» язычок замка вылетел и дверь распахнулась. Ударила густая волна застоявшегося трупного запаха.

– Зуб аббата даю, тварь развлекалась, – вслух высказал общую мысль Тимоти, осторожно заглядывая в мрачный тоннель уводящей в подвальные недра лестницы. – Может, она там, внизу засела?

– Так или иначе, мы от Фафнира не сбежим, пожелай он напасть, – здраво решил Джералд. – Ойген, будь добр, раздобудь в церкви свечей. Тим, фонарик с собой?

Американец молча похлопал ладонью по карману пиджака.

Когда объявились толстые, красно-белые наалтарные свечи, все четверо медленно отправились вниз. Только привычный к ароматам резекционных зал доктор пытался не морщиться, прочих же начало откровенно подташнивать – в подвале не просто смердело, а буквально вопияло к небесам.

Электрические лампочки разбиты все до единой. Столы опрокинуты. Мерцающее янтарным блеском золото и цветные камни вместе с украшениями свалены одной огромной кучей в углу. Сверху груда сокровищ примята, будто на ней кто-то сидел или лежал.

– Вот они, – прошептал доктор Шпилер, указывая на неопрятный ворох черных тряпок возле дальней стены. – Монахи. Я взгляну?

Джералд, прижимавший к носу надушенный шелковый платочек, молча кивнул. Немец забрал у ставшего неожиданно молчаливым Тима фонарик, обследовал мертвых и, вернувшись, сообщил:

– Я бы предположил, что людей убили не менее двух недель назад. Возможно, больше. Трупы обезображены до крайности, сердец, как и прежде, нет. По лицам словно механической бороной прошлись. Что-то мне здесь неуютно, господа. Давайте просто уедем. Немедленно.

– Нет, – твердо сказал лорд Вулси. – Если мы обрели это пресловутое проклятие, нам с ним и разбираться. Не хочу, чтобы по нашей вине страдали другие. Смертей и так предостаточно. Аббат говорил, будто проклятием можно как-то управлять…

– И вы, Джералд, ему поверили?

– Не знаю…

Решили не особо мудрствовать – подогнали к лестнице фургон (запрягал Тим, каковой был пребольно укушен за плечо очень недовольным жизнью и обстоятельствами першероном), загрузили внутрь пустой ящик, и начали перетаскивать наверх клад, сваливая драгоценности безо всякого порядка и пиетета. Через час Ойген заколотил крышку деревянной коробки, обшитой железными полосками, громадными двухдюймовыми гвоздями. Ящик неприятно смахивал на большой гроб.

Небо над аббатством начало сереть – ночь уходила дальше, на запад.

– Ойген, открывай ворота, – распоряжался лорд Вулси. – Тим, доктор, разбудите Робера и сделайте так, чтобы он ничего не знал о происшедшем. А я на минутку поднимусь наверх. Завершить спектакль.

Аббат Теодор, теперь слегка напоминавший куколку шелкопряда, пребывал там, где и положено – в кабинете, в низком кресле. На лице выражение недовольства, но не ярости.

– Оно убило еще троих, – едва войдя в комнату, оповестил преподобного Джералд. – Послушника и двоих ваших… братьев. Тех, что оставались в дормитории на ночь. Я, собственно, попрощаться.

– Прощайте, – коротко бросил аббат.

– Ничего не хотите сказать напоследок?

– Почему вы меня не убили?

– Это было бы подло.

– Мне жаль вас, милорд. Вы не представляете, с какой могучей силой вошли в соприкосновение. Я не про чудовище, проклятие Фафнира это так, малозначащие частности… Еще раз предлагаю – останьтесь. И давайте трудиться вместе. Приорат оценит вашу решительность.

– Нет, простите.

– Хорошо. Отправляйтесь. Только знайте – вашей жизни отмерен крайне недолгий срок. Посему попрошу не удивляться в случае фатальных неожиданностей.

– Благодарю за столь откровенное предупреждение, – церемонно и чуть издевательски поклонился лорд Вулси. – Вас я развязывать не стану. Все выжившие после этой ночи обитатели аббатства заперты в старой конюшне. Полагаю, сегодня-завтра в монастырь кто-нибудь наведается и освободит вас. И последнее. Что из сказанного вами минувшей ночью правда, а что – ложь?

– Это была истинная правда, – хладнокровно ответил преподобный. – Берегите манускрипты Беранже Соньера, если уж забрали. Надеюсь, их найдут на вашем трупе те, кто и должен найти.

Джералд возмущенно кашлянул, однако решил не ввязываться в ненужный обмен остротами и угрозами. Он просто вышел в коридор, запер дверь, а ключ вышвырнул в окно, в кусты сирени. На тонких ветвях набухали и распускались ярко-зеленые почки.

Экипаж, в котором зевал едва-едва проснувшийся Монброн и восседал доктор Шпилер, ожидал возле ворот. Там же громоздился фургон, взятый под опеку непременным Тимоти.

Ойген, обернувшись с козел коляски, тихо спросил:

– Едем, сэр?

– Да, едем. В Вормс. Дорогу помнишь?

Джералд не оборачивался. Серые стены аббатства навевали на милорда беспросветную тоску и неприятные мысли о ближайшем будущем.

И все-таки, сколько долей правды было в рассказе отца Теодора?

На коленях Джералда покоилась черная тяжелая папка. Вулси вдруг заметил, что на плотной коже вытиснен несколько необычный для ХХ века символ – три пчелы в геральдическом щите. Герб династии Меровингов.

* * *

Бойцовское настроение мсье Монброна сейчас поддерживали только уверенность в собственной правоте и надежда, что если не друзья, то хотя бы французский консул вытащат его из малоприятной переделки.

Дело близилось к вечеру, мерзкая вонючая камера, в которой содержалось еще трое арестованных (по мнению Робера – грязных отпетых негодяев), уже не представлялась последним кругом дантова ада: пообвыкся. Отпетые негодяи поглядывали на хорошо одетого иностранца с робким интересом и пытались завести разговор, однако Монброн сделал вид, что не знает немецкого языка. Находиться рядом с отбросами общества – небритые, в грубых промасленных куртках и дрянных картузах хамы! – Роберу претило до невозможности, но еще больше пугала грядущая перспектива оказаться в окружной тюрьме. Судя по разговорам отбросов, условия содержания там были гораздо хуже – камера на двадцать человек, никакой отдельной уборной, кормят два раза в день, и чем!.. Но гаже всего, по мнению утонченного банкирского сыночка, было то, что его сокамерники являлись не просто преступниками, а преступниками государственными – социалисты! Если не сказать хуже: последователи бредовых идей мсье Карла Маркса! Арестованы за подстрекательство докеров гавани к неповиновению властям. Ужасно, не правда ли?

Когда приедет консул, черт побери? Merde!

Урочный час пробил. Скрипнул ключ в замке и надзиратель в темно-синем, несколько поношенном кителе с серебряными пуговицами приказал выходить. В коридоре уже ждал Geleit[9], каковое слово Робер перевел как «охрана в пути».

Четверку горемык вежливо, но непреклонно, запихали в черную полицейскую карету, тесную и заплеванную. Слава Богу, хоть кандалы не одели! Монброн, впервые в жизни столкнувшийся лицом к лицу с грозной Немезидой, приуныл. Значит, дипломатические представители Третьей Республики появятся в Вормсе не раньше завтрашнего утра. А за ночь он нахватается в тюрьме вшей и заболеет брюшным тифом. Надо потребовать дать телеграмму маменьке, в Париж! Она приедет и запросто разрешит трудности, как обычно и случалось, – взятка начальнику управления или шефу полиции, дорогой подарок имперскому губернатору… Если дать много – они возьмут! Только редкие кретины наподобие Киссенбарта отказываются от денег.

При воспоминании об отвратительном обер-фольгене Робера перекосило. Он предлагал господину следователю целых пятьдесят рейхсмарок золотом, а тот поднял скандал! И, что немаловажно, отметил гнусное происшествие в протоколе, заодно вызвав свидетелей, способных подтвердить попытку господина Робера де Монброна подкупить должностное лицо.

Какая неосторожность! Мало того, что обвиняют в убийстве (нескольких убийствах! С невероятной жестокостью!!), так еще и мздоимствование… Как выкручиваться? Зря, вы, мсье ввязались в авантюру с кладом – номер в гостинице, пусть даже дешевой, гораздо лучше жестких и неудобных тюремных лежанок. Как они правильно называются? Ах да, кажется, нары…

Экипаж, на запятках коего стояли два унтер-офицера полиции, отбыл от управления в сторону окраины, туда, где находились разветвленные пути железной дороги, примыкавшие к главной линии от Страсбурга на Кобленц и Дюссельдорф. На камнях мостовой карету немного потряхивало, оборванцы в картузах угрюмо молчали, а Роберу хотелось заплакать. Неужели Джералд и Тимоти его бросили? А мистер Роу? Тим сказал утром, будто археолог уехал в город заранее, подготовить погрузку на пароход или арендовать железнодорожный вагон, чтобы добраться до границы. Бросили?! Нет, это было бы чересчур!

Как потом Робер ни пытался описывать свое избавление от доли каторжника на галерах, ничего не выходило. Слов не хватало! Настоящее приключение, в духе Жюля Верна или Стивенсона! Полицейская карета вдруг резко остановилась, снаружи донесся непонятный грохот, яростная ругань охранников, выстрелы, неистовое конское ржание, гортанные вопли на языке варваров-туземцев. Задняя дверь экипажа распахивается, в проем врываются яркие лучи предзакатного солнца, знакомая рука Тимоти хватает за ворот и выволакивает наружу. Рядом – невзрачный обшарпанный экипаж, в который тебя забрасывают едва ли не пинком, резкий щелчок бича, недовольный визг лошадей, пронзительный свист в два пальца…

…И бешеная гонка по узким улочкам, перевернутые лотки мелких торговцев, возмущенные возгласы бюргеров. Счастье, что не было никакой стрельбы. Монброн очухался только в тот момент, когда повозка, запряженная парой насквозь беспородных, однако быстрых на ногу каурых лошадок, вылетела к реке, пронеслась мимо длинных облупленных складов или пакгаузов, а каменная мостовая превратилась в ровный деревянный настил. Робер, осмотревшись, понял, что справа сидит незаменимый в острые моменты жизни Тимоти, слева – абсолютно неизвестный тип, внешне подозрительно смахивавший на обитателей покинутого узилища; на козлах еще один, такой же обтрепанный и непривлекательный.

– К-куда? – это был главный вопрос, который мучил Робера. – За нами погоня?

– Нет никакой погони, – хмурясь, серьезно ответил Тимоти, одновременно поглядывая назад. – Пока, по крайней мере. Сиди смирно, неудачник. Мы едем домой.

– Куда – домой? – икнул Монброн. – В Париж?

– Вот олух… Откуда я тебе здесь возьму Париж? Просто домой! Молчи.

Робер немедленно обиделся и замолчал.

Попетляв между пахнущими смолой и углем пакгаузами, экипаж остановился у самой набережной, возле причала, тянущегося на много сотен ярдов вправо и влево. Баржи, буксиры, небольшие пароходы, яхты стояли борт о борт в несколько рядов. Едва Тимоти вытряхнул Робера из повозки, лошади, подбадриваемые кнутом, снова взяли в галоп, и неожиданные спасители, не прощаясь, исчезли в неизведанных далях вормсской гавани.

– Бегом! – рявкнул Тим, увлекая за собой медлительного приятеля. – Не отставать, уши надеру! Сказано, бегом!

Ну, бегом так бегом. Через узкие сходни, какие-то дощатые мостки, замусоренные палубы низко сидящих в воде барж. Робер начал догадываться, как обстоят дела: американец уверенно вел его к довольно крупному речному катеру, стоявшему под полными парами. Густой масляный дым из узкой трубы, темный корпус с единственной белой полоской над ватерлинией, на кормовом флагштоке – черно-бело-красный тевтонский флажок, несколько припорошенный угольной пылью. Белая застекленная рубка.

Тимоти спрыгнул на палубу катера, носившего пышное наименование «Karl der GroЯe» – «Карл Великий», выведенное на корме готическими буквами, подал руку Монброну и взревел:

– Отваливаем! Парни, отваливаем, быстро!

Ойген, стоявший на баке, кивнул, сноровисто выбрал швартовочный линь, отбросил его, и…

И «Карл Великий», торжествующе пыхтя, медленно двинулся к середине реки, нацеливаясь к югу. Над седым Рейном взвизгнул гудок, оповестив великую реку, что сокровище древних королей покидает Вормс. Теперь уже навсегда.

* * *

– Такие организации называются умным словом «профсоюз». Доводилось слышать?

– Да, наверное… – неуверенно ответил Робер, прихлебывая крепчайший напиток, составленный наполовину из кофе, наполовину из бренди. – Я читал в «Монд» и «Фигаро». Это какие-то незаконные объединения рабочих.

– Эх, не жил ты в Америке! Короче, благодари за свободу и нынешнюю речную прогулку господ социалистов и мистера Реннера, – Тимоти неприлично ткнул пальцем в моментом засмущавшегося Ойгена.

Компания в полном составе собралась в единственной каюте «Карла Великого» подкреплять расшатанные нервы спиртным и праздновать счастливое избавление мсье Монброна от заточения. Говорить приходилось громко, ибо сразу за перегородкой громыхала и шипела паровая машина корабля.

– Социалистов? – уныло переспросил Робер. Он напрочь устал от неожиданностей и отнесся к этому сообщению Тима с философским спокойствием. – Много заплатили?

– Пятьсот марок. Не шуточки! Угораздило же тебя…

– Наш друг ни в чем не виноват, – вступился за Монброна лорд Вулси. – Отправься в полицию ты или я, результат был бы аналогичен. Тим, не мелочись, в конце концов, деньги не играют большой роли.

Доктор Шпилер кашлянул, тряхнув русоволосой головой:

– У вас, господа, это называется «мелочиться»? Пятьсот рейхсмарок – мой годовой доход, как врача с дипломом Гейдельберга. И то если очень повезет. Впрочем, оставим. Тимоти, может быть, опишешь, как прошло освобождение нашего графа Монте-Кристо?

– Нет, все с самого начала! – незамедлительно потребовал Робер. – Про корабль, социал-демократов и, наконец, про то, куда мы плывем! И почему с нами нет мистера Роу? Надеюсь, вы не забыли взять мои вещи из отеля?

Тим невнятно прошептал в адрес компаньона несколько словечек, имевших отчетливый биологический подтекст, отвесил Роберу легкий подзатыльник, но все-таки пустился в объяснения.

Прежние знакомства Ойгена Реннера, всю прошлую навигацию трудившегося подсобным рабочим в порту Вормса, оказались не просто полезными, а спасительными. Ойген привел Тима в гавань, быстро нашел кого-то из старых знакомых, а спустя полчаса мистер О’Донован предстал перед очами усатого пожилого дядьки, имевшего вес в здешнем профсоюзе. Проблема была изложена с техасской деловой краткостью.

Надо:

Первое – вытащить из тюрьмы влипшего приятеля.

Второе – срочно требуется небольшой, но достаточно быстрый пароход.

Третье – если таковой пароход будет предоставлен, необходимо доставить на борт как названного приятеля, так и груз, в виде большого деревянного ящика. Ящик очень тяжелый.

Сколько?

За все услуги ничуть не удивившийся просьбам иностранца усач стребовал пятьсот марок, причем деньги – вперед. И никаких ассигнаций, только золото. Пароход будет. Не «Лузитания», конечно, и не «Олимпик», но семь узлов[10] по реке против течения выдаст. С грузом – никаких проблем. Укажете местонахождение и дадите сопровождающего – доставим на борт в любое время. Сложнее с заключенным… В данном случае необходимы деликатный подход и осмотрительность. Будут перевозить из полицейского управления в окружную тюрьму? Прекрасно, Mein Herr, это значительно упрощает положение! Однако, вы понимаете, придется обращаться к людям, для которых закон – пустая бумажка, и которым, в случае провала, потребуются хорошие адвокаты. Вы обеспечите?

Тимоти, подивившись деловой хватке социалиста, сказал, что обеспечит все необходимое без промедления. Когда встречаемся?

Полтора часа спустя концессия вступила в права временной аренды над «Карлом Великим», переправила на судно «багаж» (эх, знали бы господа из профсоюза, что находится в ящике! Десять революций можно было бы организовать!), а Тимоти познакомился с четырьмя явившимися в гавань искателями удачи, коих в полицейских протоколах именуют гораздо проще и непригляднее. Как ни странно, искатели удачи прониклись к гостю из-за Атлантики суровой симпатией, ибо тот вызвался лично участвовать в запланированном действе, решив подставить под петлю и свою рыжую голову. План составили примитивный, но действенный: «В простоте – половина победы», как говаривал покойный император Наполеон Бонапарт.

– Парни точно знали маршрут, по которому поедет тюремный фургон, – неторопливо повествовал Тимоти, одновременно прикладываясь к горлышку бутылки. – Он всегда катается по одним и тем же улицам. Я, вместе с Гансом и Эрихом, поехал сзади, на пролетке. А другой Ганс и Адольф перекрыли самую тихую улочку неподалеку от тюрьмы перед самым носом полицейских. Телегой перегородили. Унтера, понятно, остановились. Смех один – охраны два человека и кучер!

– Кого-нибудь убили? – сокрушенно осведомился Робер, вспомнив выстрелы, звучавшие за стенками тюремной кареты.

– Одного я задел в бедро, полгодика похромает и снова бегать начнет. Другого приласкали дубинкой по черепушке. Ничего, отлежится. Кучер наложил в штаны и сбежал без дополнительных просьб. Вот и вся история. Просто, как бином Ньютона.

– Ты еще помнишь бином Ньютона со времен колледжа? – усмехнулся Джералд. – Тогда согласен, ты – гений.

– Но куда… – вновь завел старую песню Робер и отхватил новый подзатыльник.

– Ни-ку-да, – раздельно произнес Тимоти. – Пока никуда. Просто вверх по реке. Робер, ты как, отдохнул?

– Отдохнул, – насторожился Монброн, чувствуя подвох. – А что?

– Снимай сюртучок и беги в машинное, вместе с Ойгеном. Пошуруйте уголек. Команда на «Карле» маленькая – один капитан и один матрос, так что ваша помощь будет неоценимой.

– Но…

– И никаких «но»! Тебе полезно сбросить жирок. Живо!

Монброн в отчаянии посмотрел на Джералда и доктора, однако те не оказали никакой моральной поддержки, сделав вид, что пристально изучают содержимое жестяных кружек.

«Карл Великий» выбрался на фарватер Рейна и целеустремленно продвигался в сторону альпийских предгорий.

* * *

Бегство, которое осторожный в словах лорд Вулси предпочел именовать просто «отъездом», доселе не было четко спланировано – диспозицию вырабатывали наспех, не просчитывая различных вариантов и только предполагая, что неприятностей так или иначе не избежать.

Обсудили три возможных пути. Первый – вверх по реке, до Страсбурга. На время затеряться в городе. Джералд инкогнито сходит в британское консульство и отправит телеграмму в Лондон, в министерство иностранных дел – Форейн-офис давно являлся своеобразной вотчиной семейства Вулси. Отец Джералда, сэр Артур Слоу, в эпоху королевы Виктории служил по министерству полные тридцать лет, достиг должности начальника департамента Вест-Индии и статс-секретаря, да и сам милорд (до истории с кладом Нибелунгов) несколько лет был причастен к внешней политике правительства Его величества. Отсюда – множество влиятельных друзей и знакомых, способных дать предписание посольству в Страсбурге выдать новые паспорта и препроводить странную компанию во Францию, где концессионеры станут недоступны для тевтонского правосудия.

Следующую версию предложил доктор Шпилер, ставший полноправным членом компании. Плыть не на юг, а на север, до города Кобленца, где в Рейн впадает полноводный и вполне судоходный Мозель. Река течет с запада, между двумя высокими хребтами – Айфелем и Хунсрюком – минует Трир, отошедшие после франко-прусской войны 1871 года к Рейху Эльзас и Лотарингию, выходит к границе великого герцогства Люксембург, а за ним – рубежи долгожданной Франции. По Мозелю можно добраться и до Меца, и до более крупного Нанси, столицы самого восточного департамента Республики.

Тимоти стоял за третий вариант. Вниз по Рейну (течение реки заодно увеличит скорость судна), через Кельн, Дюссельдорф и Дуйсбург, и далее до границы Нидерландов. Затем река сама приведет компаньонов в Роттердам, из гавани которого пароходы отправляются в Америку не реже, чем из Ливерпуля или Саутгемптона. Между прочим, самой крупной голландской пароходной компанией «Холланд – Америка лийн» владеет американец, знаменитый миллиардер Джон Пирпонт Морган, так что проблем не возникнет. Корабли этой компании ничуть не хуже британских или немецких, разве что время в пути до Нью-Йорка почти на сутки дольше. Как идея?

– Нет, такой способ, увы, не подходит, – отказался Джералд от двух последних проектов. – До Страсбурга по реке не более шестидесяти миль. При скорости нашего катера в шесть-семь узлов, доберемся за десять часов, если, правда, не будем останавливаться, чтобы пополнить запас угля. А вот до границы Нидерландского королевства сто восемьдесят миль. Если двигаться без задержек – что невозможно, не хватит топлива для котлов! – получается около полутора суток. Предполагаете, нас не станут ловить на реке? Телеграф в Германии работает также хорошо, как и в прочих государствах Европы. Давайте исходить из худшего, джентльмены.

– Я уверен, депеши с нашим подробным описанием уже разосланы в большинство полицейских управлений прирейнских городов, – согласился доктор. – И не будем забывать о двух других факторах: аббате Теодоре и… И нашем неприятном грузе. От обоих я не могу не ждать приятных сюрпризов.

– Вы, док, с самую суть попали, – отозвался захмелевший Тимоти. – Я груз имею в виду. Ночь близится, боюсь нечисть, живущая в нашем ящике, в полной мере даст прикурить без всякого соблюдения этикетов. За нас я не опасаюсь – не хочет Оно кушать милорда и остальных… причастных. Хоть убей, мы, наверное, невкусные. А вот на реке… Помните буксир? С наступлением темноты тварь вылезет и запросто утопит «Карла». Или кого другого. Но при чем тут кривомордый святоша из монастыря?

– Верно, – искоса взглянул на доктора лорд Вулси. – Неужели вы поверили в сказки о Сионском Приорате и заговоре Меровингов? Это же смешно!

Доктор, причмокнул губами, глубоко вдохнул, побарабанил пальцами о мелко трясущийся изрезанный стол и ответил:

– Помните, я говорил, будто увлекался в Гейдельберге эзотерическими науками? Со временем я понял, что имею дело с чистейшей воды бредом, однако… В мистических кружках и сообществах упорно бродили слухи об этой организации, о Сионском Приорате. Ничего точного, достоверного, но все-таки страшные шепотки имели место. Не бывает клякс без чернил. Джералд, если вы точно передали мне разговор с аббатом, и его слова действительно имеют под собой основание – мы, как выражается Тимоти, влипли. Замечу: некоторые сведения, сообщенные отцом Теодором, достоверны. Летопись Хильдебера, указывающая на клад, документы Беранже Соньера, о котором я кое-что слышал…

– Вот как? – несколько взбодрился Джералд. – Этот деревенский кюре – не выдумка и не легенда? И он вправду разбогател благодаря манускриптам забытых Меровингов?

– В Гейдельберге, в магическом обществе, состоящем в основном из скучающих аристократов и романтических студентов, говаривали, будто мсье Соньер весьма оригинальный человек, – Шпилер пожал плечами. – Возможно, это порождение чьего-то болезненного воображения, но ходили упорные слухи, будто кюре стал невероятно популярен в самых высших сферах, в приличном обществе – его навещали государственные чиновники, модная писательница Андре Брюгер – читали романы? – маркиза де Боза, графиня д’Артуа, и даже эрцгерцог Иоганн Габсбург, двоюродный брат австрийского императора!

– Беранже Соньер – только лишь ловкий авантюрист и мистификатор, – уверенно заключил Джералд. – Если кюре обнаружил манускрипты, оказавшиеся у нас в руках и читал их, то теперь попросту цедит сведения по капле, а все мистики слетаются на запах тайны, как мухи на мед. Однако я обязательно прочту бумаги, – милорд кивком указал на валяющуюся рядом черную папку. – Когда-нибудь.

– Когда-нибудь? – поднял бровь доктор. – Тогда зачем вы ездили днем в библиотеку вормсского бургомистра и взяли эти книги? Странный набор.

На скамье возле Джералда лежала стопка толстых книг – латинский словарь, почти неподъемный фолиант, озаглавленный «Etymologisches Worterbuch der Gothischen Sprache»[11] и готская Библия Ульфилы с переводом на немецкий язык и комментариями.

– Буду заниматься с пергаментами, – признался лорд Вулси. – Некоторые навыки после Оксфорда остались. Интересно же! Живые свидетельства исчезнувшей эпохи. Эпохи, о которой нам ничего не известно. Потом отдам манускрипты в Британский музей.

– Не боитесь, что в бумагах и впрямь заключено нечто, способное поколебать цивилизацию? – без улыбки спросил Шпилер.

– Через полторы тысячи лет после написания? Доктор, хоть вы отбросьте эти мистические бредни! Согласен, в последние дни нас сопровождает множество событий, которые никто не возьмется рационально объяснить, я даже всерьез поверил в реальное существование проклятия Фафнира, которое засело в сокровищах и периодически вылезает наружу, но… Но как сюда отнести обычные древние летописи?

– Евангелия также были летописями, однако перевернули мир! – парировал Шпилер. – Мы играем с огнем милорд. И не знаем правил игры.

– Какие вы умные, – сморщил нос Тимоти. – Рыдать хочется от умиления. Хватит сидеть в духоте, пойдемте на палубу. Джерри, у тебя остались сигары?

– Посмотри в саквояже.

Большой черный катер (не колесный, а винтовой, что делало судно гораздо быстроходнее) величественно распахивал прямым форштевнем серо-голубые спокойные воды Рейна. По правую руку тянулись неизменные холмы, слева коричневела равнина, далеко впереди можно было заметить поднимавшиеся в ясные небеса темные полосы – дымили мануфактуры приближающегося Людвигсхафена.

Капитан «Карла» – пожилой и очень неприветливый мужчина в брезентовой куртке, ничуть не обратил внимания на выбравшихся подышать господ пассажиров. Ему сказали переправить людей и груз на юг – он сделает. Остальное господина капитана не волнует – кто такие, откуда, что везут… Главное, заплатили, и заплатили неплохо.

Джералд, миновав пышущий жаром открытый проход в машинное отделение, прошел на корму, где громоздился накрепко заколоченный ящик с драгоценностями Фафнира, попинал его носком туфли, и, не обнаружив ничего экстраординарного, вернулся к остальным. Доктор и Тимоти смотрели на далекий берег, опершись ладонями о высокий фальшборт. Американец сжимал в зубах сигару.

– Как мы расскажем Монброну о смерти мистера Роу? – вспомнил вдруг лорд Вулси. – Он ведь доселе ничего не знает.

– И не нужно, – процедил Тим. – В предвидении возможных ночных выкрутасов нашего ручного демона, Робера лучше не травмировать эдакими новостями. Пускай устанет как следует в машинном, а потом заваливается спать. Кстати, Джералд, я закупил несколько полезных вещиц в порту. На свои, понятно, а не концессионные. Опять же спасибо социалистам, чтоб их…

– Полезных вещиц? Можно конкретнее? – навострил уши Вулси, будучи хорошо осведомлен, какие забавы обычно предпочитает заокеанский друг.

Тимоти вразвалочку прогулялся в каюту, пришел обратно и вручил милорду с доктором по тяжелой игрушке темной стали.

– Пистолет Браунинга, – пояснил он. – Новейшая конструкция. Берите, пригодится.

– Я не умею… – растерялся Шпилер, взяв в ладонь прохладный металл. – И зачем?

– Сказано – пригодится! – резко пресек возможный бунт Тимоти. – Все очень просто. Глядите, показываю первый и последний раз…

Глава шестая

НЕПОБЕДИМАЯ АРМАДА

Германская империя, г. Мангейм,

борт «Карла Великого», г. Страсбург

30 марта 1912 года

– Но сударь!..

– Я вам не сударь, а капитан. Сказано – ночуем в городе, значит, так и будет. Не знаете порядков, благородный господин? Слово капитана, командуй он хоть рыбацкой плоскодонкой – непреложный закон. Первый после Бога. Апостол Петр – в третьем по старшинству чине. По Рейну я ночью не пойду. Если торопитесь – отправимся перед рассветом.

– Я заплачу хорошие деньги.

– Жизнь дороже денег. Рейн опасен, сейчас весна, налетит шквал и через десять минут мы будем кормить рыб.

– Сто марок?

– Хоть тысячу. Ночью стоим у причала. Утром пойдем дальше, под всеми парами. «Карл» выжмет и восемь узлов, если потребуется.

– Но сделайте же исключение! Вы человек опытный, не первый год на реке…

– Герхард Вайс тоже был «не первый год», милостивый государь. Вайс, капитан буксира «Фальке». И три дня, как бесследно исчез. Вкупе с судном. Разве только выпотрошенного матроса рыбаки из воды вынули. Нет, и собой рисковать не буду, и ваши жизни Рейну не отдам. Закончили говорить, господин. У меня работа. Порт рядом.

Сей напряженный разговор между Джералдом и суровым капитаном «Карла Великого» происходил в рубке катера, когда последние лучи солнца подкрашивали оранжевым безоблачное небо, а слева по борту тянулись пристани речной гавани Мангейма – довольно большого города, принадлежащего княжеству Вюртемберг и стоящего почти на слиянии Великого Пути и реки Ягст, тянущейся от Швабских Альп до Седого Рейна.

Капитан целеустремленно направил катер в устье Ягста, свернув влево с «большой дороги» к расположенному всего в двух милях на восток городу. Концессионеры заметили резкое изменение курса судна лишь когда «Карл Великий» окончательно вышел на фарватер более узкого и мелководного Ягста. Лорд Вулси немедля побежал выяснять у капитана, носившего вполне соответствующую его характеру фамилию Пфеффер – «Перец», что произошло и почему условия контракта не соблюдаются. Герр капитан коротко доложился, что плавать ночью по Рейну он не собирается. Слишком опасно. И река непредсказуема, и, видно, нехорошие люди завелись. Иначе, как объяснить бесследную пропажу «Фальке» вместе с командой из пяти бывалых речников?

Джералд мог объяснить. Видел своими глазами. Однако милорд, кивнув капитану Пфефферу, вышел из рубки и сразу отправился в каюту, где уже вовсю храпел чумазый Робер де Монброн, утомившийся от грязной работы в машинном отделении катера и дневных приключений, а Тимоти, доктор Шпилер и перепачканный угольной пыльцой Ойген пытались начать партию в бридж, но у них ничего не получалось – австриец и доктор почти ничего не соображали в карточных играх, а Тим устал объяснять правила.

– Ночуем в Мангейме, – коротко пояснил Джералд запутавшимся в картах игрокам. – С корабля не сходить. Капитан обещал ошвартоваться как можно дальше от интересующихся глаз. Придется купить и загрузить пару сотен фунтов угля. И еще… Джентльмены, спать будем по очереди. Сначала я и доктор, потом Тимоти и Ойген. Мы устали, знаю. Отоспимся во Франции. Сейчас придется наблюдать за нашим общим сокровищем – вы все заметили, проклятие начинало действовать вскоре после полуночи? Ойген?

– Милорд?

– Ты… Точнее то, что в тебе… Я это говорю ему. Хаген, если ты слышишь – помоги. Полагаю, только ты знаешь, как обуздать тварь. И… Мне надо поговорить с тобой по очень важному поводу. Как можно быстрее.

Ойген, немного озадаченный, посидел с минуту молча, а потом сказал:

– Знаете, сударь, он, по-моему, услышал. Не объяснишь человеческим языком, но во мне будто что-то перевернулось. И я боюсь его.

– Не надо, – наивозможно мягко сказал доктор. – Он не причинит тебе вреда. Хаген – наш единственный союзник. И нет ничего опасного в том, что он живет в тебе как… как…

– Как глиста? – с милой деревенской непосредственностью уточнил Реннер. – Правильно?

– Э… Почти. Точнее, совсем не так. Словом, не бойся его. Если получится, попытайся с ним поговорить. Вдруг вы подружитесь?

– Док, вы законченный псих, – прямо заявил Тимоти. – Хотя, один черт знает, что мы выкопали на Рейне. Но это, клянусь, интересно! Ойген, слышишь, капитан зовет! А мы обещали помогать. Поднялись, побежали!

Джералд молча позавидовал. Тим, старший и любимый сын миллионера (имевший, впрочем, самые плебейские из всех плебейских корней – ирландец!), наследник и держатель почти половины акций компании «Техаско О’Донован Ойл», никогда не бегал от черной работы, на раскопках возился вместе с поденщиками в глине и грязи, курил с ними дрянные папиросы и пил вонючий ром… А теперь он фактически превратился в оптимистичное знамя провалившейся концессии, обретшей клад, а с ним и проклятие древнего чешуйчатого ящера, полубога, Духа Разрушения, Фафнира.

Тимоти южанин, техасец, оставшийся тем, кем и воспитали – конфедератом, ненавидящим янки, работягой и взбаломошным авантюристом в духе как недавних, так и давно забытых предков. Папашины миллионы его не испортили. Американский ирландец – не тупой янки, а именно ирландец-конфедерат с Юга, – кто может быть бесстрашнее и наглее? Только ирландец австралийский, и то не всякий…

Ему можно завидовать. Никакой утонченный лорд Альбиона не сумеет одновременно выдержать два образования – британского чопорно-колледжского и американско-техасского, пиратского. Тим выволок на своем горбу и то, и другое, став самым незаменимым членом команды лорда Вулси. Нахальный, склонный к безумным аферам, любящий покрасоваться и пострелять, и одновременно вполне свободно говорящий на трех языках великих мировых империй – французском, немецком и русском; запомнивший пресловутый бином Ньютона, способный легко договориться как с самым утонченным маркизом, так и с грязным клошаром из гавани провинциального германского городка… За такими людьми будущее? Возможно. Но уж точно не за вымирающей аристократией, владеющей только громкими именами предков, бесполезными банковскими счетами, причем постоянно тающими, и ничем не обоснованной гордыней наследников феодальных князей.

На сией грустной ноте лорд Вулси закончил размышления о смене старой аристократии на новую, и решился пройти на палубу. Капитан Пфеффер как раз подгонял свое небольшое судно к причалу. Ойген, Тим и совсем молодой матрос-кочегар (кстати, приятель Ойгена по старой работе), представившийся Вольфом Лаубом, готовили длинные вервия, по-морскому именующиеся «швартовами».

В полутьме вырисовывались контуры города и господствующий над черепичными крышами колючий двузубец готического собора.

«Карл Великий» прибыл на кратковременную ночную стоянку в Мангейм, княжество Вюртемберг, входящее в состав обширных земель Германской империи.

* * *

Можно удивляться сколько угодно, но ночь с 29 на 30 марта прошла абсолютно спокойно. Появления сверхъестественных существ не отмечалось, с Ойгеном никаких пертурбаций не происходило – Хаген словно глубоко уснул. Полиция на борт «Карла» не заглядывала… «Тишь, гладь и Божья благодать», как высказался Тимоти. В соответствии с вечерней договоренностью дежурили по двое, тщательно наблюдали за опасным ящиком и природными явлениями вообще, однако за время с полуночи до пяти утра не произошло ничего страшнее кратковременной весенней грозы, нагнанной ветром с запада, и получасового ливня.

Едва рассвело, капитан поднялся, проворчал, что недолго прогуляется по гавани, и отбыл, приказав Ойгену и матросу разводить пары – по возвращении герра Пфеффера судно немедленно выходит в дальнейшее (и уже недолгое) плавание. К полудню благородные господа непременно окажутся в Страсбурге.

Капитан, как и обещал, пришел совсем скоро, молча перебросил лорду Вулси пачку перевязанных бечевкой утренних газет и направился прямиком в рубку. Еще через двадцать минут «Карл Великий» довольно резво шел к месту слияния Рейна и Ягста, а Джералд созвал чрезвычайное собрание концессии. Повод был настолько значительный, что игнорировать поступившие новости было бы преступной самонадеянностью.

Газеты, зачем-то доставленные капитаном Пфеффером, в абсолютном большинстве являлись дешевыми утренними листками, из серьезных изданий выделялось только «Берлинер Рундшау», представляющее вполне уважаемую буржуазную прессу. За пухлого «Берлинского обозревателя» первым делом и взялся милорд, процитировав вслух крупный заголовок на первой странице:

– «Варварское избиение монахов в Рейнланд-Пфальце», – Джералд закашлялся и обвел взглядом притихших соратников. – Это про нас. Не хотите взглянуть на иллюстрации?

Соратники, конечно, хотели. Рядом с обширной статьей, повествующей о душераздирающей кровавой драме в провинциальном аббатстве, красовались выполненные умелым графиком портреты самого милорда, Тимоти и Робера Монброна. За сведения о местопребывании злодеев полиция сулила вознаграждение в двести пятьдесят рейхсмарок.

– Дешево нас оценили, – фыркнул Тим. – Но насколько же быстро сработано! Суток не прошло! Акулы из «Нью-Йорк таймс» обрыдаются от зависти!

Статья была интересной во многих аспектах. Во-первых, действия шайки, возглавляемой неназванным «английским аристократом, известным в Европе противозаконными авантюрами», были мотивированы, как «стремление похитить ценнейшие древние рукописи, хранившиеся в аббатстве Святого Ремигия». Во-вторых, в составе банды имелся «кровавый маниакальный убийца» (замечался высокий слог господина Киссенбарта), каковой «со звериной жестокостью расправился с попытавшимся остановить разбой шестнадцатилетним послушником». В-третьих, жертвой налетчиков, ранним утром обрушившихся на монастырь, был назван «известный британский ученый-археолог Уолтер Ричард Роу, безжалостно зарезанный кинжалом прямиком в храме аббатства». Потерпевшими одновременно числились трое монахов, якобы оказавших сопротивление и застреленных «разыскиваемым в САСШ за многочисленные преступления гангстером по кличке „Тим“». Похищены несколько старинных рукописей и инкунабул, которые, наверняка будут подпольно проданы нечистым на руку бессовестным коллекционерам. Полиция Рейнланд-Пфальца и прилегающих земель проводит тщательное расследование и розыски опасной вооруженной шайки.

– Здорово! – не без доли восхищения воскликнул знаменитый гангстер по кличке Тим. – Джералд, можно оставить на память? Предъявлю папочке, будет гордиться!

– Тимоти, глупые шутки сейчас неуместны, – огрызнулся милорд. – Очень странная, я бы даже сказал, удивительная статья.

– А мистера Роу правда убили? – разинул рот Монброн, сразу принявший бледный и напуганный вид. – Значит, вы говорили неправду? Будто Роу уехал?

– Только без слез! – немедленно толкнул Робера Тимоти. – Потом расскажу. Джералд?

– Странность вот в чем… – огладив бакенбарды начал лорд Вулси. – Наши имена не названы, лишь мистера О’Донована мельком упомянули. Далее: о судьбе отца Теодора ни слова, равно как и о двух его приспешниках, умерших в подвале дормитория. Мистера Роу представили в качестве невинной жертвы. Самое главное в другом. Статья появилась в утренней газете, следовательно, набиралась и была передана телеграфом в местную типографию вчера днем или вечером. Значит, аббата освободили утром и он начал лихорадочную деятельность по нашим поискам. Не удивлюсь, если это сочинение, – Джералд постучал пальцем по лежавшей на столе газете, – написано лично его высокопреподобием. Особо отмечу: в тексте не упоминается о вчерашнем аресте Робера и его громком освобождении. Меня это в очередной раз наводит на дурные мысли.

– Рассказ аббата о Приорате может оказаться правдой? – скептически отозвался доктор. – Я ведь предупреждал! Настолько оперативно передать сведения в берлинскую газету, которая выносит статью на первую полосу, да еще печатает незнамо откуда взявшиеся портреты членов банды… Тут нужна нешуточная организация и влиятельные люди, способные оповестить о нас всю страну, от Лотарингии до Кенигсберга и от Гамбурга до Пассау. Охота началась, господа. Никогда не чувствовали себя лисами во время гона? Тогда ощутите всю прелесть момента. Полиции я не опасаюсь: если дело взял в свои хлипкие ручонки Киссенбарт, мы уедем в Америку без особых сложностей. Бояться надо умалишенных, состоящих в одном заговоре с отцом Теодором. Эти джентльмены будут настойчивы и упорны, как всякие фанатики. И если германский сыск остановит французская граница, то друзья его высокопреподобия имеют все возможности действовать в любом государстве. От Японии до Канады.

– Так или иначе, высчитать наш путь нетрудно, – вмешался Тимоти. – Как полицейским, так и этим… приоратцам, если таковые существуют. Дорога одна – Рейн. Искать будут в гаванях и на вокзалах. Придется менять раскраску, будто хамелеонам.

– То есть? – поинтересовался Джералд.

– То и есть. Противника надо удивить необычностью ходов. По мнению любого полисмена, благородный человек, лорд, одевается, как и пристало лордам. Как ты, Джерри. Сюртук, жилетка, полосатые брюки, дорогие начищенные туфли. Цепочка золотая на брюхе, цилиндр твой дурацкий… Еще пенсне надень или монокль.

– И что ты предлагаешь? – изумился лорд Вулси. – Переодеться? Во что?

– Для начала – сбривай бакенбарды. Попросим капитана остановиться где-нибудь за десяток миль до Страсбурга, отправим Ойгена за одежкой попроще. Робер, не брейся сегодня – борода у тебя растет быстро, даже по знаменитому методу мсье Бертильона не сразу опознают. Доктор и Ойген остаются при своем – они в разыскиваемых не числятся. А для себя я что-нибудь придумаю.

«Карл Великий» вдруг начал резко замедлять ход, машина снижала обороты. Джералд встревоженно прислушался – в каюту доносился голос господина Пфеффера. Капитан весьма неизящно сквернословил на родном языке.

– Быстро наверх, – скомандовал Тимоти. – Что-то случилось.

Концессионеры повыскакивали на палубу, как горох из лукошка. Сразу стало понятно, что катер вышел на главную водную дорогу Германии и устье Ягста осталось далеко позади. Рейн в этих местах был особенно широк, не менее полной английской мили от берега до берега. В отдалении коптил небеса большой колесный пароход, перевозивший пассажиров на юг, ползла цепочка из трех груженных углем деревянных барж, влекомых вишнево-красным буксиром. На просторах реки замечалось еще несколько темных пятнышек, исходящих дымками топок.

– Где беда? – Тим сунулся в рубку. Капитан метнул на американца свирепый взгляд.

– Polizeischiff! In vorne! Befehl die treibende![12] – рявкнул Пфеффер, рывком головы указывая куда-то вперед. Подал бинокль.

– Wir kann es nicht jetzt gleich machen![13] – воскликнул Джералд. – Тимоти, что там такое?

– Точно, полиция! – ответил приникший к двенадцатикратному биноклю техасец. – Три катера, кормовой вымпел белый, с черным крестом… Если верить сигнальным флажкам на мачтах, приказывают заглушить машину и дрейфовать. Господи, этого нам только недоставало!

– Чего «недоставало»? – милорд машинально схватился за карман, где лежал подаренный пистолет.

– На переднем – пулемет. Система «Максим», на стойке. Такие в последнее время устанавливаются на военных судах – новшество! А полиции довольно много – человек по десять на каждом судне. Хотелось бы знать, они нас наверняка определили? Или обыскивают каждую калошу, проплывающую вверх по реке?

– Хочешь не хочешь, придется прорываться, – быстро сказал доктор. – Иначе не спасет и личное заступничество британского короля вместе с президентом Тафтом. Капитан, мы сможем от них уйти?

– Какое – «уйти»? Куда? – брызгая слюной заорал Пфеффер. – Они быстроходнее, три вооруженных судна! Лично я – намерен выполнять приказ. Ваши трудности с полицией меня не касаются! Изрешетят к чертовой матери, такое случалось! Выйдите из рубки!

Времени на раздумья не оставалось – катера быстро шли навстречу, расстояние оценивалось меньше чем в полмили. Джералд, твердо зная, что за новое тяжелое преступление всего-навсего добавят лишние двадцать лет каторги (к уже наверняка имеющейся смертной казни), решил – терять нечего. И кивнул Тимоти, смотревшему во все глаза на милорда.

– Капитан, отойдите от штурвала, – вежливо попросил техасец господина Пфеффера, одновременно приставляя к его затылку холодный ствол револьвера. – Хотите совет? Сейчас начнутся громкие события, берите спасательный жилет и прыгайте за борт. Честное слово, мне неловко, что так обернулось…

Капитан на миг застыл, но оценив глядящие на него дула пистолетов, выхваченных Шпилером и самим лордом Вулси, отступил, шепча под нос такие словечки, что даже германоязычный доктор с трудом понимал смысл.

– Робер, Ойген – к топке! – Джералд вновь ощутил себя сподвижником Френсиса Дрейка. Только масштабы помельче. – И не высовываться! Матроса, в случае бунта, утихомирить, но не до смерти! Живо!

Вздрагивающий Монброн и абсолютно безмятежный Ойген исчезли в направлении машинного отделения, причем наследника банковского дома пришлось грубовато подталкивать в спину.

Капитан, не переставая вполголоса чертыхаться, споро завязывал ремешки на пробковом коричневом жилете. Второй раз герра Пфеффера упрашивать не пришлось – он, человек бывалый, здраво рассудил, что увешанные оружием господа могут пойти куда дальше вульгарного «насильственного захвата морского или речного судна», как обозначалось сие преступное деяние в уголовном уложении империи. А жизнь единственна и неповторима.

Неудачливый капитан решительно зашагал к фальшборту, и на мгновение его задержал Шпилер, сунув во внутренний карман куртки капитана сверток мятых ассигнаций.

– Твой аванс, Тимоти, – вымученно улыбнулся доктор, когда Пфеффер, не особо раздумывая, прыгнул в волны Рейна. – Ему пригодится больше, чем нам.

– Р-расточители! – прорычал Тим, держа штурвал. – Ладно, плевать! Джералд, как управлять этой хренью? Ты же англичанин, морская нация!

– Рычаг! Наверх, а не вниз, болван! Полный ход! Противник идет навстречу, пока они успеют развернуться… Только бы не начали стрелять сразу! Дай штурвал!

Представитель морской нации отогнал американца, куда более полезного в качестве стрелка, от небольшого рулевого колеса, выровнял «Карла Великого» и направил точно на передний полицейский катер. Если тевтоны испугаются и отвернут в сторону – прекрасно. Если нет – гарантировано столкновение, клад Нибелунгов вернется к своему тысячелетнему хранителю-Рейну, а уцелевшие концессионеры проведут остаток жизни на каторжных работах или окажутся на виселице. Замечательная перспектива для трех молодых миллионеров, провинциального доктора и разнорабочего из Австро-Венгрии! Но другого выхода уже не отыскать.

Навыки судовождения у лорда Вулси имелись – семья владела двумя океанскими яхтами, причем одна была паровой. Будучи весьма юным и интересующимся всем на свете, Джералд не раз заглядывал на мостик и постепенно учился. Капитаном, он, разумеется, не стал, но в целом имел представление об устройстве паровых судов и основных принципах управления таковыми. Предположить ранее, что данное умение, прежде использовавшееся в целях сугубо развлекательных, пригодится на ниве откровенного пиратства, милорд никак не мог – и вот тебе! Как изменчива жизнь!

– Остановиться и лечь в дрейф! – орали в трубу золотистого рупора с флагмана вражеской флотилии. – При неподчинении открываем огонь! Немедленно заглушить машину!

Тимоти показал стоявшему на носовой части полицейского корабля офицеру неприличный жест.

Катера сближались стремительно – встречная скорость была не меньше семнадцати узлов, как у хорошего океанского лайнера. Пока германцы ограничивались только грозными предупреждениями, но все до единого концессионеры знали, что жуткими словесами дело не ограничится. Полицейские Кайзеррейха тоже не дураки пострелять, особенно если дело касается поимки опасных преступников. Но черт побери, кто мог сообщить речной полиции, что беглецы скрылись именно на «Карле Великом»? Или в среде господ социалистов, предоставивших катер, имелся тайный осведомитель?

У капитана флагмана, именовавшегося «Регенсбург», нервы не выдержали – большой, темно-синей окраски, катер резко взял право на борт, ускользая из под удара форштевнем «Карла», кораблик концессионеров пересек белый кильватерный след и пронесся дальше, с впечатляющей скоростью в восемь с половиной узлов – Ойген, его дружок-матрос и Робер кормили ненасытную топку до отвала. Джералд вскользь подумал, что если дело так пойдет и далее, может взорваться котел.

И тут же по борту «Карла Великого» ударила первая пулеметная очередь. Полицейские катера, описывая широкие дуги, разворачивались, не без оснований намереваясь преследовать наглых мерзавцев до последнего. Новые выстрелы из «Максима» подняли высокие фонтанчики брызг слева от катера, но, по счастью, не задели корабля. Тим, побежав на корму ответил несколькими выстрелами, причем вполне удачными – кто-то из полицейских вывалился за борт.

– Вот теперь за нас возьмутся со всем прилежанием, – удрученно сказал тяжело дышащий доктор, так и не обновивший дареный «Браунинг». Стрелять господин Шпилер не умел, да и слишком далеко было. – Тимоти, что ты делаешь? С ума сошел? Не время!

– Самое время! – упрямо прокричал американец, срывая с кормового флагштока трехцветный вымпел Империи. Флаг немедля полетел в воду. – Будем считать, что германской экстерриториальности нашего плавучего гроба пришел окончательный и бесповоротный карачун! Теперь мы сами по себе!

Он быстро снял черный шейный платок и прикрутил двумя узелками к стальной проволоке.

– Можно гордиться, настоящее пиратское судно! Доверху груженное пиастрами… – явно рисуясь, сказал Тим. – О черт! Доктор, ложитесь!

Хлестануло пулями. От крашенных черным досок кормы отлетели щепки.

Нужно признать, полицейские катера оказались значительно быстроходнее «Карла Великого». Их машины были мощнее, вероятно на каждом стояло по два винта, а не по одному… Джералд, поминутно оглядывавшийся, понял – еще десять, ну пятнадцать, минут и придется спускать импровизированного «Веселого Роджера» в знак полной капитуляции. Иначе обойдут и расстреляют без сентиментальных всхлипов.

Позади рубки звучала разудалая канонада – Тим и вступивший в дело доктор Шпилер огрызались на короткие, умелые пулеметные очереди. Боже, если тяжелый пулеметный патрон угодит в котел машины, от «Карла» мокрого места не останется! Впрочем, как раз мокрое-то и останется – это Рейн, а не полевое сражение…

Сорок ярдов, тридцать, двадцать пять. Возмездие, обретшее форму трех, шедших почти борт в борт, синих катеров, приближалось неумолимо. Пули разбили стекло рубки «Карла Великого», поранив мелкими осколками щеку Джералда. Милорд пригибался, как мог, но штурвала не отпускал. Если принял пост капитана – изволь выполнять обязанности до конца. Очень близкого, ощутимого почти физически.

Новая очередь – стреляли высоко, не под ватерлинию, иначе катер давно бы стал набирать воду. Пуля «Максима» взвизгнула над самым ухом Тимоти, и закончила свой краткий путь в досках ящика с сокровищами, проделав впечатляющую дыру. На палубу выкатилось несколько золотых монет…

Тому, кто обитал внутри, подобное хамство явно не понравилось.

– Док, док, сзади! – неожиданно тонко взвизгнул Тимоти, оборачиваясь в сторону хранилища знаменитого клада. – Отползаем! Мммать!!

…Оно было горячее и светло-серое. Оно выползало из щелей гробоподнобого деревянного сооружения, как дым из приоткрытой печной дверцы, собираясь в единый тугой комок, не имевший формы и плоти. Над кормой «Карла» повисло неясное марево, швыряющееся почти неразличимыми в дневном свете искорками.

Едва доктор Шпилер и Тимоти по-ящеричьи отползли к рубке, далеко обогнув длинный коричневый ящик, Нечто собралось с силами, образовало внутри себя плотный шарик тумана, похожий на пушечное ядро, а затем, подобно сигнальной ракете, взмыло вверх, описало крутую параболу, и со всплеском нырнуло в Рейн.

– Днем… – простонал доктор. – Оно вылезло днем! Дьявол, ногу мне обожгло…

На правой штанине черных брюк Шпилера, пониже колена виднелась прожженная круглая дыра диаметром чуть больше монеты в одну марку.

– Неважно, перевяжем, – хрипел Тимоти, не выпуская из руки привычного «Смит и Вессона». – Гляньте, док – тварюга, оказывается, на нашей стороне! Иисусе, да что же это… Джера-алд! Гони! Гони как можешь!

Проклятие дракона Фафнира со всей имеющейся в наличии мощью обрушилось на полицейские катера. Впрочем, слово «обрушилось» неточно – обитавшая в сокровищах нечисть попросту использовала в своих разрушительных целях полноводный и глубокий Рейн.

Катер с пулеметом, немого отстававший от двух остальных, подбросило, словно он нарвался на подводную мину. Подбросило высоко – секунду казалось, что судно величественно парит над рекой, подобно сказочному летающему кораблю. «Регенсбург» разорвало прямо в воздухе – раздался гулкий хлопок взрывающегося котла, во все стороны полетели металлические и деревянные обломки, шрапнелью поражающие и «Карла» и двух оставшихся преследователей, вспухло расплывающееся черно-серое дымное пятно…

Тварь, остававшаяся в облике белесой стремительной кометы, нырнула вновь, и спокойный Рейн внезапно забурлил. Яркая радужная пена по воде, белые полосы которой начали складываться в обширную спираль – на реке вздулся тяжелыми волнами водяной вихрь, сердце воронки опускалось вниз, к далекому илистому дну, неумолимо подтягивая к себе два синих кораблика и заставляя вырвавшегося немного вперед «Карла» замедлить ход более чем наполовину.

Небольшой Мальстрим вращался все яростнее, громче и злобнее, потом у его краев поднялась снежная водяная стена, скрывшая от глаз невольных наблюдателей оба катера, а потом…

Потом Рейн успокоился. Ничего похожего на обломки или человеческие тела не наблюдалось. Нечто, как оно всегда и делало, остановило представление мгновенно. И исчезло само.

– Две с половиной минуты, – доктор, отбросивший бесполезный «Браунинг», сжимал в ладони недорогие карманные часы в серебряном корпусе. – Тим, понимаешь? Две с половиной минуты! Всего! Оно убило всех!

– За что вашему «оно» наше сердечное мерси, – Тимоти встряхнулся, будто мокрая собака. – Пушку, док, подберите, она денег стоит. Уж думал потонем, как крысы, посреди бурной речки… Нет, но как эта штуковина действует! Я начинаю уважать легендарных драконов – если уж проклинают, то со знанием и понятием…

– Может, хватит гнать? – взмокший и невероятно чумазый Робер высунулся из машинного. – Все устали, грохот от машины такой, что скоро слух потеряешь. А где полицейские? Мы от них уплыли? Вот, кстати, Ойген снова другой – поглядите только!

Отстранив Монброна, на палубу вышел знакомый Тимоти и доктору тридцатипятилетний, уверенный в себе, синеглазый бородач. Покрыт черной маслянистой сажей от пят до макушки. Одежда Ойгена ему слегка маловата.

– Ну, здравствуй, Хаген, сын Гуннара, – доктор Шпилер, вскочил и вежливо поклонился. Быстрым движением поднял на ноги Тима.

Хаген не ответил. Он просто смотрел на Великую Реку с оттенком удивления и узнавания.

* * *

Краткое, но весьма насыщенное событиями путешествие «Карла Великого» закончилось незадолго до полудня у гостеприимных причалов небольшого городишки Эттенхайм.

Пейзаж разительно изменился – укрытые лесами крутые возвышенности теперь виднелись слева и впереди, обозначая приближающиеся Альпийские горы. По правую руку от катера тянулась малонаселенная холмистая равнина, прибрежные деревни замечались редко, города – еще реже; французской границы можно было достичь, двигаясь к северо-западу, а за ней начинались заповедные леса Лоррен, раскинувшиеся вплоть до самого Меца.

Страсбург, который и французы и германцы равно полагали своим городом, перешел под управление Рейха после победоносной для немцев франко-прусской кампании 1870–1871 годов, позволившей Германской империи передвинуть границы на запад и оттяпать у лягушатников часть территорий, исконно являвшихся владениями стальных тевтонов.

Отто фон Бисмарк, Железный Канцлер, превративший лоскутное одеяло мелких княжеств в могучую державу, прочно захватившую лидерство в Центральной Европе, однако же не стал чрезмерно обижать западного соседа – рубежи Третьей Республики в районе Страсбурга определили по реке Саар, то есть всего в двадцати семи милях западнее. Последним пограничным городом являлся маленький Саарбург, через который шла железнодорожная ветка в сторону Нанси и далее через Шалон сюр Марн в Париж.

Эттенхайм представлялся наиболее удобной точкой для старта нового этапа бегства. Городок стоит на левобережье, как и близкий Страсбург, провинциальная полиция наверняка растеряла в сонном захолустье большую часть бдительности, а являться при всем параде к страсбургским пристаням было бы равносильно попытке самоубийства: где-где, а в крупном центре злокозненную банду станут ловить усердно и настойчиво.

Рассудим: нападение на монастырь, многочисленные убийства, разбой и грабеж, наглый побег из-под стражи, оказание вооруженного сопротивления властям, предерзостное убиение представителей имперской полиции и уничтожение государственного имущества в виде трех паровых катеров, попытка незаконного вывоза с территории Германии ее национального достояния… Оценивая здраво, можно сказать, что шайку, совершившую всего за трое суток такое количество злодеяний, следует даже не судить, а уничтожить на месте, головы насадить на пики и возить по городам в назидание всем прочим нарушителям закона.

Исходя из данных соображений Джералд, сверившись с найденными в рубке «Карла» речными лоциями, подвел поврежденное выстрелами судно к самому отдаленному причалу Эттенхайма, возле которого замечались только хлипкие обшарпанные лодчонки и двое скучающих рыбаков. Последние, живо заинтересовавшись прибытием «Карла», казавшегося здесь настоящим крейсером, помогли со швартовкой и сразу осведомились: а с чего вдруг герр капитан не пожелал встать у главной городской пристани? Джералд отбрехался неуклюжим враньем о сломанной машине – мол, не дотянуть. Вы, господа, сами знаете, насколько опасны эти ужасающие котлы. Чуть что не так, и…

Промышлявшие рыболовством обитатели городка, до которого веяния цивилизации добирались с трудом и скрипом, немедленно согласились с герром капитаном – конечно, если сломана машина, следует поостеречься. Но, сударь, в городе вы не купите ничего, что поможет означенную машину отремонтировать. Придется герру капитану ехать в Страсбург.

Придется, немедленно согласился лорд Вулси. А как бы нанять повозку, чтобы прокатиться в большой город за запасными частями? К тому же на борту груз, который мы обязаны доставить вовремя, иначе не миновать большого штрафа, да и порядок есть порядок: взятые обязательства нужно выполнять. Мы дорожим честным именем нашей фирмы. Разумеется, капитан заплатит за услуги.

Понятливые аборигены мгновенно уяснили все выгоды предложения герра капитана, взяли аванс в пять марок и отбыли за требуемой повозкой. Ойгена (то есть Хагена), вместе с доктором, снабдили деньгами и немедленно откомандировали в город за покупками. Джералд решил, что знаменитому герою эпохи Меровингов пора привыкать к современной жизни и знакомиться с достижениями прогресса.

Один человек – две души… Над этой задачкой стоило поломать голову. Пока Робер отмывался от угля и копоти на прибрежных камнях, а Тимоти ремонтировал задетый пулеметными пулями ящик с кладом, Джералд брился (пышные дворянские бакенбарды и усы необходимо было удалить незамедлительно), попутно размышляя о самом необычном представителе компании.

Если верить наблюдениям, Хаген «просыпался» только в моменты, когда проклятие Фафнира начинало активно действовать. Так вышло и сегодня – во время погони на реке привычный всем Ойген Реннер резко сменил обличье, не потеряв однако сознания, как оно случалось прежде. Вторая половина его сущности вначале несколько подивилась необычной обстановке (ревущий в топке огонь, грохочущие поршни машины, визг пара и все такое прочее), но Хаген сориентировался очень быстро и запросто начал помогать швырять уголь в адский зев под котлом. Наружу он не высовывался и какой-либо активности в отношении бестелесного монстра, вовсю крушившего полицейские корабли, не предпринимал.

Джералд сделал два, в принципе правильных, вывода. Первое: проклятие и поселившаяся в Ойгене душа Хагена тесно связаны между собой и, наверняка, оказывают друг на друга некое мистическое влияние. Второе: Ойген, пусть и не сознавая этого, неким таинственным образом обменивается мыслями с обретшим непонятное бессмертие героем «Песни», и получает от него некоторые новые и ранее недоступные сведения.

Доктор Шпилер, с которым милорд поделился догадками, высказал предположение, что через некоторое время обе столь разные души объединятся в одну сущность и тем самым превращение молодого австрияка в Хагена закончится окончательно. Он примет один, уже неизменяемый облик; оставит при себе как весь опыт недолгой жизни разнорабочего из Линца, так и обширные (для той эпохи) знания и умения мажордома Бургундского двора. А заодно перестанет пугать концессионеров внезапными превращениями в ту и другую сторону. Судя по тому, насколько быстро меняется Ойген, процесс завершится спустя несколько дней. Пока же компании придется терпеть «двоих в одном» и, соответственно, общаться с каждым по-своему.

Лорд Вулси попробовал сегодня поговорить с Хагеном, желая наконец-то выяснить, с чем именно имеют дело господа концессионеры. Что такое проклятие дракона? В чем принцип действия? Как от него защититься и защитить других людей? Можно ли им управлять, как предполагал аббат Теодор?

Ответов на вопросы получено не было. Надменный мажордом трех королей односложно заявлял, что «вам это ни к чему», «я не могу сказать», «пусть эта тайна умрет со мной», и так далее в том же духе. Однако Хаген узнавал реку, давал особенностям пейзажа свои, давно позабытые человечеством, названия на языке франков-сикамбров, интересовался устройством корабля и вообще ничуть не походил на растерянного человека, который напуган незнакомым окружающим миром.

Хаген со степенной серьезностью (и пользуясь всесторонней помощью доктора Шпилера, прицепившегося к явившемуся из шестого века герою, как репей к хвосту дворняги) осваивался с действительностью, постигал реальность и ничуть не тушевался. Доктор потом сказал милорду, что раньше представлял себе варваров именно такими – необычайно гибкая и восприимчивая психика, позволяющая человеку выжить в любых, самых сложных обстоятельствах. Достаточно вспомнить, насколько быстро перенимали франки или готы доставшуюся в наследство от античности римскую культуру, не говоря уже о письменности или религии. Готы становились христианами уже в четвертом веке, в то время как «цивилизованные» римляне вовсю поклонялись богам Олимпа.

Вот такие дела… Когда Тимоти составил список необходимых покупок и позвал доктора, Хаген немедля увязался вслед за господином Шпилером, желая «посмотреть на нынешний бург». Оставалось надеяться, что эта парочка не привлечет внимания жителей патриархального Эттенхайма какими-нибудь странными выходками: нельзя не учитывать менталитета человека седой древности – Хаген оскорблялся даже когда на него косо смотрели.

Преобразившийся, чисто выбритый милорд покинул каюту в тот самый момент, когда очень бледный доктор и пронзительно-пунцовый Ойген шли по мосткам в направлении покачивающегося на волнах «Карла Великого».

– Кажется, я знаю, что произошло, – обратился Джералд к расстроенному Шпилеру. – Наш общий друг изволил превратиться в самого себя на глазах восторженной публики? Панику большую подняли?

– Будь проклят тот день и час, когда я с вами связался, милорд, – доктор в сердцах бросил принесенные из города свертки на палубу. – На здании магистрата красуется обширнейший розыскной лист с подробностями наших безумных злодейств. Почти полная аналогия статьи в «Обозревателе», только без портретов. Имена, как ни странно, доселе не упомянуты, зато дано на редкость доходчивое и многословное описание внешности всех троих подозреваемых. А этот молодой человек, – Шпилер грозно взглянул на австрийца, – насмерть перепугал владелицу магазина готового платья роскошным судорожным припадком и внезапным помолодением, увы, не прошедшим незаметно. Воображаю, какие слухи поползут по городишку… И, что характерно, данные слухи обязательно достигнут ушей тех, кого мы опасаемся. Новый и горячий след.

– …Ведущий в никуда, – безмятежно продолжил подошедший Тим. – Завтра-послезавтра мы будем радостно колесить по Франции в направлении Парижа, а там и до Америки недалеко. Думаю, ваш Приорат, будь он хоть Сионским, хоть Шанхайским или Бомбейским, в Техас не сунется – мигом рога поотшибают. Купили, что просил?

– Купили, – вздохнул доктор. – В магазинах на меня смотрели, как на идиота. А на рынке – как на идиота вдвойне. Распаковывай.

Пока Тимоти возился с новообретенными вещами, Джералд позвал Ойгена и решил весьма немаловажную проблему – следовало как-то отделаться от остававшегося на судне матроса, начавшего подозревать, что связался не с самыми благонадежными людьми. Полиция, бесследное исчезновение капитана Пфеффера, пулевые отметины на катере… Молчание Вольфа Лауба было куплено за тридцать марок и чек на предъявителя, в котором лорд Вулси прописал сумму в десять раз большую. Обналичить можно в Имперском банке, где счет «Рейнской глиноземной концессии» пока оставался открытым.

Ойген быстро растолковал приятелю, чтобы тот немедленно отправился на железнодорожную станцию и возвращался домой, а про неудачное плавание «Карла» забыл хотя бы на неделю. Если полиция Вормса начнет интересоваться – смело валить все грехи на вероломных иностранцев, осуществивших дерзновенный акт речного пиратства… Только сначала Вольф должен помочь перегрузить с корабля на повозку во-он тот ящичек. Идет?

Туземцы, как и было договорено, пригнали вполне приличный торговый фургон, крытый потемневшей от времени парусиной, получили соответствующую мзду и, пожелав счастливой дороги, отбыли, наивно полагая, что герр капитан со товарищи вернутся к своему поломанному судну не позднее ближайшего вечера. На всплывавшую вокруг «Карла Великого» брюхом вверх мелкую рыбу внимания обращено не было – всем известно, какие грязные эти пароходы! Только Джералд, зная откровенную нелюбовь животных к концессионному грузу, насторожился: уж не собирается ли нечистая сила вновь порезвиться и доставить компании серию очередных неприятностей? Ойген, как заметил милорд, вел себя спокойно и признаков беспокойства не проявлял. Значит, спящий в нем Хаген не чувствовал опасности… Прекрасно.

– Переодеваться! – распорядился Тимоти, когда клад Зигфрида, под натужные охи-вздохи едва не надорвавшихся концессионеров, перекочевал в повозку. Две меланхоличные сельские лошадки, стоявшие в упряжи, разом начали беспокойно прядать ушами и оглядываться. – Начинаем маскарад, господа… Джералд, ты самый умный – придумывай для нас убедительную историю, документов-то никаких.

– Историю? – удивился милорд. – Все зависит от того, как мы будем выглядеть.

– Как бродячий балаган!

* * *

На спокойной малолюдной улице, неподалеку от знаменитейшего Страсбургского кафедрального собора, рядом со скромной гостиничкой, носившей знаменательное название «Бальмунг»[14] стоял высокий, крытый грубой темно-серой парусиной, фургон, возле которого суетились хозяева. Возглавляли неприметную компанию двое – высокий католический священник в черной, с иголочки, сутане при белоснежном стоячем воротничке и широкополой круглой шляпе, а также молодой человек, внешностью напоминавший сельского доктора с небогатой практикой. В лацкане несколько истертого сюртука последнего, светился золотом и эмалью памятный знак Гейдельбергского университета, 1910 год выпуска.

Преподобного отца и доктора сопровождала троица парней самого что ни на есть деревенского вида. Одежда небогатая, но чистая, принятые в сельской местности расшитые по вороту рубахи, темные брюки, заправленные в сапоги, поношенные тирольские шапочки, небритые продувные рожи… Двое – пронзительно-рыжий и беловолосый – держатся уверенно, со значительностью знающих себе цену сыновей крепко стоящих на ногах арендаторов или мелких землевладельцев. Третий, темноволосый и кареглазый, если присмотреться, имеет очень огорченный и расстроенный вид, хотя нам ли спрашивать, что за горести у человека? Наша задача – обслужить гостей и получить за услуги положенную оплату.

– Мы с визитом к его преосвященству епископу, – втолковывал хозяину гостиницы доктор, неосторожно (по мнению Тимоти) назвавшийся Карлом Шпилером. – Из Бюлерталя, слышали?

Что-то такое хозяин слышал. Дыра дырой, на востоке, за Рейном. И что угодно господам?

– Комнату для меня и преподобного отца, – доктор кивнул на упорно молчащего патера. Шпилер, как и было условлено, говорил за всех, чтобы не выдавать выраженного акцента милорда и остальных. – Заодно разместить наших сопровождающих и багаж. Там большой ящик, с собранными к пасхальным торжествам подарками его преосвященству и святой нашей матери-Церкви… Лошади и фургон…

– Раненько же вы к Пасхе готовитесь, – безразлично проворчал восседавший за пыльной стойкой владелец «Бальмунга». – Хорошо. Комнаты найдутся. За все – пять человек, место в конюшне и сено, фургон, багаж – четыре марки пятьдесят пфеннигов в день. За еду плата отдельная. Собираетесь жить до празднества Воскрешения Христова – расчет немедленный, вперед.

Пасхальные праздники в 1912 году приходились на 17 апреля. Святой отец, немедля подошедший к стойке, в точности отсчитал семьдесят семь марок, причем треть золотом, остальное сине-серыми «бисмарковскими» ассигнациями. Видать, богатый приход у святого отца.

Все остались довольны. Хозяин тем, что получил такую значительную сумму без возражений, гости – устройством на постой и отсутствием любых подозрений со стороны окружающих. Гостиница, конечно, не для миллионеров, но сейчас, главное, не удобства, а, пользуясь лексиконом приснопамятных вормсских социалистов, конспирация. Ради таковой конспирации Тимоти подписался под записью в журнале гостей крестиком – неграмотный.

Драгоценный багаж был оставлен в фургоне, занявшем место на заднем дворе, лошадок препроводили на конюшню, а концессия в полном составе засела в комнате второго этажа гостиницы. Ойгена сгоняли в ближайшую лавку за вином, колбасой и хлебом.

Промежуточная цель – Страсбург – была достигнута без особых приключений. На въезде в город дорожная полиция на фургон и не посмотрела, городские шуцманы более озабочивались соблюдением уличного благочиния, чем бдительным надзором за неизвестными путниками, а среди разъезжающих по городу десятков экипажей, колясок и таких же фургонов маленький обоз концессии выделялся не более, чем воробей среди стаи. Пока дело шло удивительно гладко, давая повод надеяться, что крупные неприятности на время остались позади.

– Отсыпаемся, отъедаемся, решаем трудности с документами – в Страсбурге наверняка можно купить фальшивые! – и едем домой! – провозгласил неугомонный Тимоти. – Возражения?

– Сначала попробуем придать нашему… Да, нашему отъезду на запад видимость законности, – буркнул усталый Джералд. – Завтра утром… Нет, лучше прямо сегодня, я наведаюсь в консульство Британии.

– Почему именно сегодня? – переспросил доктор Шпилер. – Вы засыпаете на ходу! Следует непременно отдохнуть.

– Потому, что впереди ночь. И вокруг много людей. Не удивлюсь, если к рассвету гостиница превратится в замок графа Влада Цепеша – Дракулы, и на каждом углу будут валяться трупы… Не мне вам объяснять, что именно мы привезли в город. Пожалуй, часика полтора я посплю, а затем все же пойду телеграфировать в Форейн-офис.

– Тогда я сижу и сторожу, – заявил Тимоти. – Мало ли… Ойген с Робером пускай отлеживаются. Другие приказы, милорд?

– Никаких, – зевнул Джералд, деликатно прикрыв рот кулаком. – Честное слово, я за последние дни совершенно одичал.

– Как и все мы, – печально улыбнулся доктор Шпилер, с лица которого не сходила болезненная чахоточная бледность. – Как и все мы… Итак, отдыхаем. Тим, иногда заглядывай во двор – могут появиться чересчур любопытные господа, намеренные узнать, что именно привезли в подарок господину епископу. Сокровища остались без охраны, и меня это беспокоит.

– Можно мне пойти вместе с господином Тимом? – попросил Ойген. – Я-то уж присмотрю…

– Не «можно». Нужно.

Глава седьмая

AUF WIEDERSEHEN, DEUTSCHLAND?

Германская империя, неподалеку от границы

1-е, ночь на 2 апреля 1912 года

– Милорд, вы очень богатый человек! Ваше состояние оценивается не менее чем в тринадцать миллионов фунтов, сиречь – без малого семьдесят миллионов североамериканских долларов, о франках я даже упоминать не стану… Вам не хватает? Вы голодаете? Вам негде жить?

– Сударь, дело не в деньгах! Если бы это касалось только денег и ничего другого, я бы с радостью уступил. Однако…

– Если вы продолжите пичкать меня глупейшими байками о «проклятии», «чудовище» и прочих мистических фантазиях, я рассержусь.

– Я видел проклятие в действии, милостивый государь. Клянусь, это правда. Могу предложить иной выход из возникшего затруднения. Я могу выплатить отступное. Если считать нынешнюю цену за унцию[15] золота… Сокровищ примерно на семь тысяч двести унций, округлить… Четыреста тысяч фунтов стерлингов вас устроят? Я могу выписать чек.

– Интересное предложение, бесспорно. Причем вы, как человек благородный, довольно смело округлили сумму в бoльшую сторону. Увы, я не согласен. Курс британской валюты в случае крупной войны или революции может катастрофически упасть, а золото в любые времена останется только золотом. И всегда будет цениться. Я вынужден отказать, милорд. Итак?

– Дайте подумать…

– Думайте недолго. Я не располагаю большим количеством свободного времени.

Джералд с выражением скупого недовольства уставился на ядовито-фиолетовую шторку, плотно закрывавшую окно кареты. Устроившийся напротив собеседник с преувеличенным вниманием принялся рассматривать ухоженные ногти на пальцах правой руки.

Ситуация почти безвыходная. Сомнений нет, лорду Вулси было гораздо приятнее общаться с людьми, нежели с существами бестелесными, загадочными и опасными, однако люди людям рознь. Беседа с неприятным господином в закрытой душной карете не доставила Джералду никакого удовольствия. Чувство было прямо противоположное.

* * *

…Утро первого дня месяца апреля началось сравнительно безмятежно. Милорд, пробудившись, обнаружил, что благополучно проспал весь вчерашний вечер и полную ночь, так и не реализовав намеченные планы. Разбудить главу концессии «часа через полтора» никто не удосужился или не осмелился. Сейчас рассветное солнце робко заглядывало в меблированную комнату гостиницы, показывая слепящий краешек из-за черепичных крыш домов с другой стороны улицы. На соседнем диване посапывал доктор Шпилер, круглый стол на гнутых ножках украшали остатки импровизированного обеда и недопитая бутылка с вином…

– Черт! – милорда подбросило с постели. Он вспомнил. Клад! – Доктор, поднимайтесь! Немедленно!

– Что произошло? – Шпилер со встревоженным и заспанным видом высунулся из-под пледа. – Джералд, не суетитесь. У нас новые… э… трудности?

– Пока не знаю, – лорд Вулси спешно натягивал неудобную сутану поверх брюк и рубашки. – Уверен, наши почтенные друзья, как и мы, беспробудно почивали, забыв про все на свете. Знаете, господин Шпилер, я опасаюсь выходить из комнаты – не хочется заново видеть последствия трудов хранителя сокровищ… Идемте, взглянем. Если Нечто в действительности устроило новое побоище, придется немедленно бежать!

Милорд и доктор едва не галопом промчались по коридору в сторону лестницы, спустились в холл, но ничего страшного не заметили. Возвышавшиеся напротив стойки гигантские напольные часы в черном деревянном корпусе начали отбивать половину восьмого утра.

Замещавший хозяина консьерж мирно дремал, полусонная обслуга вяло прибиралась, чисто символически обмахивая пыль с поеденной жучком мебели, некрасивая темноволосая горничная несла поднос с чайным прибором – картина мирная и патриархальная. Никаких следов паники или воплей о совершенном убийстве.

– Навестим мистера О’Донована и его теплую компанию, – решил Джералд, сворачивая в полутемный боковой коридор. – Уверен – спят, будто сурки в норках.

«Деревенщинам», сопровождавшим «священника и доктора» досталась тесная комнатушка первого этажа, выходившая единственным узким окном во двор. Неудобно, но несколько дней потерпеть вполне можно.

Лорд Вулси благовоспитанно постучался, не получил никакого ответа и просто толкнул дверь. Так и есть – на кровати справа храпит Тимоти, слева – Монброн. Ойген отсутствует.

– Хоть у одного хватило ума сторожить фургон, – сказал Джералд. – Доктор, очень вас прошу, разбудите этих бездельников, а я прогуляюсь наружу и взгляну на багаж. Заодно поищу Ойгена.

Последний обнаружился мирно спящим во чреве фургона, рядом с драгоценным ящиком. Замотался в тонкое шерстяное одеяло по самую макушку, под головой – укрытые рогожкой сапоги, рядом лежит швейцарский кинжал в гладких ножнах. Идиллия.

– Ойген, ночью что-нибудь происходило? – допытывался Джералд, когда ему удалось растормошить австрийца. – Понимаешь, что я имею в виду?

– Не заметил, – Ойген протер глаза и уперся недовольным взглядом в коричневые стенки ящика. – Заснул. И сны недобрые. Все хорошо, сэр?

– На первый взгляд – хорошо, – задумчиво ответил лорд Вулси, оглаживая ладонью подбородок. – Значит, Оно не решилось нас беспокоить. Признаться, я удивлен. Посторонние люди грузом не интересовались?

Получив на все вопросы отрицательные ответы, Джералд немного успокоился и, позвав Ойгена, отправился наверх, где теплая компания уже приступала к обильному завтраку, заказанному доктором Шпилером на кухне.

– Я улегся в два часа ночи, – повествовал Тимоти, одновременно поглощая пироги с сыром и грибами, по-немецки громоздко называвшиеся «Pilzkasekuchen». – Ойген остался сторожить во дворе. И ничего – демон сидел смирно в своей коробке, не высовываясь. Может, понял, что в большом городе лучше не шалить?

– Не уверен, – отозвался Шпилер, бегло просматривавший взятую у консьержа «Страсбургер нойе цайтунг». – Газета, как отмечено, вышла из типографии в семь утра, городские новости набирались рано утром. Пишут презабавные вещи.

– Почитайте! – хором потребовали Монброн и Джералд.

– О нас, вероятно, позабыли – свежие новости гораздо интереснее. Извольте, господа: «Страсбург в огне» – это громкий заголовок, набран довольно крупно. Цитирую. «Городские пожарные команды и полиция провели тяжелую ночь… По сообщениям из весьма благонадежных источников вскоре после полуночи в Страсбурге одновременно вспыхнуло девять пожаров…» Подробности пока пропустим. А, вот! «Две драки возникшие в пивных „Бюргерброй“ и „Гроссбройхауз“ закончились грубой поножовщиной, убито не менее четырех человек, несколько ранены. Одновременно с этим, полицейские чины заявили, будто в районе речной гавани найдено три мертвых тела, принадлежавшие возвращавшимся с вечерней смены докерам и публичной девице, имя которой выясняется. Давно пора поставить вопрос перед бургомистром и магистратом города о запрете работы пивных в ночное время, ибо это нарушает спокойствие добропорядочных горожан… Питейные заведения, где собираются подонки общества и разыскиваемые властями преступники…» Дальше не интересно. Попрошу заметить – автор статьи утверждает, будто все события имели место по наступлению ночи. Минимум семь смертей и девять пожаров! Вот, пожалуйста: «Несмотря на старания конных пожарных команд, частные дома на Кирхен-штрассе, Блюменхоф и возле казарм Двенадцатого полка инфантерии выгорели дотла; бесспорно, имеются погибшие, количество которых невозможно будет определить до времени, пока завалы не остынут и не будут разобраны». Сообщается, будто ничего подобного в Страсбурге не происходило со времен семилетней давности, когда вспыхнули беспорядки, вызванные подстрекательством агитаторов, состоящих в запрещенных организациях социалистского толка». Каково?

– А вы говорили – ночь была спокойной, – Джералд укоризненно посмотрел на Тимоти и Ойгена. Те лишь развели руками. – Не верю я в такие совпадения. Можете рубить мне правую руку, но это – проклятие Фафнира. Оно начало действовать куда разнообразнее, чем прежде!

– Ты преувеличиваешь, Джерри, – не согласился Робер, говоря через набитый рот. – В любом городе мира случаются кабацкие драки, пожары и убийства. Наше чудовище нигде не показало явного следа, а Оно любит покрасоваться – обязательно осталась бы визитная карточка в виде разорванного мертвеца.

– Мы приезжаем в Страсбург и первой же ночью происходят события, равных которым не замечалось семь лет? – скептически отозвался Тимоти. – Не-ет, наш бесплотный красавчик просто нашел обширное поле деятельности! И проявил себя во всей красе.

– Не во всей, – мрачно сказал Джералд. – Аббат утверждал, будто мы наблюдаем «мелкие шалости пробуждающегося монстра». Если это – мелочь, то каковы же шалости крупные? В дрожь бросает. Оно научилось прятаться от нас. Пытается сделать все, чтобы мы его не заметили. Бесчинствует на стороне.

– А еще аббат говорил, будто «проклятие» воплощено в одну конкретную вещь, находящуюся среди сокровищ, – невзначай припомнил доктор. – Если эту вещь найти и вышвырнуть, допустим, в океан, то…

– Здравая мысль, – лорд Вулси нахмурился, допил чай и встал. – Если доберемся до Парижа, вскроем ящик и попробуем отыскать средоточие мистической силы, если таковое существует. Надеюсь, Хаген поможет.

Джералд внимательно посмотрел на Ойгена, но тот остался невозмутим. Интересно, раньше молодой австрияк всегда смущался и заливался краской до корней волос, а теперь реагирует на обращения милорда со стоической невозмутимостью. Привык к компании или сказывается воздействие Хагена? Нельзя исключить и такую версию.

– Я отправляюсь в консульство, – объявил милорд, неумело застегивая на шее белоснежный круглый воротничок священника. – Доктор Шпилер, Тимоти, Робер – остаетесь в гостинице. Ойген пойдет со мной. На всякий случай. Да, между прочим, мсье де Монброн может на краткое время нарушить таинственность, прилично одеться и сходить в банк за наличными. Мы изрядно поиздержались, денег остается совсем немного. Часть заберешь рейхсмарками, часть – франками Республики, в ассигнациях.

– Каким образом? – изумился Робер. – Мою чековую книжку отобрали полицейские в Вормсе! В Страсбурге, насколько я помню, есть отделение «Монброн ле Пари», но без телеграфного подтверждения от маменьки, из Парижа, мне не дадут ни сантима!

– Да и зачем раскрывать маскарад раньше времени? – подхватил Тимоти. – Хозяин гостиницы и постояльцы обязательно заметят превращение деревенского парня в обеспеченного молодого бездельника! Монброн, не смотри на меня голодным волком – я разве не прав? Джералд, выписывай чек сам, отправляй доктора Шпилера за деньгами, а мы уж посторожим.

На том и порешили. Задействовать счет концессии, номер которого наверняка уже знала полиция, не решились – лорд Вулси извлек чековую книжку банка, наследником коего являлся мсье де Монброн (там Джералд держал резервную часть средств на обустройство экспедиции), тщательно вписал сумму в тысячу марок (или девять с половиной тысяч франков по установленному парижской биржей курсу), вывел каллиграфический автограф, и вручил бумагу доктору. Найти отделение банка нетрудно – у хозяина отеля обязательно должна иметься адресная книга.

…По таковой адресной книге и было выяснено нахождение консульства Британской империи – Рейхсфанен-штрассе, дом 19. Владелец отеля, занявший свое законное место после девяти утра, вежливо пояснил святому отцу, что данная улица находится рядом. Экипаж можно не брать. Стоит лишь выйти на главную площадь, поворот налево от здания магистрата. Джералд отделался сухим «Danke schon» и вышел из отеля, сопровождаемый серьезным и настороженно озиравшимся по сторонам Ойгеном.

Давно проснувшийся Страсбург бурлил. Германская речь перемешивалась с французской, по мощеным улицам раскатывали как вульгарнейшие повозки мусорщиков, так и шикарные экипажи на рессорах и каучуковых колесах, гостеприимно сверкали витрины магазинов, тонко орали мальчишки-газетчики («Девять пожаров за ночь! Ужасающие убийства! Полиция сбивается с ног!»), от кондитерских лавок вкусно пахло сладкими булочками, а в закрытых цветными тентами кафе «a’la Paris» чинно попивали кофе ранние посетители. День обещал быть солнечным. Не летняя жара, конечно, но приятное весеннее тепло. Парами бродили казавшиеся очень значительными и важными усатые шуцманы: было не заметно, что они «сбиваются с ног».

– Красиво, – подал голос Ойген, когда милорд вышел на площадь. Над чистенькими домами господствовал бежево-коричневый готический собор, который знатоки архитектуры частенько сравнивали с собором Реймса, где больше тысячи лет венчали на царствие всех французских королей, начиная с Карла Великого и заканчивая злосчастным Людовиком XVI. – Сэр Джералд, посмотрите, что там такое?

– Где?

– Да вон! И господа с фотографическими аппаратами… Давайте посмотрим?

Лорд Вулси нехотя свернул к магистрату, возле крыльца которого разворачивалось некое действо, с привлечением многочисленных фотографов и вооруженных блокнотиками журналистов. Представительный господин даже снимал на синематографическую камеру, прильнув глазом к окуляру, а левой рукой размеренно вращая рукоять, перематывавшую пленку.

Всеобщее внимание привлекала дама. Дама необычная до крайности. Весьма молодая привлекательная мадемуазель выбрала в качестве облачения отнюдь не платье с высоким турнюром, достойное всякой женщины из общества, а мягкие черные сапоги, кожаные краги, такую же куртку, плотно облегавший голову кожаный шлем с выпуклыми пылезащитными очками. Леди охотно позировала на фоне большого сверкающего автомобиля благородного темно-малинового цвета, попутно отвечая на сыплющиеся со всех сторон вопросы пишущей братии. Говорила она по-французски.

– Простите, – Джералд на языке галлов обратился к одному из фотографов, увлеченно засыпавшим на полочку вспышки порошок магния. – Чем вызван ажиотаж?

– Разве вы не знаете, преподобный? – изумился владелец огромной, стоявшей на треножной подставе камеры. – Это же знаменитая Ева Чорваш! Венгерка, первая женщина, собравшаяся устроить кругосветное путешествие на автомобиле в одиночестве! Просто невероятно! Через Европу, Северо-Американские Штаты, Китай, Индию, Персию и Российскую империю! Читайте газеты, святой отец! Сейчас о ней только и пишут!

Лорд Вулси внезапно потерял интерес к модной барышне. Увы, но в газетах пишут не только об очередной знаменитости, решившей покорить мир в стиле «эманципе». О прочем тоже не забывают. Сенсация, тщательно оберегаемая лордом Вулси с компанией, стоит дорого. Гораздо дороже великолепного автомобиля очаровательной Евы Чорваш.

Ойген, прихваченный цепкой ладонью милорда за рукав, послушно зашагал вслед за Джералдом.

Скромный двухэтажный дом по Рейхсфанен-штрассе украшался знакомым и родным стягом. «Юнион Джек», соединивший в себе символы трех объединенных единой короной государств – Англии, Шотландии и Уэльса – лениво колыхался над парадным подъездом. На бронзовой вывеске значилось: «Das Konsulбt der GroЯbritannien Kцnigsreich» – «Консульство Великой Британской империи».

– Жди здесь, я скоро, – бросил Ойгену лорд Вулси, и, мелко кивнув напыщенному швейцару, вошел внутрь.

Ойген привычно прислонился спиной к стене, и стал ждать.

* * *

Можно считать это невероятным везением или игрой его величества случая. Можно – просто удачным стечением обстоятельств.

Консулом Британии в Страсбурге являлся бывший соученик Джералда по Оксфордскому университету и почти друг – Лоренс Реттендон, эсквайр. После того, как милорду удалось добиться приема у господина консула, произошла немая сцена удивления: оба видели, что пред тобой находится знакомый человек, однако узнать такового было трудновато… Сэр Реттендон пополнел, обзавелся двумя лишними подбородками и казался немного отрешенным от мира помещиком из захолустного Корнуолла. Поджарый, выбритый и загорелый Джералд, представ перед господином посланником в сутане и шляпе священника, являлся фигурой еще более нелепой.

– Джералд Слоу, лорд Вулси?.. – ахнул Лоренс, которого в университете сокурсники называли попросту: «Ларри». – Что… То есть, почему ты так одет? Джерри, присаживайся в кресло! Эй, там! Принесите чай! Быстро!

Душевная беседа меж старыми приятелями длилась около получаса. Затем последовал почти мгновенный обмен телеграммами между Страсбургским дипломатическим представительством, Форейн-офисом в Лондоне, и поместьем лордов Вулси – семью представлял престарелый отец Джералда, сэр Артур. Наконец, пришла зашифрованная резолюция: «Предоставить документы и выполнить сопутствующие просьбы». Подпись: «Уинстон Черчилль, министр правительства Его величества; Лондон; Апрель, первое число месяца, год 1912».

«А-а-а, конечно же! – озарило Джералда. – Уинстон, сын герцогини Мальборо! Очень многообещающий молодой человек с железным характером. Уверен, он сделает большую карьеру в скором будущем. В отличие от меня, неудачливого авантюриста!»

Если Лондон приказал – чиновник Империи обязан исполнять директиву.

– Джерри, а можно узнать, каковы «сопутствующие просьбы»? Кстати, паспорта уже выписывают в канцелярии…

Лорд Вулси не стал нахальничать и попросил об одной единственной услуге: отправить в Париж – причем немедленно, Ларри, ты слышишь, немедленно! – груз в качестве недосматриваемой дипломатической почты. С одним или двумя сопровождающими – можно ли выписать на обоих дипломатические паспорта?

– Исключено! – отказался эсквайр Реттендон. – Полагаешь, немцы дураки? Прямо наоборот! Если в департаменте иностранных дел города Страсбурга зарегистрировано определенное количество британских дипломатов с известными именами, то таковое количество не может быть изменено! Форейн-офис сразу же извещает министерство иностранных дел Кайзеррейха о прибытии новых сотрудников. Я не могу дать тебе откровенную фальшивку – заметят тотчас! Скандал! У Британии и без лишних трудностей довольно напряженные отношения с правительством императора Вильгельма Второго.

– А груз?

– Привозите в консульство. Как только мы его опечатаем и дадим в качестве сопровождающего нашего курьера, он станет неприкосновенным в соответствии с конвенцией о правах дипломатов. Я лично отправлю твой багаж в столицу Франции. Джералд, все-таки объясни подоплеку. Почему ты носишь одежду католического священника? И почему ко мне вчера приходила полиция, причем не просто уличный шуцман, а городской полицай-оберст[16], который хотел расспросить о тебе лично… Тебя разыскивают? Почему?

– Давай встретимся летом на Пикадилли, и ты все узнаешь, – отговорился лорд Вулси, приняв самый таинственный вид.

Лоренс понял сказанное превратно.

– Ах, вот оно что!.. – консул откинулся в глубины мягкого кресла и ухмыльнулся. – Я не утверждаю, я предполагаю. Тайная служба Его величества? Теперь ясно, отчего настолько быстро пришло сообщение из Форейн-офиса.

«Ничего тебе не ясно, осел! – с глухой яростью подумал Джералд. – Тупица! Будь ты хоть на пенни благоразумным и изворотливым дипломатом, тебя отправили бы работать не в Страсбург, на задворки Европы, а в Россию или Китай – Британии требуются крепкие союзники, а не враг в лице усиливающего позиции на европейской арене Германского рейха! Думай, что хочешь! Только исполни то, что я прошу!»

Да, милорду ответили из Лондона очень быстро. Однако на то имелись свои причины. Причины, которые Джералд предпочитал держать в тайне.

Лорд Вулси выходил из здания консульства с искренней надеждой, что мытарства закончились. Почти. Остается лишь доставить набитый золотом (и зримой дьявольщиной) ящик на Рейхсфанен-штрассе, забрать документы, а затем…

Затем – Франция. После Франции – Америка. Только бы сесть на пароход до Нью-Йорка или Бостона. Положение осложняет решение самой известной судоходной компании «Уайт-Стар» отменить некоторые рейсы в Новый Свет из-за подготовки к отплытию пресловутого «Титаника», способного взять на борт часть пассажиров других кораблей – как-никак самое большое и вместительное судно мира!

Джералд вышел на крыльцо британской миссии, углядел скучавшего неподалеку Ойгена, и зашагал к нему.

Прилично одетый в бежевый костюм с жилетом и шляпу человек подошел спереди. Улыбнулся в полное лицо. Спросил:

– Лорд Вулси?

И тут же в спину уперся металлический стержень. Клацнул курок револьвера. Кто-то стоял за спиной.

– Милорд, соизвольте пойти за нами, – не снимая фальшивой улыбки, сказал первый. – Садитесь в карету… Милорд, осторожнее. Если вы сделаете лишнее движение – я приду на ваши похороны с букетом траурных белых фиалок. Идемте.

Неприметные личности в чистеньких одеяниях почтенных бюргеров исключительно вежливо и предупредительно (не забывая при том слегка тыкать милорду оружием в спину) препроводили растерявшегося Джералда в большую рессорную карету черного лака, усадили и оставили один на один с джентльменом весьма почтенного буржуазного вида. Таковой не был вооружен, но бесцеремонно-грозный взгляд мог пригвоздить к позорной доске самого кичливого аристократа.

– Что вам угодно? – процедил лорд Вулси, оказавшись напротив неизвестного господина. – Какого черта?..

– Изображаете священника, и одновременно богохульствуете, – огорчился джентльмен. – Милорд, представляться я не стану, не сочтите за невежливость – обстоятельства. Однако меня уполномочили поговорить с вами от имени руководства конституционно-демократической партии Германии… Давайте уедем с этого места. В пригородах гораздо спокойнее.

Безымянный господин стукнул тросточкой по потолку кареты, и экипаж моментально отправился в неизвестный для Джералда путь.

– Я хочу побеседовать о судьбе золота, которое вы хотите вывезти во Францию, – непринужденно сказал похититель-демократ. – Ну-ну, милорд не огорчайтесь… Это только денежная проблема. И никакая иная! Я уполномочен провести с вами переговоры.

Ойген, которого никто не заметил, бегом устремился вслед экипажу, в котором увезли милорда. Хорошо, что здесь город – повозки ходят медленно!

Карета остановилась неподалеку от окраин. На сонной тихой улочке, застроенной домами горожан со средним достатком. И задержалась надолго.

Ойген ждал. И смотрел в оба глаза, как и приказал ранее милорд.

* * *

Германия – абсолютная самодержавная монархия. Для управления страной кайзеру Вильгельму вполне достаточно Имперского совета и огромного штата чиновников, начиная от рейхсканцлера, господина Бетман-Гольвега, и заканчивая самым незаметным почтовым служащим. Выборный Рейхстаг остается лишь прозрачной ширмой – это жалкое подобие парламента не могло принять, да и не принимало, никаких важных решений. Конституция отсутствовала за ненадобностью: все решает император, последнее слово всегда остается за Вильгельмом II Гогенцоллерном.

Разумеется, что в подобных обстоятельствах политическая деятельность не могла приносить ощутимых плодов, хотя получившие в последнее время большую популярность демократические течения плодились, как на дрожжах. Большие и маленькие партии возникали и умирали: «Новое Отечество», «Совет духовного труда», Германская рабочая партия, «Универсальный союз», «Nova Vaconia», «Кольцо Зигфрида» (гм…), «Свободное объединение социальных учащихся» – всего около полусотни организаций более или менее демократического характера.

Некоторые чересчур вольнодумные партии запрещались – специальный закон, призванный бороться с социалистами и коммунистами, был издан еще в 1887 году. Одновременно с этим кайзер отлично помнил, какие немыслимые трудности испытал его кузен, русский царь Николай II Романов, когда в 1905 году в Российской империи случилась революция, подавленная с огромным трудом и немалыми жертвами. Ничего подобного в своей стране государь Вильгельм терпеть не желал, а потому самые радикальные революционные объединения подвергались гонениям, отвечая монархии террористическими акциями, подстрекательством к забастовкам и мятежу, вместе с непрекращающейся пропагандой в пролетарской среде.

Чтобы поддерживать активные действия, запрещенным политикам требуются деньги. Много денег. Золото нужно для покупки оружия, динамита, печати листовок и газет, организации помощи арестованным полицией собратьям и, само собой, для содержания руководства партий, целиком отдавшемуся делу установления в Германии демократического конституционного строя по примеру САСШ. Сейчас в Европе семнадцать монархий и всего три республики – Франция, Швейцария и Португалия – так давайте же поднимем красное или черное знамя, равно символизирующие свободу, грянем хором «Марсельезу» и взойдем на баррикады! Смерть тиранам!

Деньги. Деньги! Снова и еще раз деньги!! Ради великого дела освобождения народов от монархических оков можно и нужно пожертвовать всем. А в крайнем случае – экспроприировать средства у тех, кто ими обеспечен в достатке, но делиться не желает.

– Вы понимаете мою мысль, лорд Вулси?

Похититель, ничуть, впрочем, на пролетария не походивший, прочел эту краткую лекцию отнюдь не случайно. Надо было дать понять заносчивому иностранцу, что партия конституционных демократов не шутит. Если господин Джералд состоятелен, то почему бы означенному Джералду не передать германскому народу, который представляет сейчас его собеседник, принадлежащие оному народу сокровища?

– Откуда вы узнали? Узнали о кладе? – упавшим голосом вопросил милорд, когда господин демократ закончил свой обстоятельный рассказ. – Кроме моих друзей о нем никто не знал… И как вы нашли меня?

– Очень просто, – снисходительно улыбнулся неизвестный. – Вы знакомы с аббатом Теодором Клаузеном? О нет, не надо отрекаться, я знаю, что знакомы! Его высокопреподобие симпатизирует нашему движению… А после того, как он узнал про вашу авантюру и сообщил, что некий британский подданный намеревается вывезти за границу более, если считать на французский манер, двухсот килограммов золота, мы приняли решение помешать этому не самому благородному предприятию. Сэр, вы похитили сокровища не у отдельного человека, а у целого государства и его народа! Найти нужного человека в Германии несложно, подпольная партия действует гораздо быстрее и продуманнее любого полицейского чина – узнать, что некие иностранцы прибегли к помощи наших товарищей в Вормсе, отплыли на юг… На границе стоят два города: Страсбург и Базель, но в Швейцарию вы не поедете – слишком спешите. Остается Страсбург. А куда направится чужеземный подданный, не имея документов, позволяющих выехать из страны? В консульство. Мы ждали вас четырнадцать часов. И ждали не зря.

– А если я не соглашусь отдать клад?

– Хм… Я был уверен, милорд, вы разумный и думающий человек. Напомню несколько недавних эпизодов нашей борьбы. Покушение на имперского протектора графа фон Гайзенау, убийство начальника полиции Дрездена, взрыв кареты принца Макса Баденского, который, увы, уцелел. Смерть управляющего военным округом Тюрингии, гибель от пули террориста генерала фон Ратта, затопленная яхта наследника трона… Продолжить? Наша партия составляется из весьма решительных людей.

– Цель оправдывает средства?

– Да. Если бы вы своими глазами наблюдали, как в Эссене увозят в госпиталь для нищих потерявшую сознание от истощения мать семерых детей, отца которых облило на металлургическом заводе струей расплавленной стали, то не стали бы зубоскалить. Я тружусь для этих людей.

– Возьмите деньги, которые я вам предложил. Четыреста тысяч фунтов – гигантская сумма!

– А вы на следующий день заявите в полицию, будто чек вырвали у вас силой? К тому же я не склонен вам доверять, сэр. Вы, как видно из полицейских докладов и газет, человек очень твердый, ни перед чем не останавливаетесь. Мне это симпатично, но… Итак, где сокровища?

– Постойте… Если аббат сообщил вам о кладе, не просил ли он… О другом? Просьбе, обращенной лично ко мне или меня касающейся?

– Ах да! – отмахнулся конституционный демократ. – Какие-то рукописи, которые вы довольно беззастенчиво позаимствовали из монастыря. Давайте условимся: снимите с них копии и отправьте аббату его бумаги почтой. Или вообще оставьте себе. Меня интересует ваша рейнская находка и ничего более.

– Нет. Берите деньги. Клянусь честью, я не стану обращаться к властям. Если угодно – могу увеличить сумму отступного до… до миллиона фунтов. Пять миллионов долларов. Два с половиной миллиона рейхсмарок или четыре миллиона золотых русских рублей! И на том расстанемся.

Собеседник несколько удивленно крякнул, вынул из кармана пенсне, протер, вернул обратно.

– Любопытно… Какие гарантии?

– Мое слово, пускай вы и не хотите верить. Четыре чека по двести пятьдесят тысяч каждый. Обналичите немедленно или переведете на свои счета – у вашей организации обязательно должен быть счет где-нибудь в Швейцарии или Нидерландах. Из состояния семьи, до смерти отца, я могу свободно распоряжаться только пятью миллионами фунтов. На оставшиеся четыре я сумею не умереть с голоду, уж поверьте.

– Неужели найденные сокровища настолько ценны для вас?

– Не для меня – для моих друзей и соратников. А насчет войны или революции, способных обесценить деньги… Ведь завтра этого не случится, верно? Обменяете деньги на золото и творите все, что заблагорассудится! Я счастлив, что живу в стране с устоявшейся парламентской системой – по крайней мере, в Англии никто не действует, подобно вам: взрывы, покушения, террор… Вы согласны?

– Миллион, – слегка зачарованно повторил господин подпольщик. – Не марок, не франков, не лир, не рублей, а британских фунтов. Самой дорогой валюты мира. В принципе… Достойные отступные. Однако, если вы нас обманете – через неделю от вашего поместья в Йоркшире останутся одни головешки. А вас найдут с проломленным черепом. Правда жизни сурова, милорд.

– Встречная просьба, – вдруг бросил Джералд, начавший вновь приобретать былую уверенность. Рука сама полезла в карман за чековой книжкой.

– Извольте выражаться яснее, – чуть насторожился господин демократ.

– Я выплачу дополнительные двадцать… нет, пятьдесят тысяч. Ваша организация способна помочь мне и моим товарищам перейти границу? Как можно быстрее. Тогда нас будут связывать общая порука и никто не посмеет нарушить взятые на себя обязательства. Своего рода подстраховка.

– Границу? О, это было бы довольно просто. Однако вами очень интересуется полиция. Наверняка стоят заслоны на дорогах и железнодорожных линиях. Впрочем, за лишние деньги можно и потрудиться. Вы везете с собой… Клад?

– Нет, сокровища отправятся иным, более безопасным путем. Итак, сударь, могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

– Заманчиво. Согласен, – слегка помедлив, решительно кивнул собеседник. – Выписывайте чеки. Кстати, где вы остановились? Сегодня же вечером я пришлю к вам сопровождающих.

– Встретимся в другом месте, – ответил Джералд, не прекращавший опасаться радикально настроенного господина. – Кафедральный собор, вторая скамья слева от алтаря, девять пополудни. Вас устроит подобный оборот дел?

– Конечно, – демократ полез в маленький деловой саквояж, извлекая оттуда дорожную чернильницу и перо. – Примите, милорд. Только умоляю, без подвохов! Это, знаете ли, чревато…

Джералд вышел из кареты, ничуть не ощущая себя обделенным. Тайна Фафнира стоит гораздо дороже миллиона пятидесяти тысяч фунтов. Сумма, без сомнений, умопомрачительная, но если взялся танцевать с дьяволом, продержись до конца песни.

Он уже хотел захлопнуть дверцу кареты, и вдруг остановился.

– Что-нибудь запамятовали? – участливо прозвучало изнутри.

– Э-э-э… Да. – лорд Вулси не стал искать обходные пути и ударил напрямик: – Сударь, а вы прежде не слыхали про организацию, называющуюся «Сионский Приорат»?

– Никогда ничего подобного не встречалось, – пожав плечами, уверенно отозвался человек из экипажа. – Это какое-нибудь религиозное сообщество?

– Нет-нет, Приорат будто бы связан с политикой…

– Не знаю. Ни одно политическое объединение Германии не носит данного названия. Вы, наверное, ошиблись или неправильно поняли информатора, – отказался господин демократ. Его речь звучала вполне искренне. Если и лжет, то весьма натуралистично. – До свидания, милорд. Вечером, как и условлено, вас встретят в Страсбургском соборе.

– Момент, сударь! Вы так и не представились. Если по роду деятельности вам нельзя называть имя, я не буду противиться, но…

– А, пустое! – отмахнулся новый знакомец. – Вильгельм Либкнехт. К вашим услугам.

Дверца экипажа щелкнула замочком, карета медленно двинулась вверх по улице. Внимательный Джералд успел заметить, как из ближайшей округи моментально исчезли с полдюжины преобыкновеннейших субъектов: рабочий, чинивший соседнюю ограду, праздношатающийся клошар, возившийся с клумбами палисадника садовод… Последней отбыла дама буржуазного вида, чинно прогуливавшаяся по улочке с малюсеньким завитым пудельком на серебристом звенчатом поводке.

Когда дама садилась в двуколку, будто нарочно остановившуюся возле нее, из рукава синего платья случайно выпал тяжелый металлический предмет. Успевший обернуться на звук Джералд увидел нечто, силуэтом напоминающее револьвер.

Мадемуазель быстро подняла утерянную вещь, в другую руку схватила собачку, забралась в двуколку и была такова.

Недурна организация у революционеров, ничего не скажешь. Лорду Вулси и компании можно только завидовать конкурентам. Бывшим конкурентам – деньги превращают любого социалиста в самого откровенного буржуа, было бы их в достатке.

В ближайшем обозрении оставалась только одна человеческая фигура, если не считать восседавшей на веранде следующего дома пожилой бюргерши, занятой вязанием. И данная фигура кинулась со всех ног к одинокому Джералду.

– Сэр, как оно, обошлось? Уж не знал, что делать.

– Обошлось, обошлось… Ойген, найди извозчика. На сегодня планируется чрезвычайно много трудов.

– А кто это был? Я боялся, что полицейские.

– Хуже. И, во многом, лучше. Спасибо, что не бросил в одиночестве.

Ойген ответил несколько необычно:

– Мы с Хагеном вас, милорд, не оставим. Мы же видим, что вы не хотите плохого.

«Мы»?! Значит, вот оно как получается…

Когда подъехал дребезжащий и скрипучий экипаж частного извозчика, Джералд забрался на сиденье, бросил вознице монетку в полмарки, и приказал:

– Лихтенберг-штрассе, дом тридцать четыре, гостиница «Бальмунг». И быстрее, пожалуйста.

– Со всем наивозможным тщанием, преподобный отец! – привычно гаркнул кучер в сером картузе. – Сей же момент!

Свистнул короткий бич, и печальная гнедая лошадка поплелась к центру города.

* * *

Будь великий композитор Рихард Вагнер хотя бы мимолетно осведомлен о неожиданном продолжении сюжета своей знаменитой оперной тетралогии «Кольцо Нибелунгов», музыкальная история наверняка получила бы несколько иное развитие. Но, увы, господин Вагнер скончался, оставив для потомков прекрасные музыкальные произведения, не имеющие ничего общего с исторической реальностью. Искусство есть искусство – никто ведь не станет обвинять и самого безвестного автора «Песни» в том, что истинная и достоверная сага о драконьем кладе выглядела несколько по-другому, нежели в поэме.

Тимоти вполне беззаботно насвистывал вагнеровскую арию Зигфрида, из оперы с вполне подходящим к нынешнему моменту названием: «Золото Рейна». Монброн подремывал, доктор Курт Шпилер с вялым любопытством поглядывал в окно дорожной кареты, Ойген Реннер хмурился, будто был чем-то недоволен, а Джералд от нечего делать изучал первый попавшийся документ из папки аббата Теодора при свете двух масляных фонарей, висевших по сторонам от пружинного сиденья.

Ничего сверхъестественного в обнаруженном кюре Беранже Соньером манускрипте пока не отмечалось – исписанный вульгатой лист украшали соединенные вместе упоминания одного и того же евангельского эпизода: притчи о колосьях, которые срывали ученики Иисуса в субботу[17]. Настораживало одно – в текст были вставлены более сотни лишних и совершенно ненужных букв, не несущих никакого смысла, к тому же часть символов написана выше строки, другие выделены черточками, точками или насквозь непонятными иероглифами. Шифр? Возможно.

Уяснив, что разобраться с евангельским отрывком прямо сейчас будет невозможно, Джералд взял следующий пергамент. Еще хуже. Написано на неизвестном языке. Если верить аббату, на готском – наречии королевы Гизеллы де Разес. Лорд Вулси знал, что готский язык принадлежит к древнегерманской группе, но является не «матерью», а, скорее, «старшей сестрой» современного немецкого.

– Вер трик хэр эк ком, – Джералд повторил вслух непонятную фразу, которую покойный мистер Роу произнес в ночь, когда господа концессионеры впервые столкнулись с проклятием Фафнира. По словам археолога, так сказала бесплотная тварь, выскочившая из ямы раскопа. Какой язык? Готский?

– «Берегись, я иду»! – вдруг пробурчал встрепенувшийся Ойген.

– Что? – не понял Джералд.

– Так по-немецки звучат эти слова. Я их понимаю, сэр. В памяти всплывают.

– Вот как? – милорд подумал и решительно сунул в руки Ойгена пергамент. – Взгляни, может ты сумеешь прочесть?

– Не-е, – замотал головой австриец. – Я и на германском-то читаю не очень… Только если буквы большие и хорошо напечатаны. А если вы попробуете мне почитать бумагу вслух? Может, сумею узнать наречие?

– Попытайтесь, Джералд! – поддержал Ойгена заинтересовавшийся доктор. – Молодой человек черпает знания из источника, бывшего запертым тринадцать столетий, может быть, Хаген… э… невольно поможет нам?

Лорд Вулси попытался продекламировать несколько первых строк, но Ойген только пожимал плечами. Вероятно, произношение было неверным – уже тысячу с лишним лет на языке вестготов никто не разговаривал.

– Ничего не выйдет, – признал Шпилер через некоторое время. – Фонетика готского гипотетична, хотя это удивительно: про франков, история которых нам известна в мельчайших подробностях мы знаем почти все, но язык подданных династии Меровингов не сохранился – его заменяла римская латынь, а затем норманно-французский. А про бытие вестготов можно узнать только из отрывочных сведений латинских авторов, но благодаря епископу Ульфиле нам достался в наследство их язык. Еще одна историческая загадка.

– Хотите сказать, что в мире ничего не происходит просто так, и словарь готов еще потребуется грядущим поколениям? – усмехнулся Джералд. – Зачем же? Народа готов не существует, его наречием не пользуется никто, кроме университетских профессоров-лингвистов…

– Не забудьте, милорд, что каждый язык несет в себе отрывки древних знаний, своеобразную магию, – с непонятной уверенностью ответил Шпилер. – Помните сочинения литератора Гюстава Майринка, оживившего старинную богемскую легенду о глиняном человеке, Големе? Голема создал пражский раввин Иегуди Леон Бен-Бецалель в начале XVII века – глиняный болван оживал оттого, что статуе вкладывали в рот свиток с тайным заклинанием, составленным из определенных букв еврейского алфавита. Иудеи придают огромное значение слову и разнообразию чисел – есть даже такая эзотерическая наука… э… наверное, более псевдонаука: каббалистическая нумерология. Евреи верят, что познав нужное сочетание букв или цифр, можно достичь почти божественного величия. Если таковое возможно в языке древних обитателей Палестины, то почему нельзя использовать похожий принцип в английском, немецком или любом из других языков? Готский, кстати, немногим старше еврейского… И не забудьте Святое Писание: «В начале было Слово». Мир создан именно посредством слова.

– Хорошо, хоть не телеграммы… «Да будет свет тчк подробности письмом». Мы все глубже погружаемся в омут мистики, – сокрушенно вздохнул милорд. – Господи, как я надеюсь на то, что наш опасный груз достигнет Парижа без приключений.

– А я бы плюнул на груз с Печальной Клизмы[18] и рассчитывал на отсутствие приключений у нас лично, – прокомментировал Тимоти, закончив концерт Вагнера a’capella. – Джентльмены, не забудьте, мы доселе на землях Великогерманского рейха. Франция на траверзе, но я боюсь неожиданностей. Хотя, как говаривал Билли Шекспир, «ну и переполох, когда подвох наткнется на подвох»…

Тим механически коснулся рукой нагрудного кармана пиджака, где хранился револьвер. Лорд Вулси поморщился: сама мысль о перестрелке на границе или о чем-либо подобном вводила его в дрожь. Тут не Рейн, благополучно уйти по воде не получится, особенно опираясь на помощь древнего демона, до следующего утра оставшегося в Страсбурге.

До границы оставалось миль десять-двенадцать. Прекрасная наезженная дорога вела от города через крутые холмы и деревеньки наподобие Брюмата или Окфельдена к берегам Саара и городку, получившему имя благодаря реке, – Саарбургу. Там, на окраине, и находится мост, одновременно являющийся нейтральной полосой между Империей и Республикой. С каждой стороны – таможенная управа и армейский пост.

Остается всего ничего: перебраться с южного берега Саара на северный. И так, чтобы не привлечь к себе внимания со стороны настороженных властей Германии.

Джералд, совершенно не ждавший от господ революционеров столь внезапной пунктуальности и вызывающей уважение честности, встретился в восемь вечера с посланником герра Либкнехта, обговорил детали и прогулялся в консульство за пятью выписанными паспортами. Документы оформили блестяще – визы, отметки о прибытии в Империю, подписи. В распоряжении эсквайра Реттендона находился прекрасный штат фальсификаторов, способных помочь подданному Британии в тяжелый час. Имена, конечно, были придуманы, но в целом истинность бумаг не подлежала сомнению.

Тяжеленный деревянный ящик был доставлен в консульство при первой же возможности, опечатан в присутствии Джералда шестью сургучными блямбами с оттиском в виде королевского герба островной монархии и завтра же, первым поездом должен был отправиться в Париж. Досматривать дипломатическую почту запрещено. Но если вдруг досмотрят по особому приказанию имперских властей из Вормса или самого Берлина – не миновать старине Ларри большого скандала! «Дипломатический» груз подобного рода вызовет множество вопросов, и далеко не самых лицеприятных.

Наконец, за два часа до полуночи, концессия в полном составе прибыла на грязную улочку позади городского вокзала. Воняло жженным углем, гудели паровозы, громыхали на рельсах перегоняемые на запасные пути вагоны. Страсбург – крупный железнодорожный центр, отсюда отправляются поезда на Париж, Реймс, в Италию через земли Альпийской республики, на север к промышленным городам Рейха… Тут пересаживается множество отдыхающих из всех стран Европы, собравшихся посетить швейцарские курорты, целебные воды Баден-Бадена или ренессансные города Итальянского королевства. Затеряться несложно.

Их ждали. Семеро молодых людей, казавшихся либо квалифицированными (а, значит, обеспеченными) рабочими, либо мелкими приказчиками, или сыновьями торговцев. Все как один высокие, обладавшие «типично германской» белокуро-суровой внешностью, широкоплечие и невозмутимые. Господа конституционные демократы предоставили лорду Вулси старинную, но опрятную карету-дилижанс и легкую пролетку, в которой должна была ехать охрана.

С тем и выехали. Пролетка, с несколькими головорезами герра Либкнехта впереди, запряженная четверкой карета следует за ней в пятидесяти ярдах. Полицейские посты на рубежах города пройдены беспрепятственно. Вперед! До Франции осталось всего три-четыре часа конного хода! А через границу вас, господа, переправят. Не стоит беспокоиться.

– …Выходи! – громыхнул над ухом задумавшегося Джералда басовитый германоязычный раскат. Милорд даже не сразу сообразил, что карета остановилась! – Выходи быстро! Руки поднять всем! Шевельнетесь – стреляем!

– Какого хрена?!. – взревел проснувшийся Тимоти, но было слишком поздно. Чья-то ловкая рука сунулась за отворот лацкана и мгновенно изъяла принадлежавший американцу «Смит-Вессон». – Джерри?

Джерри обескураженно молчал. Обе дверцы кареты распахнуты. В свете тусклых масляных фонариков различимы четыре фигуры «охранников», по две с каждой стороны. За их спинами – другие. И все вооружены. У предводителя, отдававшего команды, курок на револьвере взведен. Рожи самые зверские.

Брегет в жилетном кармане милорда с фальшивой радостью отзвонил первый час пополуночи.

– Выйти, – уже спокойнее приказал главный, увидев, как напуганные столь нежданной сценой пассажиры кареты медленно подняли ладони к голове. Раскинувшаяся по холмистым равнинам звездная тьма не сулила ничего хорошего. – Медленно! Сначала вы, милорд.

У оторопевшего милорда кто-то из тевтонов быстро выхватил из рук черную папку с тремя геральдическими пчелками.

Джералд, оступаясь, шагнул через две ступеньки откидной каретной лесенки. Под подошвами чуть скрипнул крупный песок. Остальные члены проклятой Фафниром концессии вышли следом. Монброн и доктор недоумевали, Тимоти шепотом сквернословил, Ойген сурово молчал.

– В чем дело? – решился спросить Джералд, видя наставленные на него револьверные стволы. – Я договорился с вашим… С вашим руководителем! Господин Либкнехт мне обещал! Я выполнил все условия!

Справа и слева чернели обработанные поля. Неподалеку, при неверном ночном свете замечалась и подавала шелестящий голос под слабым ветерком небольшая рощица.

– Туда, – резко кивнул главный. На вопросы Джералда он не ответил. – Не заставляйте меня стрелять прямо здесь. Оттаскивать ваши трупы до рощи Безногого Клауса будет долго и неудобно. Марш!

Тим присвистнул, а Робер громко икнул. То есть доверенные лорда Вулси собираются отвести всю компанию под сень распускающихся дерев и убить? Расстрелять? Этого просто не может быть! Это неправильно! Слово есть слово!

Глаза постепенно привыкали к ночной темноте. Большая Медведица поглядывала сверху несколько удивленно.

…По глазам всех участников намечаемой драмы стегнуло немыслимым в приграничном захолустье ярчайшим электрическим светом. На повороте дороги, со стороны Страсбурга, показался экипаж, двигавшийся излишне быстро для конной повозки.

Секунды изумления, обуявшего всех, – и концессионеров, и политических противников кайзера – стали тем, что обычно именуется «Судьбой».

Судьбой в самом чистом, незапятнанном виде.

Часть вторая

…И КОРАБЛЬ ПЛЫВЕТ

Судно без парусов? Это нонсенс!

Наполеон Бонапарт

Глава восьмая

ДОМ В КВАРТАЛЕ ТАМПЛЬ

Французская республика, Париж

3 апреля 1912 года

По прибытии на Восточный вокзал столицы Франции вам достаточно взять экипаж, наслаждаясь видами старого города проехать по Страсбургскому бульвару, затем свернуть на бульвар Сен-Мартен до площади Республики, поворот направо к старому Тамплю…

На углу Рю дю Тампль и Рю де Гравилье любой желающий увидит большую синюю вывеску с выведенными золотом буквами: «Банковский дом Монброн ле Пари». Вывеска украшает светло-бежевое четырехэтажное здание, постройки времен императора Наполеона III. Первые два этажа заняты весьма обширной «конторой» – управлением крупного и процветающего банка, – а два верхних отданы под резиденцию мадам Жюстин де Монброн, владелицы и бессменной хозяйки, шестнадцать лет возглавляющей беспокойный муравейник, доставшийся в наследство от безвременно почившего супруга.

И банк, и жилище расположены исключительно удобно. Центр города, чтобы добраться до Лувра, Пале Ройаля, Консьержери или Сорбонны достаточно приказать подать экипаж, и через десять минут вы окажетесь в самом сердце Парижа, тем более что улица Тампль прямиком упирается в набережную Сены, откуда открывается чудный вид на воспетый изрядным числом литераторов и поэтов собор Парижской Богоматери.

Однако сегодня мадам де Монброн не рассчитывала на приятную прогулку или поездку в салон Вердюрен, много лет назад ставший любимым местом отдыха. Мадам изволила заниматься бумагами – третье апреля, среда, день, предназначенный Господом для трудов, но вовсе не для отдыха.

Дел предостаточно: разобраться с прошениями о крупных ссудах, в том числе и правительству. Написать письма управляющим филиалами банка, как в самой Франции, так и за границей. Вежливо напомнить некоторым должникам, что сроки уплаты неумолимо подступают: «Досточтимый мсье, апреля двенадцатого сего…». И так далее. Мадам Жюстин предпочитала сама руководить банком, благо хватало и цепкости и разума. Нельзя оставлять дело семьи Монбронов только на совесть господ директоров – они, безусловно, справляются, однако лучше самой знать о том, что происходит в недрах финансового предприятия, раскинувшего щупальца по всей Республике, южной Германии и Балканам. Филиалы банка были открыты даже в Санкт-Петербурге и Киото, столицах отдаленных восточных империй.

Посему госпожа Жюстин устроилась на высоком стуле перед бюро, аккуратно коснулась пером чернильницы и принялась за скучную, однако необходимую работу. Вклады, депозиты, векселя на суммы с шестью и более нулями, переводы из банка в банк, ссуды, заемные письма, отчеты, депеши из налогового департамента – бесконечный лабиринт цифр, привычный слог куртуазно-сухих официальных оборотов, бланки дорогой рисовой бумаги с эмблемой банка – французская лилия на фоне монограммы «МПБ» в овальном гербовом щите.

– Мадам! Мадам! – горничная, совершенно позабыв любые правила приличия, взъерошенной голубицей ворвалась в кабинет хозяйки. Наткнулась на ледяной взгляд и смущенно запнулась.

– Ванесса, кажется я ясно приказывала не отвлекать меня до полудня, – хозяйка не повышала голоса, однако любезно-стальной тон не предвещал нарушительнице порядка ничего хорошего. – А сейчас девять утра. Выйдите!

– Т-там… – заикнулась горничная и попятилась. Глаза большие и напуганные. – Там привезли молодого мсье… Господина Робера!

– Визит моего сына вовсе не означает, что можно пренебречь… Постойте, Ванесса, что значит «привезли»? Кто привез?

– Вам лучше спуститься и взглянуть, честное слово, мадам!

Жюстин на миг замерла, охваченная нехорошим предчувствием. С пера на бумагу упала капля темно-синих чернил, сделав жирную кляксу. Мадам де Монброн опомнилась, взяла себя в руки, бросила испорченный лист в корзину, встала и решительно направилась к дверям. Бледная Ванесса поспешала вслед, не говоря ничего.

Здание имело два парадных входа – один для служащих и посетителей банка, второй, со стороны улицы Гравилье, оборудованный замечательным электрическим лифтом, вел в обширные жилые покои. Там-то и толпилась часть домашней прислуги во главе с экономкой – пожилой, крупнотелой и смахивающей на деревенскую молочницу мадам Борж. Лакей и незнакомый хозяйке молодой человек помогали некоему темноволосому мсье снять отвратительный грязный пиджачок, от которого за несколько шагов несло прокисшим потом и почему-то угольным дымом.

Поодаль выстроились рядком четыре малопривлекательные личности, на коих заинтригованная внезапными событиями мадам де Монброн не обратила особого внимания. Но высокий мсье в измятом и порванном одеянии, которое и сюртуком-то было сложно назвать, преградил хозяйке дорогу, взял Жюстин за руку и с дворянским изяществом поднес ее к губам. Мадам была так поражена, что даже не успела вырвать пальцы из ладоней подозрительного типа.

– Мсье, что вы… – опомнилась Жюстин, но сразу умолкла. На госпожу сверху вниз почтительно взирал старый друг семьи, бывший соученик Робера, Джералд Слоу, лорд Вулси. Обычно такой элегантный и величественный Джералд выглядел сегодня хуже любого оборванца из квартала Марэ!

– Господи, сударь, что с вами…

– Госпожа де Монброн, – снова поклонился Джералд, ничуть не растерявший врожденной обходительности. – Я счастлив видеть вас в добром здравии. Распорядитесь послать за доктором для Робера.

– Доктором? – задохнулась Жюстин, приложив руку к груди, под воротничком платья. Перевела взгляд на возлюбленное чадо, попиравшее принесенный лакеем мягкий стул.

Чадо выглядело скверно. Серо-землистая кожа, испарина на лбу, отсутствующий взгляд. Волосы жирные и взлохмаченные, бородка клочьями – не брал в руки бритву не менее четырех дней. Изумительно нечистая рубашка, левый рукав срезан, а предплечье замотано грубой серой тряпкой с расплывшимся кровавым пятном буро-коричневого цвета.

– Мы сделали Роберу инъекцию морфия, – снова заговорил Джералд, – поэтому он несколько сонлив… Мадам?

Жюстин, будучи хорошей и любящей матерью, увидев единственного сына почти при смерти, была готова упасть в обморок. Но здравый рассудок госпожи банкирши оказался сильнее эмоций.

– Мадам Борж, немедленно отправьте человека к доктору Лавалю, – распорядилась хозяйка и повернулась к лакеям. – Господа, я жду от вас действия, а вовсе не бессмысленности в движениях! Перенесите господина Робера в его спальню! Джералд, вас и ваших друзей не затруднит помочь? Ванесса, немедленно принесите кувшин с кипяченой водой. Скажите на кухне, чтобы приготовили горячего вина! Боже, ну что за сцена!..

Завертелась тихая деловая суета, которой умело руководила мадам. Полубессознательного Робера доставили в спальню, разобрали постель, раздели и уложили. Грязные вещи было приказано сжечь, причем тотчас, чтобы избавиться от возможного нашествия дурных насекомых. Молодого мсье напоили моментально приготовленным глинтвейном, что никак не могло повредить его здоровью – при ранении красное вино полезно. Сопровождавшие Робера господа, из которых Жюстин узнала только Тимоти О’Донована (редкостного ветрогона, по мнению мадам), пытались проявлять максимум участия, но более мешались под ногами, нежели помогали.

Прибыл семейный доктор – пожилой сухощавый мсье Морис-Рене Лаваль, пользовавший еще отца нынешнего пациента, скончавшегося одиннадцать лет тому назад от быстротечной чахотки. Господин Лаваль выгнал всех из спальни, оставив при себе только ассистента, и занялся больным, беззвучно проклиная неумех, бинтовавших Роберу пораженную руку.

– Лорд Вулси, может быть, вы объяснитесь? – Жюстин, лихорадочно одергивая пурпурно-фиолетовые кружева на манжетах платья, вымеривала быстрым шагом из края в край затененный кремовыми шторами кабинет, куда был приглашен для беседы Джералд. – Эти ужасные костюмы, вонь и грязь, мой сын… Надеюсь, он не стрелялся на дуэли? Я знала, что вы едете путешествовать по Германии, но ожидать такого?.. Что же произошло? И умоляю, не щадите мои чувства – я приму любую правду. А кто приехал с вами? Прежде я была знакома только с мсье Тимоти! Ужасно невоспитанный юноша, но ради дружеских чувств со стороны Робера, я была готова терпеть любые выходки и непристойности… Джералд, я жду!

Усталый и перенервничавший милорд выдерживал паузу, обдумывая ответы и попутно оглядывая комнату мадам. Застекленные изящные шкапы с бумагами и книгами, рабочее бюро орехового дерева, девственно-чистый стол темно-бордового сукна, украшенный только ошеломляюще огромным чернильным прибором русского малахита – вероятно, со времен смерти Монброна-отца им не пользовались, оставив в качестве своеобразного памятника почившему дворянину, безоговорочно принявшему в ранней молодости известный постулат о том, что и потомку старинного рода не грех заниматься коммерцией… Да, как давно это было – 1874 год! Год основания банка «Монброн ле Пари».

Мадам Жюстин в свои сорок шесть ничуть не выглядела старухой – она, насколько знал Джералд от самого Робера, была низкого рода, из мелких торговцев, возвысившихся после революции 1848 года и во времена Второй империи. Невысока, темноволоса, почти не пользуется косметическими ухищрениями, одевается богато, но без вульгарности, присущей нуворишам, – она будто сошла со страниц романов Оноре де Бальзака, ничуть не утратив бальзаковского буржуазного обаяния и ухватистости современной парижанки, знающей, какова цена денег. Особенно больших денег. Только сына избаловала до невозможности.

– Джералд? Вы меня слушаете?

– Да, мадам. Вы просите правду?

– Я разве выражалась недостаточно ясно, милорд?

– Извольте, я расскажу правду. Но это… – лорд Вулси подавил грустный смешок, вспомнив, как достопамятный отец Теодор произносил несколько дней назад похожие слова. – Я могу просить об одолжении? Никому и никогда не рассказывать о том, что вы сегодня услышите?

– Вы совершили нечто противозаконное? – немедленно осведомилась Жюстин. Она остановилась прямо напротив Джералда и уперлась в него взглядом небольших колюче-карих глаз. – И вовлекли в это Робера?

– Частично вы правы, миледи. Чтобы объясниться, я буду обязан представить вам наших общих друзей, которые подтвердят мой рассказ.

Мадам де Монброн без колебаний дернула за шнурок звонка. Раскрылась дверь, явив на пороге горничную.

– Ванесса, доктор Лаваль закончил?.. Нет? Тогда пригласите в кабинет наших гостей.

– Позвольте, – Джералд, обтрепанный и пропахший дорогой, обрел былую чопорность, едва в кабинет зашли четверо его сопровождающих. – Джентльмены, мадемуазель, я счастлив познакомить вас с госпожой Жюстин де Монброн, матушкой нашего общего друга Робера.

Мадам снова, более тщательно, оглядела нежданных постояльцев. Один другого краше! Небритые, выглядящие предельно утомленными, господа весьма юных лет (с точки зрения Жюстин…) и красивая темноглазая девица, державшаяся, в отличие от прочих «друзей Робера», с видимой уверенностью и даже некоторой надменностью.

– Господин Карл Шпилер, – монотонно рекомендовал Джералд. – Доктор медицины, из Вормса. С Тимоти вы, мадам, знакомы…

Тим, словно вспомнив, чему его учили в Британии, чмокнул ручку Жюстин, получив в ответ безразличную, фальшиво-доброжелательную улыбку банкира.

– Господин Ойген Реннер, – продолжал милорд, кивая на привлекательного, но выглядевшего чрезмерно простецки, парня. Однако тот раскланялся как человек из общества. Жюстин заметила, что если здесь и есть истинно благородные люди, то это лишь сам Джералд и беловолосый немец. Впрочем, ничего удивительного – в дворянских семьях Германского рейха частенько рождаются дети, наделенные варварским обаянием и дикой красотой их предков, всего полторы тысячи лет тому назад ходивших в звериных шкурах. – И теперь познакомьтесь с мадемуазель.

Только теперь? Ах, да… Древние английские традиции, весьма отличные от благородных уложений материка, не исправишь – самую важную персону, будь таковой даже король, представляют в последнюю очередь. А в любом современном обществе Франции главнейшая персона – дама.

– Евангелина Чорваш, Австро-Венгерская империя.

– Я буду очень рада, если мадам де Монброн будет называть меня Евой, – сказала девица, на коей красовался мужской шоферский костюм из коричневой кожи. Жюстин заметила, что левая ладонь до крайности эманципированной барышни туго перевязана бинтом. – Я рада, мадам.

– Чорваш? – Жюстин на миг задумалась, вспоминая. – Ева Чорваш? Дочь господина Фердинанда Чорваша? Венгерского банкира? Вы собираетесь объехать вокруг света на автомобиле, верно? Я только вчера читала в газете!

– Собиралась объехать… – потупила взгляд Ева. – Боюсь, предприятие на грани срыва, мадам.

– Я рада вас видеть, – наконец-то улыбнулась госпожа де Монброн. Впрочем, ее улыбка была дарована только Евангелине. – У вас поранена рука, милая?

– Чепуха, оцарапало пулей. Это не страшно. Будет достаточно перевязать вечером.

Данный ответ настолько поразил Жюстин, что она бросила молниеносный взгляд на Джералда и прочих мужчин, сурово потребовав:

– Мадемуазель, почтенные мсье, рассаживайтесь как будет удобно, – новый рывок за шнур колокольчика. – Ванесса, вино гостям, мне и молодой даме – кофе!

– Я, с вашего позволения, тоже выпью вина, – хладнокровно бросила Ева горничной. – Будьте добры, дорогуша, принесите бутылку «Мадам Клико». Нет, лучше две! Надо выпить за удачу, которая нам сопутствовала!

Жюстин покосилась на Еву с ошеломленным недоумением, однако подтвердила:

– Ванесса, поспешите. И… И фрукты, наверное… Обед, как всегда, вовремя.

Знаменитое «Клико» еще не было доставлено в кабинет, когда ворвавшийся лакей сообщил, что мадам де Монброн срочно просят спуститься. Доктор, закончивший свои таинственные манипуляции с мсье Робером хочет переговорить с госпожой. Жюстин коротко извинилась и вышла.

– Что будем говорить? – спросил у Джералда Тимоти. – С мамашей Робера держи ухо востро…

– Правду, – непреклонно отозвался милорд. – Мадам Жюстин не сможет нас предать. Хотя бы из-за любви к сыну. Пускай я разучился доверять даже самому себе, но сейчас нам требуется влиятельный союзник…

* * *

Откровенная беседа днем не состоялась – Жюстин надолго осталась с Робером, погрузившимся в болезненное полубредовое состояние. Начиналась горячка, пусть многоопытный мсье Лаваль и приложил все знания и усилия: сквозная огнестрельная рана была вычищена, зашита и наново перевязана. К счастью, пуля не задела кость и ветви нервного ствола. Одна беда – молодому Монброну разорвало крупный сосуд, много часов не перестававший кровоточить. Требовалось благодарить доктора Шпилера, умело наложившего жгут, но вот перевязать поврежденную жилу лигатурой в «полевых» условиях возможности не было и Робер потерял не меньше пинты крови.

Так или иначе, концессионеры, по прошествии далеко не самых лучших в своей жизни суток, добрались до столицы Франции и нашли относительно безопасное убежище. Если недоброжелатели и попытаются как-либо навредить компании лорда Вулси, то для этого придется приложить много усилий – дом на улице Тампль охраняется как полицией, так и частными агентами, нанятыми мадам де Монброн ради пущего спокойствия клиентов банка. Со времен Бонапарта квартал почитается спокойным и даже во многом аристократическим, а если не терять внимательности и осторожности, после неприятных германских приключений, Париж покажется самым безопасным местом на свете.

Ванна, чистое белье, приличная одежда и хороший обед – что иное требуется джентльмену после утомительного путешествия? Распоряжениями хозяйки, а далее и экономки, оригинальным визитерам предоставили гостевые комнаты (самая лучшая, разумеется, досталась мадемуазель Евангелине, с видом на сквер Тампля). Джералд тотчас строго-настрого приказал шторы не раскрывать и к окнам не подходить, а уж тем более не появляться на балконах. Возле парадной лестницы и лифта всегда обязан находиться один из концессионеров, причем с оружием – конкуренты, как это следует из событий на границе, отбросили шутки в сторону и начали прибегать к опасным крайностям. Однако хуже всего то, что в семь с четвертью вечера на Восточный вокзал прибывает поезд, а с ним и злополучный ящик.

Джералд рассуждал таким образом: если дипломатический груз беспрепятственно миновал рубежи Франции и по дороге не произошло неких событий, связанных с гибелью пассажиров или работников железной дороги, получить сокровища дракона будет нетрудно – милорд хранил выданную господином консулом бумагу, обязывавшую сотрудников Британской миссии в Париже передать ящик лорду Вулси. Требуется лишь подтверждение из Лондона, а затруднений в получении такового не возникнет. Другое дело, если «ручной демон» по дороге развлекался в свойственной ему кровавой манере. Будет много полиции, репортеров, да и некоторые другие заинтересованные стороны могут прислушаться к шуму, который непременно поднимется. А встречи с указанными «заинтересованными сторонами» следовало избегать всеми силами. Благо опыт теперь имеется.

Вдобавок, привозить сокровище Фафнира в дом Робера просто опасно! Неизвестно, что может учудить обитающий в драгоценностях Бургундских королей монстр – пожар, взрыв газовых труб, очередную резню или нечто иное. Вполне достаточно припомнить одну ночь в сравнительно небольшом Страсбурге, и станет очевидно – проклятие найдет в миллионном Париже достаточно жертв, чтобы утолить растущую с каждым днем жажду разрушения.

Как поступить?..

* * *

– Значит, ваш «отдых на Рейне» скрывал совсем иную цель? Кладоискательство? Никогда не могла бы предположить, что столь солидные и образованные господа решатся на авантюру в жюльверновском духе!

– Да, мадам. Весьма многие люди живут мечтами. Свою мы осуществили… И теперь мечта навязчиво преследует нас.

– То, что вы рассказали, настолько… Настолько необычно!

– Вы хотели сказать – фантастично и нереально? Остается лишь сожалеть, что в эпоху просвещения и науки человечество позабыло о своем прошлом. А события минувшего, особенно дурные, имеют свойство повторяться.

– Я раньше слышала много занимательных историй и далеко не каждая оказывалась ложью или была чересчур приукрашена фантазией рассказчиков. Я верю вам, Джералд. Итак, клад, обладающий невероятной ценностью, как в золоте, так и в контексте историческом, у вас в руках и вы сумели вывезти ценности в Республику. Не терзайтесь угрызениями совести – сокровища принадлежат как Германии, так и Франции, при Меровингах и Шарлемане[19] мы были единым государством, говорить о воровстве нелепо.

– Таким образом можно оправдать и мэтра Шлимана… Троянское золото две тысячи с лишком лет назад принадлежало грекам, а не туркам, на чьей территории оно было найдено.

– Это, милорд, малозначащие частности. Я говорю о другом. Рассуждения о сверхъестественном тоже пока оставим… А вот объяснять ваши несчастья в окрестностях Страсбурга происками сил инфернальных, я бы не решилась. Это были люди. Живые люди, с револьверами и четким приказом, который по случайности не был исполнен. Зачем вы обратились к социалистам? Ведь знаете, какова эта публика!

– Мне обещали, что переход через границу будет быстрым, тайным и беспрепятственным! И я заплатил деньги, наконец!

– Забудьте о деньгах, Джералд. Вы их потеряли, но вполне сумеете компенсировать столь невероятные затраты. Любая монетка эпохи Меровингов стоит в двадцать раз дороже номинального веса в золоте. Ваш, отчасти шокирующий, рассказ о «Сионском Приорате», древних рукописях, указавших на клад, возможная связь этого странного аббата с политиками-радикалами? Тут найдется о чем подумать, право… Вывод я могу сделать простой и досадный: вы наступили на ногу не мифическому «Приорату», именем которого вас так напугал аббат Теодор, а запрещенным политическим организациям, имеющим сокрытые от общества в глубокой тени власть и силу. Сумасшедшим, наподобие Робеспьера, способным вновь поставить на Гревскую площадь гильотину ради эфемерного «всеобщего счастья». Демагогам, кучке авантюристов, заботящихся только о собственных амбициях и смущающих ради призрака власти умы простаков. Я читала сочинения мсье Карла Маркса и представляю, каковы будут последствия очередной революции… У господ радикалов нет национальности, вероисповедания, своей страны, для них не существуют границы или моральные барьеры. Два года назад меня пытались шантажировать господа из этого круга, и только мои приятельские отношения с министром Клемансо и городским префектом полиции избавили банк от разорения. Жаль, что государство сумело защитить семью де Монброн лишь частично.

– Частично? Простите, я не совсем понимаю…

– Я обратилась в частные сыскные агентства и к людям, чей образ жизни и действий не одобряется уголовным правом, – поверьте, эти рыцари в лохмотьях куда надежнее любого жандарма. За сравнительно малые деньги я надолго обрела спокойствие. До сегодняшнего дня, милорд. Вы теперь собираетесь уехать в Североамериканские штаты?

– Очень надеюсь…

– Я устрою билеты на пароход как можно быстрее. Робер останется в Париже, мальчик не сумеет за несколько дней оправиться от раны.

– Благодарю, мадам.

– Не за что благодарить, Джералд. С сегодняшнего дня дом будут охранять гораздо бдительнее – полагаю, парижское дно еще не оскудело талантами.

– Мадам, неужели вы действительно прибегаете к услугам человеческого отребья?

– Такова жизнь, сударь. Моя цель – сохранить жизнь себе и сыну, сохранить предприятие и в свое время передать его наследнику. Затраты меня не волнуют, тем более что они оправданы. Между прочим, слышите удар на часах? Ваш золотой поезд прибыл ровно сорок минут назад.

– Посылку примут сотрудники британского посольства, останется лишь забрать ящик и переправить на пароход. На вокзал де ль’Эс отправился мсье О’Донован, проследить.

– Что ж… Идите, Джералд. У меня еще запланировано несколько встреч по делам банка и я буду занята…

Милорд, привычно коснувшись губами тонкой ладони Жюстин де Монброн, молча вышел и побрел к свои комнаты.

* * *

«…Ужасающая катастрофа на Восточном вокзале, не виданная доселе в нашей столице, вызвала немыслимую панику среди пассажиров, готовившихся к отъезду в города Германии и Швейцарии. Жандармерия и полиция, как это обычно и случается, не сумели предотвратить давку на выходе из вокзала и лестницах, отчего пострадали несколько дам и малолетних детей, сбитых с ног и затоптанных устрашенной внезапным бедствием публикой. Известно, что в госпиталь „Сен-Антуан“ доставлено множество раненых.

В момент отправления поезда Париж-Базель на железнодорожные пути вокзала под полными парами ворвался курьерский состав, направлявшийся в Париж из Страсбурга и мчавшийся с умопомрачительною быстротой не менее чем в шестьдесят километров в час. Машинист, вероятно, будучи бессознательным (а, возможно, и пьяным), не уменьшил скорости и разогретый паровоз ударился о платформу перрона, после чего раздался невероятной силы взрыв котла локомотива, разрушивший часть ажурной крыши вокзала и поразивший осколками десятки людей.

В клочья был разорван вагон базельского экспресса, стоявшего на соседнем пути, в котором уже находилось большинство купивших билеты пассажиров, рассчитывавших на приятный отдых в курортах альпийской Гельвеции. Счет погибших идет на десятки, среди пострадавших имеются дамы и дети семейств, направлявшихся в Швейцарию.

Подробности необычайного крушения и фотографические картины места трагедии представляются нашим мужественным репортером Клодом Флери и фотографом Валери Руассаком, остававшихся на загроможденном обломками перроне Восточного вокзала вплоть до прибытия двух отрядов конной жандармерии и префекта д’Абевиля…»

(Выдержка из статьи утреннего издания «Journal le Matin», Париж, от 4 апреля 1912 года).

Глава девятая

БОН ВОЯЖ, МАДЕМУАЗЕЛЬ!

Германская империя, неподалеку от границы

Ночь на 2 апреля 1912 года

В высшем обществе Будапешта Евангелина Чорваш давно и прочно считалась барышней экстравагантной. Некоторые говорили напрямую – суфражистка, зачитывающаяся сомнительными книгами Эмелин Пенхерст[20], нарушительница всех возможных правил приличия, «женщина в штанах» и едва ли не социалистка.

Завсегдатаи лучших салонов Буды вздыхали – эта взбалмошная девица производит шума больше, чем полк императорской конной гвардии, проходящий по проспекту Андраши на празднование тезоименитства государя Франца-Иосифа. Такое поведение недопустимо для молодой незамужней девушки!

К двадцати трем годам непоседливая Евангелина успела поучаствовать в экспедиции Амундсена к Южному полюсу (правда, с корабля «Фрам» ее не отпустили и Еве пришлось оставаться на борту вплоть до возвращения отважных путешественников из рискованной экспедиции), годом раньше она стала первой женщиной-воздухоплавателем Империи – отец уступил просьбам возлюбленного чада и приобрел в САСШ биплан изобретения Вилбура Райта. Ева стала звездой первой величины, совершив перелет Вена-Белград и обратно, с посадкой в Будапеште. Газеты верещали от восторга, а почтенные матроны лишь поджимали губы – когда-нибудь эта сумасшедшая свернет себе шею! Куда только смотрит господин Чорваш?

Фердинанд Чорваш, банкир, промышленник, владелец двух пароходных компаний (пассажирские и коммерческие перевозки по Средиземному и Черному морям, а также еженедельные рейсы из Триеста в Британскую Индию), считался человеком передовым, хотя и не переходил установленных границ светских приличий. Единственную дочь и наследницу колоссального состояния – поговаривали, что среди дебиторов Чорваша были и представители августейшего семейства, включая самого эрцгерцога! – старик любил до исступления, что ничуть не мешало ему потворствовать безумствам Евангелины. На вежливые укоры друзей («Фердинанд, что вы ей позволяете! Аэроплан – это чересчур!») он вполне разумно отвечал, что средневековье давным-давно закончилось, наступила эпоха прогресса, и нет причин запрещать Еве поступать так, как она считает нужным. Все-таки это гораздо лучше, чем отдавать лучшие годы молодости тоскливому пансиону «для девочек из благородных семей», – человеку будущего незачем учиться вышивать вензеля на платочках, за него это будут делать машины.

…Евангелина никогда не ощутила грозного взгляда классной дамы и не была оставлена без ужина только за то, что капнула чернилами на крахмальный передник, положенный всякой институтке. Образование она получила домашнее, у отца хватало денег для того, чтобы музыку Еве преподавал Бела Барток, а философию Дёрдь Лукач, а кроме того – какое же образование без путешествий? Настоящих путешествий, а не поездок в Вену или на морские курорты Далмации! Южно-африканский союз, Родезия, Индия, Северо-Американские штаты, Египет, Россия, Австралия, даже Япония – к своему совершеннолетию Евангелина посетила все материки, побывала в большинстве самых блестящих столиц мира и научилась быть самостоятельной – куда самостоятельнее многих нынешних мужчин! И это в весьма консервативной Австро-Венгерской империи, где подобные выкрутасы не поощрялись – кайзер Франц-Иосиф славился редким консерватизмом и открыто именовал свою персону «последним монархом старой школы». Достаточно упомянуть о том, что престарелый император запретил проводить во дворец телефонную линию, никогда не ездил на автомобиле и весьма настороженно относился к электричеству – многие дворяне следовали примеру монарха…

Однако чопорная Вена была далеко, а Будапешт слыл городом вольнодумным – Венгерское королевство пользовалось широкой автономией в составе Империи, нравы здесь царили куда более непринужденные, чем в столице и, как следствие, эскапады Евангелины Чорваш воспринимались обществом с любопытством, но без громкого осуждения. На разговоры старых клуш Ева внимания не обращала, выходить замуж пока не собиралась, поскольку не нашла подходящего кандидата – в мечтах он походил на одного из романтических героев Жюля Верна – и продолжала фраппировать пожилых друзей и подруг отца жизнью в модном стиле эманципе…

Разумеется, идейной суфражисткой Ева не являлась хотя бы потому, что не любила крайности – как так можно, постричь волосы едва не наголо, напялить на себя черный мешок, почему-то именующийся у этой публики «платьем» и бессмысленно сотрясать воздух на феминистических митингах? Неужели эти желтые поганки не способны найти иного, более разумного применения своей энергии? Достаточно вспомнить последовательниц Флоренс Найтингейл, безвозмездно оказывающих помощь тысячам больных, или, к примеру, знаменитую ученую Марию Кюри, которой совсем недавно, всего девять лет назад, вручили премию Альфреда Нобеля за выдающиеся исследования в области физики! В стремительно меняющемся мире ХХ века любая женщина найдет, как применить свои силы и разум – достаточно лишь захотеть и не обращать внимания на ренегатов, живущих в исчезающем на глазах прошлом!

Выработав свою собственную жизненную философию, которую можно было обозначить девизом «Ultra posse nemo obligatur»[21], Ева использовала свои более чем широкие возможности в полной мере, благо, папина чековая книжка позволяла. Семейная резиденция, старинный особняк постройки времен революции 1848 года на Дунайской набережной (всего через три дома от известного театра «Вигадо») благодаря усилиям Евангелины ныне мог похвастаться электрическими лифтами-элеваторами, собственной котельной (в качестве топлива использовалась нефть, а не уголь!), телефоны установили почти в каждой комнате, конюшня была признана «устаревшей» и лошади теперь содержались исключительно в загородном поместье – их сменили целых пять авто. Два «ФордаТ» для управляющего и поездок за покупками, четырехцилиндровый фаэтон «Мерсeдес» фирмы «Даймлер» (этой роскошной машиной пользовался папа), и спортивные «Локомобиль-1910» вместе с английским «Остином-1908» (специально для Евы, обожающей высокие скорости)…

Фердинанд Чорваш только плечами пожимал и отговаривался нейтральными фразами: «Девочке нравится техника, что вполне в духе времени. Кроме того, графиня, согласитесь: электричество – это невероятно удобно! Только на свечах я теперь экономлю несколько тысяч крон в год!».

Вернувшись из триумфальной экспедиции к берегам Антарктиды, Ева отдыхала всего лишь месяц – развлеклась в Вене, заглянула на курорты Адриатики, быстро соскучилась и вернулась в Будапешт с новой сногсшибательной идеей – папа, ты не станешь возражать, если я отправлюсь в кругосветное путешествие?

Фердинанд снова пожал плечами, сказав:

– Разумеется, не стану, ангел мой. Это замечательно.

– На автомобиле, – уточнила Ева. – И в полном одиночестве.

– Почему бы и нет… – благодушно выдохнул старик, но тут же осекся. – Позволь, что значит «в одиночестве»? Совсем одна?

– Совсем.

– Однако, милая, как же…

– Я все продумала, ничего сложного.

Евангелина не лукавила – она действительно все продумала, благо, хорошо изучила доступные сведения о длительных путешествиях на автомобиле, начиная с первого настоящего ралли между Парижем и Руаном в 1894 году, и заканчивая самым протяженным автопробегом в современной истории – победителю, итальянскому принцу Шепьоне Боргезе на авто «Itala» удалось преодолеть колоссальное расстояние между Пекином и Парижем через Сибирь всего за два месяца. Случилось это пять лет назад, в 1907 году, а пресса до сих пор говорила об участниках невероятного марафона в самых превосходных тонах и уверяла, что столь замечательное достижение не удастся повторить, как минимум, в течение ближайших десяти лет.

– В какую сумму это обойдется? – напрямую уточнил Фердинанд Чорваш, отлично понимая, что если наследница приняла решение, то спорить бесполезно. – Хотя бы приблизительно? И будь столь любезна, представь подробный план.

– Да, папа. Ты можешь подождать два-три дня?

К серьезным затеям Евангелина подходила с въедливостью Цезаря и масштабом Октавиана Августа. Как и было обещано, спустя трое суток папе был предъявлен ворох географических карт с надлежащими отметками, наиточнейшая схема маршрута, коммерческая сводка (в каких городах и поселках следует обеспечить подставы с запасом газолина для продолжения пути), пункты, через которые проходят телеграфные линии, и так далее, и так далее. Ева предусмотрела все, даже названия самых популярных европейских газет, редакции которых следует извещать о беспримерном вояже.

– Какое авто ты выбрала? – без тени удивления осведомился Фердинанд. – Я бы посоветовал машины Даймлер-Бенц. Немецкая техника – самая лучшая.

Как серьезный предприниматель, он понимал, что издержки на предстоящее путешествие (по подсчетам Евы выходило около ста тысяч крон) можно будет покрыть отчислениями за рекламу производителя автомобиля в прессе – предприятия, наподобие задуманного Евой, всегда окружались изрядной шумихой, и старик отлично знал, какова сила печатного слова: пройдет всего несколько лет и реклама превратится в одну из наиболее прибыльных отраслей! Вложенные в прессу деньги окупятся стократно, а владельцы газет (уже сейчас люди очень влиятельные) станут магнатами, от которых будет зависеть судьба империй!

– Авто должно быть не только надежным, но и вместительным, – кивнула Евангелина. – С собой придется взять повседневные вещи, самые важные запасные части и две-три емкости с горючим, чтобы не встать на первом же проселке в сотне километров от Будапешта. Не беспокойся, три недели назад в Вене я сделала заказ, кузов из САСШ позавчера прибыл в Гамбург пароходом и был перенаправлен во Фридрихсхафен, на завод «Майбах Моторенбау». Там установят двигатель и затем авто железной дорогой доставят в Будапешт. Тебе останется лишь оплатить счета.

– Майбах? – нахмурился господин Чорваш, припоминая. – Ах да, конечно, они производят дирижабли, я читал, что этой фирме покровительствует весьма влиятельный граф фон Цеппелин, входящий в ближайшее окружение германского кайзера. Но при чем здесь моторы для автомобилей?

Ева терпеливо объяснила, что одинаковые двигатели можно поставить и на дирижабли, и на авто, а «Майбах Моторенбау» зарекомендовала себя с наилучшей стороны. Почему кузов и шасси американские? Очень просто: сделано на совесть, машина весьма уверенно идет по бездорожью, да и грузоподъемность немалая. «Winton 17B Touring» – новейшая марка, этот автомобиль поступил в продажу меньше полугода назад. Ну а с четырехцилиндровым двигателем Майбаха (в САСШ так и не научились делать добротные моторы) он превратится в настоящий сухопутный дредноут.

– Папа, газетчиков оставляю на твою совесть, будь добр, подготовь все необходимое… Ведь не первый раз!

Кутерьма завертелась изрядная: мелочиться Евангелина не собиралась и не скрывала, что знаменитостью быть очень и очень приятно. Фотографии мадемуазель Чорваш вновь появились на первых полосах будапештских «Мадьяр хирлап» и «Непсава», вскоре эстафету подхватили издания Дьёра, Граца и балканских столиц, а в марте, перед самым стартом неслыханного кругосветного пробега заметку опубликовал даже «Имперский вестник» в самой Вене! Вскоре последовала телеграмма от эрцгерцога Карла Габсбурга, молодого племянника наследника трона, который, случись что с Францем-Фердинандом, станет новым императором. Его высочество выражал искреннюю уверенность в том, что «смелая соотечественница» преодолеет все препятствия на пути к поставленной цели и вновь прославит Австро-Венгрию – величайшую империю старой Европы. Вместе с телеграммой была доставлена огромная корзина белых роз с визиткой принца.

Раздавались и скептические голоса, хор которых усилился после публикации маршрута. Если добраться от Будапешта до Парижа, а затем и Шербура, где автомобиль погрузят на корабль, следующий в Нью-Йорк, будет несложно – дороги в Европе прекрасные! – то уже в САСШ начнутся трудности. Господа, всем известно что сеть шоссе в Северо-американских штатах практически не развита, особенно это касается Среднего Запада и района Скалистых гор (Ева собиралась ехать из Нью-Йорка до Сан-Франциско через Сент-Луис, Денвер и Солт-Лейк), ну а про пустыни Юты и Невады ходят прямо-таки ужасающие истории – бандиты, индейцы, ни одного населенного пункта на протяжении сотен километров…

Ева от подобных выпадов лишь отмахивалась, морща свой очаровательный носик во время бесед с репортерами. САСШ – цивилизованное государство, эпоха освоения Запада давно закончена, бояться решительно нечего. Кроме того, никто не посмеет тронуть одинокую девушку, вооруженную двумя пистолетами системы «Маузер С-96» и «Браунингом М1910» – самым передовым оружием!

– То есть вы будете стрелять? – восторженно спрашивал репортер, чиркая карандашом в блокнотике.

– …И не испытаю при этом никаких угрызений совести, – решительно отвечала Ева. В ее темных глазах уже сверкали азартные огоньки. – Так и напишите, мсье. Прогресс не смогут остановить никакие бандиты или краснокожие дикари. Если, конечно, таковые существуют в реальности, а не являются выдумкой плохих беллетристов или падких на нездоровые сенсации редакторов провинциальных газет!

Пока Евангелина развлекалась, очаровывая журналистов, господин Чорваш занимался незримой, но очень важной работой – руководил двумя десятками клерков, в чьи обязанности входило обеспечение предстоящего кругосветного пробега. Не следует думать, что организовать столь грандиозное предприятие просто: это очень и очень непросто! Вначале, основываясь на собственных разработках Евангелины, следовало уточнить маршрут, пролегающий между сотнями городов и деревень в Европе, Америке и Азии, избрав наиболее безопасный и максимально удобный путь. Вычислить, куда и в какое время отправлять припасы, связаться телеграфом с отделениями банка «Будапештский кредит» или партнерами в разных частях света и дать надлежащие указания, установить ремонтные мастерские через каждые триста километров пробега (попробуйте-ка сделать это в восточном Китае или на границе Персии с Афганистаном!), разобраться с визами и разрешениями на пребывание в таких экзотических странах, как полунезависимое княжество Сарахнапур в северной Индии! Медленно, но верно, задумка Евы приобретала очертания подробнейшего плана генерального штаба по ведению войны с соседней державой.

Очень скоро Фердинанд Чорваш понял, что сотней тысяч крон не обойдешься – один только автомобиль и снаряжение обошлись в четверть этой суммы. Впрочем, деньги уже не имели значения – на кону стоял престиж семьи. Евангелина сделала все для того, чтобы о грядущем мировом рекорде (никто и никогда доселе не решался на подобную авантюру!) узнали вся Европа, Америка и колонии.

Дом был завален телеграммами – из Санкт-Петербурга и Копенгагена, Лондона, Константинополя, Бомбея и даже Токио. Среди адресатов числились известнейшие люди – звезды синематографа Макс Линдер и Мэри Пикфорд, авиаторы братья Райт, первая женщина-автогонщица мадам Камилла дю Га, приславшая Еве в подарок свои «счастливые» пылевые очки, и даже коронованные особы – начиная от упомянутого эрцгерцога Карла и заканчивая принцем Уэльским Эдуардом Альбертом: молодой человек тоже увлекался автомобилизмом.

Словом, отступать было поздно.

Торжественный старт пробега назначили на 20 марта 1912 года. Евангелина должна была отправиться в путешествие ровно в полдень и уже к вечеру преодолеть первый участок между Будапештом и Эстергомом.

* * *

«ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЕВАНГЕЛИНЫ ЧОРВАШ!

Сенсационные известия приходят от наших корреспондентов в Страсбурге. Вчера утром на обочине шоссейной дороги, соединяющей этот крупный промышленный город Германии и находящийся неподалеку от французской границы Фальсбург, местными жителями, отвозившими молоко на ближайший рынок, был обнаружен полностью сгоревший автомобиль, вне всяких сомнений принадлежавший известной венгерской путешественнице. Полиция, прибывшая на место происшествия, немедленно приступила к разбору обломков, предполагая отыскать останки м-мль Чорваш, однако таковые обнаружены не были, из чего можно сделать вывод, что дочь господина Чорваша жива и спаслась во время пожара. Так же известно, что в металлических бортах авто найдены пулевые отверстия, а это свидетельствует о преднамеренном нападении на Евангелину Чорваш и возможном похищении девушки неизвестными злоумышленниками – известно, что банкир и фабрикант Фердинанд Чорваш является одним из богатейших людей Австро-Венгрии и способен уплатить за жизнь дочери крупный выкуп.

Эта версия подтверждается словами страсбургского полицай-оберста Эвальда фон Бюлау: судя по некоторым деталям (найден полуобгоревший бумажник м-мль Чорваш с крупной денежной суммой), преступление было совершено отнюдь не с целью банального грабежа. Следует особо отметить, что рядом с автомобилем полицейские нашли четыре неопознанных трупа с огнестрельными ранениями – по всей видимости, м-мль Чорваш оказала нападавшим активное сопротивление, поскольку была вооружена.

Некоторые обозреватели немецких газет уже связали это трагическое происшествие с действиями интернациональной банды, орудовавшей в прирейнских областях Германской империи. Редакция связалась по телеграфу с нашим сотрудником в Будапеште и попросила задать вопрос господину Ф. Чорвашу, однако…»

(Из статьи на первой полосе газеты «Le Figaro», Париж, 3 апреля 1912 года)

* * *

Евангелина никак не могла предположить, что кругосветный автопробег закончится меньше, чем в тысяче километров от берегов Дуная – ничто не указывало на подобный финал. Начало было весьма многообещающим.

Венгры недаром считаются народом, любящим яркие и запоминающиеся представления, так что проводы были устроены пышнейшие. 20 марта на площади возле королевского замка в Буде собралось почти три тысячи человек, от сполохов магниевых вспышек можно было ослепнуть, сияли тусклым золотом галуны почетного караула венгерских гусар, градоначальник выступил с проникновенной речью, играли гимн, автомобиль же напоминал огромную цветочную корзину – церемония походила на государственный праздник, устроенный с имперской помпезностью и присущей древнему Будапешту элегантностью.

Уже через сутки Евангелина прибыла в Вену (в столице ее встречала бесчисленная толпа зевак), затем темно-малиновое авто побывало в Линце, Регенсбурге и Гейдельберге, уверенно продвигаясь на запад без единой поломки. На территории Германии изрядно поднадоевший Еве ажиотаж начал спадать – немцы подтвердили репутацию людей нелюбопытных, досаждали только репортеры, но это зло было привычным и в чем-то необходимым. Затем мадемуазель Чорваш спустилась южнее вдоль Рейна, паромом переправилась на западный берег великой реки и остановилась на два дня в Страсбурге – передохнуть и дать возможность техникам из «Майбах Моторенбау» осмотреть машину. Как и ожидалось, двигатель работал идеально, а в замене нуждалась лишь одна из каучуковых шин.

Ева с детства отличалась идеальной памятью, для нее не составляло никакого труда меньше чем за неделю наизусть выучить поэму в двести страниц или перечислить имена всех кукол, с которыми она играла в детстве, – а таковых было превеликое множество. Однако память без внимательности приносит мало пользы, и Евангелина научилась замечать мельчайшие детали, и делать на их основе правильные выводы. Посему, на очередной встрече с газетчиками возле здания магистрата в Страсбурге она сразу выделила двух весьма странных господ ничуть, не походивших на упитанных и вальяжных агентов крупных изданий.

Католический священник и сопровождавший его крепкий парень простецкого облика подошли к автомобилю, постояли рядом, о чем-то поговорили с фотографом «Лионских новостей» и вскоре отправились в сторону одной из боковых улиц. Вроде бы ничего примечательного – мало ли кто пришел взглянуть на приезжую знаменитость? – но остроглазая Ева успела отметить, что на щеках преподобного почти отсутствует загар, хотя лицо смуглое. Значит, святой отец недавно брился, а ведь в среде патеров не принято носить бороды. На немца не похож, но это как раз неудивительно: священник, получивший образование в Италии или Франции, вполне может служить в любом из приходов Римской церкви от Бразилии до Сингапура. А вот после мимолетного взгляда на стоявшего за спиной кюре молодого человека Евангелина вдруг ощутила беспокойство, да такое, что сбилась и не удостоила ответом журналиста, пытавшегося выяснить, на каком именно судне мадемуазель собирается пересечь Атлантику…

Вроде бы светловолосый ничем особым не выделялся – деревенщина деревенщиной по виду, изрядный здоровяк, физиономия симпатичная, смотрит заинтересованно и чуть смущенно. Таких как он тысячи и сотни тысяч. Но Ева почувствовала нечто похожее на удар электрического тока – по руками и груди прошла мгновенная волна, кончики пальцев начало покалывать, в ушах чуть зазвенело. Это прошло спустя секунду или две, когда священник уже раскланялся с фотографом и потянул парня за рукав – пойдем, мол…

«Странно, – подумала Ева. – Очень странно. Неужели он тоже?..»

– Мадемуазель Чорваш, пожалуйста, расскажите нашим читателям о планах на будущее! – из легкого ступора Евангелину вывел настойчивый журналист итальянской «Корьеро ди Милано». – По завершению нынешнего пробега вы наверняка решитесь превзойти собственное достижение! Чего нам ждать? Вы намерены продолжить ставить рекорды на автомобиле или предпочтете аэроплан, как два года назад?

– Да-да, – невнятно сказала Евангелина. – Аэроплан – это чудесная мысль. Прошу извинить господа, я устала, а сегодня предстоит вновь отправляться в путь, к полуночи я надеюсь достичь границы Франции… Надеюсь, вы меня отпустите?

Репортеры дружно закивали – никто не осмелился бы настаивать, это неприлично и нарушает правила профессиональной этики. Последний раз пшикнули вспышки фотокамер, исторгнув облачка белого дыма, Ева послала корреспондентам воздушный поцелуй, выдавила улыбку и направилась через площадь к дверям «Генриха IV» – самого лучшего и дорогого отеля Страсбурга.

Надо было подумать, и подумать крепко – к тому были веские основания.

Автомобиль остался возле магистрата под охраной двух германских полицейских – сомнений не было, надежные и ревностные стражи при саблях и револьверах глаз с него не спустят.

* * *

«Волшебство – это реальность». В просвещенную эпоху такое утверждение должно вызывать лишь добродушный хохоток, а осмелившемуся высказать столь нелепый тезис незамедлительно напомнят о Фарадее и Эдисоне, супругах Кюри, Дмитрии Менделееве и синьоре Маркони. Какое еще «волшебство», милостивый государь? Истинным волшебством является человеческий разум, создавший автомобили, способные мчаться со скоростью в сто двадцать километров в час, огромные дирижабли, подводные лодки и беспроводную связь! Магия ныне сосредоточена не в тайных заклинаниях шарлатанов-алхимиков, а в математике и физических формулах – вспомните хотя бы молодого теоретика Эйнштейна, потрясшего научный мир Европы своими неожиданными теориями!

И тем не менее настоящее сказочное волшебство является такой же реальностью, как двигатель внутреннего сгорания или электростанции – в этом Евангелина была уверена накрепко. Довольно странная позиция для девушки, идущей в ногу с прогрессом и увлекающейся невероятными достижениями современности, за такое могут публично высмеять! Потому-то Ева держала свое мнение о необычных способностях, которыми может обладать человек, при себе, не удерживалась от презрительных реплик в адрес эзотерических обществ (благо в точности знала, что самозванные маги-нумерологи-каббалисты занимаются сущей чепухой) и делилась своими мыслями исключительно с отцом, знавшем, в чем заключена подоплека кажущихся нелепыми убеждений Евангелины.

Мать Евы, скончавшаяся с 1903 году, происходила из старинного княжеского рода, владевшего землями в Трансильвании и южных Карпатах, а в девичестве носила фамилию Брезой-Цепеш. По прямой линии родословия мадам Катарина являлась наследницей того самого Влада Цепеша, о котором бесстыжие литераторы насочиняли множество наиглупейших историй, имеющих весьма отдаленное отношение к исторической реальности. За исключением, пожалуй, единственного факта: многие потомки князя обладали способностями, объяснить которые не могли ни современная наука, ни сохранившиеся исторические хроники…

Начать следует с того, что далеко не все древние легенды и сказки являются ложью и выдумками, а Томас Мэлори не зря делил современных ему женщин на три категории: благородная девица, прекрасная дама, а также фея и колдунья. В мировоззрении людей античности и раннего средневековья чудесам и магии отводилось весьма значительное и почетное место – никто не мог усомниться в существовании Святого Грааля, святые ходили по воде, в лесу можно было встретить настоящего ликантропа, в годы кровавых войн и опустошительных эпидемий многие видели самое ужасающее чудовище Европы – Моровую Деву, бредущую по колено в лесных кронах.

(Удивительнее всего то, что и в нынешние времена под Верденом, неподалеку от Седана, в Галиции и Сербии изредка появлялся призрак гигантской девы в окровавленном платье, держащей на руках мертвого ребенка – на подобного рода «сенсации» образованные люди реагировали с надлежащим скепсисом (чего только полупьяные мещане не придумают!), а вот те, кто понимал глубинный смысл этих кошмарных видений, твердо знали: вскоре грядет большая беда, которая охватит весь Старый Свет, и не считали эти странные встречи плодом ущербного воображения простаков…)

Евангелина Чорваш тоже сталкивалась с незримым – с самого детства. Научившись говорить и повзрослев, спрашивала мать: почему они не хотят со мной общаться? Откуда они взялись? Они светятся в темноте, появляются в загородном доме и ночами ходят по коридорам, переговариваются между собой на странном языке, будто птица щебечет. Другие люди их не замечают, ни прислуга, ни конюхи или садовники!

Окажись на месте госпожи Катарины другая женщина, у нее возникли бы сомнения в душевном здравии ребенка, но урожденная Брезой-Цепеш знала: Ева не больна и не фантазирует. Она действительно видит бесприютные тени тех, первых и древнейших, удивительных существ, обитавших на Земле задолго до того, как человек построил первый город, в Месопотамии появилась первая табличка с клинописью, а на месте великих пирамид Гизы еще расстилалась безжизненная пустыня…

– Так кто же они? – удивлялась Ева. – Эльфы, как в книжках Андерсена или братьев Гримм?

– Никто не знает, милая. За множество столетий люди забыли о своих соседях, точнее предпочли забыть.

– Почему?

– Потому, что мы боимся неизвестного и непознаваемого. Вот человек и решил отказаться от памяти о прошлом – если ты чего-то боишься, этого лучше не замечать.

– Значит, они злые?

– Нет, они просто другие. У человека есть тело, руки-ноги-голова, а они сделаны… Как бы это объяснить? Представь себе, что живое существо можно создать, к примеру, из электричества.

– Но ведь электричество невидимо!

– И тем не менее оно существует, чтобы это понять достаточно включить лампу.

– Значит, они электрические?

– Никто не знает, какие они на самом деле… Они – волшебные. Все, что мы не можем или не хотим понять, объясняется волшебством.

Эту фразу Ева запомнила навсегда и с тех пор «магическое» стало частью ее жизни. С возрастом Евангелина начала осознавать, что когда-то «они» наверняка породнились с людьми и некоторые потомки этого альянса унаследовали кое-какие возможности существ, которых человек в прошлом именовал «богами». Других объяснений маленьким чудесам, происходящим в доме господина Чорваша не найти.

Понятно, что «могуществом» сказочных волшебников, наподобие всем известного Мерлина или злонравной феи Морганы, Евангелина не обладала, однако к десяти годам самостоятельно научилась нескольким любопытным фокусам – умение пришло само собой и «магия» не требовала никаких особых усилий. Стащить с кухни пирожное? Ничего особенного, можно сделать так, чтобы кухарки попросту не заметили заглянувшую в их вотчину девчонку – отводить глаза удавалось ненадолго, от силы на две-три минуты, а потому действовать приходилось быстро. Потом этот необычный талант весьма пригодился на светских раутах – внезапно ускользать от навязчивых поклонников, оставив их в полнейшем недоумении, было очень забавно. Как это удавалось, Ева не знала – никто ведь не задумывается над тем, как человек ходит или дышит?

Запас безотказных трюков был ограничен: создать несложную иллюзию-фантом (кажется, что на столе лежит книга, а на самом деле ее нет), заставить загореться дрова в камине или поджечь на расстоянии свечи (после этого всегда болела голова), убедить человека в своей безоговорочной правоте и добиться его расположения (на первый взгляд самый обычный месмеризм, но гипнотические воздействие Ева оказывала не на контрагента, а на себя, опосредованно заставляя собеседника проявить симпатию к очаровательной девушке). Иногда удавалось заставить неприятных людей почувствовать себя плохо (например, испытать приступ тошноты), заставить кого-либо совершить определенное действие, одним прикосновением усмирить нервную лошадь или взглядом утихомирить злобного пса; один-единственный раз получилось остановить дождик, грозивший испортить пикник на пляже в Дубровнике – словом, ничего особенного. По сравнению со сказочными магами, которые запросто приручали единорогов, превращали заколдованных принцев из крыс обратно в юношей или низвергали на головы врагов огненный ливень, Евангелина Чорваш выглядела жалко – настолько жалко, что ее не взяли бы иллюзионистом даже в странствующий балаган. Однако Ева умела чувствовать– чувствовать присутствие бестелесных существ и волшебство, которым владеют другие люди.

…Первая ночь в Страсбурге оказалась беспокойной. Несмотря на прекрасное обслуживание в «Генрихе IV», восхитительный ужин и заказанный заранее королевский люкс, Ева не могла заснуть до двух часов ночи. Появился беспричинный страх-предчувствие, затем европейскую знаменитость до утра мучили кошмары: во сне Евангелина проваливалась в огненную бездну – багровое пламя было повсюду, бурлящий огонь пожирал Универсум и не было никакой надежды на спасение.

Проснулась она в четверть седьмого утра, вся в поту и со слезами на щеках – от «ночного отдыха» осталось лишь впечатление первобытного ужаса. И твердое знание: нечто невидимое – один из тех – находится где-то неподалеку, совсем рядом…

Чужак был до крайности необычен: раньше Ева сталкивалась только с безразличными к людям незримыми, а этот был опасен – по-настоящему опасен. Запах смерти был ощутим почти физически, тянуло незаметным другим людям холодом, становилось очень страшно. Что все это означает Евангелина понять не могла и снова вспомнила слова матери: «непознаваемое пугает».

День предстоял насыщенный – прием у генерал-губернатора, встреча с представителями магистрата и репортерами, затем короткий отрезок пути до первого французского города. Евангелина сразу отправилась в ванную комнату, смыть мерзкий запах пота – ну вот, и в этом отеле установлена неудобная английская система водопровода, приходится использовать два разных крана, с холодной и горячей водой!..

Чувство беспокойства и угрозы вдруг исчезло – мгновенно, будто рукой сняло. Это тоже было новшеством: они никогда не уходили внезапно, можно было понять, приближается незримый или, наоборот, уходит. А этот словно исчез в никуда. Черт побери, что происходит в этом Страсбурге?! Или ты, дорогуша, переутомилась – вот и чудится всякое бесовство?

– Переутомилась? – вслух сказала Ева, усаживаясь в наполненную ванну. – После нескольких дней пути? Что же тогда будет в Китае или Индии?

И тут же подумала о том, что усталость здесь решительно не при чем. Это другое. Кровь семьи Цепешей не может обмануть – неизвестное чудовище существует. И оно опасно.

* * *

Ева не любила ездить в сумерках и в темноте, особенно по незнакомым дорогам, но добраться до городка Саарбург засветло уже не представлялось возможным – страсбургские дела отняли слишком много времени. Выехать удалось только в семь вечера.

На территории Германской империи не заблудишься – власти делают все возможное для того, чтобы путешественники не испытывали неудобств. Даже на богом забытых проселках всегда можно встретить аккуратно выкрашенную белой краской деревянную табличку с указанием направления и расстояния до ближайшей деревеньки. Поначалу Евангелина хотела выбрать более удобный южный путь, по широкому и оживленному шоссе соединяющему Страсбург, Селесту, Люневиль и Нанси, откуда открывалась прямая дорога на Париж, но это был крюк почти в двести километров, а запас топлива ограничен – наполнить баки и канистры, опять же, можно было только в Нанси.

Ева решила не тратить лишнего времени и предпочла направиться к северу до Брюмата, а затем повернуть налево, к берегам Саара. В отличие от густонаселенной центральной Германии, места здесь диковатые – буковый лес покрывает холмистую гряду Вож-дю-Нор, поселки встречаются редко, покрытие дороги оставляет желать лучшего: летящий из-под колес мелкий гравий стучит по днищу автомобиля, несколько раз пришлось объезжать глубокие лужи и выбоины. Разогнаться до обычной скорости в сорок пять километров за час невозможно, пришлось осторожничать.

Перед самым закатом случилась неприятность – внезапно заглох хваленый «Майбах» и Евангелина потратила почти два часа, выясняя, что стряслось. В старые добрые времена Ева смогла бы устранить неисправность за считанные минуты, однако сейчас решительно ничего не получалось – внешне мотор был в идеальном состоянии, но заводиться отказывался наотрез!

– Что ж такое делается! – от злости Ева пнула переднее колесо и совсем не по-девичьи сплюнула сквозь зубы (знакомый морской офицер научил). – Не в лесу же ночевать!

Впрочем, и такой вариант развития событий был предусмотрен – оставалось лишь достать теплый стеганый мешок-конверт военного образца, постелить на заднем сиденье авто, дождаться утра и отправиться в тот же самый Брюмат за помощью. Ева недовольно проводила взглядом промчавшийся мимо состав из восьми длинных вагонов первого класса – шоссе пролегало вдоль железнодорожной ветки – и мельком позавидовала пассажирам, которые уже завтра днем окажутся в Париже. Ничего не поделаешь, тебя, милочка, никто не заставлял отправляться в столь экзотический круиз…

Пыхающий искрами паровоз исчез в темноте, отдаляющийся шум поезда был слышен еще долго – звуки в этой местности разносились на огромное расстояние, резонируя от склонов холмов. Евангелина вздохнула, шепнула под нос несколько оригинальных словечек, которых девушкам из приличных семей знать не положено, снова включила электрический фонарь и мрачно уставилась на сверкающие отполированным металлом внутренности авто. Безобразие, вот как это называется! Газолина полные баки, масло меняли только сегодня утром, искра появляется исправно, никаких повреждений незаметно. Засорился маслопровод? Проверено, все в норме. Клапаны? Цилиндры?..

Становилось холодно, при дыхании изо рта шел пар. Хватит бессмысленной возни, на часах половина первого ночи, надо ложиться спать. А уж завтра в главную контору «Майбах» полетит возмущенная телеграмма.

Неожиданно выяснилось, что мадемуазель Чорваш полуночничает не в одиночестве – послышался стук конских копыт, со стороны Страсбурга приближался экипаж. Остается понадеяться на отзывчивость поздних путников – нет ничего сложного в том, чтобы отбуксировать автомобиль в расположенную совсем невдалеке деревушку Окфельден. В конце концов Ева может заплатить!

– Господа, остановитесь! – Евангелина замахала руками, но возница, управлявший впряженными в старомодный дилижанс лошадьми, будто ничего и не заметил. – Пожалуйста! Мне нужна помощь!

Следовавшая за дилижансом пролетка с поднятым верхом также проследовала мимо, лошадки шли размеренной рысью. Не заметить Еву кучера не могли – оставленный на поднятом капоте авто фонарь светил ярко, отбрасывая золотисто-белые лучи на темный гравий дороги.

Ладони снова чуть кольнуло, точно так же, как днем, но сейчас девушка не обратила на это никакого внимания – других забот хватает!

– Ублюдки, – констатировала Евангелина, глядя вслед скрывающимся за поворотом экипажам. – Прав был Ницше: надеяться следует только на себя!

Фонарик переместился в кабину, боковые стенки капота вернулись в исходное положение и были закреплены ключиком с пятиугольным вырезом. Ева села за руль, захлопнула дверцу и, отлично сознавая всю безнадежность такого действия, снова попыталась завести мотор. Разумеется, ничего не произошло – «Майбах» даже не чихнул.

Отважная путешественница разозлилась всерьез, хотя и понимала, что положение вовсе не является отчаянным, – подумаешь какая трудность, переночевать на дороге в полусотне километров от одного из самых крупных городов Европы! Это не монгольская пустыня и не ледяные поля Антарктики, где действительно неоткуда ждать помощи.

Волна «волшебства» нахлынула внезапно – так бывало и раньше, в подобных случаях необычные способности Евы проявлялись особенно ярко, достаточно вспомнить историю в Дубровнике: ощущение жара, цветные пятна перед глазами, тело наполняется незнамо откуда взявшейся энергией, которую следует побыстрее выплеснуть, иначе потом придется несколько дней валяться в постели с высоким кровяным давлением и головными болями…

Евангелина сосредоточилась, загадала одно-единственное желание и повела ладонями, будто стряхивая с кончиков пальцев накопившуюся силу. Автомобиль на несколько мгновений окутался сетью бело-голубых искорок-молний, а спустя еще секунду двигатель фыркнул и уверенно загудел, выйдя на привычные обороты. Судя по звуку, никаких сбоев в работе мотора не было.

– Ну надо же, – выдохнула Ева. – Получилось! Святая Терезия, получилось! Немыслимо! Ай да я!

…В любой сказке любого народа мира «исполнение желаний» было краеугольным камнем и первоосновой волшебства. Что делают джинны в «Тысяче и одной ночи»? Снежная королева у Ганса Христиана Андерсена? Добрая крестная Золушки? Правильно, они тем или иным способом выполняют просьбы других персонажей сказки, которые сами магией (или что оно такое?) не владеют. Ну а если ты не в состоянии реализовать даже собственное желание, значит, никакой ты не волшебник – это умозаключение Евангелину расстраивало больше всего, поскольку хотелось верить: я способна достичь очень и очень многого!

«Волны», подобные сегодняшней, приходили редко и были слабенькими, достаточными лишь для простеньких фокусов. Обычно энергия копилась за длительный срок не меньше трех-четырех месяцев и Ева, не найдя ей применения, выбрасывала собранную мощь в пустоту – безусловно, она пыталась «превратить» сливу в вишню или кошку в собаку, направляя на избранный объект поток загадочной силы, но исход всегда был одинаковым. Слива оставалась сливой, а взъерошенная кошка садовника с надрывным мявом убегала и не показывалась в доме больше недели. Последнее, кстати, означало то, что животное на уровне инстинкта понимало, насколько зловещий эксперимент собиралась провести Ева, и пряталось от греха подальше.

Случай в Дубровнике дал Евангелине понять, что не все потеряно – разгон облаков в классическом стиле барона Мюнхгаузена занял меньше минуты: «поток» был направлен на грозовую тучу, пришедшую со стороны Адриатики, и, как ни странно, облака рассеялись. Ни до, ни после памятного пикника, настоящие «желания» не исполнялись. И вот, извольте видеть, «волшебство» неожиданно заработало…

Как и почему – ответить было невозможно. Однако Ева, давно научившаяся разбираться в своих ощущениях, отметила, что «волна» пришла внезапно и была как будто направленной, наведенной. Евангелина оказалась сосудом, который некто наполнил горячей ярко-оранжевой субстанцией (именно с этим цветом она ассоциировала подаренную кем-то энергию), – расскажи такое любому из профессоров-физиологов, изучающих электрические явления в сердце или мозге человека, светилам любого университета Европы, хоть в Лондоне, хоть в Петербурге, поднимут на смех и выгонят взашей. За мистические настроения, недостойные века безумных скоростей и научных прорывов.

Не слишком ли много странностей за одни сутки? Впрочем, подумать над случившимся можно потом, в более спокойной обстановке, а теперь…

Вспыхнули три зеркальные фары, прямые лучи света вспороли сине-черный бархат ночи, массивный «Winton» уверенно двинулся вперед, выехал на середину дороги и, поскрипывая дутыми шинами, продолжил путь на запад. Мотор Майбаха снова работал, как лучшие швейцарские часы, – его тихое урчание успокаивало и давало уверенность в том, что любые недоразумения преходящи, а трудности преодолимы. Пусть даже с помощью волшебства – в этот малозначительный факт газетчиков можно не посвящать, он останется личной тайной Евангелины Чорваш. Одно неприятно: эта тайна будет считаться неприличной и вызывающей смешки, словно дурная болезнь.

Они ничего не понимают, эти болваны! Волшебство существует!

* * *

На западном склоне гряды Вож-дю-Нор простирались частные сельскохозяйственные угодья – распаханные поля, разделенные жиденькими плетеными изгородями, встречались узкие перелески и рощи, кажущиеся пятнами сплошной черноты. Нигде не видно ни единого огонька, глушь и захолустье. Если верить карте и непременному указателю на деревянном столбе, до Фальсбурга осталось не больше пятнадцати километров, потом еще двенадцать до пограничного Саарбурга. В любом из этих городишек можно найти отель – не самый удобный, но все-таки…

В любом случае придется ждать до утра, ночами через рубежи Германии и Франции не пропускают, таможенные чиновники ночами отдыхают. Пропускной пункт открывается в шесть пополуночи, значит, можно будет ненадолго прикорнуть хотя бы в автомобиле, если все места в гостиницах заняты…

Итак, главной целью является Саарбург. В лучшем случае сорок минут, в худшем – час с небольшим. Тем более что дорога тут наезженная, гравийное покрытие сменилось твердой, высохшей под весенним солнцем глиной. Авто идет ровно и практически бесшумно.

– Эт-то что еще такое?

Впереди у обочины стоял знакомый дилижанс, чуть поодаль – коляска. Рядом люди, причем много, около дюжины мужчин. У некоторых в руках оружие, винтовки и револьверы. Охотники? Чепуха, кто же охотится ночами, тем более с револьверами?! Бандиты? Неправдоподобно, но вполне возможно, тем более что на днях в прессе были статьи о каких-то сумасшедших, ограбивших монастырь не то в Рейнланде, не то в Гессен-Нассау! А ведь это совсем неподалеку…

Тормозить и разворачиваться поздно, выход один – на полной скорости проскочить мимо! Рычаг газа вниз до упора!

Неизвестные резко обернулись на свет фар – не ожидали, что ли? Значит, это не засада? Да какая разница – вперед, и чем быстрее, тем лучше! Встреча с толпой вооруженных мужиков на ночной дороге в любом случае не сулит мирным проезжающим ничего хорошего!

Тут произошло сразу несколько событий. Во-первых, началась беспорядочная стрельба, две или три пули попали в лобовое стекло автомобиля, оно покрылось сеткой мелких трещин и, мгновение спустя, Еву засыпало градом осколков. Во-вторых, странная компания неожиданно передралась – те, что находились ближе к дилижансу, напали на людей с ружьями. И, в-третьих, мотор опять заглох: причиной тому послужил винтовочная пуля, пробивший решетку радиатора. Евангелина машинально вжала в пол педаль тормоза, авто занесло и едва не перевернуло, из-под капота повалил дым.

Саквояж с самыми необходимыми вещами стоял рядом, возле сиденья водителя, а в настоящий момент Еве прежде всего требовалось сохранить жизнь – под руку сразу попался лежавший сверху тяжелый «Маузер». Тем временем рядом с остановившимся автомобилем развернулись нешуточные боевые действия – бандиты окончательно разделились на две группы, одни залегли в придорожной траве и активно палили из винтовок, другие прятались за повозками, что было не слишком надежно: перепуганные выстрелами лошади, запряженные в пролетку, понесли, дилижанс пока оставался на месте, перепуталась упряжь…

Ева выбросила саквояж, затем сама вывалилась из автомобиля с безопасного левого борта и на четвереньках бросилась в сторону: воспламенилось горючее, «Winton» начал превращаться в огромный костер. Наконец-то сцена, на которой разворачивался непонятный и опасный спектакль, была хорошо освещена.

…Что прикажете делать? Незаметно отползти подальше, скрыться в темноте и попытаться пешком дойти до железнодорожной станции, поднять тревогу? Там наверняка отыщется телефон, а уж телеграф и полицейский пост – точно… Но кто знает, сколько вооруженных безумцев шляется по ближайшей округе, нет никакого желания встретиться с еще одной шайкой! Вот вам и законопослушная Германия! Кошмар!

«Видишь вот того, в черном картузе? С твоей позиции должен быть хороший обзор…»

Что за чертовщина? Только слуховых галлюцинаций сейчас и не хватает для полного счастья!

«Волна», новая «волна» – вторая за последние часы! Сильнейший поток невидимого остальным оранжевого света, который Ева привычно назвала «волшебством». А источник – вот он, в двадцати метрах. Человек. Господи, тот самый парнишка, что был вчера на площади, он вполне узнаваем.

Разумеется, видеть Ойгена Евангелина никак не могла, их разделяли карета и пылающий автомобиль, но чувства не обманывали: он не враг, а прежде всего он такой же, как я… Впрочем нет, не такой же – сильнее, гораздо сильнее!

«Без твоей помощи мы не выстоим, Тимоти отобрал у них только один револьвер и винтовку, патроны кончаются, мсье Монброн ранен… Черный картуз…»

Будь что будет. Времени на раздумья нет.

«Маузер» оглушительно рявкнул, Ева попала в цель с первого выстрела – она всегда отлично стреляла. Теперь следующий, он прячется за узким стволом молодого тополя…

Бандиты, попавшие под перекрестный обстрел (у неизвестного Евангелине Тимоти еще оставался небольшой запас пуль), начали отступление, потеряв четверых убитыми и, как минимум, одного раненым. Пальба стихла, несколько минут царила тишина, нарушаемая только потрескиванием затихающего пламени, – авто полностью выгорело.

– Мисс, с вами все в порядке? – донеслось до слуха Евангелины со стороны дилижанса. Говорили на французском, с заметным акцентом выходца с Британских островов.

– По крайней мере, я жива, – отозвалась Ева. – Они сбежали?

– Ойген говорит, что сбежали… На всякий случай пока не высовывайтесь, это может быть опасно, – и уже по-английски: – Тим, осмотрись! Только умоляю, никакой бравады!

Появился силуэт высокого человека, двигавшегося с грацией охотящегося кота. Незнакомец быстро миновал расстояние от кареты до места, где валялись трупы злодеев.

– Мертвее мертвого, мать их… – этот выговор Ева определила как американский, у отца были партнеры в САСШ, иногда приезжавшие в Будапешт с деловыми визитами. – Джерри, я нашел твою папку! И трофеи есть – оружие!

– Какое еще оружие! – простонал невидимый Джерри. – Отсюда надо убираться как можно быстрее! И как можно дальше!

Евангелина тяжко вздохнула, огорченно посмотрела на закончивший свой недолгий путь «Winton», от которого остался воняющий горелым каучуком черный скелет, исторгающий последние язычки бледного пламени, встала, сунула за пояс «Маузер», подобрала саквояж и отправилась знакомиться с обладателем британского акцента, который, по всей видимости, был в этой компании главным. Он как раз вышел в небольшой круг света возле останков роскошного авто.

– Святой отец? – Ева моментально узнала давешнего кюре.

– Вы меня запомнили? Удивительно! Позвольте представиться, мадемуазель: Джералд Слоу, лорд Вулси. Это мое настоящее имя. Право, мне так жаль…

Англичанин кивнул на сгоревшую машину.

– Мне тоже, – прохладно сказала Ева. – Надеюсь, объяснения последуют?

– Равно, как и компенсация за ущерб, это мы виноваты. Простите.

– Деньги меня не интересуют, сэр. Единственное возмещение, которое я вправе требовать, это…

– Зу Кримхильдис ист[22], – утверждающе, а вовсе не вопросительно сказал появившийся за плечом милорда человек с короткой светлой бородкой. Ева невольно отступила на шаг назад: она видела, что этот широкоплечий господин излучает «волшебство» и вроде бы является тем самым приятелем лорда Вулси, сопровождавшим переодетого в священника аристократа во время прогулки у страсбургского магистрата. Но почему теперь он выглядит гораздо старше, минимум на полтора десятилетия?! Грим, накладная борода? Не может быть!

– Что, простите? – выдавила Ева, откровенно тушуясь под уверенно-величественным взглядом человека, говорившего на незнакомом языке.

– Кримхильдис ист унзаро мави, – теперь бородатый обращался к Джералду. – Ниман кём вейз.

– Он принял вас за… За одну свою знакомую, – осторожно пояснил милорд. – И почему-то считает, что вы должны ехать с нами, это важно.

– Куда ехать? – Ева никак не могла избавиться от впечатления невозможности, сказочности всего происходящего. – Кто вы вообще такие, джентльмены?

– Сейчас это неважно, мисс, – объявился длинный Тимоти, на каждом плече которого висело по две винтовки Энфилда. А вообще спасибо, без вашего деятельного участия нам пришлось бы туго. Джерри, командуй!

– Подождите! – решительно воскликнула Евангелина. – Пока я не получу ответа на вопрос, кто вы такие – с места не сдвинусь!

– Мы – кладоискатели, – Тим умел объяснять сложные вещи кратко и доходчиво. – Засранцы, валяющиеся в траве, хотели нас убить. Почему, пока не ясно – или желали избавиться от свидетелей, или завладеть нашими сокровищами, а скорее и то и другое вместе. Нас ищет немецкая полиция и мы должны немедленно покинуть Германию. Еще вопросы, мисс?

– Пожалуй, нет, – покачала головой Ева. – Кладоискатели, сокровища, и… и настоящий колдун. Никогда в жизни бы не подумала. Но я верю. Есть основания.

– Колдун? – Тимоти нахмурился. – А-а, вы Хагена имеете в виду! Никакой он не колдун, он просто не такой, как все. Короче, мисс, мы сейчас уедем. Хотите – оставайтесь здесь и ждите полицию, хотите – отправляйтесь с нами.

– Только куда? – вздохнул милорд. – Хоть голову рубите, я не знаю, как поступать дальше! Робера ранили, он не может идти и его следует побыстрее доставить в госпиталь… Боже, как не везет!

– Говорите, надо быстро покинуть Германию? – принявшая бесповоротное решение Евангелина пожевала губами. Легкость, с которой она сделала однозначный выбор, была почти невероятной, однако тайна «волшебства» привлекала словно магнитом! Похоже, это единственный шанс, и упустить его невозможно! – Вы готовы пойти на любые крайности, господа?

– Вооруженный прорыв через пограничные посты в Саарбурге исключен, – рассудительно заметил Тимоти. – Перестреляют, как уток, не немцы, так французы.

– Согласна. Есть иной выход. Днем я видела в газете расписание пассажирских и грузовых составов, идущих во Францию по этой ветке, – Ева указала на возвышающуюся в сотне шагов от дороги насыпь. – Сколько на часах?

– Два с четвертью пополуночи, – отозвался милорд, взглянув на карманный брегет.

– Замечательно, через пять минут из Страсбурга выйдет товарный поезд до Гавра через Париж. В Фальсбурге он остановится, будет пропускать экспресс, идущий на Цюрих. Если успеем, сможем забраться в один из вагонов. Насколько я знаю, таможня и пограничная стража осматривает только пассажирские поезда.

– Вы уверены? – ахнул лорд Вулси.

– У меня отличная память, сударь. Хотите, процитирую передовицу из вчерашней «Страсбургер нойе цайтунг»? Наизусть?

– Не надо, – поморщился Джералд. – Идея, что и говорить, недурна, я бы никогда не додумался! Значит, вы с нами?

– Да, – уверенно кивнула Ева. – Джентльмены, надеюсь, карета в порядке, а лошади не пострадали?

– Упряжь распутаем и прокатимся с ветерком, – отозвался Тимоти. – Ойг… Тьфу, Хаген, пошли!

– Что с вашим раненым? – Евангелина повернулась к милорду. – Это серьезно?

– Боюсь, так. Пуля попала в предплечье, доктор Шпилер успел наложить жгут…

– Значит, у вас и врач есть? При столь насыщенной событиями и богатой впечатлениями жизни, доктор всегда пригодится.

– Я вас сейчас познакомлю… Позвольте взять саквояж.

– Ничего, сама донесу. Запомните, сэр, на будущее: я достаточно самостоятельна. Ко мне не следует относиться как к салонной барышне, предпочитаю равноправие полов.

– Я в этом не сомневался, мадемуазель. В отличие от вас, девушки из салонов предпочитают путешествовать вокруг света в каютах первого класса, с компаньонкой и толпой прислуги.

– В отличие от вас, сэр, титулованные дворяне Великобритании или растрачивают состояния в игорных домах Монако, или делают государственную карьеру. А не проводят ночи в самом захолустном углу Германской империи, развлекаясь перестрелками с бандитами! Кстати, почему этот тип – Хаген? – назвал меня каким-то странным именем? Кримхильд?

– Это очень долгая история, – развел руками милорд.

– Вот и чудесно, расскажете по дороге!

– Я попро… О Господи, у вас же кровь на ладони!

Точно, на тыльной стороне левой кисти красовалась длинная обожженная царапина – пуля лишь чиркнула по коже.

– Н-да, повезло, – хмыкнула Евангелина. – Я и не заметила. Отыщется чистый носовой платок, или в походных условиях джентльмены такие аксессуары не используют?

Глава десятая

УЛЫБКА ДЖОКОНДЫ

Французская республика, Париж-Шербур

4-5 апреля 1912 года

Люк Анно, по прозвищу «Pйtit» – «Малыш», в определенных кругах считался знатоком своего дела. Малыш всегда выполнял заключенные контракты, не допускал грубых ошибок, способных заинтересовать полицию или прессу, его невозможно было перекупить или заставить отказаться от принятого обязательства. Словом, он был человеком почтенным и заслужившим уважение в обществе.

Малыш никогда не шиковал, скромничал. Ему вполне хватало старинного двухэтажного дома на окраине благополучного района Ла-Курнёв, трех лошадок в конюшне, недорогого экипажа и тихих обывательских радостей. Семейство было обширным – полдюжины детишек, воспитываемых хозяйственной и благодушной мадам Анно, и это не считая взятых на воспитание двух дочерей спившегося двоюродного брата Малыша. Дети сыты и одеты, ходят в хорошую школу и ни в чем не нуждаются – такая семья может считаться образцовой.

Как всякий уважающий себя рантье, Малыш владел небольшим счетом в банке (предпочитал надежный «Монброн ле Пари»), акциями колониальных компаний, исправно платил налоги, слыл добряком, жертвующим на благотворительность и приходскую церковь, а также человеком, способным одолжить нуждающемуся соседу сотню-другую франков без каких-либо процентов – ростовщичеством пусть занимаются евреи! Кроме того, Люк Анно мало интересовался политикой, придерживался консервативных взглядов, а про социалистов открыто говорил, что однажды они погубят Францию. На выборы, однако, исправно ходил – гражданский долг превыше всего!

Ни у кого не было сомнений в том, что невысокий и начинающий полнеть мсье Анно является средоточием традиционных буржуазных добродетелей, на которых спокон веку держится благополучие старушки Европы. Малыш никогда не был уличен в супружеской измене, не посещал сомнительные заведения в квартале Марэ или подпольные игорные дома, не проматывал деньги на скачках и содержал палисадник в идеальном порядке. Ежегодные поездки в Швейцарию (всегда с женой и младшими детьми) объяснялись тем, что у мсье Анно пошаливает печень и потребностью в целебных водах. Никто не обращал внимания на тот факт, что Малыш, оставив семейство отдыхать в Люцерне или Сен-Галлене, на несколько дней отправлялся в Женеву улаживать текущие дела с банком «Фавроль», на счетах которого лежало почти сорок миллионов франков, не учтенных налоговыми службами Французской республики.

А как же «Монброн ле Пари», спросите вы? Ответ прост: жалкие двести тридцать тысяч под годовую ренту. Небольшое состояние почившего батюшки, старого Франсуа-Луи Анно. На скромную жизнь вполне хватает, особенно если учитывать дополнительные прибыли по акциям «Алжирской концессии» и «Индокитайского проекта» с правительственными гарантиями.

Вы удивитесь еще больше, узнав, что досье на Малыша в жандармском управлении Парижа составлялось из восьми пухлых томов, содержавших весьма неприглядные сведения о второй, тайной жизни досточтимого мсье Анно и его истинных пристрастиях в деловой сфере.

Кокаин из Вест-Индии и опий из Таиланда, контрабанда, минимум шестнадцать убийств (это лишь те, о которых известно достоверно), финансовые махинации, содержание опийных курилен, организация преступной шайки, торговля оружием, похищения людей. Любой ваш заказ будет исполнен в точности и в срок, гарантия выполнения контракта стопроцентная – у Люка Анно безупречная репутация.

Малыша давно ждала гильотина, но поймать его за руку не удавалось. Никаких серьезных доказательств, только косвенные и неубедительные, которые не примет к рассмотрению ни один суд, а присяжные поднимут на смех обвинителя. Мсье Анно работал чисто, почти всегда в одиночестве, а руководимая им банда знала о своем предводителе только то, что он существует. Префект Парижа отозвался о Малыше двумя словами – «редкий талант», что было признанием его выдающихся заслуг на криминальном поприще. Другая характеристика Люка Анно звучала куда более значительно – «честный человек», – что было наивысшей похвалой. Малыш действительно был честен до конца, ему можно было доверять.

– …Сто пятьдесят тысяч – хорошие деньги, – согласился Малыш, из вежливости пригубил вина (он совсем не пил) и поставил бокал на столик. – Однако не далее как вчера вечером мне предлагали пятьсот. Я отказался только из уважения к вам, мадам. Я никогда не посмею обидеть друзей.

– Рада, что вы полагаете меня своим другом, – кивнула Жюстин де Монброн. – Могу я осведомиться…

– Сожалею, но это исключено, – поспешно перебил мсье Анно. – Вы не хуже меня знаете, что такое деловая тайна.

– Да конечно, извините… Я могу дать больше, если вы настаиваете.

– В этом нет нужды, сумма достаточна, а работа несложная. Я берусь за ваше дело. Как обычно, чек на предъявителя и гарантийное письмо в женевскую контору «Фавроль». Сопутствующие расходы на вас, а они будут весьма велики.

– Возьмите, – отлично знакомая с расценками на сомнительные услуги Жюстин протянула собеседнику запечатанный конверт, сразу исчезнувший во внутреннем кармане недорогого пиджака Малыша. – Благодарю вас, мсье, вы меня обнадежили.

– С этой минуты можете считать, что контракт подписан, мадам, – безмятежным голосом сказал толстячок. – Необходимо обсудить детали, я обязан знать, почему жизнь вашего сына и его друзей в опасности. Кому молодые господа наступили на любимую мозоль? Осмелюсь предположить, что дело очень серьезное, иначе вы обратились бы не ко мне, а в полицию. Или, в крайнем случае, к мсье Женевилю, который тоже берется за… Кхм… За решение деликатных проблем.

Жюстин привычно протянула руку к шнуру колокольчика, Ванесса появилась незамедлительно.

– Пригласите лорда Вулси и мадемуазель Чорваш.

– Да, мадам…

– Чорваш? – немедленно переспросил Малыш, подавшись вперед. – Похищенная в Германии автомобилистка? Она здесь, в Париже? Неужели?

– Да, – усмехнулась почтенная банкирша. – Видите, и я могу вас удивить. Евангелину никто не похищал, просто у нее есть причины скрываться.

– Вы меня заинтересовали, – откровенно признался мсье Анно. – А когда мне интересно, я тружусь с удвоенной энергией. Люблю высокое искусство.

– И запутанные интриги? – подняла бровь Жюстин.

– Это единственное развлечение в моей скучной жизни. По роду деятельности я обязан следить за полицейской хроникой во Франции и соседних государствах, логическая цепочка выстраивается незамысловатая. Начиная с последних дней марта месяца, газеты бошей публиковали обрывочные и мутные сведения о банде охотников за древностями – настоящие чудовища, скажу я вам! Убийства, вооруженное сопротивление полиции, нападение на лиц духовного звания, речное пиратство, дерзкий побег из-под стражи – весь этот букет был собран меньше, чем за неделю! Очень шумно работали, я бы сказал – непрофессионально. Следовательно, это были дилетанты, правильно?

Жюстин нервно дернула плечом, что можно было расценить как согласие с выкладками Малыша.

– Далее, – как ни в чем ни бывало продолжил мсье Анно, – мы узнаем о невероятной истории на германо-французской границе. Самая известная женщина континента бесследно исчезла, ее автомобиль сожжен, и, что самое интересное, снова несколько трупов! Сопоставив полученные из газет сведения и географию совершенных преступлений, можно сделать вывод: таинственная шайка поднялась вверх по течению Рейна и попыталась бежать через границу Республики. Попутно эти мерзавцы напали на мадемуазель Чорваш… Но судя по тому, что я встречусь с ней через несколько минут, это был всего лишь спектакль, призванный направить следствие по ложному пути, а предполагаемая жертва в действительности являлась соучастницей.

Малыш выдержал театральную паузу, развел руками и сказал без обиняков:

– Я всякое мог бы подумать, но ваш сын?.. Робер всегда был милым и воспитанным юношей, и вдруг связался с гангстерами?! К тому же не способными к продуманным действиям!

– Вы догадливы, мсье, – с прохладцей бросила Жюстин. – И сделали правильные умозаключения. Почти правильные. Отразите построенную вами картину зеркально, и откроется истина.

– Зеркально? – Малыш очень любил разгадывать логические загадки, а сыщика Холмса из популярных рассказов сэра Артура Конан-Дойля полагал сущим профаном: англичанину требовалось целых тридцать или пятьдесят страниц, чтобы найти убийцу, а тихий мсье Анно вычислял преступника странице эдак на второй-третьей и терял интерес к чтению. – Ничего сложного. Интересы молодого мсье и его друзей – полагаю, вполне невинные, – столкнулись с интересами прекрасно организованной группы преступников или запрещенной организации, располагающей большими средствами и возможностями. Пятьсот тысяч за головы Робера и остальных – это очень много…

Жюстин вздрогнула.

– Не беспокойтесь, мадам, весь Париж уже знает, что я отказался от этого контракта, пришлось немедленно распространить слухи. Значит, серьезные люди не решатся принять такое предложение – отказ Малыша каждому дает понять, что дело безнадежное.

– Двойная гарантия? – невесело усмехнулась Жюстин.

– Устоявшаяся репутация играет весьма большую роль в делах подобного рода. Но вы не ответили – я прав? Робер вынужден скрываться от мести некоей тайной организации?

– Революционеры, социал-демократы, – помедлив, сказала мадам. – По всей видимости, самого крайнего толка. Они пойдут на всё.

– Мерзавцы, – искренне бросил Малыш. – Простите за бестактную формулу, но этих я буду резать без жалости. Спасибо за предупреждение.

– Кстати, а вы не слышали такого названия, «Приорат Сиона»? – без всякой задней мысли осведомилась хозяйка дома. – Какое-то секретное мистическое общество, я о нем раньше ничего не знала. Лорд Вулси уверяет, будто эти люди тоже замешаны.

– При… – Малыш оторопел, по спине пробежал скверный холодок. Впервые за много лет Люку Анно стало по-настоящему страшно. – Как вы сказали? Приорат Сиона?

– Отчего вы побледнели? – насторожилась мадам де Монброн. – Сударь?

– Господи-боже-ты-мой, – скороговоркой проговорил Малыш. – Значит, вот откуда пятьсот тысяч… В таком случае о деловой тайне можно забыть, к этим господам этика и моральные принципы неприменимы.

Он помолчал, выпрямился, взглянул прямо в глаза Жюстин и отчеканил:

– Мадам, я никогда в жизни не расторгал заключенный контракт. Это противоречит моим убеждениям. Другой вернул бы деньги и выплатил десятикратную компенсацию, правила есть правила. Но Люк Анно честный человек, я не откажусь от данного слова. Должен лишь предупредить: если речь действительно идет о Приорате, шанс сорвать банк равен нулю. Останемся при своих – будем считать, что очень и очень повезло. Они же ненормальные, мадам! Профсоюз опасных сумасшедших и маньяков! В чистом виде! Но хуже всего то, что это очень влиятельные и богатые сумасшедшие!

– Что вы имеете с виду? – не поняла Жюстин.

– Я могу договориться с любым человеком. С клошаром, с политиком, с миллионером или отъявленным головорезом. А с душевнобольными договориться невозможно, равно, как и повлиять на них традиционными методами, превосходно действующими на обычных людей, – деньгами, насилием, лестью или угрозами. Понимаете?..

В дверь тихонько постучали.

– Вы позволите? – Джералд и Евангелина стояли на пороге. – Ванесса передала, что вы хотите нас видеть.

* * *

Малыш уехал с улицы Тампль на обычном извозчике, собственным экипажем он пользовался редко. Развалился на сиденье, попросил кучера ехать в Венсен, вытащил из портсигара крепкую папиросу, чиркнул фосфорной спичкой и привычно оглянулся. Ну точно, позади следует черная коляска с донельзя знакомыми седоками – Жан-Жаком и Пьером, полицейскими шпиками, приставленными надзирать за каждым шагом мсье Анно. С этой неудачливой парочкой Малыш почти сроднился, даже угощал агентов вином в кафе «Мезон», находившемся рядом с домом, – ничего не поделаешь, у них такая работа… Ну, доложат они в управление о том, что Малыш почти три часа провел в банке «Монброн ле Пари», и что дальше? Беседа с мадам Жюстин шла о выгодном размещении ценных бумаг, попробуйте доказать обратное!

Разговор с господином Вулси и его очаровательной компаньонкой оставил двойственные чувства. Малыш не верил в магию и всякие мистические штучки, предпочитал быть рационалистом. Клад? Пусть даже клад Нибелунгов, как утверждал милорд? Это куда понятнее, золото можно потрогать руками, положить в сейф, переплавить, наконец! Золото – самая реальная вещь в мире, отрицать его существование бессмысленно. Вот, пожалуйста – мсье Анно машинально вытащил из жилетного кармашка свой талисман, первый заработанный наполеондор с профилем Луи Бонапарта, – золото твердое, тяжелое и, что совершенно точно, этот металл не обладает никакими «сверхъестественными» или «магнетическими» свойствами. А объяснять человеческую жадность и златолюбие «магией» бессмысленно.

Какие драконы, какие древние герои? Мсье, меня позвали сюда не для того, чтобы слушать сказки! Давайте вернемся в грубую действительность, не обремененную сомнительными чудесами!

Англичанин, похоже, обиделся, стал более сдержан и в дальнейшем придерживался только фактов. Да, мы нашли древние сокровища. История в монастыре? Увы, без жертв не обошлось. Что было похищено из обители? Вот эта папка со старинными документами и ничего больше. Рассказать подробнее о разговоре с аббатом? Извольте…

Предположения Малыша подтвердились: эта развеселая компания не оказалась в тюрьме или на кладбище по чистой случайности и благодаря невероятному, немыслимому везению! Такое случается раз в столетие. Вполне естественно, что власти Германии разозлились, – это надо же, утопить три полицейских катера! За милордом и его приятелями тянется солидный шлейф трупов, не меньше двух десятков, – а это очень серьезно! Надо быть аккуратнее, господа!

Впрочем, о властях пока можно забыть (выдачи преступников ведь никто не требует?), а вот сведения о конституционных демократах господина Либкнехта и Приорате, в котором якобы состоял аббат Клаузен, настораживали Малыша гораздо больше. Во-первых, революционеры: у этой публики широкие интернациональные связи, они не простят гибели сторонников и, вполне возможно, будут мстить. Действуют социалисты грубо и предсказуемо – стрельба, адские машины, взрывы: прежде всего они стремятся достичь громкого эффекта, поиграть на публику. Благодаря таковой предсказуемости, уберечь незадачливых концессионеров от опасности со стороны радикалов будет достаточно просто. Во-вторых – Сионский Приорат…

Малыш недовольно поморщился, большим пальцем откинул крышечку карманной пепельницы и затушил окурок папиросы – не любил сорить. Будучи прекрасно осведомленным о теневой жизни Парижа, Люк Анно знал, что это мистическое общество не выдумано, пускай и мало кому известно. Казалось бы, чего такого страшного в одной из сотен организаций, ищущих тайное знание? Даже президент Франции состоит в масонской ложе и этого не скрывает! Мода обязывает. Но если вспомнить о том, что Приорат ворочает миллиардами, покупает политиков и финансирует столь нелюбимых Малышом революционеров, станешь невольно сомневаться в невинности и безобидности эзотерических забав скучающих аристократов.

Реноме самого надежного человека Франции сыграло с Малышом недобрую шутку – вроде бы и деньги заплатили огромные, и дурных последствий давняя встреча с мсье Биелем из духовной академии Сен-Сюльпис не имела, но осадок остался неприятный, будто в навозе вывалялся. В конце концов, счастье не в деньгах, а в душевном спокойствии, которого Люк Анно был лишен уже целых пять лет. Нельзя браться за грязные дела – нельзя похищать и убивать детей, нельзя отбирать последнее у людей бедных, нельзя добиваться своих целей террором и бомбами, губящими невинных. При всех своих немалых грехах Малыш придерживался строгого кодекса чести, переступить через который было невозможно, – доброе имя стоит очень дорого.

Зимой 1907 года через знакомцев из парижского муниципалитета Малышу пришло интереснейшее предложение – на карточке рисовой бумаги значилось: «Задаток 2 млн. Понтуаз, ресторан „Мария-Антуанетта“, 2 февраля, 11 вечера». От этого с самого начала попахивало дешевой пьесой – почему надо тащиться в Понтуаз, разве мало в Париже ресторанов с отдельными кабинетами, где можно спокойно обговорить дело? Зачем сразу указывать сумму аванса, тем более, настолько неправдоподобную? И потом, разве нельзя встретиться днем?

Малыша заинтересовали не деньги (после третьего честно заработанного миллиона попросту перестаешь их считать), а фигура заказчика – выяснить, кто назначил свидание в Понтуазе было проще простого, Люка Анно на мякине не проведешь и театральными трюками не смутишь. Аббат Биель – директор семинарии, милейший старичок, не нищий, но и не богач. Вполне вероятно, что настоящим заказчиком выступает Римская курия, Ватикан по инерции предыдущих столетий еще пытается крутить интриги в Европе. Без особого, впрочем, успеха – времена другие.

Почему бы не выслушать его преподобие? А кроме того, если только задаток составляет целых два миллиона, какова же окончательная сумма контракта?

– …Десять миллионов, – уверенно ответил аббат Биель. Святой отец приехал на тайное рандеву в статском платье и (о Господи, что за идиотизм!) с накладными усами. – Мсье Анно, известно, что вы можете справиться с любым, самым невероятным и наисложнейшим делом.

– Почти с любым, – уточнил Малыш. – Я могу отказать, если желания заказчика входят в противоречия с некоторыми основополагающими ценностями. Например, я не убиваю детей.

– Что вы, что вы, – в ужасе замахал руками аббат. – Ни в коем случае, как вы могли подумать! Речь идет совсем о другом! Единственно, это потребует длительного времени – не меньше года…

– Год? – опешил Люк. – Все мои контракты обычно краткосрочны.

– Взгляните, – господин Биель сдвинул брови и выложил на стол бумаги, подшитые в журнал. Странная эмблема на обложке – три пчелки в геральдическом щите. – Что вы скажете об этом?

Малыш пробежался взглядом по отпечатанному на пишущей машинке тексту и понял: десять миллионов за такую работу это даже мало… Что, черт возьми, они задумали? Пункты вроде бы вполне привычные: контрабандная доставка груза оружия (почему именно в Боснию и Герцеговину?), перевод денег на такие-то счета, обналичивание, распределение по нижеследующим адресам. Подкупить господина N на условиях заказчика, если откажется – убить, смерть должна выглядеть, как несчастный случай. Поле деятельности обширнейшее: Франция, Балканы, Италия, Алжир… Масштаб потрясал.

– Ну, знаете ли, – Малыш аккуратно положил бумаги на стол. – Аббат, вы хотя бы представляете, каков объем текущих расходов?

– Вам предоставят открытый счет. На любую сумму. Повторяю – любую.

– Не боитесь, что я украду деньги и сбегу в Бразилию? – фыркнул Малыш.

– Никоим образом, мсье. Именно поэтому мы обратились к вам.

– Pardon, а ваш социальный статус князя Церкви и мое ремесло не входят в противоречие? Директор одной из крупнейших семинарий Франции, священник, облеченный доверием Папы Римского, просит помощи у заурядного бандита?

– Я не «князь Церкви», а всего лишь скромный аббат, это первое. Второе: слово «заурядный» к вам неприменимо. Незачем прибедняться, мсье Анно – вы мастер, а не грубый ремесленник!

– А если ничего не получится? Я раньше не сталкивался с настолько… гм… внушительным объемом работы. Придется вовлечь десятки, возможно, сотни людей!

– Оставите аванс себе и навсегда забудете об этом разговоре… Так вы согласны?

Малыш никогда не стремился к наполеоновскому размаху, ему хватало обычных контрактов, когда интересных, когда самых заурядных. Но попробовать свои силы в крупной операции, задействовать все нити и связи, в точности исполнить разработанный кем-то грандиозный план – ох, заманчиво! А самое главное, не выезжать при этом из Парижа и сидеть, подобно пауку в центре сети, улавливая малейшие колебания! Невероятно соблазнительный проект!

Тогда Люк Анно не понимал, чего именно добивается аббат Биель, встречи с которым стали ежемесячными. На первый взгляд казалось, что большинство акций почти не взаимосвязаны – громкое убийство военного атташе Республики в Марокко и перевод денег на счет патриотической итальянской газетенки «Ла лотта ди класс», выпускаемой социалистом Бенито Муссолини, выглядят как два отдельных события, но если вдуматься…

Малыш был очень умным человеком: понимание пришло уже летом 1907 года после нападения Франции на Марокко и расширения галльской колониальной империи за счет африканских территорий. Повод для оккупации подал Люк Анно, в глаза не видевший погибшего от рук нанятых зуавов атташе и считавший такового чистой абстракцией. Потом еще хуже: Балканская война, аннексия Австро-Венгрией Боснии, тысячи погибших… Малыш в самом буквальном смысле этих слов творил историю. Вернее, давал в руки других людей инструменты, которыми они и вырубали памятник своей эпохе: деньги и оружие. Открытый счет это позволял, а денег там хватало на всё.

Именно тогда аббат Биель, весьма довольный результатами деятельности Малыша, и проговорился о Сионском Приорате: организации, которая вскоре вернет Европе богоданное владычество Истинных Королей.

«Психопат» – таково было первое заключение Люка Анно. «Крайне опасный психопат, а вернее шайка психопатов!» – уточнил для себя Малыш после известия о вступлении Австро-венгерских войск в Сараево. Ничего себе, устроить за год целых две войны! Причем последняя взбудоражила весь Старый Свет: Балканы всегда были гнойным нарывом на теле материка – еще немного, и великие Империи сцепились бы в ужасающей бойне. Обошлось, но в следующий раз не обойдется, – это Малыш знал твердо.

Выполнив к осени 1908 года контракт с аббатом Биелем, Люк Анно через подставных лиц перевел пять миллионов франков в помощь раненым и детским приютам в Боснии и королевстве Сербия. Вторую половину оставил себе – любая работа, даже настолько грязная, должна быть вознаграждена. Впредь на письма директора семинарии Сен-Сюльпис Малыш отвечал нейтральным «благодарю, но у меня нет времени», а от подозрительных и анонимных предложений наподобие вчерашнего корректно отказывался – хлопотно, мол.

Если юный мсье де Монброн сотоварищи и впрямь вызвали гнев Приората, способного искусственно вызывать войны и за неделю тратить половину государственного бюджета Франции, помочь им будет очень и очень сложно. Если не сказать – невозможно…

Биель, Клаузен и остальные фанатики явно полагают себя непогрешимыми и всемогущими. В этом их слабость. На том и сыграем.

– Остановите возле кафе «Монсегюр», – приказал кучеру Малыш и машинально сунул в его левую ладонь несколько монеток, выуженных из кармана пиджака. – Да-да, здесь.

– Благодарю, мсье! – обрадованно прокричал возница в спину Люка Анно.

Тот не обернулся.

Щедрый человек, сразу видно: три кругляша по десять су и золотой наполеондор с остроносым ликом последнего императора всех французов…

* * *

– Готов выслушать любые предложения, – тихо сказал милорд, обведя взглядом собравшихся в гостиной концессионеров. Заседание устроили после ужина, по уважительной причине отсутствовал Робер: мсье Монброну стало лучше, за сутки горячку удалось снять, но мадам Жюстин категорически воспретила ему покидать спальную комнату и заперла рвавшееся на свободу чадо на ключ. – Если вы еще не догадались, положение кошмарное… После катастрофы на Восточном вокзале я не знаю, что и думать. У кого есть разумные предложения?

– От клада надо избавляться, – уверенно сказал доктор. – Немедленно.

– А толку-то? – уныло отозвался Тимоти. – Дракон проснулся, а как усыпить его обратно не знает даже Хаген.

Все повернулись к господину Реннеру, в данный момент пребывавшему в своей обычной ипостаси. Ойген неуверенно пожал плечами и ничего не ответил. Его «вторая половина» тоже предпочла промолчать.

– Мы имеем дело не с живым драконом, а с неким сгустком волшебства, – уверенно сказала Ева. – Будь Фафнир обыкновенным крылатым ящером с огнедышащей пастью, управиться с ним оказалось бы нетрудно. Если Зигфрид убил дракона обыкновенной заточенной железкой, то современные пушки превратили бы его в решето…

Джералд глянул неодобрительно – речь идет о серьезных вещах, а мадемуазель Чорваш шутить изволит! С проклятием Фафнира никакими пушками не совладаешь, тут даже Роял Флит со всеми его дредноутами и крейсерами не поможет.

…С прошлого вечера ящик с золотом Нибелунгов покоился в подвале английского посольства, а задержка с доставкой «дипломатического груза» была вызвана известными событиями на Гар де ль’Эс: пока разобрали завалы, пока отцепили и отправили на запасные пути уцелевшие вагоны, среди которых был и почтовый, пока рассеялась толпа зевак, окружившая полуразрушенный вокзал… Фафнир постарался от души: семьдесят шесть погибших, три сотни раненых, поезда не ходят до сих пор.

Жандармский префект сообщил в газеты, что машинист, его помощник и кочегар, скорее всего, были убиты непосредственно перед прибытием экспресса в Париж, по крайней мере, таковы первые выводы экспертов-медиков, которые исследовали найденные останки: на телах обнаружены повреждения, абсолютно нехарактерные для последствий взрыва. Какие конкретно – Джералд и все прочие не сомневались, благо успели изучить привычки Фафнира.

Катастрофа явилась дополнительным подтверждением того, что дракон начал активно действовать не только ночами и старательно искал все новые и новые жертвы. Кстати, нынешним утром в посольстве обнаружили мертвого ночного сторожа – в клочки его не порвали, но проводивший вскрытие анатом ближайшего морга с безмерным удивлением отметил странность: в жилах полностью отсутствовала кровь, а ран, даже самых крошечных, на теле не было. Грозил разразиться скандал: полиция сочла этот случай убийством и потребовала осмотреть здание британской миссии – кровавых пятен, впрочем, не нашли и следствие в первый же день зашло в тупик.

Ева и Хаген чувствовали присутствие дракона – бесплотная субстанция витала над городом подобно незримому облачку, источая сполохи ярости. Фафнир не являлся «злом» в классическом понимании этого теологического термина, он не имел никакого отношения к христианской мифологии – зло Люцифера воздействует на мир через поступки людей, сделавших сознательный выбор в пользу греха, а Проклятие Фафнира было воплощением первородного хаоса и врагом любой упорядоченности. Стихией разрушения. Так, по крайней мере, объяснил Хаген.

– Теоретически, любое проклятие можно снять, – сказал грустный доктор Шпилер. – Вспомним легенды: проклятие, как направленная на определенного человека или нескольких людей злая сила, исчезает само собой после исполнения. В нашем случае – после гибели всех участников истории с кладом Нибелунгов: Зигфрида, бургундских королей и их сестры.

– Из этого надо сделать вывод, что единственный путь к избавлению от Фафнира – общее героическое самоубийство? – хмыкнул Тимоти. – Если, конечно, придерживаться сомнительной версии о том, что история повторяется. Зигфрид – мистер Роу – уже мертв, причем погиб именно так, как было описано в «Песне», в живых пока остались три короля, Хаген, а теперь еще к нашему обществу присоединилась Кримхильда… Только герр доктор в это построение не вписывается!

Спорить с данным утверждением было невозможно: череда подозрительных случайностей, во многом соответствующих сюжету окаянной «Песни», наводила на самые печальные размышления. Если так будет продолжаться и дальше, господам концессионерам грозит преждевременная гибель во цвете лет – Фафнир никого не пощадит! Впрочем, имелись и существенные расхождения с первоисточником: отсутствовала женщина, долженствующая сыграть роль исландской королевы Брунгильды, короля Этцеля в обозримом радиусе тоже не наблюдалось, а Евангелина-Кримхильда замуж пока не собиралась, – а ведь именно свадьба Кримхильды спровоцировала последнюю битву, в которой полегли все герои легенды…

Кстати, о мадемуазель Чорваш. Неожиданное и весьма бурное появление в маленьком обществе обладателей тайны Фафнира нового участника (точнее, прекрасной участницы) вызвало у концессионеров вполне понятный шок. Можно сколько угодно рассуждать об эманципации, равных правах женщин и мужчин, современных нравах и тому подобном, но… Ева настолько уверенно приняла на себя командование после ночной стычки под Страсбургом, что даже весьма скептически настроенный мистер О’Донован, вдоволь насмотревшийся на бешеных американских суфражисток и воспринимавший их с юмором, мигом заткнулся и понял: эта решительная девица на многое способна, газеты не врали.

…Дилижанс бросили на окраине Фальсбурга, к станции отправились вдоль железнодорожных путей пешком – идти через городок было опасно, любой бдительный шуцман мог заинтересоваться, что это за сомнительные типы шляются по улицам в столь поздний час, когда почтенные бюргеры видят десятый сон? Тем более что один из этих типов ранен (полубессознательного Монброна тащил на себе Ойген)!

Злополучным кладоискателям снова повезло: их не заметили ни обходчики, ни полицейский, прохаживавшийся по платформе – в ожидании поезда компания укрылась в тени одного из пакгаузов. Состав пришел через двадцать минут, остановился на запасном пути, Ева вместе с Тимоти сбили пломбу с дверей одного из вагонов, выяснили, что он наполовину загружен мануфактурой и на рулонах ткани можно вполне удобно устроиться, после чего приступили к абордажу.

Прогрохотал мимо цюрихский экспресс, свистнул паровоз и через двадцать минут поезд пересек мост через Саар, оказавшись на территории Франции. Как и утверждала Ева, на границе товарный состав не досматривался.

Немедленно возник спор: стоит ли высадиться в Нанси или Шалон-сюр-Марн и немедля отправить Робера в больницу – доктор Шпилер оказал ему необходимую помощь, в его саквояжике нашлись бинт, шприцы и ампулы с морфием, но с огнестрельными ранами лучше не шутить, тем более что кровотечение удалось остановить с трудом и рана могла в любой момент открыться. Большинством голосов решили ждать до Парижа – всего-то пятьсот с небольшим километров!

Одна беда: концессионеры не учли, что, в отличие от привычных пассажирских поездов, товарные составы частенько задерживаются на узловых станциях, где могут простоять несколько часов. Так и вышло, путешествие растянулось едва ли не на сутки, но, к счастью, состояние Робера не вызывало опасений, а на длительных остановках выбиравшийся из вагона Тимоти бегал за оранжадом и пирогами, рискуя отстать.

Времени как для отдыха, так и для разговоров хватало с избытком и Евангелина сочла необходимым задать два самых важных вопроса: что, собственно, происходит и кем является человек, которого вы называете то Хагеном, то Ойгеном? Третий вопрос автоматически родился после очередного «превращения» Ойгена в самого себя, случившегося у всех на глазах еще до отправления поезда из Фальсбурга, – на Джералда и остальных эта метаморфоза впечатления не произвела, зато Евангелина на некоторое время лишилась дара речи, увидев действие настоящего «волшебства».

Взаимные объяснения ясности не добавили, скорее еще больше запутали, как Еву, так и милорда – остальные в разговор не вмешивались, Тимоти устроился возле отодвинутой на четверть двери выгона и любовался ночными пейзажами, Курт Шпилер пытался задремать, а Робер видел красивые сны, навеянные инъекцией морфия. Ойген просто сидел рядом с милордом и молчал, отдав Джералду все права на рассказ о недавних событиях.

Евангелина в свою очередь озадачила лорда Вулси небылицами о «волшебстве» – он еще мог поверить в месмерические явления и гипноз, но «исполнение желаний» или способность на несколько минут стать «невидимой», это, согласитесь, чересчур. Тем не менее Ева сразу поняла необычность Ойгена и подробно описала свои ощущения во время первой мимолетной встречи и необъяснимые происшествия на страсбургской дороге, начиная от направленной «волны» энергии, и заканчивая обменом мыслями.

– Она немножко похожа на Хагена, – добавил тут австрияк, за последнее время вполне освоившийся со своим alter ego и переставший бояться явившегося из далекого прошлого мажордома Бургундского двора. – Он сказал, что госпожа Евангелина выглядит так же, как Кримхильда, и на ней лежит божественная печать. Печать тех, старых богов.

– Ну и ну, – охнула Ева. – Мало мне проклятия далекого пращура!

– Какого проклятия? – насторожился Джералд, ставший относиться к данному слову со всей серьезностью.

– Слышали о князе Владе Цепеше из Трансильвании? Так вот, это мой прапрапрадедушка по материнской линии.

У милорда вытянулось лицо и округлились глаза. Евангелина расхохоталась так, что доктор Шпилер проснулся и недовольно проворчал что-то на немецком.

– Кровь предков иногда играет с нами любопытные шутки, – сказала Ева, отсмеявшись. – Ради Бога не беспокойтесь, я не вампир, да и князь Цепеш тоже не являлся вампиром. Да, это был отважный воин и невероятно жестокий человек, настоящий монстр, но в те времена жестокость была оправдана – шла бесконечная война с османами, иначе власть было не удержать. Между прочим, именно из-за того, что Цепеш сажал своих противников на кол, появилась легенда о том, что упыря можно убить, вонзив кол в сердце. Все это чепуха и глупые сказки – если бы вампиры существовали, я бы знала. Так вот: все потомки князя владели необычными способностями. Моя мать предсказала свою раннюю смерть с точностью до часа, хотя была здоровым человеком и могла прожить до глубокой старости. Она умерла от дифтерита, во время эпидемии 1903 года.

– Я очень сожалею, – буркнул милорд.

– Бабушка, Маргерита Брезой-Цепеш, тоже была хорошей предсказательницей, – продолжила Ева. – Прадед воевал в армии Бонапарта, начиная с египетского похода и заканчивая битвой при Ватерлоо, дослужился до бригадного генерала, участвовал в сорока трех сражениях. Он ни разу не был ранен и объяснял это колдовским заговором. Я склонна прадеду верить.

– По-моему, это вовсе не проклятие, а весьма полезные качества, – сказал в ответ Джералд. – Как вы говорите – «волшебство»?

– Нет, сударь, речь идет как раз о проклятии, – возразила Евангелина. – О проклятии одиночества и осознания того, что ты не такой, как остальные люди. Проклятии бесконечного поиска себе подобных и проклятии неразрешимой загадки. По-моему, вы должны хорошо меня понимать – загадка клада Нибелунгов к этому располагает. Я ношу тайну в себе и, в отличие от вас, не в состоянии добровольно отказаться от нее – мой «клад» в Рейн не выбросишь…

– И многих вы нашли?

– Троих, включая господина Реннера. Первым был нищий дервиш в Индии, я увидела его на улице Бомбея – он не понимал ни по-английски, ни по-французски. Второй – русский граф Барков, мы встречались в Вене на юбилее эрцгерцога.

– Что же граф? Он понял, что столкнулся с… родственной душой.

– Разумеется. Мы поговорили, выяснили, что ровным счетом ничего о себе не знаем и теперь обмениваемся вежливыми письмами.

– Звучит обнадеживающе… Если верить древнегерманской теории фатума, никто не может противостоять судьбе – провидению было угодно, чтобы наша встреча состоялась, и вот мы здесь.

– Только вместо королевского дворца Вормса – пыльный товарный вагон, – съязвила Ева. – Давайте вернемся к вашей истории. Ойген, почему ты мне помог? Когда сломалось авто, вы проезжали мимо, спустя минуту пришла «волна». Я почувствовала, что она намеренно направлена на меня. Это ведь не было случайностью?

– Не было, – кивнул Ойген. – Хаген отдал своей силы, он знал, что спасти наши жизни можете только вы…

– Постой-ка, – вскинулся милорд. – Это значит, что Хаген из Тронье может влиять на судьбу? Воздействовать на обстоятельства, изменять их по своему усмотрению? По собственной воле?

– Наверное, так, – помявшись, сказал Ойген. – Я еще не разобрался до конца.

– Влиять на судьбу? – переспросила Ева. – Нет-нет, речь идет об использовании человеческой свободы воли по ее прямому назначению: если обстоятельства сильнее тебя, значит, предопределение можно обмануть, это единственный путь к победе!

– Опять метафизика, – расстроился Джералд. – Эдак мы окончательно запутаемся! Евангелина, вы же современная образованная девушка, всему происшедшему с нами должно быть рациональное объяснение! Без ссылок на фатум и прочие сомнительные с точки зрения логики выкладки!

– По-моему, это вы первым начали рассуждать о велениях судьбы! – с усмешкой парировала Ева. – Хотите рациональности? Пожалуйста: нельзя будить демонов прошлого. Чем вам мешал дракон? Фафнир мирно спал полторы тысячи лет, но тут примчались возжаждавшие сомнительной славы первооткрывателей богатые бездельники и повторили ошибку, от которой предостерегала «Песня о Нибелунгах»: забрали у дракона его сокровища. Теперь будьте добры уверовать: волшебство, драконы и жуткие проклятия языческой эпохи не исчезли. Они всего лишь дремлют в забытых всеми укрытиях, в пирамидах Египта и Читсен-Итца, в заброшенных храмах Индии, в степных курганах России и полых холмах Ирландии. Вы, милорд, осмелились вторгнуться в сферу, о которой человек ХХ века не имеет и малейшего представления! Я не говорю о том, что наши языческие предки, отлично осведомленные о возможностях бесплотных или воплощенных в материальные тела духов, должны были сто раз подумать перед тем, как войти в соприкосновение с миром незримым!

– Зигфрид разве думал? – невесело улыбнулся Джералд.

– Спросите у Хагена, – с едкой иронией бросила Евангелина. – Он точно знает мотивы. Между прочим, светает, я хотела бы час-другой отдохнуть.

– Я и мистер Тимоти посторожим, – сказал Ойген. – Но мне кажется, что сейчас опасность нам не грозит.

– Одного мы не предусмотрели: запастись провизией. Пить хочется, – вздохнула Ева. – Ничего, переживем.

– Если поезд остановится в Нанси, я сбегаю на вокзал, – Тим, оказывается, следил за беседой. – Джерри, деньги у тебя? Дай мне сотню франков!

* * *

Вечернее заседание концессии в доме Монбронов закончилось ничем. Евангелина, склонная называть вещи своими именами и не прикрываться условностями этикета, высказалась прямо – мы, господа, сейчас напоминаем учредителей похоронного бюро, собравшихся обсудить коммерческий план на ближайшее время. Рано себя хоронить, джентльмены! В конце концов, мсье Анно обещал, что все обойдется…

– Не переоценивайте возможности этого господина, – проворчал Джералд, не питавший добрых чувств к представителям уголовного мира. – Мадам Жюстин уверяет, будто Анно незаменим в ситуациях исключительных, однако… Выглядит он как-то несерьезно. Котелок этот дурацкий!

– Твой прежний цилиндр смотрелся еще хуже, – не удержался Тимоти. – И потом, как, по-твоему, обязан выглядеть настоящий гангстер? Волчья пасть, повязка на глазу, ятаган на поясе и бутылка яда под мышкой? Он предложил вполне разумный план. Кстати, десять вечера, скоро должны прийти его посланцы…

Двое поздних гостей и впрямь пожаловали через несколько минут и выглядели в точности так, как описал Малыш: пожилой мсье с седой эспаньолкой и тощий черноволосый парень с обитой тонкой кожей вместительной коробкой на ремне.

– Куда пройти? – даже не поздоровавшись, осведомился седой. – Нам потребуется хорошо освещенная комната и стол.

По рекомендации экономки обосновались в музыкальной гостиной – там было целых три электрических люстры. По настоятельной просьбе друзей мсье Анно шторы были плотно задернуты, после чего началось священнодействие – из ящика были извлечены фотографический аппарат, низенький замысловатый штатив и упакованные в фольгу чувствительные пластины. Готовое к работе сооружение установили на венецианском изразцовом столике, после чего старикан взглянул на Джералда:

– Где бумаги?

Процедура фотокопирования документов аббата Теодора заняла сорок минут, затем молчаливые господа быстро собрались, сообщили, что отпечатанные карточки и оригиналы пластинок доставят завтра рано утром, а также забрали черную папку с тремя тиснеными пчелками – ее следовало передать Люку Анно, а уж он найдет способ распорядиться манускриптами.

С тем концессионеры распределили ночные дежурства (первым на стражу встал Ойген) и разошлись по комнатам, почти уверенные в собственной безопасности, – здание охраняли как полиция, так и сподвижники Малыша. Последние были куда надежнее: в отличие от жандармов, их невозможно было подкупить, каждый знал, что измена повлечет за собой роковые последствия. За предательство Малыш карал беспощадно и с неимоверной жестокостью, потрясавшей даже самых закоренелых негодяев и каторжников: как следствие, дисциплина в его организации поддерживалась идеальная.

В крупных столичных городах жизнь ночами не замирает, она всего лишь становится другой, более увлекательной, рискованной и таинственной. Веселый Париж не исключение, а образец – богачи проводят время в лучших ресторациях и модных салонах, гремит музыка в «Красной мельнице», катят по широким бульварам автомобили, над берегами Сены мерцает розовато-белое электрическое зарево. Тихо лишь в окраинных районах – к примеру, в Версале…

Никому не заметная возня вокруг нескольких главных исторических достопримечательностей Парижа и окрестностей – Лувра, дворца Фонтенбло, уже упомянутого Версаля и музея Рамбуйе – возникла еще минувшим днем. Малышу пришлось задействовать все имеющиеся в распоряжении силы и затратить на организацию предстоящей авантюры почти десять часов. Невероятная спешка могла погубить весь замысел, однако солидный опыт Люка Анно перевесил возможные риски и шестеренки отлаженного механизма (предварительно смазанного большими деньгами) неостановимо завертелись.

Солидные люди встречались с другими людьми, попроще, быстро договаривались, передавали из рук в руки конверты с ассигнациями или кошельки с золотом, обещали простить долг или незамысловато угрожали; экипажи с получившими наистрожайшие инструкции непосредственными исполнителями после заката выехали из темных дворов в нескольких предместьях Парижа, от Монтрёя до Сен-Женевьев и Шампиньи, ну а вскоре после полуночи началась тихая и аккуратная работа.

Малыш, без всякого труда ушедший от наблюдения, обосновался в квартире на улице Монгольфьер, в полуквартале от городского управления полиции – как гласит старинная истина, темнее всего под лампой. В этом удобном логове имелось целых пять выходов (на крышу, во двор, на две соседние улицы, плюс тайная лестница в тоннель метро), сюда провели три телефонных линии и телеграф, входная дверь из парадной была обшита листовой сталью, а оружейному арсеналу могла бы позавидовать гвардия президента Республики. Впрочем, мсье Анно недолюбливал огнестрельное оружие – своими собственными руками Малыш не убил ни одного человека, если не считать порезанного ножом пьяного матроса в припортовом кабаке Гавра двадцать семь лет назад. Люку тогда исполнилось пятнадцать…

Незадолго до четырех ночи пришло первое и самое важное сообщение – шум поднят, жандармы стягиваются к Лувру, груз доставлен по назначению. Затем последовало еще семь телефонных звонков с подтверждениями успеха. На рассвете, когда город начал просыпаться, а великосветские кутилы разъезжались из ресторанов и кабаре по домам, Малыш с удовольствием выкурил очередную папиросу, набросил клетчатый макинтош, утвердил на голове черный котелок, который так возмутил лорда Вулси, запер квартиру и, спустившись по парадной лестнице, вышел на улицу.

– Домой, – сказал Люк Анно кучеру, с позднего вечера дожидавшемуся «короля». Экипажем правил старший сын Малыша, только наследнику можно было доверить секрет дома на улице Монгольфьер. – Шесть утра, можно будет часа три поспать…

Экипаж двинулся в сторону Рю де Тюрбиго. Малыш привычным движением отправил скромные карманные часы в карман жилета и вдруг замер. «Счастливого» наполеондора на месте не оказалось. И, судя по всему, потерялась монета еще вчера – как можно было такое не заметить!..

* * *

– Благодаря новой сенсации статьи о похищении мадемуазель Чорваш благополучно переместились на третьи полосы, – заключил Джералд, пролистывая за завтраком пухлую «Ля Паризьен». – Кстати, Ева, почему бы вам не связаться с безутешным отцом? Он беспокоится о вашей судьбе!

– Я вчера попросила мсье Анно отправить телеграмму.

– Что же, прямым текстом? – поразился Тимоти. – С ума сошли? Вас ищет полиция всей Европы, они обязательно начнут копать, кто, как и откуда послал сообщение в адрес господина Чорваша!

– Не надо считать меня круглой дурой, – жестко сказала Ева. – Членами правлений крупных банков и предприятий для срочной телеграфной связи используются шифры, о которых знает весьма ограниченный круг. Спросите у мадам де Монброн, она наверняка знает… В Будапешт на имя отца должна прийти самая невинная депеша о положении на текстильном рынке Голландии, а использовав шифр, он моментально поймет, что со мной все благополучно и я вне опасности. Обычная практика, разве в Америке по-другому?

О’Донован только вздохнул – знатно его отшили! Эта девица неплохо разбирается в тонкостях бизнеса!

– «Дерзкое ограбление Луврского музея» – продолжил изучение заголовков милорд. – «Полиция в растерянности». Знаете, что украли? «Джоконду» авторства Леонардо да Винчи и два полотна Караваджо[23]. Страховая стоимость картин оценивается в пять миллиардов франков.

– Ого! – воскликнул доктор Шпилер. – Вот это размах! Достойно уважения.

– Грандиозный скандал, – улыбаясь, согласился Джералд. – Бесследно пропали двое охранников, подчиненных дирекции музея, и один из жандармов префектуры, дежуривший ночью у входа для работников музея со стороны крыла «Денон», не исключается их соучастие. Свидетели отсутствуют. Каково, а?!

– Новостей о других ограблениях нет? – немедленно отреагировала Евангелина, бывшая в курсе дела. – Или только Лувр?

– Ни единой заметки, – покачал головой Джералд, внимательно изучив первые страницы газеты. – Никаких сомнений, всю эту неделю пресса будет обсуждать только невероятную кражу из Лувра – о нас прочно забудут.

– Не мы в этом спектакле играем главные роли, – напомнила Ева. – Однако меня пока более чем устраивает позиция безликого статиста. Не люблю громких слов, но мсье Анно – гений.

– Расскажите, хватит недоговорок! – взмолился доктор. – Что за таинственность? В конце концов, я, Тимоти и Ойген являемся полноправными членами концессии! Робер пока может оставаться в счастливом неведении, чем меньше он знает, тем лучше – юноша излишне впечатлителен!

Джералд в общих чертах обрисовал коллегам изумительный план Малыша еще вчера, однако предпочел подождать с подробными объяснениями до исполнения первой части замысла. Люк Анно предупредил: все узнаете из газет – будь то провал или громкая победа.

Гениальность протеже мадам Монброн проявлялась в умении мгновенно оценить возможности противоборствующих сил и принять решение, наиболее соответствующее интересам заказчика. В случае с обладателями проклятого клада кратчайший путь, если не к победе, то к паритету с опасным противником (а Малыш расценивал Приорат как очень серьезного врага), должен быть проложен не силой, а хитростью и феерической наглостью – наглостью, которой никто не может ждать от таких дилетантов, как Джералд Вулси и компания! Ну и фактор неожиданности, разумеется…

– Аббат Клаузен претендует на сокровища, верно? – безмятежно-уверенным голосом вопрошал Люк Анно. Милорд попытался было дополнить, что уродливого священника интересовал не столько клад, сколько заключенное в нем Проклятие Фафнира, но Малыш сразу понял, что разговор сейчас вернется в прежнее неконструктивное русло и поднял руки ладонями вперед в предостерегающем жесте: – Опустим мистическую составляющую, она не входит в сферу моих интересов. Аббату нужно золото Нибелунгов, так?

– Так, – кивнул Джералд. – Точнее, какая-то конкретная вещь, в которой содержится сила Фафнира.

– О Господи… – Малыш поднял очи горе, но от ненужной язвительности удержался. – Вы можете достаточно подробно описать, какие вещи и предметы находятся в ящике, который вы вывезли из Германии?

– Конечно! Помню наперечет, разве что количество монет не смогу точно указать!

– А какие именно монеты – тоже помните?

– Я слышал от мистера Роу названия… Византийские безанты, солиды императора Феодосия, персидские деньги, некоторые из Индии. Все выпущены до шестого века по Рождеству.

– Отлично! – восхитился Малыш. – Замечательная нумизматическая коллекция. Только золото или было серебро?

– Очень немного.

– Дальше? Оружие, доспехи, украшения?

– Зачем это вам, мсье?

– Узнаете! – Люк Анно повернулся к мадам Жюстин. – В доме есть каталоги музеев и частных собраний древностей?

– Н-нет, я этим не интересуюсь, – слегка растерянно сказала госпожа де Монброн.

– Скверно, – нахмурился бодрый толстячок, без разрешения подошел к бюро, взял бумагу, перо и быстро набросал на листке несколько уверенных строчек. – Отправьте служанку в книжный магазин Д‘Ансени, это рядом. Там должны быть нужные издания, пусть она покажет бумагу книгопродавцу, хозяин разберется.

Незамедлительно появившаяся Ванесса исчезла вместе с листочком и несколькими крупными купюрами, выданными на покупки мадам, – расходы, как обычно, за счет человека, предложившего контракт.

– Не нужно сердить влиятельных людей, а особенно людей, помешанных на некоей сверхценной идее, – наставительно сказал Малыш Джералду, погрозив коротким и пухленьким указательным пальцем. – Я имею в виду Сионский Приорат, милостивый государь. Вы лишили их клада и укра… гм… одолжили некие документы, верно? Давайте вернем и то, и другое! Вкупе с вашим извинительным письмом.

– Исключено, – милорд выпрямился и сверкнул глазами. – Золото Нибелунгов теперь принадлежит нам! И мы несем ответственность за пробуждение Проклятия!

– Проклятие-шмаклятие, – невежливо проворчал мсье Анно, едва не сплюнув на персидский ковер, украшавший рабочий кабинет Жюстин. – Да ради бога, оставьте настоящий клад себе и делайте с ним все, что захотите! Подсуньте Сионскому Приорату фальшивку и дело с концом! С манускриптами сложнее – если вы не хотите с ними расставаться, покаяние не будет выглядеть искренним и не позволит выиграть время. Нужно сделать копии!

– Как? Перепись документов займет в лучшем случае две недели!

– Один мой знакомец, весьма многим мне обязанный, является владельцем фотографический мастерской, – развел руками Малыш. – Идеальные копии, которые, вдобавок, можно размножить. Я могу прислать фотографа ближе к вечеру.

– А это выход, – оживилась Ева. – К чему нам оригиналы? Джералд, вы ведь хотели прочитать текст рукописей, а не стать их владельцем? Правильно?

– Хорошо пусть так, – сдался лорд Вулси. – И все равно я не понимаю…

– Чего же тут непонятного? – сказал мсье Анно, замечая, что англичанин не успевает следить за ходом его мыслей. – Троянский конь. Обманка. Мы быстро собираем надлежащее количество старинных драгоценностей, упаковываем, и под видом клада Нибелунгов отправляем Приорату вместе с вполне настоящими бумагами и искренним выражением сожалений о возникших недоразумениях. Пока они выяснят что к чему, вы окажетесь в САСШ и организуете крепкую оборону. Я могу дать адреса нескольких коллег в Нью-Йорке и Бостоне, они помогут.

– Невозможно! – воскликнул Джералд. – План красивый, но абсолютно невероятный!

– Это почему же? – лукаво прищурился Малыш.

– Где за несколько дней вы найдете двести с лишним килограммов древнего золота, камней и украшений?

– Вы представляете, сколько в Париже музеев?

– Кражу немедленно обнаружат, это станет достоянием газетчиков, тогда – пиши пропало!

– Громкую кражу с витрины – да, обнаружат, а кражу из запасников, где пылится неисчислимое множество старинных ценностей? Из тех самых запасников, которые проверяются раз в год, и то не слишком внимательно? А чтобы отвлечь внимание публики действительно придется украсть что-нибудь «с витрины» – что-нибудь очень ценное, но не имеющее отношения к вашему кладу.

– Вы действительно сможете это устроить? – более чем серьезно спросила Ева. Она использовала «волшебство», иногда позволявшее различить, говорит человек правду или лжет, – от подаренной Хагеном «волны» еще оставался небольшой запас ярко-оранжевой энергии. Мсье Анно не обманывал, вовсе наоборот – он был полностью уверен в своих словах.

– Все в наших руках, – хмыкнул Малыш. – Трудно, конечно, но не в первый раз…

– Я готов заплатить, – проявил понимание Джералд.

– Оставьте, контракт я заключил с мадам де Монброн, услуги уже оплачены. А вот накладные расходы вам следовало бы разделить на двоих. Поскольку они будут превышать сумму моего гонорара… – мсье Анно сделал секундную паузу, подсчитывая, – примерно в шесть-семь раз.

Жюстин поджала губы, сердясь более на лорда Вулси, втянувшего ее сына в безумную аферу, чем на грядущие крупные расходы. Свободные деньги (и очень большие) у мадам имелись.

– Когда вы собираетесь отправиться за океан? – вернулся к делу Малыш. – Я бы посоветовал плыть ближайшим пароходом.

– Вечером, десятого апреля, из Шербура, – оживилась внимательно слушавшая беседу Жюстин. – Корабль прибудет в Нью-Йорк уже пятнадцатого числа вечером. Джералд, я устроила билеты на трансатлантический рейс, как вы и просили. Свободны каюты первого класса на «Титанике», телеграмма с подтверждением от компании «Уайт Стар» пришла всего полтора часа назад, я забыла сказать… Робер, конечно же, останется дома.

Глава одиннадцатая

«ИЗ ЛИВЕРПУЛЬСКОЙ ГАВАНИ

ВСЕГДА ПО ЧЕТВЕРГАМ…»

Французская республика,

Шербур – борт «Титаника»

8-10 апреля 1912 года

Робер де Монброн оставаться дома не желал категорически.

Как всякий избалованный ребенок, он всеми силами пытался избавиться от родительской опеки, совершенно не понимая при этом, что мадам Жюстин желает ему добра, что она старше, опытнее, искушеннее и благоразумнее. Больше того, без опеки матери (по крайней мере до женитьбы – точно) Робер являлся человеком недееспособным – исчезни вдруг твердая и уверенная в себе хозяйка дома, на которую всегда можно спихнуть внезапно возникшие проблемы и отдать ей право принятия решений, Монброн-младший оказался бы не у дел. Ему всегда требовался человек, на которого можно положиться, человек, который защитит или поможет.

В концессии дела обстояли так же: командовал Джерри, Тимоти был одновременно защитником и слегка грубоватой нянькой, покойный мистер Роу – строгим воспитателем. А Робер являлся исполнителем – безоговорочно преданным, вдумчивым, очень въедливым и дотошным, но все-таки исполнителем. Он с восторгом воспринял идею найти клад Нибелунгов, очень многое сделал для ее реализации, но если бы Монброну выпала тяжкая доля руководителя концессии, доморощенные археологи не смогли бы даже пересечь границы Германского кайзеррейха, не то, что приблизиться к Вормсу и сокровищам Фафнира. Робер не умел быть ответственным перед собой, всегда надеясь, что кто-нибудь – мама, друзья или счастливые обстоятельства – придет на помощь!

Неприятные приключения в Германии заставили Монброна отчасти пересмотреть некоторые привычки – оказавшись в тюрьме Вормса, он в кои-то веки повел себя более чем достойно и чуточку поверил в себя. Той жуткой ночью, на дороге из Страсбурга на Саар, Монброн перепугался насмерть, поняв, что именно сейчас его никто не защит – все в равном положении. И, разумеется, первым схватил пулю. Было очень больно, оценить эти страдания способен только человек, который был ранен из огнестрельного оружия!

Все последующее Робер воспринимал через туман морфия – доктор Шпилер не жалел этого драгоценного снадобья не только из желания облегчить страдания мсье де Монброна, но и пытаясь оградить всех прочих от беспрестанного хныканья самого юного и чувствительного члена шайки невезучих кладоискателей: Робер, с детства отличавшийся большими талантами, был на полтора года младше лорда Вулси и Тимоти (это не помешало ему поступить в колледж наравне со всеми), и сейчас более молодой возраст сказывался. Просыпаясь, наследник банкирского дома осознавал, что находится в железнодорожном вагоне, что болит предплечье и начинается жар, но послушно жевал поданные Тимоти теплые пироги с ветчиной и сыром, запивал пахнувшей апельсином водой из бутылочки и снова проваливался в сон – кошмарный сон, главенствовала в котором морда чудовищного зубастого ящера.

От наркотического морока Робер очнулся дома, в свой постели. Рукой не пошевелить – наложена лангета. Два знакомых голоса – доктор Лаваль и доктор Шпилер, эскулапы, похоже ссорятся:

– Коллега, вы с ума сошли! – сердился мсье Лаваль. – Сколько инъекций вы сделали? Да, я понимаю, обстоятельства, но все-таки…

Курт Шпилер оправдывался, говоря с кошмарным акцентом, присущим только бошам. Итальянцев или уроженцев Российской империи по выговору почти не отличишь, для русских французский язык второй родной – Робер ездил в Санкт-Петербург и мог с чистым сердцем это подтвердить, – но чертовы германцы коверкают благородную речь невозможно…

Окончательное пробуждение состоялось днем 4 апреля, причем назвать его «благополучным» язык не поворачивался. Сиделкой оказалась домоправительница, мадам Борж, в арсенале которой были утоливший жажду теплый глинтвейн, масса пилюль, которые следовало незамедлительно принять, и крепкий бульон с гренками. Голова болела нестерпимо, иногда бросало в пот, здоровая правая рука вздрагивала, под повязкой на левой саднило. Отвратительно!

Пообвыкнувшись и уяснив, что реальный мир никуда не исчез, Робер начал вспоминать, что произошло, и к вечеру достиг больших успехов – этому способствовали обильное питье и, конечно, доставляемые с кухни легкие блюда: у Монброна проснулся невероятный аппетит. Предписания мсье Лаваля тому не препятствовали – если больной хочет есть, значит, он выздоравливает.

Навестила маман – целых два раза. Обнадежила: лорд Вулси и все остальные тоже здесь, тебе прислали букет – Ванесса поставила на столике возле постели корзиночку с голубыми фиалками и Робер сразу понял, что мама обманывает – это ее любимые цветы! После чего устроил маленький скандал, смысл которого сводился к одному: я хочу видеть друзей и немедленно!

Вместо Джералда объявился доктор Лаваль – с обязательной перевязкой, прививками Пастера и (только не это!) очищающей клизмой. Пытки Робер перенес стойко, а затем вновь незаметно уснул, хотя и чувствовал себя неплохо. Проснулся ночью, обнаружил, что дверь спальной заперта, уныло скушал оставленные на столике желе с телячьим мясом, воздушные пшеничные булочки и три миндальных пирожных, запил остывшим зеленым чаем и улегся спать – сон лучший целитель…

Так продолжалось еще четверо суток. Бунт был поднят восьмого апреля вечером, после отъезда милорда и компании – впервые в жизни Робер посмел восстать против решения мадам Жюстин. И, как выяснилось позднее, не проиграл.

* * *

– Я лишу вас наследства! Завещание будет немедленно переписано!

– Плевать!

– Вы… Вы ужасны!

Отлично, мама перешла на «вы». Значит, она раздражена до крайности. Не расплачется, это точно – мадам де Монброн плакать не умеет.

– Я совершеннолетний! – выдал уничтожительный залп Робер.

– Великолепно, зарабатывайте на жизнь самостоятельно, мсье! От меня вы не получите ни су!

– Если это слово банкира, я склонен ему поверить.

Жюстин осеклась. Неужели мальчик начал превращаться в мужчину? Робер никогда так не разговаривал с матерью. И это не истерика, он спокоен и сосредоточен, говорит без надрыва. Мадам, однако, сдаваться не собиралась:

– Вам будет выплачена тысяча франков наличными, стартовый капитал для открытия своего дела. Получите немедленно в отделении банка на первом этаже. Я распоряжусь немедленно.

– Благодарю, мама.

– Теперь я вам не ма…

Жюстин подавилась воздухом на вдохе. И впервые за много лет почувствовала, как на глаза набежали слезы. Робер ошибся.

Так, надо держать себя в руках! Сохранить лицо.

– Робер?

– Что вам угодно, мадам? – нерешительный мямля аккуратно укладывал в чемодан вещи, ловко орудуя одной рукой, левая по-прежнему была на перевязи.

– Робер, чековую книжку ты получишь в нашем отделении в Нью-Йорке. Кредит… Ну допустим, сто тысяч долларов САСШ. Пожалуйста, не трать на излишества.

– Не буду, – огрызнулся Робер.

– Я… я…

– Мама, пожалуйста, не надо.

– Хорошо, – Жюстин справилась с собой. – Ты уверен…

– Да, мама, уверен.

– У тебя нет билета. Тебя не пустят на корабль.

– Джерри обязательно что-нибудь придумает.

– Может быть, вам потребуется большая сумма наличными?

– Мама, пожалуйста, не беспокойся. Все продумано.

Ничего не было продумано. Ничего. По крайней мере, со стороны Робера де Монброна. Ничего, кроме синего паспорта Французской республики – и тот восстановила мадам Жюстин, пользуясь связями в мэрии Парижа.

– Теперь я могу отправиться на вокзал? – Робер настороженно посмотрел на мать, ожидая обязательной атаки и готовый сопротивляться.

– Конечно. Тебе придется взять извозчика, я не приказывала заложить наш экипаж…

– Я пришлю телеграмму из Нью-Йорка.

– Я буду ждать.

Дверь закрылась. Мадам де Монброн еще минуту посидела в кресле, затем встала, прошла в свой кабинет и заставила себя взяться за бумаги. «Досточтимый Мсье, апреля четырнадцатого сего…»

Робер спустился по лестнице в помещение банка, взял в окошечке «для особых клиентов» пачку ассигнаций по десять франков, одну разменял на мелочь, потом вышел на улицу Тампль, и неожиданно для самого себя довольно умело свистнул в два пальца, как показывал Тимоти. Подъехал экипаж.

– Куда вам, сударь?

– К поезду на Шербур. Успеете за десять минут – двойное вознаграждение.

К великому удивлению мсье де Монброна, в поезде оказались свободны несколько дорогих купе и билет был куплен без затруднений. Только когда экспресс прошел через Париж, миновал Аржантей, Пуаси и Мант-де-Жоли Робер понял: это свобода. Я, черт вас всех задери, свободен! Я начинаю жить!

Дополнительной гарантией свободы были еще и двенадцать чеков на четверть миллиона – небольшая экономия, оставшаяся от благополучных времен работы старшим клерком: неистраченное жалованье, премии и бухгалтерские ошибки…

* * *

К неимоверной радости концессионеров, Фафнир целую неделю вел себя на редкость тихо, а если и безобразничал, то где-то на стороне, в отдалении от Парижа – полицейская хроника не отличалась разнообразием и сведениями об изысканных зверствах. Главнейшей новостью оставалась кража века, стоившая директору Лувра и четырем кураторам музея своих постов и продолжавшая будоражить умы парижан: газеты публиковали слезные письма, умолявшие грабителей вернуть картину, городской мэрией был создан фонд для добровольных пожертвований, деньги предполагалось использовать для выкупа шедевра – Люк Анно, между прочим, внес целых пятьсот франков.

А восьмого апреля на имя возглавлявшего духовную академию Сен-Сюльпис аббата Биеля доставили странную посылку – привезла ее карета почтового департамента, судя по документам, здоровенный деревянный ящик отправили из средиземноморского порта Тулон в Провансе, штемпеля, бланки и печати выглядели подлинными. К ящику прилагался внушительный пакет светло-коричневой плотной бумаги, на котором был выведен адрес: «Монастырь Св. Ремигия, земля Рейнланд, королевство Пруссия, Германская империя. Вручить о. Теодору Клаузену в собственные руки».

Преподобный Морис Биель приказал разместить громоздкую посылку в одном из хозяйственных помещений, с необычной для семидесятипятилетнего старика быстротой примчался в свой кабинет, заперся и вскрыл конверт.

Так.

Манускрипты Беранже Соньера вернулись к законному владельцу. Все рукописи на месте, сорок семь пергаментов, ни один не пропал. Это не подделки, сразу видно – Биель в недавнем прошлом успел изучить почти незаметные трещинки на тонкой телячьей коже, особенности старинного шрифта, капельки чернил, оставленные неаккуратным писцом. Неужели лорд Вулси образумился?

Сопроводительное письмо, написанное по-французски оказалось кратким: искренних сожалений милорд не изъявлял, вовсе наоборот – его светлость был крайне раздражен покушениями на его жизнь и жизнь соратников. Для того, чтобы обезопасить себя и остальных, Вулси предлагал восстановить status quo: мы возвращаем документы и сокровища и навсегда забываем об этой истории. Приорат в свою очередь не должен преследовать концессионеров. С проклятием Фафнира аббат Клаузен и присные могут разбираться самостоятельно – клад невероятно опасен, что доказано известными событиями в монастыре. Засим позволю себе проститься, etc.

– Поздно, – только и сказал Биель. – Слишком поздно, милорд. Но все равно спасибо, вы избавили нас от лишних трудов.

Папка с тремя пчелками исчезла в сейфе, сгоравший от нетерпения аббат дождался вечера, когда слушатели академии отправились к мессе, а затем в общежитие семинаристов, вызвал доверенных людей и отправился взглянуть на посылку.

Малыш предусмотрел все. На досках хорошо различалась германоязычная маркировка компании, торгующей скобяными товарами (именно у этой фирмы Монброн покупал инструменты в Вормсе), дерево выглядело грязным и побитым за время транспортировки, а когда крышка оказалась вскрыта…

«Неужели?.. – господин Биель был потрясен до глубины души, он до последнего момента не верил и ждал обмана. – Потрясающе, этого просто не может быть!»

Золотые монеты, гривны, шлем, несколько клинков, неграненые драгоценные камни – все настоящее! На металле остатки глины и песок, запах высохшей тины. Взяв первый попавшийся под руку солид, Биель протер его рукавом дорогой сутаны и, как знаток древностей, немедля определил: византийская чеканка, V век, царствование кесаря Льва II Флавия. Не подделка.

– Немедленно на телеграф, – повернулся аббат к помощнику. – Спешно вызовите в Париж отца Теодора, пусть приезжает первым же поездом! Добавьте постскриптум: вормсский долг нам вернули, требуется консультация знающего человека… Чего стоите? Быстро!!

* * *

После решенной Малышом проблемы личной безопасности господ концессионеров, вторым по важности вопросом была легальность: как ехать в Америку? По фальшивым документам, полученным в Страсбурге? Или лучше восстановить паспорта в дипломатических представительствах своих государств? Настоящие бумаги оставались только у доктора Шпилера и Ойгена, австро-венгерский паспорт Евы сгорел вместе с авто, у Монброна имелся дубликат, но поскольку мадам Жюстин решила оставить ребенка дома, Робер временно исключался из членства в общем предприятии.

Пришлось советоваться с Люком Анно и прожженный авантюрист дал разумную рекомендацию: конспирацию следует блюсти только мадемуазель Чорваш, все-таки ее разыскивают и довольно активно. Никаких сведений о интересе полиции к персонам Джералда Слоу или Тимоти О’Донована нет, представления из следственного управления Вормса в парижскую жандармерию не приходило, значит, аббат Клаузен успел заткнуть рот господину Киссенбарту и его начальству. Дополнительно следует вспомнить о том, что пароход английский, на борту окажется много представителей высшего света Британии, с которыми Джералд может быть знаком, неловко получится – лорд Вулси путешествует под чужим именем!..

Вывод: фальшивые документы следует оформить только на Евангелину. Мне этим заняться, господа?

Милорд отказался – Ева получит паспорт через посольство Великобритании.

– Подумайте над изменением внешности, – очень серьезно сказал Малыш. – Портреты госпожи Чорваш печатались во всех газетах, ее непременно узнают. Перекрасить волосы, сделать другую прическу, наложить макияж. От акцента не избавишься, пусть она выдает себя за подданную России или Сербии. Далее: вас будут охранять вплоть до посадки на пароход, за границей Франции моя юрисдикция заканчивается. Когда судно выйдет из гавани Шербура, я сочту контракт выполненным.

– А как же мадам Монброн и ее сын? – насторожился Джералд.

– О них не беспокойтесь…

– Что ж, господин Анно, позвольте выразить искреннюю благодарность. Вы нам очень помогли.

– Чепуха, – ничуть не рисуясь, отмахнулся Малыш. – Мне нравится решать сложные задачи. Надеюсь, фотокопиями манускриптов вы довольны?

– Да, конечно, их доставили в целости и сохранности.

– Мсье Леблану можно доверять.

– Позвольте спросить, если, конечно, это уместно… – смущенно проговорил милорд. – Я про историю с Лувром.

– Ах, конечно, «Мона Лиза» и Караваджо? Не беспокойтесь, картины уже в Италии. Подожду, пока выкупной фонд возрастет до приемлемой суммы, и верну полотна музею. Я патриот, сударь, достояние французского народа не будет продано иностранному коллекционеру. Это все?

– Пожалуй, да.

– В таком случае – прощайте. Искренне надеюсь, что вам никогда больше не понадобится прибегать к моим услугам.

Люк Анно уже направился к двери, но вдруг запнулся и хмуро взглянул на Джералда.

– Я уверен, что вы благополучно сядете на корабль, но я не Господь Бог. Держите оружие под рукой и будьте очень внимательны, хорошо?

– Что-то идет не так? – обеспокоился лорд Вулси.

– Да. Я потерял свою счастливую монету. И предчувствую неприятности.

– Верите в талисманы? – вздернул брови англичанин. – Я-то думал, вы убежденный реалист!

– Но вы ведь верите в несуществующих драконов и магию? Аревуар, мсье…

* * *

Концессионеры отправились из Парижа в Шербур в два часа дня 8 апреля «атлантическим экспрессом», доставлявшим пассажиров в один из главных портов Франции. Клад перевозили в этом же поезде, и отправленный за билетами Тимоти решил, что самый последний вагон окажется вполне безопасным – никто не забыл о взрыве на Восточном вокзале, когда Фафнир устроил наиболее грандиозное жертвоприношение самому себе.

Люди Малыша сделали отъезд незаметным и гарантировали отсутствие слежки, но ради этого пришлось претерпеть некоторые неудобства. Утром из ворот дома по улице Тампль выехали две ничем не примечательные закрытые кареты с эмблемами банка, в таких обычно перевозят крупные суммы наличных денег. Покружив по центральным улицам, они направились к филиалу «Монброн ле Пари» в районе Обервилье, скрылись во внутреннем дворе, а четверть часа спустя из конторы вышла дама с двумя сопровождающими, все трое забрались в поджидавший экипаж и уехали в направлении вокзала. Еще через пять минут аналогичный маневр повторили шедшие в арьергарде доктор Шпилер и Тимоти. Теоретически, это должно было сбить с толку соглядатаев – мсье Анно предупреждал: за резиденцией мадам Монброн наблюдают, двоих шпионов поймали и допросили с пристрастием, но имя заказчика они, конечно же, не знали – некий аноним…

В поезде были только удобные вагоны первого класса, стоял он у отдельного перрона для чистой публики, сюда не пускали попрошаек или продавцов дешевых товаров. Вышколенные носильщики, солидные кондуктора, жандармский патруль – настоящая идиллия. Прибывшие на вокзал хорошо одетые господа были немедленно препровождены в купе, стюарды подали горячий кофе, скромный багаж (полдюжины чемоданов, в трех были уложены наряды Евангелины, купленные по рекомендациям мадам Жюстин, да еще семь шляпных коробок) отправили в почтовый вагон. Начальник станции ударил в колокол, радостно свистнул гудок паровоза и с тем начался предпоследний участок опасного пути, начавшегося на берегах Рейна…

От Парижа до Шербура – четыреста десять километров, экспресс проходит это расстояние за шесть часов сорок пять минут, остановок всего две, в Эврё и Кане. Номера в шербурской гостинице «Пасифик» заказаны, предоставленная Малышом охрана находится в соседнем вагоне под видом двух военно-морских офицеров, сонливого буржуа и занятой чтением девушки, вооруженной, между прочим, двумя револьверами и дамским «Браунингом». Пять билетов компании «Уайт Стар лайн» на рейс Саутгемптон – Нью-Йорк с заходом корабля в Шербур и ирландский Куинстаун лежали в бумажнике Джералда, снова превратившегося в самого себя: по распоряжению министерства иностранных дел новый паспорт ему выписали меньше, чем за час.

Евангелина Чорваш теперь именовалась Анной Медковец, подданной царя Болгарии и владелицей племенных конюшен в Варне. Эту легенду предложил посольский сотрудник Интеллиженс-сервис – никто ничего не заподозрит, Болгария страна почти азиатская, сравнивать разницу балканских акцентов никто не станет, а любая обеспеченная девушка обязана разбираться в лошадях, в бессмысленной лжи не уличат. Вас это устроит, милорд?

Личный куафер Жюстин де Монброн превратил темноволосую Еву в рыжеватую шатенку, постриг и завил волосы и посоветовал использовать золотистую пудру. Шляпка с вуалью, соболиное манто и умело подобранные драгоценности завершили преображение символа эманципации в богатую провинциалку с претензией на элегантность. Последний штрих добавила сама Ева – пенсне с обычными, не мешающими взгляду стеклами. Узнать в одетой в полном соответствии с парижской модой барышне мадемуазель Чорваш, пожалуй, не смог бы и родной отец.

– Через десять дней окажемся дома, – Тимоти потянулся и откинулся на спинку купейного кресла. – Вернее, это я буду дома, а вы сможете оценить варварское обаяние Техаса. Мисс, вам понравится.

– Как поступать дальше, вы, надеюсь, тоже знаете? – без особой надежды спросил доктор. – Недостаточно просто приехать в Даллас и спрятать золото в сарае!

– Спрятать? Очумели, док? Папаша устроит нам грандиозную рекламную кампанию, а мы поможем ему – воображаете такой плакатик «Дракон в баке вашего автомобиля»? «Техаско О’Донован Ойл» заработает на нашем ящере кучу денег, доходы честно поделим.

– Тим, о чем ты только думаешь! – схватился за голову лорд Вулси. – Ты уверен, что мы вообще доберемся до Нью-Йорка? Едва представлю, какой жуткий спектакль может устроить Фафнир на борту корабля, тошно становится! Почему бы действительно не выкинуть клад в океан и похоронить дракона навсегда?

– Бессмысленно, – с уверенностью сказал Ойген. – Фафнир проснулся, его сила многократно возросла, он просто не разрешит нам уничтожить его сокровища.

– Это ты говоришь или Хаген? – быстро спросил Джералд.

– По-моему, мы оба, – не раздумывая ответил Ойген. – Теперь уже не понять, я чувствую его… гм… собой.

– Значит, как и предполагалось, две души объединились в одну? – Шпилер озадаченно потер переносицу. – Интерференция, взаимопроникновение… Господи, расскажешь такое любому стоящему психиатру, тебя самого упекут в закрытую клинику и начнут оздоравливать электрошоком! Как отныне следует к вам обращаться? Каким именем называть?

– Каким угодно, – преспокойно сказал Ойген. – Бургундский мажордом все равно остается себе на уме. Если понадобится, он будет действовать самостоятельно, не спросив меня.

– Сущий бедлам, – развел руками Джералд. – Впрочем, давайте не будем вдаваться в лишенные смысла рассуждения, давным-давно стало ясно, что в тайне Хагена разобраться невозможно, она вне человеческого понимания! Вернемся к Фафниру: меня очень смущает его бездеятельность. Затишье перед бурей?

– Кому как, а мне воображение рисует самые безрадостные сцены, – проворчал доктор. – Судно идет через Атлантику пять суток, мы будем одни посреди океана.

– Одни? – фыркнул Тимоти. – На вокзале я купил журнал «Шипбилдер», там написано, что судно рассчитано на две с половиной тысячи пассажиров и еще тысячу человек обслуживающего персонала, от кочегаров до офицеров. Кроме того, североатлантическая морская трасса самая оживленная в мире, между Британскими островами и восточным побережьем Америки в плавании постоянно находится больше двухсот судов, если что-то случится, помощь придет немедленно. А утопить «Титаник» невозможно – слишком здоровый…

– Именно поэтому я и беспокоюсь, – парировал милорд. – Пожар, взрыв котлов, столкновение в тумане с другим крупным кораблем – да все что угодно! Признаю, корабль такого размера можно отправить ко дну только после длительного обстрела из орудий главного калибра новейших дредноутов, но, полагаю, дракон об этом не знает – это сила мистическая, современная техника для него лишь инструмент для достижения основной цели!

– Надоело! – вдруг рявкнул Тим, хлопнув ладонью по колену. – Джерри, у меня от вашей заумной болтовни скоро дым из ушей пойдет! Сколько можно обсасывать одно и то же? Ах, дракон, ох, колдовство, ой, страшно! А Хаген нам зачем? Да и мисс Ева тоже с магией знается, как она сама уверяет! Пожалуйста, вот вам настоящий герой из легенды и какая-никакая колдунья! Захотят, уделают ящера за милую душу! Зигфрид в «Песне» захотел и привез голову Фафнира в Вормс!

– Что? Как ты сказал? – напрягся лорд Вулси.

– Я сказал, что хватит мусолить…

– Нет, про Зигфрида?

– Он убил Фафнира потому, что хотел этого! Не из-за золота, нет, в те времена личная слава была в сотню раз дороже любых денег! Зигфрид был королем, а короли, как ни крути, люди не бедные! Не сокровища ему понадобились, а слава – пожелал быть героем! Чтобы девушки любили! Сокровища это так, маленький приз, бесплатное приложение у подвигу! Что мы делаем, ответьте? Только бегаем от всех – от Приората, от социалистов, от дракона, от полиции, даже от самих себя! Зигфрид не бегал – он просто взял меч и проткнул Фафнира!

Эту эмоциональную тираду все выслушали в полнейшем молчании и отчасти зачарованно. Тимоти, сам того не желая, набрел на истину, которой вся компания доискивалась с момента обнаружения клада.

– А ведь логично, – с трудом выдавил Джералд. – Теория древней северной героики подразумевает бескорыстность подвига – это борьба не с драконом, а с судьбой…

Милорд осекся, наткнувшись на яростный взгляд Тима:

– Я тебя сейчас застрелю. Просто возьму и застрелю! Хватит теорий! Мозги пухнут! Вот тебе точный план: садимся на корабль и ждем. Хаген и Ева приглядывают за Фафниром в четыре глаза! Если только нечисть посмеет вылезти из ящика – начинаем охоту.

– Из револьвера дракона не убьешь.

– Искать способ! Любой! Надо понять, как его уничтожить или по крайней мере остановить! И думать надо быстро. Хватит, достаточно бездельем маялись и чесали языками! Для начала – следить за состоянием дел на корабле, познакомиться с кем-нибудь из старших офицеров, дать на лапу стюардам, особое внимание машинному отделению, вдруг на самом деле что-нибудь взорвется? Если появятся убитые, случится авария, то команда постарается это скрыть, знаю я, как на английских кораблях относятся к нехорошим происшествиям – побоятся замарать доброе имя корпорации. А мы должны знать обо всем! В Шербуре есть представительство «Уайт Стар»?

– Конечно, – сказал милорд. – Зачем тебе?

– Возьму билет в третий класс, буду наблюдать за событиями с нижних палуб, да и с людьми простыми договориться легче… Мест еще хватает, если верить «Шипбилдеру» треть билетов нераспродана. Понятно?

– Ровным счетом ничего не понятно, – хитро усмехнулась Евангелина. – Но даже такой сумбурный план гораздо лучше, чем полное его отсутствие. У нас есть весь сегодняшний и завтрашний день, давайте не использовать их впустую! Принимаются любые предложения и мысли, включая самые невероятные или на первый взгляд безумные. Джентльмены, если вы нашли этот чертов клад, то сумеете и избавиться от него!

– Избавиться? – вскинулся Тим. – Ну… Это только в самом крайнем случае. Я бы предпочел довезти золотишко в целости и сохранности до Далласа, а там хоть трава не расти!

* * *

Робер прибыл в вокзал Шербура утром, через одиннадцать часов после милорда и остальных. Дело оставалось за малым: найти отель, в котором остановились концессионеры и решить вопрос с пароходом, который должен прийти в гавань перед закатом. Чемодан пришлось оставить в камере хранения (левая рука по-прежнему оставалась на перевязи), затем Монброн отправился к дежурному по вокзалу, выяснил, где находятся конторы судоходных компаний, взял пролетку и очутился в порту очень быстро – Шербур город маленький. Красная вывеска с большой пятилучевой звездой сразу бросилась в глаза, Робер оказался единственным ранним посетителем.

Управляющий, милейший человек, сообщил, что билеты первого класса на «Титаник» купили всего триста двадцать пять человек (об этом свидетельствовала телеграмма-сводка из центрального агентства в Лондоне), в то время как самыми комфортабельными каютами могут пользоваться аж целых тысяча тридцать четыре пассажира. Прикажете оформить люкс с отдельной прогулочной палубой? Апартаменты на палубах А и В обойдутся в восемьсот фунтов стерлингов, включая оплату предоставляемых услуг.

Монброн мигом высчитал соотношение по курсу к франку и доллару САСШ и решительно замотал головой: четыре тысячи долларов – это слишком, за такие деньги можно собственный корабль купить! Сошлись на каюте в блоке первого класса палубы D – спальная и гостиная комнаты, прекрасно оборудованная ванная, отдельный стюард. Всего сто пять фунтов, мсье.

Робер заплатил чеком, который пришлось обменять на наличные, упрятал сложенный вчетверо билет в задний карман брюк и, насвистывая веселенькую мелодию, пошел к выходу, где столкнулся нос к носу с неразлучной парочкой – Тимоти и Ойгеном.

– Это как прикажете понимать? – Тим едва не споткнулся и замер, глядя на Монброна, как на материализовавшегося призрака. Реннер, наоборот, лишних эмоций не проявил, будто ждал увидеть Робера именно в этом месте и именно сейчас. – Ты откуда?

– Из Парижа, – честно сказал Монброн и, не удержавшись, слегка приврал: – Маму я уговорил.

– Вот те на… И что теперь с тобой делать?

Монброн надулся и предпочел оставить этот риторический вопрос без ответа. Несерьезность Тимоти по отношению к другу-компаньону всегда раздражала Робера.

Полчаса спустя герой дня был явлен пред светлые очи милорда, и Джералд почувствовал, что сейчас впервые в жизни упадет в обморок. Он тщетно надеялся избавиться от этой обузы, но лучезарно улыбающийся Монброн стоял на пороге гостиничного номера и выглядел отличным дополнением к Проклятию Фафнира.

– Делать нечего, – резюмировал лорд Вулси. – Зато теперь у нас есть лишний билет, предлагаю засунуть его в ящик с кладом, чтобы Фафнир не чувствовал себя обделенным благами цивилизации. Робер, подумай, ты уверен…

– Еще одно слово, я обижусь и вызову вас на дуэль, милорд! – возмутился Монброн. – Я не мог поступить иначе!

– Одно условие, – вмешался Тимоти. – До швартовки корабля в порту Нью-Йорка, ты будешь сидеть в каюте и выходить оттуда только на обед и ужин! Усек?

– Почему?..

* * *

– Вы за идиота меня принимаете?.. Впрочем нет, это вас выставили идиотом, аббат. Провели, как мальчишку!

– Я не мог усомниться в подлинности сокровищ! Вы сами подтвердили, что все предметы клада – настоящие!

– Клада… – передразнил отец Теодор. – Цена этому «кладу» пять су! Признаться, сначала я тоже поверил, в первые минуты. Человек, устроивший этот обман невероятно талантлив. Надо было додуматься до такого! Отыскать соответствующие эпохе ранних Меровингов монеты, где-то достать старинные украшения… Ошибки незначительны – шлем не древнегерманский, а византийской работы, один из клинков изготовлен в Испании, два других скандинавские, примерно восьмой век. Перепутать несложно. Брошь с отчеканенными на ней львами вообще египетская, времен арабского завоевания. Сожалею, мэтр Биель, но ваша репутация как серьезного историка покачнулась.

– Я своими глазами настоящий клад не видел, – огрызнулся аббат. – И, в отличие от вас, не упустил его прямо из рук!

– В сложившемся тогда положении я ничего не мог предпринять – на нас обрушилось Проклятие, Фафнир начал убивать, да и юные романтики под руководством лорда Вулси действовали непредсказуемо… Буду откровенен: той ночью я испугался, как никогда в жизни. Понял, что призраки древности куда более беспощадны, нежели мы раньше представляли.

– Отчего тогда Проклятие не подействовало на ваших молодых друзей? Предполагалось, что Дух Разрушения в первую очередь уничтожит кладоискателей – именно они стали новыми хозяевами золота! Фафнир проклял не Зигфрида, своего убийцу, а непосредственно клад: любой – подчеркиваю, любой! – владелец сокровища Нибелунгов обречен. Заклятье лежит на кладе и через него инвольтируется человеку…

– Что-то пошло неправильно? – предположил отец Теодор. – Я досконально изучил все доступные сведения о кладе Нибелунгов, как легенды, так и сохранившиеся летописи. Авторы в один голос твердят: дракон Фафнир не умер, его сущность переродилась, приобрела новую ипостась невоплощенного в материальное тело Духа Разрушения. Что в представлениях древних есть дракон? Верно, обретший плоть дух, родившийся в момент Сотворения. Не обязательно злой или добрый, скорее невероятно своенравный! Вы знаете об этом не хуже меня, классическая теология многое объясняет.

Аббат Биель согласно покивал – доктрина о «изначальных духах» гласила: ангелы, не вставшие на сторону Люцифера, но и не поддержавшие Господа в великой битве со злом, низвергнутым с небес в ад, были лишены райской благодати и сосланы в мир тварный, на Землю. Поскольку эти ангелы сохранили значительную часть дарованной Творцом силы, они нашли ей применение и на Земле – у людей дохристианской эпохи были могучие защитники и не менее сильные враги: боги и чудовища. Все зависело от свободной воли духа – Тор-Доннар или Бальдур покровительствовали человеку, монстры наподобие Фафнира и Гренделя ненавидели смертных, а в лучшем случае использовали их в своих целях.

– Скатываемся в язычество, – покачал головой аббат Биель. – Богодухновенное Святое Писание не отрицает существования «богов», вспомним восемьдесят первый псалом. Однако сейчас двадцатый век, а не последние столетия античности. Христианство, возвращение Господа к людям, вытеснило прежних богов – мир изменился, впервые после грехопадения его объяла любовь Творца и Искупителя, «серые ангелы» потеряли силу или прощеными вернулись домой, на небеса. И вот мы находим спавшего полторы тысячи лет изначального духа и надеемся подчинить его себе – Тоби, к ноге, Тоби служить… Вы так это представляете?

– Не передергивайте, – нахмурился господин Клаузен. – Потомки Меровингов унаследовали от длинноволосых королей достаточно силы, которая позволит обуздать Духа Разрушения. Или вы утеряли веру в нашу миссию, аббат?

– Обуздать? – хмыкнул Биель. – Для начала дракона следует найти и уже потом решать, что с ним делать…

– Лорд Вулси и его дружки все еще в Париже?

– Да. Из дома выходил только американец, но шпики его потеряли. Мне известно, что лорд Вулси нанял для охраны людей Люка Анно, а это выдающиеся знатоки своего дела!

– Люк Анно? – прохрипел отец Теодор, подавшись вперед. – Тот самый?

– Конечно, – кивнул аббат и вдруг запнулся, перехватив ледяной взгляд господина Клаузена: – Боже мой, как я сразу не сообразил! Вот откуда фальшивый клад… Организовать настолько грандиозную мистификацию мог только некоронованный король Парижа!

– Будьте столь любезны, пригласите сюда мсье Анно, – процедил настоятель монастыря Святого Ремигия. – У меня отыщется серьезная тема для беседы.

– Не согласится, – покачал головой Биель. – В последнее время Малыш отказывался от всех наших предложений.

– Прибегните к убедительным доводам.

– Его невозможно перекупить. Это знает каждый, Люк Анно дорожит безупречной репутацией.

– Все зависит от цены, – отец Теодор изобразил на своем непривлекательном лице подобие улыбки.

– Надеюсь, вы не станете угрожать ему самому или его семье? – осторожно спросил аббат. – Это может повлечь неприятные последствия: Малыш не потерпит такой грубости.

– Кто он, а кто мы? – высокомерно бросил Теодор Клаузен. – Вы что же, на самом деле боитесь какого-то бандита, пусть даже весьма изворотливого?

– Он не изворотлив. Люк Анно умен. Очень умен.

– Именно поэтому он придет – готов руку дать на отсечение!..

* * *

– И чего здесь такого особенного, почему столько шума в газетах? – Тимоти безмятежно смотрел в сторону длиннющего волнореза, защищавшего шербурский порт от бурной Атлантики. – По-моему, это точная копия «Олимпика», силуэт невероятно похож…

Мистер О‘Донован знал о чем говорил – ему не раз приходилось пересекать океан на самых современных лайнерах, начиная от гордости германского торгового флота, парохода «Кайзер Вильгельм II» и заканчивая построенной всего пять лет назад огромной «Мавританией». Прошлым годом Тим плыл в Европу именно на «Олимпике» – суперсудне, роскошном дворце для миллионеров, преодолевавшем три тысячи морских миль между Ливерпулем и Нью-Йорком за время, примерно равное четырем суткам и двадцати часам.

– «Титаник» длиннее первого корабля этой серии на целых два с половиной дюйма, – ответила Ева, предпочитавшая относиться к технике с максимальной серьезностью. – Кажется, что это очень мало, однако по сравнению с «Олимпиком» водоизмещение увеличилось на шесть с небольшим тысяч регистровых тонн, настоящий рекорд. «Титаник» является самым большим кораблем из всех, которые когда-либо до него строились. Я слышала, что «Британик» будет еще крупнее.

– Любите вы рекорды, мисс, – Тимоти пожевал травинку, сорванную у края пристани. – Скоро посадка, видите, начали грузить багаж на катера.

– Мадемуазель, уважаемые мсье, не желаете запечатлеться на фоне морского пейзажа?

Концессионеры дружно обернулись на голос, принадлежавший молодому фотографу, делавшему снимки пассажиров в гавани Шербура.

– Вот моя визитка, – человек с фотографическим аппаратом на треноге протянул карточку Джералду. – Если вы оставите адрес, я немедленно перешлю снимки по почте. Всего десять франков, мсье.

– Почему бы и нет? – задумчиво сказал милорд. – Тим, продиктуй мсье почтовый адрес в Далласе…

– Замечательно, – не уставал тарахтеть фотограф. – Даму поставим в центр, вы, пожалуйста, встаньте по правую руку, а вот вы – слева… Смотрите в камеру, сейчас будут вспышка!

Пшикнул магний, Евангелина моргнула, черный глаз объектива вновь спрятался за круглой деревянной крышечкой. Монброн расплатился крупной ассигнацией, сказав:

– Будьте добры, мсье, сделайте пять копий. Чтобы каждому досталось по карточке.

– Как будет угодно, милостивый государь…

Фотограф умчался к другим пассажирам, ожидающим, когда распорядитель рейса разрешит пройти к трапу, ведущему на катер «Номадик». Лайнер не мог войти в мелководный порт и встал на рейде, дожидаясь вспомогательных судов, которые доставят на борт людей, почту и багаж.

– Тебе пора идти, – обратился Джералд к Тимоти. – Если выбрал третий класс, изволь помнить о том, что плебеям не место рядом с благородной публикой. Сегодня же вечером я попрошу стюарда отыскать тебя и привести в нашу каюту.

– Разве пустят? – забеспокоился доктор Шпилер.

– Еще как, – фыркнул милорд. – Мадам Монброн заплатила за люкс первого класса такие бешеные деньги, что команда обязана выполнять любые наши прихоти. В конце концов, это мои апартаменты и я могу пригласить на рюмочку бренди хоть кочегара, хоть поваренка! Тим, будь добр, одевайся прилично – без роскоши, но пристойно: никаких клетчатых рубашек и сапог, в таком виде на палубах для джентльменов лучше не появляться…

Ойген смотрел на купающийся в лучах заходящего светила корабль-гигант с подозрением, Курт Шпилер с заинтересованностью (доктор никогда прежде не выходил в море), а Евангелина оставалась безразличной – ей приходилось плавать и на романтических парусниках, и на пароходах, мало уступавших «Титанику» в размерах. Ее куда больше интересовал Фафнир, затаившийся в гробоподобном ящике, который именно в этот момент грузили на борт «Номадика». Дракон делал вид, что спал, однако Ева и Ойген чувствовали его настороженный взгляд – Фафнир очень внимательно следил за происходящим вокруг него…

– Только этого еще не хватало, – ворчливо сказал Джералд, когда вместительный катер отвалил от пристани. Немногих садившихся в Шербуре пассажиров первого класса препроводили в салон на верхней палубе. – Видите пожилого джентльмена с супругой? Это лорд и леди Дафф-Гордон, друзья моего отца. Очень надеюсь, что они не заметят меня прямо сейчас, иначе придется начинать бесконечную беседу о знакомых, родственниках, свадьбах и помолвках.

– Именно за это я и не люблю высший свет, – вздохнула Ева. – Честное слово, мне куда проще найти общий язык с портовыми грузчиками, чем с одуревшими от безделья титулованными особами… Боже мой, посмотрите, какой он все-таки громадный!

Катер подходил к «Титанику» с левого борта, двухсотшестидесятиметровый корпус судна заслонил последние лучи заката. Матросы сбросили кранцы и «Номадик» аккуратно пришвартовался к борту лайнера, в корпусе открылся порт, подали трап-сходни. Следующее вспомогательное судно с пассажирами второго и третьего классов ждало своей очереди.

– Ф-фу, – выдохнул Джералд и вытер платочком пот со лба. – Я до самого последнего момента ждал неприятностей. Идем?

– Идем, – отозвалась Ева. – Ойген, пожалуйста, возьми мой саквояж. Не обижайся, даме, путешествующей на таком роскошном корабле, не пристало носить тяжелые вещи, только сумочку и зонтик…

Поднимались до палубы А, где находились каюты люкс, на лифте, предупредительный стюард препроводил гостей компании «Уайт Стар» в их апартаменты, но Джералд не пожелал немедленно осмотреть комфортабельное жилище и, прихватив с собой Ойгена, вихрем взлетел на самую верхнюю, шлюпочную палубу. Корабельные краны в этот момент поднимали на борт тяжелый багаж.

– Смотрите, вот он, – безошибочно определил Ойген и вытянул руку, указывая на темно-коричневый ящик, по просьбе милорда обшитый в Париже посольским столяром дополнительным слоем фанеры и плотным дермантином. К счастью, багаж чистой публики не досматривают, никому и в голову не может прийти, что наследник уважаемой семьи, Джералд Слоу, лорд Вулси, на имя которого записан груз, провозит контрабанду!

Кран переместил роковое сокровище в сторону открытых на носу корабля люков грузового отсека, матросы палубной команды приняли ящик, и он исчез в недрах широкого корпуса судна. Вскоре закончилась посадка с катера «Траффик», перевозившего оставшихся пассажиров, следовательно, Тимоти сейчас размещается в четырехместной каюте на одной из нижних палуб. Ничего, потерпит, в конце концов, это была его собственная инициатива.

Брегет в жилетном кармане милорда отбил половину девятого вечера по Гринвичу.

На первой мачте подняли синий с белым квадратом флаг, дававший понять, что судно готово к выходу в открытое море. «Титаник» дал задний ход, продвинулся на полторы мили в океан, покидая мелкоководье, капитан отдал приказ «лево на борт», означавший в английской морской терминологии поворот направо, и взял курс на запад – северо-запад, в обход британского полуострова Корнуолл и далее к берегам Ирландии и последнему европейскому порту, Куинстауну.

– Ойген? – негромко окликнул Джералд наблюдающего за вечерним морем австрияка. – Как ты думаешь, все в порядке?

– Не знаю… – Ойген встряхнулся, будто сбрасывая дрему. – Но, по-моему, пока бояться нечего. Давайте пойдем вниз, очень холодно…

Да, холодно. По сравнению с расцветающими под весенним солнцем берегами Франции, на палубе вышедшего в открытое море «Титаника» царил едва ли не арктический мороз. Лорд Вулси кивнул и зашагал к трапу на палубу А, где концессионеров ожидали роскошные каюты и ужин, доставленный по просьбе Евангелины, не желавшей появляться в ресторане.

* * *

Люк Анно появился в академии Сен-Сюльпис с наступлением сумерек, нарочно задержавшись до девяти часов – океанские суда придерживаются строгого расписания, однако никто не гарантирован от случайных заминок. Контракт будет считаться выполненным, только когда заказчики покинут Францию.

Малыш сам не понимал, боится он или нет. С одной стороны, ничего особенного не произошло, шутка получилась удачной, аббат Биель должен был оценить розыгрыш, но с другой – чувство юмора у этих людей отсутствовало как данность. Когда речь идет о драгоценной idee fix, все сумасшедшие становятся предельно серьезны и могут пойти на крайности…

Убить, конечно, не убьют, по крайней мере, сегодня. Биель понимает, что мсье Анно предупредил своих апашей о визите в семинарию, но вот устроить в будущем множество крупных неприятностей его преподобие вполне способен. Достаточно вспомнить о связях аббата в городской префектуре, сенате и даже в правительстве – рычагов хватает. Шантажировать Малыша угрозой ареста бессмысленно, его не удержит ни одна тюрьма Франции, но вынудить Люка Анно покинуть страну или до предела усложнить его деятельность – сколько угодно…

– Добрый вечер, мсье, – преподобный Биель встретил Малыша с изрядной прохладцей. Кроме господина директора в кабинете находился облаченный в черную рясу бенедиктинского ордена пренеприятнейший тип с физиономией каторжника и ухватками генерала инфантерии. Сразу стало понятно, кто здесь главный: Биель оглядывался на молчаливого урода после каждой фразы. – Надеюсь, вы понимаете, зачем вас пригласили?

– Очередное коммерческое предложение? – Малыш без разрешения уселся в кресло и закинул ногу за ногу. Достал папиросы. – Сожалею, в ближайшее время я буду очень занят, обратитесь к Жуанвилю или Рейно, они прекрасные специалисты…

– Никаких предложений, – рыкнул аббат. – Я хотел бы получить объяснения.

– Наверное, вы имели в виду консультации, а не объяснения? – мило улыбнулся Малыш, прекрасно осознавая, что играет с огнем. – В какой сфере?

– В сфере торговли антиквариатом, – с неожиданной иронией процедил безобразный монах. – Вам знакомы эти вещи?

Он встал, подошел к столу господина аббата и сдернул шелковое красное покрывало. В свете электрических ламп заискрилось золото.

– Разумеется, – равнодушно пожал плечами Люк Анно. – Несколько дней назад меня попросили доставить ценности на имя его преподобия, отправитель должен был остаться инкогнито. Именно поэтому мне пришлось воспользоваться фальшивыми сопроводительными бумагами почтового управления города Тулона.

– И вас не удивило, что инкогнито пересылает мэтру Биелю целую гору золота? – любезно осведомился отец Теодор. – Замечу, антикварного золота, старинного, ценящегося невероятно высоко в среде коллекционеров и работников музеев?

– Я привык оказывать услуги богатым чудакам и повидал на своем веку много нелепостей, – индифферентно сказал Люк Анно. – Если аббат чем-то недоволен или обнаружилась пропажа каких-либо предметов, я компенсирую ущерб. У меня сохранилась полная опись – достаточно сличить…

– Хватит паясничать, – не выдержал Биель. – Вы должны понимать, кого именно обманули!

– Позволю себе уточнить: я вас не обманывал, я выполнял взятые на себя обязательства в соответствии с заключенным контрактом, – озлился Малыш, чувствительно относившийся к словам, задевающим его честь. – Меня попросили доставить вам двести килограммов золота и пакет с какими-то документами – я это сделал. Не вижу ничего криминального. Претензии можно было бы предъявить в случае, если б в ящике оказался динамит и на месте этого дома сейчас дымились развалины! Первый раз в жизни встречаю человека недовольного тем, что ему абсолютно бесплатно достались сокровища стоимостью в несколько миллионов франков!

– Помолчите, Биель, – отец Теодор властным жестом остановил аббата, собравшегося было дать наглецу бурную отповедь, и повернулся к Малышу: – Мсье, я не сомневаюсь в вашей порядочности, но сейчас речь идет о крайне важном деле. Настолько важном, что мы не остановимся перед самыми крутыми мерами. Не хотите отвечать на вопросы – не отвечайте, в общих чертах я представляю суть вашего договора с лордом Вулси…

Люк Анно демонстративно отвернулся и начал рассматривать картину, изображавшую сцену коронации Людовика XIV.

– Вот вам контракт, – господин Клаузен бросил на колени Малыша золотую монету в пять рейхсмарок с профилем кайзера Вильгельма. – Приличная сумма за ответ на один-единственный вопрос. Где настоящий клад?

– В море, – буркнул мсье Анно, понимая, что шутки кончились. – Час назад ваши обидчики отплыли из Шербура в САСШ на «Титанике». С этого вечера я не несу ответственности за дальнейшую судьбу лорда Вулси.

– Значит, в море… – эхом повторил аббат Биель. – Упустили! Перехватить их в Европе теперь невозможно.

– Убирайтесь, – сказал, как сплюнул, отец Теодор. – И постарайтесь больше никогда не попадаться мне на глаза…

Люк Анно спускался по мраморной лестнице, занятый только одной мыслью: «Неужто обошлось?». Сев в экипаж, он разжал левый кулак, посмотрел на тускло-желтую имперскую марку, подумал и отправил ее в жилетный карман – потерявшемуся счастливому наполеондору отыскалась замена. Сегодня Малыш заработал не деньги, он заработал жизнь, лишь самую малость поступившись неизменным доселе принципом – никогда и ни при каких обстоятельствах не раскрывать секретов заказчика…

* * *

– …Я вполне доволен, – повествовал Тимоти, развалившись в шезлонге на прогулочной палубе каюты А-12, принадлежавшей милорду и Ойгену Реннеру. Ева и доктор занимали соседние апартаменты, причем герр Шпилер из чувства пристойности отказался там ночевать и перебрался на диван в гостиной Джералда. – Из четырех мест заняты только два, соседом оказался не то швед, не то норвежец, по-английски он совсем не понимает. Зачем едет в Америку – неизвестно. Белье чистое, горячая и холодная вода, в ресторане третьего класса кормят вполне прилично. С вашим дворцом, конечно, не сравнишь, земля и небо. Одно неприятно – шумно. На верхней палубе работы машин совсем не слышно, а в трюме вибрацию турбин очень даже чувствуешь…

Впереди по курсу в туманной дымке скрывались холмистые берега Ирландии, пароход подходил к порту Куинстауна. Совсем недавно закончился обед – с раннего утра Джералд, доктор Шпилер и нарушивший клятвенное обещание безвылазно сидеть в каюте Робер окунулись в атмосферу высшего света, посещая роскошные салоны и завязывая новые знакомства. Обаятельный Монброн за завтраком оказался за одним столом вместе со свободными от вахты офицерами, моментально сумел наладить дружеские отношения с шестым помощником капитана Джеймсом Мади, и чередой наводящих вопросов, перемежаемых светскими благоглупостями, выяснил все, что интересовало настороженных концессионеров.

– Мы в полной безопасности, – уверенно говорил потом Робер. – Достаточно было прикинуться человеком, побаивающимся морских путешествий, как мистер Мади начал меня успокаивать. При любой, самой серьезной аварии корабль сохранит плавучесть. Я вспомнил, как в прошлом году однотипный «Олимпик» столкнулся с английским крейсером «Хоук» – военные протаранили лайнер в правый борт, пробоина была длиной целых двенадцать метров! Офицер сказал, что это сущая чепуха, после затопления двух отсеков «Олимпика» возник только небольшой крен. А «Титаник» может пережить четыре таких столкновения!

– Остается надеяться, что военно-морской флот Британии останется на базе в Скапа-Флоу, – усмехнулся милорд, – и мы не встретим по пути четыре крейсера подряд. Насколько я понял, команда на судне опытная.

– Угу, – кивнул Монброн. – С кем точно не удастся поговорить, так это с первым помощником – мистером Лайтоллером, он настоящий мужлан и хам, и пятым помощником мистером Лоу, у него такой же скверный характер… Утром я прогулялся по носовой части корабля и выяснил, как пройти в грузовые отсеки, потом спустился на палубу F, делая вид, что хочу осмотреть бассейн и теннисный корт. Самую короткую дорогу к кладу я запомнил, если будет необходимо, мы добежим до него за десять минут.

– Так долго? – удивился доктор.

– Это не прогулочная яхта, а плавучий город, – поучительно сказал Робер. – Там внизу столько переходов и лестниц, что без помощи матросов и стюардов не разберешься… Кстати о стюардах. Джерри, почему бы не отослать твою прислугу в ресторан за закусками?

– Сколько можно есть?! – воскликнул милорд. – Однажды ты лопнешь!

– Я нервничаю, – откровенно признался Робер. – А еда позволяет отвлечься. Джентльмены, хоть кол мне на голове тешите, но Фафнир даст нам прикурить и очень скоро! Он не упустит такой отличной возможности – «Титаник» оторван от суши тысячами миль, кругом океан…

– Беду накличешь, – сурово воззрился на Робера Ойген. – Фафнир не спит, ночью я чувствовал, как дракон ходит по кораблю, присматривается…

– Хватит нас пугать, – решительно сказал Джералд. – Доктор, пожалуйста, сходите постучитесь к мадемуазель Чорваш, уже половина одиннадцатого. Ойген, попроси стюарда привести Тимоти, ты помнишь номер его каюты? Робер, снова отправляйся на разведку, меня интересует, как можно незаметно пройти на мостик – и не спорь, иначе не получишь сандвичи и кофе! Общий сбор здесь, через сорок минут. До прибытия в Куинстаун у нас есть время окончательно выяснить, как поступать в действительно опасной ситуации.

– Вы что, и впрямь думаете захватить корабль? – Шпилер с чувством легкого ужаса припомнил вчерашний разговор в Шербуре. – Вшестером? Это же безумие!

– Безумие окружает нас с того самого дня, когда вы приехали в лагерь на берегу Рейна и подумали, что с мистером Реннером случился приступ эпилепсии. Полагаю, за две недели можно привыкнуть…

* * *

Тим, как всегда, был неподражаем – в кафе на нижней палубе он купил бутылку дешевого ирландского джина (алкоголь, кроме пива, не входил в перечень бесплатных услуг для пассажиров третьего класса) и приволок это ужасающее пойло с собой. Как и предполагалось, личное приглашение лорда Вулси прислуга оспорить не посмела и мистера О‘Донована доставили в каюту люкс без лишних разговоров. Ойген проявил сообразительность, объяснив стюарду, что его светлость желают видеть своего конюха…

Конюх немедленно указал на отличную солнечную погоду и предложил расположиться на свежем воздухе, в шезлонгах.

– Леди и джентльмены сейчас отдыхают или развлекаются, лишь немногие устроили моцион на шлюпочной палубе, нам никто не помешает.

– Есть новости, – Тимоти плебейски отхлебнул из бутылки, поморщился и поставил ее у ног. Робер увлеченно жевал бутерброды с огурцом, Ева пыталась сдержать зевоту: в морских путешествиях она всегда спала больше обычного. – Кое-кто из моих соседей вчера поздно вечером видел нечистую силу. Понимаете, какую именно?

– Что-о? – оторопел Джералд. – Надеюсь, никто не убит?

– Пока вроде нет… В Саутгемптоне на пароход село множество эмигрантов, значительная часть из них ирландцы, народ пьющий и склонный видеть то, чего на самом деле нет… Однако я в правдивости их слов не сомневаюсь, слухи уже поползли. Вечеринка в ресторане и курительном салоне продолжалась часов до двух, я сам ушел спать в половине первого – пиво там предлагают отличное и в неограниченном количестве. Играли на рояле и волынках, пели – все как заведено у выходцев из страны Эйре, дед и папаша у меня такие же. Так вот, Шон из Дублина и Патрик из Голвея ночью заметили в коридоре карлика. Низенького, но здоровенного. И вроде бы бесплотного.

– Альбрих, – уверенно сказал Ойген. – Первый хранитель клада. Одно из воплощений Проклятия! Я так и знал!

– Что знал? – переспросил Тимоти, но тут же отмахнулся. – Неважно пока. Дежурный стюард поутру уверял, будто видел огни святого Эльма на нашей прогулочной палубе у кормовой надстройки. На завтрак детям пассажиров должны были дать молоко, но оно скисло, пришлось отсылать на корабельный склад провианта за новыми бидонами. Что скажете?

– Скисшее молоко еще не доказательство… – попытался возразить Джералд, но прервался и, подумав, добавил: – Значит, все-таки нечисть. Альбрих впервые появился в аббатстве, но потом мы его не видели… Предзнаменование?

– Возможно, – сказала Ева. – Вы этого не видите, однако носовая часть корабля светится бело-золотистым.

– Вы не можете объяснить более доходчиво? – просил лорд Вулси.

– Пожалуй, нет. Ойген тоже светится, дает знать о себе дремлющая в нем сила Хагена. Обыкновенный человек никогда не разглядит «волшебство»… Фафнир сейчас распался на десяток огоньков, которые блуждают где-то там, внизу… – Ева указала на гладкие доски палубы, покрытые небольшими темно-красными ковриками. – Осмелюсь предположить, что дракон ищет слабое место корабля – чтобы получить полную свободу ему требуется грандиозное жертвоприношение. Сколько человек на борту – две с лишним тысячи? Вы представляете, катастрофой какого масштаба может закончиться наше плавание?

– Сходить на берег в Куинстауне мы не будем, – твердо сказал Тимоти. – Во-первых, ради нас никто не станет копаться в грузовом трюме и выуживать оттуда ящик с сокровищами. Во вторых – «Титаник» непотопляем, да и Фафнир вряд ли разбирается в современном судостроении. Рассудим: мы с драконом находимся в одинаковом положении, он не в состоянии понять особенностей нашей эпохи, точно так же, как и мы не знаем, по каким законам жили полторы тысячи лет назад! Думаете, Фафнир сообразит, каким способом можно утопить такой гигантский корабль посреди океана?

– А если сообразит? – Джералд окончательно переметнулся в стан пессимистов. – Налетим на какую-нибудь скалу или мель!

– Скала, мель… Откуда они в центре Атлантики? Надо придумать что-то похитрее! Если же Фафнир просто начнет убивать, мы убедим капитана повернуть назад или идти в Исландию, в Рейкьявик – остров как раз на полпути до берегов северной Америки. Неподалеку всегда будут находиться другие корабли, это тоже дополнительная гарантия: судно оборудовано беспроволочным телеграфом Маркони, всегда можно подать сигнал бедствия!

– Расскажи об этом капитан Смиту, – недовольно отозвался Робер. – У него приказ компании: что бы не произошло на борту, с курса не сходить. Заставить капитана повернуть в ближайший порт могут только чрезвычайные обстоятельства, связанные с реальной угрозой судну, – я спрашивал у офицера Мади… Даже если разбойничий план Тимоти сработает, корабль окажется в нашем распоряжении всего на час-другой, пока мы сможем оборонять мостик и оттуда давать команды в машинное отделение по судовому телеграфу! Кроме того, никто из нас не умеет управлять таким огромным судном, придется захватить в плен одного из офицеров…

– Очень надеюсь, что до этого не дойдет, – сдавленным голосом сказал Джералд. – Очень надеюсь…

«Титаник» чуть вздрогнул – машины начали снижать обороты, чтобы в нескольких милях от берегов Ирландии взять на борт лоцмана. Впереди была четырехчасовая стоянка на рейде Куинстауна.

Глава двенадцатая

НОЧЬ ПОД ЗОЛОТОЙ ЗВЕЗДОЙ

Северная Атлантика,

Ночь с 14 на 15 апреля 1912 года

– Да закрывайте же водонепроницаемые двери, черт побери! После столкновения переборки могут деформироваться, тогда ничто не поможет!

Мистер Мэрдок, второй помощник капитана изо всех сил надавил на рычаг, приводя в действие электрическую цепь, захлопывающую десятки тяжелых стальных дверей в переборках шестнадцати отсеков, котелен и машинных отделений корабля.

– Держать курс! – заорал Джералд на бледного как смерть рулевого, готового инстинктивно крутануть штурвальное колесо. – Никаких поворотов! Держать!.

– Вот сейчас, вот сейчас… – бормотал Робер. – Господи Иисусе!

– Хватайтесь за что-нибудь!

…Удар оказался настолько силен, что в рубке вылетела часть стекол. Людей швырнуло вперед, мистера Мади едва не выбросило в переднее окно – спас его Хаген, успевший поймать офицера за хлястик черной морской шинели. Ткань выдержала.

Несмотря на то, что команда «Полный назад!» ушла в машинное отделение две минуты тому, остановить лайнер и даже замедлить его ход настолько быстро оказалось невозможным. «Титаник» на скорости в двадцать с половиной узлов протаранил форштевнем плавучую ледяную гору.

Над носовой оконечностью судна взлетел колоссальный фонтан осколков льда, засыпавших палубы, металл треснул, как ореховая скорлупа, передняя мачта с «вороньим гнездом», в котором находились двое впередсмотрящих, подломилась у основания и рухнула прямо вперед.

Чудовищный грохот можно было сравнить только с одновременным залпом нескольких сотен тяжелых пушек, удар грома прокатился над штилевой Атлантикой на много километров вокруг. Электрическое освещение моргнуло и погасло на несколько мгновений, показавшихся наиболее жуткими для все участников разворачивающейся драмы. В большинстве кают сдвинулась мебель, попадали люстры и перевернулись столики. К счастью, ни один из двадцати девяти огромных пятиметровых котлов, приводящих в действие паровые машины корабля, не сорвался с основания и не лопнул, а поскольку тревога уже была объявлена, механики сразу начали закрывать заслонки паропроводов.

Налетев на айсберг всей массой, «Титаник» на один миг «встал на дыбы» – это определение для судна водоизмещением в пятьдесят три с небольшим тысячи тонн звучит скорее как неудачная метафора, но кратковременный дифферент на корму составил почти шесть градусов. Затем нос вновь погрузился в воду, породив волны высотой в десять футов, корабль буквально отбросило от ледяного монолита и он начал самопроизвольно разворачиваться кормой влево, в то время как полуразрушенный айсберг перевернулся подводной частью вверх и двинулся по течению вправо, пройдя больше чем в сорока метрах от борта лайнера.

Мэрдок, без лишних указаний понявший, что надо делать, подал сигнал «Стоп машина!». Пройдя по инерции триста метров «Титаник» остановился.

Еще через полминуты страшно изуродованная носовая часть корабля обломилась и мгновенно затонула. Визжал пар, выпускаемый из машин через предохранительные клапаны.

– Господин Мэрдок, что это было?!.

Каюты старших офицеров располагались рядом с мостиком и разбуженный толчком невероятной силы капитан Смит в незастегнутом кителе с четырьмя нашивками ворвался в рубку как раз в тот момент, когда в воду падали части обшивки форштевня. На посторонних он поначалу не обратил внимания.

– Айсберг, сэр… – второй помощник, как и все прочие, с трудом сохранял самообладание. – Лобовое столкновение. Судно очень серьезно повреждено.

– Водонепроницаемые двери?

– Они уже закрыты, сэр.

Для лучшего капитана компании «Уайт Стар» Эдварда Смита это был страшный удар – он нес ответственность не только за самый крупный корабль мира, но и за жизни двух тысяч двухсот человек, находившихся на борту. Смит замер, глубоко вдохнул, обвел взглядом рубку, засыпанную битым стеклом, шагнул к обзорным окнам и что-то прошептал в бороду – носа у корабля не было…

– Кто эти люди? – капитан Смит наконец осознал, что на мостике царит вопиющий непорядок. – Мистер Мэрдок, вы слышали мой вопрос?

– Они первыми увидели лед, сэр, – отчеканил второй помощник, бросив мимолетный взгляд на Евангелину. – И очень помогли нам…

– Что-о? – капитан отказывался верить, за времена его службы никогда ничего подобного не происходило и не могло произойти! – Вы…

«Исполняйте свои обязанности, сэр… – тихий и уверенный девичий голосок прозвучал в голове капитана. – Необходимо тотчас послать сигнал бедствия… Не обращайте на нас внимания, корабль в большой опасности…»

Капитан Смит, первый после Бога, подчинился. Не мог не подчиниться.

– Мистер Боксхолл, найдите судового плотника и определите размер повреждений, – приказал Смит. – Мистер Мади, немедленно возьмите на себя руководство палубной командой, нельзя допустить паники! Старшего и первого помощников ко мне!

Смит взглянул на кренометр, показывающий угол наклона судна маленький прибор, расположенный перед компасом, определил, что «Титаник» накренился на три градуса на правый борт и прошептал «Боже мой…» Затем, повинуясь безмолвному приказу, повернулся к незнакомому рыжеволосому парню с револьвером в руке.

– Вот что, любезный… – капитан вынул из кармана кителя блокнот, быстро набросал карандашом несколько строчек и вручил листок Тимоти. – Где находится радиорубка, знаете?

– Знаю, сэр.

– Это сообщение должно быть передано в эфир безотлагательно. Непременно дождитесь ответа хотя бы от одного судна.

– Слушаю, сэр…

Мистер О‘Донован стремглав ринулся к боковому трапу, прыжками через три ступени оказался на палубе С, нырнул в коридор и едва не вышиб дверь помещения, в котором обосновались радиотелеграфисты фирмы «Маркони». Оба оказались на месте – напуганные, растерянные, но вполне работоспособные.

– Срочно, от капитана, – рявкнул Тим без всяких предисловий и протянул бумажку, на которой значилось:

«CQD. MGY[24]. Пассажирское судно „Титаник“ компании „Уайт Стар лайн“. Получили крайне тяжелые повреждения в результате столкновения с айсбергом. Не исключена возможность затопления судна. Просим немедленной помощи. Координаты 41 градусов 46 минут северной широты, 50 градусов 14 минут западной долготы».

Сразу все поняв и не задав ни одного вопроса, радисты занялись делом. В холодную звездную ночь над Атлантическим океаном посыпались сигналы азбуки Морзе. Шесть раз подряд, потом еще шесть раз. Старший радист Филлипс некоторое время слушал эфир, затем начал записывать ответы, приходящие от услышавших отчаянный призыв кораблей, прямиком на бланк поздравительной телеграммы, какие использовались для доставки сообщений богатым пассажирам.

Ушедший далеко к востоку «Олимпик» немедленно развернулся и на полной скорости отправился к «Титанику» по переданным координатам. Откликнулись «Эйшиан», немецкий «Франкфурт», русская «Бирма», «Маунт Темпль», «Карпатия» и «Вирджиниан». Отозвалась единственная станция на суше – мыс Рейс – радиотелеграфисты пообещали передавать сигнал о помощи непрерывно. Не взирая на кажущуюся пустынность, северная Атлантика вовсе не была безлюдной, в радиусе ста пятидесяти миль от места катастрофы находились не меньше двенадцати кораблей.

После удара о ледяную гору прошло всего двадцать минут. Схватив заполненный мелким почерком бланк, Тимоти пулей вылетел на палубу и едва не сбил с ног папашиного друга – американского магната Джона Джейкоба Астора.

– Тим О’Донован? Откуда? – даже весьма дисциплинированные пассажиры первого класса пребывали в волнении, но Астор не утратил ни внимательности, ни хладнокровия. – Ты-то что здесь делаешь?

– Сэр, может попозже? – Тим сбросил с лацканов своего пиджака руки миллионера. – Через часик, а?

– Ты можешь сказать, что происходит?

– Потом, мистер Астор, потом!

Тимоти огляделся и прикусил губу. Поднятые с постелей леди и джентльмены высыпали на палубу – еще бы, грохот слышали, наверное, на Луне, а столкновение было настолько тяжелым, что на судне не осталось ни единого целого бокала. Есть повод для смятения, да еще какой! Впечатлений добавляет низкий гул пара, который сейчас выбрасывается через первые три трубы парохода. Обстановка невероятно мрачная – люди взбудоражены, некоторые женщины плачут, со стороны палуб второго и третьего классов доносятся резкие выкрики матросов, пытающихся поддерживать порядок.

Раздались три выстрела в воздух – потом Тимоти узнал, что оружие применил первый помощник Лайтоллер, отгоняя самых перепуганных и нетерпеливых от трапов на шлюпочную палубу: капитан Смит пока не отдал приказа спускать спасательные шлюпки.

С трудом прорвавшись на мостик и не обнаружив там капитана, Тим отдал записи радиотелеграмм слегка ошалелому офицеру Мади и сразу подошел к столпившимся около входа в коридор концессионерам, сейчас старавшимся быть как можно незаметнее и не мешать команде исполнять свой долг. Отсутствовал только Хаген.

– Что? – выпалил Тимоти. – Тонем? Сколько времени осталось?

– Пока неизвестно, – милорд, призвавший на помощь истинно британскую стойкость и невозмутимый, словно прадедушка-пират, выглядел вполне достойно, однако Евангелина была близка к обмороку – слишком тяжело далось ей «волшебство». Чувствовавший себя в тяжелых житейских ситуациях не слишком уверенно доктор Шпилер не отходил от девушки, а Монброн…

Робер, наоборот, ощущал, что настал его звездный час. Куда только подевался робкий и плаксивый юнец, только-только получивший разрешение всесильной мамы чуточку пожить самостоятельно? Орлиный взгляд, грудь колесом, уверенный голос. Любые распоряжения шестого помощника, мистера Мади исполняются незамедлительно и в точности – мсье де Монброн на этот вечер превратился в адъютанта господина младшего офицера, спасибо Хагену и Еве. Морок пока не рассеялся и Робер (он сбросил пиджак и нашел куртку старшего матроса) теперь исполнял роль вестового, резвым колобком шныряя между верхними палубами и разнося с мостика распоряжения офицерам, пытавшимся предотвратить всеобщую панику.

– Дифферент на нос четырнадцать градусов, – быстро сказал Джералд, – Пока не увеличивается. Отвалились носовая оконечность, первый водонепроницаемый отсек и большая часть второго. Третий затоплен, в четвертый поступает вода… Электрогенераторы работают. В самом худшем случае, «Титаник» затонет только через несколько часов.

– Где Хаген?

– Ушел вместе с капитаном, конструктором судна мистером Эндрюсом и остальными вниз. Сейчас решается самое важное – как долго мы продержимся. И, конечно же, надо выяснить, что сталось с Фафниром…

* * *

Беспокойство концессионеров нарастало лавинообразно. После выхода «Титаника» из Куинстауна вплоть до вечера 14 апреля на борту произошло достаточно странных событий, дававших понять о том, что дракон вышел из полулетаргического состояния последних дней.

Число мелких аварий на абсолютно новом корабле превзошло все разумные пределы, но о большинстве из них капитану и старшим офицерам не докладывали – им необязательно было знать про замыкания в электровентиляторах на нижних палубах или прорыве водопровода в ресторане первого класса. Куда более неприятным оказалось неожиданное отключение коммутатора, обеспечивающего телефонную связь мостика с другими помещениями и постами судна (исправить удалось за два часа); в тот же день разошелся сварной шов в одной из цистерн для питьевой воды, начало подтапливать подпалубный отсек, в котором находились динамо-машины, а это могло привести к самым тяжелым последствиям – корабль остался бы без электричества! Течь устранили с трудом, поскольку трещина оказалась на уровне палубы G и добраться до нее оказалось непросто.

Не обошлось и без несчастных случаев – обварился паром кочегар, миссис Бишоп упала с лестницы и сломала руку, двоих работников судовой пекарни ударило током из-за неправильного обращения с плитой, их пришлось отправить в лазарет. Казалось бы, ничего необычного, всякое может случиться, но Джералд и остальные были уверены: все это неспроста.

Ночами в котельных видели блуждающие огоньки, но это явление списали на статическое электричество. Полтора десятка пассажиров обратились к доктору О‘Лафлину, руководившему медицинской частью корабля, с жалобами на кошмарные сны, причем сновидения были одинаковыми: багровый огонь. Лорд Вулси вечером 12 числа, задержавшийся в курительном салоне, несколько раз подряд слышал мнение о том, что «Титаник» производит «странное впечатление». Вроде бы обслуживание на высочайшем уровне, развлечений – от бассейна с подогретой морской водой и турецких бань до гимнастического зала – предостаточно, но все равно чувство неясной тревоги не оставляло даже самых беззаботных толстосумов наподобие мистера Астора или крупнейшего американского книгоиздателя Генри Харпера.

Евангелина, она же мадемуазель Анна Медковец, свои апартаменты покидала только для того, чтобы погулять по шлюпочной палубе. Другие пассажиры смотрели на девушку в шляпке с плотной вуалью с любопытством, однако назойливость в высшем обществе считалась неприличной и попытки познакомиться с таинственной леди прекратились на второй день плавания. К тому же Ева упорно делала вид, что говорит только на «болгарском», роль которого успешно играл венгерский язык и посмеивалась, читая корабельную газету «Атлантик дейли бюллетин» – из двенадцати полос большую часть занимали научные или посвященные искусству статьи, отпечатанные еще в Англии, но две первые страницы с обзором последних известий, принимаемых радиотелеграфистами, печатали на борту, в маленькой типографии. Европейские агентства продолжали мусолить тему «исчезновения» Евы Чорваш и предполагали, что следы похитителей ведут на Балканы, в аннексированную Австро-Венгерской империей Боснию…

В другое время Еве было не смеха: она долгое время общалась с Ойгеном, уже способным достаточно внятно озвучивать мысли и знания Хагена. Мажордом бургундских королей вполне освоился в незнакомом мире далекого будущего и сожалел только об утраченном исконном богопочитании: его шокировали не достижения технического прогресса, а то, что люди не ходят ежедневно к мессе и причастию, утратили уважение к старшим и вообще позабыли Бога. Оттого-то в жизни вашей строгости нет и благочиние не блюдется…

Хаген оказался настоящим кладезем знаний о чудесах древности и Ева наконец-то получила возможность расспросить человека, для которого «волшебство», драконы и чудовища были такой же реальностью, как для автомобиль или аэроплан для самой Евангелины. Хаген не просто верил в существование «волшебного», он твердо знал, что мир гораздо глубже и многообразнее, чем принято считать в рациональном ХХ веке.

– Кримхильда Бургундская все-таки вышла замуж за кесаря Юстина после смерти его первой жены, Софии… – с необычной для парня из захолустного автро-венгерского городка обстоятельностью повествовал Ойген о делах давно минувших. Впрочем, Евангелина понимала, что сейчас разговаривает с совсем другим человеком. – Она передала троим детям кровь Меровея, что с ними случилось потом я не знаю, но потомки второй жены не могли наследовать кесарю и он одарил их землями, назначив дуксами провинций…

– Причем не исключено, что эти земли были в Мезии или Дакии, – задумчиво сказала Ева. – Теперь там находится моя страна. Говоришь, я похожа на ту самую Кримхильду?

– Очень, – кивнул Ойген.

– А все Меровинги владели некоей магией? Что же это получается, валашские князья, Цепеши, могли оказаться потомками Кримхильды и Юстина?.. Невероятно! Значит, я получила способности Первых Королей? По праву крови?

– Выходит, так, – пожал плечами Ойген. – Сразу два совпадения: внешность и владение волшебством, случайным это быть не может…

– Получается, ты мой дальний родственник?

– Настолько дальний, что и представить невозможно. Нас разделяют десятки поколений и пятнадцать столетий. И, конечно, Проклятие Фафнира.

– Минутку, – Ева замотала головой. – Я-то здесь при чем? Клад принадлежал Зигфриду, потом братьям моей далекой прабабки, затем золото Нибелунгов выбросили в Рейн и ты стал их стражем, верно?

– Верно. С меня Проклятие снято – я добровольно отказался от сокровищ и похоронил их в реке. Братья-короли и Кримхильда были против. Вернее, только Гуннар и Геберих. Младший, Хильдебер, поддержал меня и тоже избавился от тяготеющей над ним воли дракона – он потом долго правил… Достаточно сознательно отказаться от клада Фафнира и ящер оставит тебя в покое, понимаешь? Кримхильда и двое старших братьев не нашли сил сделать это. А грехи отцов падают на их потомков.

– То есть ты хочешь сказать, – очень медленно начала Ева, – что над моей семьей на протяжении полутора тысяч лет висит этот дамоклов меч?..

– Чей меч? – не понял Ойген. – Хотя это неважно. Ты скорее всего права. Судьба недаром свела тебя с сэром Джералдом и его друзьями. Они стали новыми владельцами клада Нибелунгов и вернули к жизни дракона, а дракон нашел тебя. Лорд Вулси, возможно, пересилит себя и откажется от клада, но вот другие… Уолтер Роу, археолог никогда бы это не сделал, я видел его безумный взгляд, сокровища получили над ним неограниченную власть, как над Зигфридом. Поэтому я убил его.

– Ты?? – Ева была наслышана о событиях в монастыре.

– Та моя часть, которая именуется Хагеном. Ойген ничего об этом не знал, поэтому и оказался вне подозрений. Хаген взял этот грех на свою душу.

– Боже мой… Ты снова убил Зигфрида! И во второй раз пытаешься избавить королей Бургундии и их сестру от Проклятия… Ну и история! Что касается меня, я не желала и не желаю в будущем владеть этим чертовым кладом! Я отрекаюсь от него за себя и за Кримхильду!

– Ты сказала, – торжественно произнес бургундский мажордом. – Слово – это великая сила, посредством Слова создана Вселенная…

Облегчения Ева не почувствовала – ничего не изменилось. Сила Фафнира расползалась по кораблю и остановить бесплотного ящера было невозможно, равно как нельзя взять в руки дым от костра. Однако ничего особо пугающего пока не происходило. Тимоти верно догадался, «Титаник» был ящеру не по зубам, дракон пока ограничивался мелкими пакостями. Через офицера Мади Роберу удалось выяснить, что в носовом угольном бункере пятой котельной произошло самовозгорание угля, но тлевший пожар быстро погасили. Грузовой отсек, где покоился клад, находился через переборку от угольной ямы и это вновь наводило на грустные размышления…

И Евангелина, и Ойген отметили, что после захода солнца на воздухе становится необычно холодно, но Джералд сначала не воспринимал их предупреждения всерьез. Весна, северные широты, Атлантика – ничего особенного! Хорошо, но почему в таком случае температура падает настолько резко? На закате ртутный термометр в каюте милорда показывал плюс двенадцать, а ровно пять минут спустя, когда солнце скрывалось в водах океана, уже минус три? Разве так бывает?

– Это паранойя, – уверенно заявил Курт Шпилер. – Самая настоящая паранойя! Господа, всем нам прямая дорога в лечебницу для буйнопомешанных, это я вам как врач говорю! Мы видим угрозу в любых, самых банальных событиях! Ночной морозец? Фафнир виноват! Сломался замок в каюте? Снова Фафнир! Если так пойдет дальше, начнем шарахаться от собственной тени!

– Холод – признак колдовства, – серьезно сказал Ойген. – Нечеловеческого колдовства. Доктор, он здесь, дракон среди нас… Только его никто не видит.

– А это что по-вашему? – глаза Шпилера округлились и он сделал два шага назад. Господа концессионеры повскакивали с кресел.

Отлично знакомый по событиям в Вормсе клубок золотистого огня висел за широким окном каюты, но не рядом с корпусом судна, а в отдалении – похожее на шаровую молнию Нечто летело над океаном вровень с разогнавшимся до скорости в двадцать два узла кораблем. Хорошо, что было очень поздно, большинство пассажиров спали, а немногие оставшиеся слушали музыку в салоне – оркестр играл мелодии из «Сказок Гофмана»…

Яркий шарик вдруг рассыпался рванувшимися к палубе искрами, огоньки проникли в каюту прямиком через стекло, не обратив никакого внимания на преграду, завертелись в вихре и начали обретать физическую форму. Ойген оставался спокоен, только жестом дал знать остальным, чтобы не шевелились. Похоже, Фафнир решил поговорить…

На этот раз Проклятие не стало принимать облик карлика Альбриха, который был хоть отчасти человекоподобен. Его новое воплощение походило на безобразного тролля с грязно-белой шкурой, холодными синими глазами-щелями и похожими на осколки льда когтями на толстых лапах.

«Только бы никто не вошел, – отрешенно подумал Джералд. – Шум поднимется…»

Фафнир смотрел только на Ойгена и говорил только с ним – речь его началась тяжело, голос походил на низкое гудение, отдельных слов было не разобрать. Ойген отвечал на похожем гавкающем наречии – вероятно, языке древних бургундов или сикамбров. Сцена выглядела сюрреалистически, все понимали, что подобных тварей попросту не может существовать, однако Фафнир был вполне материален: ворс ковра под широкими ступнями «тролля» заиндевел и покрылся сияющими в свете ярких электрических ламп льдинками. Евангелина с трудом сдерживалась – от страшилища волнами исходила скверная, разрушительная сила, вызывавшая головокружение и тошноту.

Беседа продолжалась очень недолго, Фафнир исторг последний залп клокочуще-рыкающих звуков и в одно мгновение распался на сноп голубых светлячков, бесследно растворившихся в ковре и цветных плитках паркета.

– Что он хотел? – выдавил Джералд.

– Ровным счетом ничего, – Ойген только руками развел. – Фафнир обвинял. По большому счету он очень несчастен, как всякое существо, не отыскавшее свое место в этом мире… Дракон обозлен и разгневан, он жаждет мести.

– Мести за что? – уточнила Ева.

– Да за все! За свою смерть от руки Зигфрида, за то, что мы… вы пробудили его от тысячелетнего сна, за украденные сокровища, за упущенные в прошлом возможности. Фафнир пришел объявить войну.

– Кому? – не выдержал доктор. – Нам?

– Нет, людям. Всем людям. Демон считает виноватыми в своих бедах потомков Адама и Евы, Господь подарил тварный мир нам, не появись человек, «серые ангелы» остались бы единственными его повелителями! Дух Разрушения набрал достаточно силы, чтобы начать эту войну и теперь станет убивать куда более жестоко. Он не остановится перед самыми колоссальными жертвами… Сколько осталось идти до Нью-Йорка?

– Почти двое суток, – немедленно отозвался милорд. – Наступило четырнадцатое апреля, корабль должен оказаться в гавани поздно вечером пятнадцатого или утром шестнадцатого. Сейчас поворачивать в сторону Рейкьявика бессмысленно, мы на равном расстоянии от берегов обоих континентов и Исландии! Да и капитана убедить мы не сумеем – Эдвард Смит никогда не поверит в откровенную чушь про драконов и проклятия!

– Убедить? – Ойген взглянул на Евангелину. – Убедить можно кого угодно и в чем угодно, мы с Евой поспособствуем, наведем морок – «волшебству» подвластно многое! Остается понять, как и когда Фафнир нанесет первый удар. Вы заметили, ящер обрел способность воплощаться в любые тела, только что он выбрал облик хримтурса, ледяного великана… Это должно быть неким намеком, символом, знаком – древние боги никогда ничего не делают просто так, все их действия подчинены определенным законам.

– Лед, ледяной великан, холод, мороз… – быстро перечислил доктор. – В древнегерманской мифологии эти понятия всегда ассоциировались со смертью, точно так же, как солнце и тепло с жизнью. Никто не заметил, корабль не сменил курс? Фафнир вполне способен сломать компас, обмануть команду и направить нас к берегам Гренландии, к ледяным полям…

– Нет-нет, чересчур сложно, – сказал лорд Вулси в ответ. – Даже если сломается навигационное оборудование, остаются проверенные методы – любой морской офицер прекрасно ориентируется по звездам и умеет пользоваться секстаном! Судно идет точно на запад, мы бы почувствовали поворот. Да и солнце садилось прямо курсу! Ойген, ты ведь в состоянии следить за перемещениями Фафнира?

– В меньшей степени, чем Евангелина. Мое «волшебство» немного другое, я забираю силу из окружающего мира, а Ева может использовать ее в определенных целях.

– Где сейчас Фафнир? – Джералд развернулся на каблуке и посмотрел на мадемуазель Чорваш. – Что он делает?

– Вернулся в свою резиденцию, – усмехнулась Ева. – В ящик с кладом. Драконы любят поваляться на ложе из своих сокровищ, этот не исключение.

– И вы сумеете распознать, когда он оттуда выберется?

– Пожалуй, да. Я поняла, как он воплощается, как концентрирует силу в одной точке. Если Фафнир вновь обретет материальное тело, я это почувствую.

– Спим по очереди, – решил милорд. – Крайне желательно оставаться вместе в одной каюте, места предостаточно. Впрочем, если вы, мадемуазель, возражаете…

– Ничуть не возражаю, я устроюсь в малой гостиной. Плевать на приличия и условности, обстоятельства обязывают. Очень жаль, что мы отпустили Робера и Тимоти.

– Остается надеяться, что до утра Фафнир не предпримет… э… никаких активных действий, – сказал доктор Шпилер. – Между прочим, половина третьего. Я продержусь еще полтора часа, потом разбужу Ойгена. Думается, завтрашний день станет решающим…

* * *

Получи Робер де Монброн другое воспитание, из него получился бы один из самых выдающихся шпионов своего времени. Наследник мадам Жюстин от природы был награжден редким талантом вызывать доверие людей, он сразу располагал к себе аристократов и богачей, простые рабочие наподобие Ойгена Реннера считали мсье Монброна «деловым и честным хозяином, который не обманет, как другие наниматели», банкирская закалка научила его аккуратности и изощренной хитрости. Но главнейшим даром была удивительная, почти нереальная способность выуживать крупицы истины из самых разрозненных сведений и объединять их в далеко идущие выводы.

Подружившись с шестым помощником Мади, Робер обычно завтракал в его компании – за обширным столом присутствовали еще четырнадцать человек, пассажиры первого класса, двое конструкторов верфи «Харленд энд Вольф», наблюдавших за первым путешествием своего детища, и судовой доктор, но мсье Монброн перебрасывался с ними ничего не значащими доброжелательными фразами и в основном расспрашивал офицера о событиях на корабле, отсеивая малозначительное и накрепко запоминая важное.

– Ничего экстраординарного не случилось, – Робер вальяжно развалился в шезлонге и щурился от утреннего солнца. О событиях минувшей ночи ему из осторожности не рассказали, мало ли какой будет реакция впечатлительного молодого человека? – Вечером корабль пройдет точку поворота на юго-запад, мы минуем эту… Как ее? Да, Ньюфаундлендскую банку и по прямой направимся к Нью-Йорку. С нескольких судов, идущих нашим курсом, пришли сообщения о плавучих льдах, встречено несколько крупных айсбергов, но все они появлялись значительно севернее…

– Что-что?.. – вдруг оживился доктор Шпилер. – Плавучие льды?

– Офицер Мади сказал, что «Титаник» быстро минует опасный район. Кроме того, посмотрите на море… – Монброн эпическим жестом указал на широкое окно каюты. Вокруг корабля лежал спокойный ярко-лазурный океан, яркое солнце поднималось к зениту. – Прекрасная видимость, идеальная погода, хотя обычно в это время года случаются штормы. Ну чего тут опасаться, скажите?

Ключевые слова «плавучие льды» оценили только те концессионеры, которые участвовали во вчерашней встрече с Фафниром. Ассоциация возникла незамедлительно – едва беззаботный Робер ушел на палубу играть в малый крокет, Джералд взял на себя ответственность высказать общие мысли:

– Вам не кажется, что напрашивается прямое сравнение: «ледяной великан», «ледяная гора»? Я видывал крупные айсберги, некоторые из них могут быть размером с наш корабль! Ойген, не на это ли обстоятельство намекал дракон?.. Вот что, давайте-ка сегодня быть крайне внимательными! Когда придет Тимоти, отправим его на шлюпочную палубу, наблюдать за морем. Ева, что с Фафниром?

– Сидит на месте и делает вид, будто его здесь совсем нет.

– Ойген?

– Я извещу, если что-нибудь случится.

– Доктор Шпилер, не откажите в любезности, погуляйте до обеда на носу корабля. В моем багаже есть два цейссовских бинокля, один я отдам вам – следите за горизонтом.

– Джералд, вы полагаете, что экипаж корабля неспособен самостоятельно заметить опасность?

– Капитан и команда об этой опасности не знают, а мы знаем. Господа, мадемуазель, я успокоюсь только когда «Титаник» окажется в гавани Нью-Йорка!

* * *

14 апреля казалось обычнейшим спокойным днем. Поутру одетые в парадную форму капитан, старпом, старший стюард и старший механик провели осмотр судна – такая процедура в соответствии с неистребимыми традициями британского флота проводилась на трансатлантических лайнерах каждое воскресенье и являлась больше символом, чем необходимостью. Потом в ресторане первого класса провели воскресное богослужение по обряду англиканской церкви, а после обеда пассажиры вновь были предоставлены самим себе: хочешь отдыхай, хочешь развлекайся.

Погода стояла великолепная, как и в течение всех минувших дней. Полнейшее безветрие, солнце, волнения на море не наблюдалось. Ход судна почти не ощущался, по палубам можно было гулять с такой же уверенностью, как по Пикадилли. Наблюдения за горизонтом ничего не дали: доктор и Тимоти один раз заметили дым парохода, шедшего встречным курсом, только и всего. Очень заметно похолодало и находиться на палубе без теплого пальто было решительно невозможно.

Тревогу подняла Ева в половине одиннадцатого вечера. Фафнир воспрял от обычной полудремы и…

– Дракон покинул корабль, – быстро сказала Евангелина. – Его здесь нет. Нигде. Минуту назад был, а теперь исчез!

– То есть как? – ошеломленно спросил милорд. – Куда в таком случае он подевался?

– Фафнир где-то неподалеку, – подал голос Ойген. – Давайте выйдем из каюты и оглядимся.

Вечер был великолепен. Над Атлантикой раскинулся черно-синий небесный купол, рассеченный рекой Млечного пути, звезды были невероятно крупными и яркими, их свет не могли затмить даже яркие лампы, горевшие на палубах.

– Он где-то впереди, – нахмурившись, сказала Ева, указав прямо по курсу корабля. – И очень высоко в воздухе. Расстояние порядочное, я его почти не вижу… Десяток-другой километров, не меньше.

– Что же Фафнир там делает? – озадачился Робер. – Пустота, океан… Зачем он подался в открытое море?

– Готовит для нас ловушку? – предположил доктор. – Помните, что дракон учудил на Рейне? Создал водоворот, который утопил полицейские катера!

– Вы представляете, каких размеров должен быть водоворот, способный утянуть на дно «Титаник»? – фыркнул Тимоти. – Сто миль в окружности, двести? Это ящеру не под силу, каким бы могучим он не был!

– Вспомним Сциллу и Харибду, – буркнул Джералд. – Они запросто топили самые большие корабли… Самые большие для своего времени, конечно.

– Тихо! – воскликнула Евангелина. – Не может быть, он воплощается! Камнем упал в воду и начал превращение! Во что-то неживое, ничего похожего на вчерашнего тролля!

– Какого еще тролля? – насторожился Монброн.

– Робер, не мешай!

– Лед! Фафнир создает вокруг себя лед… Очень много льда.

– Айсберг? – первым догадался милорд. – Господи, айсберг прямо по ходу корабля. Мы же налетим на него! Надо предупредить капитана!

– Нет времени предупреждать, – ощерился Тимоти. – Действуем по разработанному плану. Ойген?.. Ох, чтоб тебя, опять!

Перевоплощение Ойгена в Хагена прошло стремительно, за считанные секунды. Обошлось без привычных неприятностей в виде потери сознания и судорог, Хаген научился пользоваться телом с осторожностью.

– Вы готовы если не убить Фафнира, то хотя бы нанести по нему разящий удар? – не теряя времени на лишние объяснения, осведомился бургундец. – С помощью этого корабля? Решайте быстрее!

– «Титаник» непотопляем, – скороговоркой напомнил Тимоти. – В худшем случае получим большую пробоину. Хаген, ты что, предлагаешь таранить айсберг? Ударить по Фафниру всей массой судна?

– Я предвижу, что если корабль повернет, случится большая беда… Кримх… Евангелина, ты сможешь использовать дар убеждения? Я дарую тебе достаточно силы.

– Попробую…

– Не пробуй, делай. Нельзя «пробовать», бросая вызов дракону!

– Так, Джерри, в каком чемодане ты спрятал оружие? – деловито спросил Тимоти. – Я возьму револьвер, пригодится в случае, если Ева не справится. Давайте поторопимся, время очень коротко, это даже я чувствую!

Матрос, дежуривший у левого бокового трапа на мостике, просто потерял сознание – Евангелина нанесла слишком сильный удар и тут же услышала предостережение Хагена: «Будь осторожнее, не расходуй волшебство попусту… Ты должна подчинить людей себе, а не усыпить».

– Сюда нельзя! Господа, выйдите пожалуйста! – воскликнул второй помощник Мэрдок, увидев, как в рубку ввалились сразу шесть человек. Одеты, как джентльмены. – В противном случае…

Что сделал бы мистер Мэрдок в противном случае осталось неизвестным. Сознание второго помощника на мгновение помутилось, он судорожно вдохнул и неожиданно для себя проговорил:

– Какие будут распоряжения, милорд?

Высокий каштанововолосый пассажир из каюты первого класса стал теперь главным – главнее капитана Эдварда Смита, директора компании, и вообще всех-всех… То же чувство объяло всех находившихся на мостике: двух офицеров, рулевого и старшего матроса.

В этот самый момент донесся звук колокола из «вороньего гнезда» и зажужжал зуммер телефона. Приятель Робера, мистер Мади немедленно поднес трубку к уху.

– Лед прямо по носу!

– Спасибо, – ответил Мади, повернулся к вахтенному офицеру и повторил услышанное: – Лед прямо по носу, сэр!

– Стоп машина, полный назад, держать курс, – скороговоркой подсказал Джералд. Это был единственный разумный выход, ударить форштевнем по айсбергу и сразу отойти назад. Инерция у судна колоссальна, а приказ мостика будет выполнен механиками не раньше, чем несколько минут спустя…

Ева нанесла новый удар, Мэрдок бросился к судовому телеграфу, поставил ручку на «Стоп!» и одновременно передал в машинное отделение «Полный назад».

– Да закрывайте же водонепроницаемые двери, черт побери!..

* * *

– Он не умер, Фафнира не убить таким способом, – качал головой Хаген. – Дракон по-прежнему где-то здесь. А клад теперь – на дне…

– Неудивительно, – вздохнул Тимоти. – Отшибли кораблю всю носовую оконечность вместе с грузовым отсеком. Знаете, я даже рад тому, что мы избавились от этого проклятого золота! Жалко, конечно, но что поделаешь?

– Спать очень хочется, – зевнул Робер и бросил взгляд на Евангелину, посапывающую на диване. Доктор заботливо укрыл Еву шерстяным пледом. – Может, все-таки не будем здесь оставаться?

Давно рассвело, борт о борт с «Титаником» стояли «Олимпик» и «Карпатия», большинство пассажиров уже перебрались на подоспевшие на помощь корабли. Самый большой лайнер мира и гордость компании «Уайт Стар» сильно накренился на нос, однако оставался на плаву. По распоряжению капитана Смита на борту должна была остаться только аварийная команда из семидесяти матросов, которые будут обеспечивать жизнеспособность корабля во время буксировки в канадский Галифакс, где имелся подходящий ремонтный док. Были опасения, что до Нью-Йорка «Титаник» не дойдет, особенно если начнет штормить – далековато, а через трещины корпуса в четвертый и пятый водонепроницаемые отсеки поступает вода, хотя мощные насосы пока справляются.

Большинством четыре голоса против двух концессионеры решили закончить плавание через океан именно на «Титанике», получив разрешение капитана – Ева поспособствовала. Возражали Монброн и Тимоти, желавший поскорее вернуться домой, но бросать товарищей посчитали делом бесчестным. Кроме того, нельзя бросать начатое дело – теперь вся компания чувствовала некоторую ответственность на это судно.

В затянувшихся поутру облаками мутно-серых небесах мерцала одна-единственная звездочка – незаметный простому взгляду крошечный огонек нырял в тучи, вырисовывал сложные фигуры и рассыпал искорки. Хаген был прав: древний монстр никуда не исчез, он оставался неподалеку. Фафнир снова выжидал.

– …Мы ввязались в невероятно скверную историю, – вздохнул милорд. – Чем она кончится, я и представить боюсь.

– Для начала высадимся в Галифаксе и осмотримся, – беззаботно сказал Тимоти. – А там видно будет!

PS: «Титаник» (RMS Titanic) после первого неудачного плавания был отремонтирован в сухом доке Галифакса и затем прошел реконструкцию на верфи «Харленд и Вольф» в Белфасте. В годы Первой мировой войны использовался в качестве войскового транспорта и госпитального судна. Продолжал трансатлантические пассажирские рейсы вплоть до 1939 года.

17 октября 1939 «Титаник» был потоплен (попадание восьми торпед ниже ватерлинии) неподалеку от побережья Гебридских островов подводной лодкой германских Кригсмарине U-29 под командованием капитан-лейтенанта Отто Шухарта. Погибло 24 члена экипажа.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Ниже приведена выдержка из «Чудеснейшей истории о роговом Зигфриде» – средневекового «рыцарского романа» неизвестного автора. Первое печатное издание – 1657 год. Данное сочинение вполне можно отнести к жанру fantasy, поскольку оно обладает всеми его признаками – безукоризненным героем, волшебством и мифическими существами, однако «Чудеснейшая история» бесконечно далека от исходной «Саги о Сигурде»: героическая северная сага со временем превратилась в куртуазный роман.

Любопытно, что в нынешней Германии недалеко от Бонна, на берегу Рейна, существует поселок Konigswinter, где показывают «ту самую гору» и «ту самую пещеру», где Зигфрид Нидерландский убил страшного дракона Фафнира, охранявшего свои сокровища. В ближайшей округе можно встретить множество «драконьих» топонимов: Drachenfels, Drachenburg и т. д. На вершине холма, высотой 321 метр, можно увидеть сравнительно небольшую пещерку, в которой давным-давно обитал огнедышащий змей.

«Чудеснейшая история о роговом Зигфриде»

Зигфрид сел с девицей за стол, чтобы утолить свой голод и жажду, как вдруг является дракон и с ним еще семь змеенышей.

…Когда подали еду – какую уж могли приготовить в спешке, – Зигфрид сел с красавицей за стол, чтобы подкрепиться и вновь обрести свою прежнюю силу. Но не успел он сделать и глотка, как вдруг, откуда ни возьмись, из-за гор появился в воздухе ужасный дракон, а с ним семь змеенышей, и горы от этого содрогнулись, словно бы готовы были рухнуть, так что немудрено было бы и помереть со страху. Красавица страшно испугалась, так что пот выступил у нее на лице, а все карлики, прислуживавшие за столом, разбежались. Зигфрид же взял край своей шелковой одежды и вместо носового платка вытер им заботливо девице пот с лица и молвил: «Не отчаивайтесь, моя красавица, Господь нам поможет». – «Ах, дорогой мой господин, – воскликнула девица, – если бы даже вам помогал весь свет, все равно теперь нам пришел конец». – «Господь не допустит этого, моя дорогая, – молвил рыцарь, – это речь женщины, рыцарь же скажет по-иному; пока с вами Господь Бог и я, ничто не грозит вам, кто посмеет отнять у вас жизнь, которую дал вам Господь?».

Пока влюбленные беседовали подобным образом, дракон подлетел совсем близко, извергая перед собой пламя на расстояние трех копий, так что гора раскалилась, словно горела огнем. Дракон меж тем ударился о гору с такой силой, что она треснула и содрогнулась, как если бы собиралась рухнуть. Зигфрид с красавицей, находившиеся под горой, страшно перепугались, думая, что скала обрушится и завалит их (ибо они укрылись от великого жара внизу в пещере, чтобы выждать, пока пламя, которое дракон принес с собой, без сомнения, из преисподней, немного не остынет и не угаснет).

Этот дракон некогда был прекрасным юношей и за любовные дела был проклят одной женщиной, так что при нем безотлучно находился сам дьявол во плоти, коему он должен был служить телом и душой. Но он сохранил человеческий разум и обладал дьявольской силой, поэтому он и похитил красавицу, которую собирался по прошествии пяти лет, когда вновь обретет человеческое обличье, взять в жены. Хотя красавица и жила надеждой, что он по прошествии пяти лет вновь примет человеческое обличье, все же она испытывала перед ним такой ужас, как перед самим дьяволом, и легко можно вообразить, что она никогда и вовеки веков его бы не полюбила.

Дракон же разъярился сверх всякой меры из-за того, что у него хотят похитить его красавицу, которую он кормил и поил вот уже более четырех лет, а зимой согревал своим жаром, защищая от холода, который на Драконовой горе был лютым и нестерпимым. Ибо зимой он ложился поодаль пещеры и удерживал ветер, мороз и холод, чтобы девице не приключилось от этого неудобства (кроме тех случаев, когда он отправлялся на поиски пищи). К тому же он собирался вскоре взять ее в жены, поэтому он чуть было не лопнул с досады.

Как Зигфрид сражался на горе с драконом

Зигфрид не мог долее усидеть в пещере; вооружился как только мог, взял свой добрый меч, на который ему указал великан на Драконовой горе, когда замыслил обманным образом убить его, и отправился с ним на Драконову гору. Едва завидев Зигфрида, дракон набросился на него с такой страшной силой, что и поверить невозможно. Разгорелся такой бой, что гора затряслась, словно готова была рухнуть. Зигфрид мужественно защищался, как только мог, но ничего не в силах был поделать – дракон своими чудовищными когтями вырвал у витязя щит. К тому же он источал вокруг себя такой жар, что скала стала похожа на кузню, и у Зигфрида пот струился градом по всему телу. Когда эти двое затеяли между собой такой жестокий турнир, карлики были вынуждены бежать из горы в лес. Ибо они опасались, что скала рухнет и раздавит их всех. А внутри горы находилось двое сыновей Эгварда, то были братья Эгвальда, которые стерегли там клад своего отца. Когда пришлось им спасаться бегством, они укрыли клад в пещере у каменной стены, под самой Драконовой горой, каковой клад впоследствии нашел Зигфрид, но, впрочем, это не пошло ему на пользу, как вы со временем услышите. Карлик Эгвальд не знал, что другие карлики бежали, а также ничего не знал о кладе, который они укрыли. Ибо он спрятался, чтобы посмотреть, чем кончится страшный бой, дабы в случае нужды послужить Зигфриду своим искусством. Ведь если бы Зигфрид потерпел поражение, пришел бы конец и карликам – дракон ведь знал, что карликам известна дорога в его Драконову гору.

Когда Зигфрид оказался не в силах более выносить нестерпимый жар, источаемый драконом, ибо роговая оболочка на его теле совсем размякла, он бежал вниз к красавице, в глубь горы, чтобы рог вновь затвердел и великий жар на горе немного поостыл. Вот тут-то он и нашел несметный клад, укрытый карликами. Он же подумал, что это дракон укрыл свой клад, чтобы забрать его, когда вновь станет человеком, или же что это клад великана, которого он убил. Но что клад принадлежит карлику Эгвальду – этого он не знал.

Тут красавица сказала Зигфриду: от карлика Эгвальда она услыхала, что дракон привел с собой еще шестьдесят маленьких драконов, поэтому ей теперь пришел конец. Зигфрид же подумал «Я должен все же попытать счастья, кто знает? Когда опасность подступает, тут Божья милость помогает. А если я не смогу выдержать жар, я вновь укроюсь в пещере, пока мой рог опять не затвердеет, тогда я снова вступлю в бой – и так, пока хватит сил и пока буду жив». «Если уж нам обоим суждено погибнуть, – сказал красавице Зигфрид, – ну что ж, пусть будет так, но сначала я дам бой, как подобает рыцарю. А вас пусть сохранит Господь и молитесь за меня усердно, дабы он ниспослал мне силы и упорства противостоять жестокому дракону». С этими словами он упал на колени и произнес следующую молитву:

Господь мой, в страшном том бою

Яви мне благостынь свою.

Небесной силой осенен

Я буду жив, а мертв – дракон…

Закончив эту молитву, он уверенно и бесстрашно взошел на Драконову гору, чтобы еще раз попытать счастья. Едва завидев дракона со всеми его змеенышами, он схватил обеими руками меч и с такой яростью обрушился изо всех сил на чудовище, словно хотел разрубить его пополам, а молодые драконы во время схватки все разбежались и умчались туда, откуда явились. Но старый дракон остался и продолжал извергать из своей треклятой пасти на Зигфрида синее и красное пламя с такой силой, что несколько раз чуть не повалил витязя на землю. Сверх того, лукавый дракон весьма ловко пользовался своим хвостом, опутывая рыцаря его петлями так, чтобы сбросить его с горы. Но Зигфрид, поручивший себя Господней воле, был увертлив и проворен, подпрыгивая вверх, он ускользал из петли и старался всеми силами отрубить змию хвост; для этого, собрав все свои силы, он схватил меч и нанес дракону такой меткий удар по хвосту, что отсек его начисто, как если бы его и вовсе не бывало. Как увидел дракон, что нет у него хвоста, разъярился на рыцаря и решил сжечь его своим пламенем; он извергнул на него столько жару, как если бы на горе разложили целый костер из углей, так что и у дракона и у Зигфрида совсем размякла роговая оболочка. Зигфрид же, увидев, что его добрый меч вонзился дракону в самое тело, воспрянул духом, обрел новые силы и нанес такой жестокий и меткий удар, что разрубил дракона на две части, и одна половина полетела вниз с горы и разбилась на тысячу кусков. Тогда Зигфрид сбросил в пропасть и вторую, так что она разлетелась на кусочки…

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Как мы представляем себе традиционный роман в жанре fantasy? Лучше всего об этом написал уважаемый мною писатель Анджей Сапковский: «В книге описываются два королевства (страны, империи) – одна, это Страна Добра, а другая совсем наоборот. Имеется Добрый Король, лишенный трона и наследства и пытающийся их восстановить, против чего выступают Силы Зла и Хаоса. Доброго Короля поддерживает Хорошая Магия и Добрый Волшебник, равно как и собравшаяся вокруг справедливого повелителя Храбрая Дружина Молодцев. Для полной победы над Силами Тьмы все же необходим Чудесный Артефакт, волшебный предмет небывалой силы. Предмет этот во власти Добра и Порядка имеет свойства интеграции и мира, в руках же Сил Зла – становится деструктивным элементом. Следовательно, Магический Артефакт надо найти и овладеть им, пока тот не попал в лапы Заклятого Врага…»[25]

Далее пан Анджей уверяет читателя в том, что корни жанра следует искать в кельтской мифологии – всем известно, что первое настоящее fantasy сочиняли именно кельты за тысячу с лишним лет до появления на прилавках «Властелина колец». Чтобы убедиться в этом, достаточно снять с полки сборник фантастических ирландских саг – цикл о Кухулине, «Приключения Кормака в Обетованной стране», «Плавание Майль-Дуйна» и прочие волшебные истории обладают всеми признаками fantasy. Артурианская легенда, ирландские саги и поверья, бретонский или же валлийский Мабиногион, героические саги скандинавов – вот архетипы и прообразы ВСЕХ произведений данного жанра. Опирайся на седую древность и ты будешь обречен на успех.

Возможно, на ранних этапах развития fantasy все так и было: начиная с классического «Властелина колец» и заканчивая первыми робкими шагами российских авторов в начале 90-х годов, когда социалистический реализм благополучно скончался, а публика зачитывалась переводными историями про эльфов, магов и драконов – как сейчас помню очереди за томами «Dragon Lance» и ажиотаж вокруг книги Н. Перумова «Кольцо Тьмы», несправедливо считающейся первым отечественным романом fantasy: «Хелот из Лангедока» Елены Хаецкой был написан значительно раньше. Затем появился известный «Волкодав», породивший странный поджанр «славянское fantasy», – непременный «славянин с кладенцом» охотился на нашу родную нечисть, причем крайне неудачно и без огонька. Подражательные книги со «славянским» колоритом (чуть не написал – с косоворотками-балалайками-матрешками-самоварами и прочими атрибутами «чисто русских» лотков с товарами для лохов-иностранцев) царили на рынке в середине девяностых годов, но быстро исчезли. Теперь мало кто вспомнит такие опусы, как «Владигор».

Затем последовал качественный скачок. С началом XXI века начала исчезать подражательность, появились молодые авторы без конъюнктурных комплексов постперестроечных времен и, как следствие, развитие жанра продолжилось. Достаточно вспомнить главное отечественное достижение, «городское fantasy» – в качестве примеров можно привести «Дозоры» С. Лукьяненко или весьма достойный цикл «Тайный Город» В. Панова. Не столь давно писательница Елена Хаецкая сформировала понятие «христианского fantasy» – «чудесной» составляющей сюжета может быть любая святоотеческая история, изложенная опоэтизированно, с приключениями, переживаниями, диалогами – в общем, художественно. Граница между fantasy и мистикой начала размываться.

…Как-то я поспорил с директором некоего издательства о первоосновах жанра. Точка зрения господина директора была озвучена так: не надо выпендриваться, среднестатистический читатель привык к классике – непременно нужна фантастическая страна наподобие Средиземья, крутой герой, лихая любовная история, побольше войн-битв-сражений. Колоссальные тиражи гарантированы. Словом, «не будем фигурять», как выражался маршал авиации Рычагов.

Попутно добавлю, что руководитель другого издательства высказался еще более конкретно: автор должен быть глупее того самого «среднестатистического» читателя. Почему? Да очень просто! Заумь потребителю не нужна, ему требуется легкое развлечение – пускай книга написана кошмарным языком, пускай отсутствуют сюжет и самая минимальная логика, зато в наличии имеются упомянутые сверхкрутой герой, любовь (можно и нужно добавить секса) и бесконечная стрельба (война). Ну а почему автор должен быть глупее? Да потому, что умных не любят, читателю надо чувствовать свое превосходство над кретином-писателем.

Что характерно, эти постулаты были подкреплены вполне весомыми доводами – издатель прежде всего бизнесмен, он ориентируется на тиражи, продаваемость и прибыли. В качестве примера мне привели некоего (имя не назову, еще в суд подаст!) автора, чей цикл fantasy мне пришлось редактировать несколько лет назад. Сказать, что это была адская работа, значит, не сказать ничего – фактически художественному редактору приходилось переводить с русского на русский язык ВЕСЬ роман. Говоря проще, переписывать. Одно утешение, это было невероятно смешно, а некоторые особо выдающиеся перлы вошли в золотой фонд моей коллекции идиотизмов. Фразы «…чуть подумав, северянин двинулся на юго-запад. Именно это направление указывали носки его ног» или «…только сейчас воин заметил странные фигуры возле дальней стены. Они хрипели и что-то таскали по полу. Появление воинов отвлекло тварей от столь важного занятия» – это никакая не шутка, автор просто не задумывался над смыслом написанного и о понятии «саморедактура» не имел ни малейшего представления.

И что же? Теперь выдающиеся произведения этого светила русской литературы не редактируют ВООБЩЕ, тексты выходят в «авторской редакции». На сегодняшний день издано больше дюжины его романов в жанре «научной фантастики», которые нормальный человек без слез читать не в состоянии. Однако тиражи приличные, на Интернет-форумах эту феерическую муть (стрельба-секс-стрельба) увлеченно обсуждают, а критики разводят руками: писатель занял свою нишу, аудитория сформирована, подростки 12–15 лет в восторге.

Мы в этом возрасте читали Стругацких и Азимова, кстати.

Я, собственно, к чему. Прекрасно понимая необходимость коммерческого успеха, заниматься ерундой и штамповкой ради тиражей я не желаю. Напомню, что Стивен Кинг, самый издаваемый и высокооплачиваемый писатель планеты, никогда ранее не был обвинен в халтуре, хотя многие другие, достигнув пика популярности, резко снижают планку – на писателя начинает работать его имя, все равно публика книжку купит и прочтет, вне зависимости от качества.

Давайте, во-первых, вспомним о том, что в жанре fantasy еще очень много неисследованных областей, а летописные эльфы изрядно поднадоели – да сколько ж можно песен под звездами? Кому будет интересна очередная история о Светлых Силах, борющихся с Повелителем Тьмы? Во-вторых, создание собственного, хорошо продуманного и относительно непротиворечивого мира fantasy, авторской «субвселенной», требует длительного времени – миров с двумя деревнями, рекой и одиноким замком Черного Властелина описано предостаточно, но разве они жизнеспособны? Прочитаешь, поморщишься и забудешь… В-третьих, кто сказал, что в мире реальном нет места чудесному и таинственному? Зачем выдумывать очередной Never-Never Land, каких сотни и тысячи? Почему обязательно нужно идти протоптанной тропкой?

Примерно такими соображениями я руководствовался, начиная роман «След Фафнира», который превращается в небольшой цикл о событиях начала ХХ века – мне нравится эпоха колониальной романтики Редьярда Киплинга и приключений в стиле Жюля Верна, эпоха невероятного технологического и научного скачка, эпоха, когда цивилизованный мир еще не раскрыл большинство загадок нашей планеты. Современная fantasy не подразумевает обязательных рыцарей, колдунов и заточенных в башни прекрасных принцесс, для передвижения можно пользоваться не конем, а дирижаблем, а «страшный враг» не обязательно предстает в виде кровожадного злодея-мага, желающего поработить весь мир и обычно превращающегося в ядовитую рептилию…

Первые главы «Следа Фафнира» были написаны аж в 2001 году, но очень долго роман оставался невостребованным благодаря инерции девяностых годов – шли споры, мистика это или fantasy, примет ли читатель описываемую эпоху и так далее. Закончить роман удалось только в 2007-м и я могу точно сказать, что приключения компании кладоискателей на этом не закончились: впереди Первая мировая война, да и некоторые загадки они пока не успели разрешить…

Кроме того, я ориентировался на смешение жанров – здесь есть элементы детектива, альтернативной истории и эзотерики. Между прочим, недавно прогремевший по всему миру «Код да Винчи» Дэна Брауна был напечатан ровнехонько через пять лет после того, как таинственный Сионский Приорат начал действовать в «Фафнире» – оказывается, любимой книгой мистера Брауна тоже оказалась «Святая кровь и Святой Грааль» авторства Р. Лея, Г. Линкольна и М. Бейджента, самый любопытный розыгрыш второй половины ХХ века. Хотя, не могу этого не отметить, написать про кота да Винчи можно было и поинтереснее…

Итак, я предлагаю читателю вернуться почти на столетие назад и взглянуть своими глазами на события, предварявшие крупнейшие мировые кризисы. Надеюсь, скучно вам не будет. Даже невзирая на прискорбный факт отсутствия в романе эльфов.

Примечания

1

Откровение Иоанна Богослова. 20: 2,3.

2

Уменьшительно-ласкательное обращение к прадеду (англ).

3

Вот дерьмо! Хозяин, они мертвы! Все мертвы!

4

Старший следователь (нем).

5

Подробнее об истории Беранже Соньера см. Лей Р. Линкольн Г., Бейджент М. Святая кровь и Святой Грааль. М., Крон-пресс, 1997.

6

Арелата – римское название современного города Арль, Франция, Бургундия.

7

Меня зовут Альбрих-дверг! Кто выйдет против меня? Золото и серебро Фафнира – мои! (древнескандинавск.)

8

Фафнир жестоко отомстит за это… (древнескандинавск.)

9

Конвой (нем).

10

Узел – единица скорости в морской навигации, равная одной морской миле в час (1852 м/ч).

11

«Этимологический словарь готского языка» (нем).

12

Полицейское судно! Впереди! Приказ лечь в дрейф! (нем.)

13

Мы не можем сейчас этого делать! (нем.)

14

Бальмунг – в «Песне о Нибелунгах» имя меча Зигфрида

15

Унция – принятая в Великобритании мера веса = 28,3 г.

16

Звание, примерно соответствующее армейскому полковнику. Начальник полиции округа.

17

Лука, 4: 1–5; Матфей, 12:1–8; Марк, 2: 23–28.

18

Весьма расхожее название Эйфелевой башни в Париже, которую в начале XX века почитали исключительно безобразным сооружением, портящим облик столицы Франции.

19

Шарлемань – император Карл I Великий (768–814).

20

Эмелин Пенхерст – одна из основателей движения за право женщин голосовать на выборах (1868).

21

Никто не обязан делать что-либо сверх возможного (лат.).

22

Ты – Кримхильда (готск.).

23

Реальный факт. Картина «Мона Лиза», более известная как «Джоконда», действительно была похищена из Лувра (но не в 1912-м, как у автора данного романа, а в 1911 году), что вызвало широчайший общественный резонанс. Два года спустя, картину случайно обнаружили во Флоренции, преступники найдены не были.

24

CQD – принятый в 1912 г. на радиостанциях фирмы «Маркони» сигнал бедствия (CQ – общий вызов, D – danger (опасность). MGY – Позывные «Титаника». Принятый в 1906 году всеобщий сигнал SOS радисты «Маркони» не использовали.

25

Сапковский А. Вареник или нет золота в серых горах. Берлин, 1992.

Content

Андрей Мартьянов
След Фафнира

ПРЕДВАРЕНИЕ

Часть первая ЗОЛОТО СЕДОГО РЕЙНА

Глава первая МЫ ЕГО НАШЛИ!

Глава вторая СЛЕДСТВИЯ БЕЗ ВИДИМЫХ ПРИЧИН

Глава третья ПРЕВРАЩЕНИЯ ТУДА И ОБРАТНО

Глава четвертая ЗАБЫТАЯ ДИНАСТИЯ

Глава пятая ОТСТУПЛЕНИЕ НА НЕПОДГОТОВЛЕННЫЕ ПОЗИЦИИ

Глава шестая НЕПОБЕДИМАЯ АРМАДА

Глава седьмая AUF WIEDERSEHEN, DEUTSCHLAND?

Часть вторая …И КОРАБЛЬ ПЛЫВЕТ

Глава восьмая ДОМ В КВАРТАЛЕ ТАМПЛЬ

Глава девятая БОН ВОЯЖ, МАДЕМУАЗЕЛЬ!

Глава десятая УЛЫБКА ДЖОКОНДЫ

Глава одиннадцатая «ИЗ ЛИВЕРПУЛЬСКОЙ ГАВАНИ ВСЕГДА ПО ЧЕТВЕРГАМ…»

Глава двенадцатая НОЧЬ ПОД ЗОЛОТОЙ ЗВЕЗДОЙ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Примечания