Эклипсис

Глава 1

– Мужам, имеющим гордость, не подобает никуда торопиться. Мы устроим большую охоту, игры воинов, танцы и пир, чтобы оказать тебе подобающий почет и уважение, посланник великого северного короля. Поговорим о делах после пира, благородный Альва Ахайре.

Альва с достоинством кивнул, постаравшись скрыть досаду. Он приехал в становище кочевников-эссанти послом от короля Даронги Дансенну, чтобы убедить их вождя присоединиться к походу против энкинов, с недавних пор нападающих на западные границы Криды. Дорога заняла две долгих и скучных недели, и сейчас он ничего так не желал, как поскорее перейти к переговорам. Однако вождь эссанти Кинтаро, похоже, желал прямо противоположного. Альве это не понравилось. Без сомнения, Кинтаро подозревал, какое дело привело к нему «посланника великого северного короля», и эта проволочка могла означать, что он хочет потянуть время до того, как ответить Даронги отказом. Или обдумывает, как бы половчее и повежливее сказать «нет», что, в общем, одно и то же.

Еще две недели кавалеру Ахайре почти не приходилось слезать с седла. Кочевники совершенно явно ожидали, что он будет принимать живейшее участие в их развлечениях, так что Альва на практике узнал, что такое большая охота у эссанти. Они носились по степи на своих могучих жеребцах, с которыми чистокровный верлонский скакун Альвы едва мог тягаться в выносливости и быстроте бега, и сотнями били диких быков и оленей. Привалы устраивали прямо там, где застигла ночь, обжирались жареным мясом, танцевали и пели у костров, состязались в беге, владении мечом, борьбе врукопашную, а потом спали вповалку на траве, не ставя шатров. К концу второй недели Альва уже валился с ног от усталости, однако упрямо лез в каждую тренировочную схватку: надо же держать марку северянина перед дикими кочевниками. На мечах он дрался неплохо и заслужил много одобрительных возгласов. В скачках и прочих конных развлечениях ему тоже сопутствовала удача – не просто так в столице говорили, что кавалер Альва Ахайре родился в седле. Однако Альва не питал большой склонности к военным утехам, считая себя скорее поэтом и дипломатом, чем воином, и потому вздохнул с облегчением, когда эссанти наконец вернулись в становище, где рабы и слуги уже приготовили все необходимое для праздничного пира.

На пиру Альва сидел по левую руку Кинтаро – очень хороший признак, ибо чести такой удостаиваются немногие. Вино в его чашу подливал красивый черноглазый раб, полностью обнаженный, и кавалер Ахайре лениво размышлял, не может ли он хотя бы сегодня преодолеть свое предубеждение против неумелых ласк и нечистоплотных привычек жителей степей. С легким вздохом он решил, что не может. Альва слишком любил изящество, утонченность, нежность, о которых кочевники не имели никакого понятия. Первый же молодой воин эссанти, пробравшийся в его палатку ночью, начал с того, что сдернул с него штаны и накинулся жадным ртом, как голодный на кусок хлеба. Альва вежливо, но решительно выставил его вон. Так же как и остальных, кто по обычаю эссанти предлагал себя гостю вождя. А среди них были очень достойные экземпляры…

Альва задумчиво обвел взглядом толпу, веселящуюся у костров. Красивый народ эти кочевники! Высокие, стройные, бронзовокожие; узкие лица с высокими скулами и чуть раскосыми глазами, длинные черные волосы, которые они заплетают в косы или просто отбрасывают за спину распущенными. Многие юноши не носят ничего, кроме набедренных повязок, открывая взгляду сильные тела с развитой мускулатурой, на которых суровая степная жизнь не оставила ни унции лишнего жира. Если б они только мылись хоть раз в месяц и не вели себя так напористо и развязно! В этом случае Альва не отказался бы завести легкую интрижку. Ему было всего двадцать семь лет, он славился буйными сексуальными аппетитами и не делал различий между мужчинами и женщинами. Собственно, потому именно его и послали к кочевникам, чьи нравы были широко известны. Зато при дворе Трианесса в последние несколько лет в моду вошли умеренность и верность, и блестящий кавалер Ахайре даже стал испытывать затруднения с поиском новых партнеров, чего с ним не случалось с момента, как ему исполнилось пятнадцать. Поэтому он с радостью принял порученную королем миссию. Ну почему его никто не предупредил об этих вонючих дубленых шкурах, о привычке за едой вытирать об себя жирные руки, об отвратительном запахе перебродившего кобыльего молока, которое степняки пьют кувшинами! Концепция мытья водой у эссанти, кажется, напрочь отсутствовала. Сначала Альва дивился, как они охотятся, ведь такое благоухание должно отпугивать зверей за милю. Ну что ж, за прошедшие две недели он имел счастье лицезреть процесс неоднократно и во всех подробностях. Оказалось, что перед выходом на охоту они раздеваются донага и мажутся с ног до головы грязью и пылью. Брр! Альва содрогнулся, вспомнив это кошмарное зрелище. Неудивительно, что он не почувствовал ни малейшего желания ответить взаимностью ни одному из юных немытых красавцев.

Он вздохнул и отвел глаза от Кинтаро, на которого невольно засмотрелся. Вождь эссанти был красив, как молодой бог, и сложен не хуже. Он моложе Альвы, и тем не менее, его уже выбрали вождем за воинскую доблесть. Ахайре не видел Кинтаро в бою, но достаточно было посмотреть на него во время охоты и состязаний воинов, чтобы понять: он держится в седле и владеет оружием с несравненным искусством. Эссанти ценили превыше всего военное мастерство и физическое совершенство – разумеется, из чисто практических соображений, ведь вождь сам вел воинов в битву и всегда сражался в первых рядах. Альва гадал, не ждет ли от него Кинтаро попытки перевести общение в более интимную плоскость, и не поэтому ли он все время откладывает беседу о миссии кавалера Ахайре. Может быть, здесь у них принято проводить переговоры в постели. Ну ладно, решил Альва, ради вождя и ради дела он, пожалуй, сделает исключение и пересилит свою брезгливость. В конце концов, всегда можно заткнуть нос, закрыть глаза и предварительно осушить пару кувшинов вина.

Однако Кинтаро никаких шагов к сближению не делал, хотя иногда и бросал на Альву откровенные взгляды. Вот и сейчас, когда кавалер поднял голову, он встретился с испытующим взглядом черных глаз вождя.

– Наслаждаешься ли ты праздником, доблестный Альва Ахайре? – спросил он, беззастенчиво оглядывая кавалера с головы до ног.

– Праздник великолепен, доблестный Кинтаро, – церемонно ответил Альва, отметив про себя, что он уже стал из «благородного» «доблестным» – тоже очень хороший признак. Не иначе, он произвел самое благоприятное впечатление во время охоты и состязаний.

Кинтаро кивком головы указал на раба-виночерпия:

– Он тебе нравится? Можешь взять его в свой шатер.

– Спасибо, вождь, но я не чувствую себя в подходящем настроении.

– Может быть, тебе нравятся женщины? Могу приказать, тебе приведут одну или двух.

Альва представил, какие у них могут быть женщины, и почувствовал тошноту.

– Я благодарен тебе за гостеприимное предложение, но вынужден отклонить его, ибо на женщин тоже не имею сегодня охоты.

Лицо Кинтаро было непроницаемым, и Альва не мог судить, как тот отнесся к упорству гостя. Вождь смотрел на него еще некоторое время очень внимательно, потом пожал плечами и отвернулся.

Альва вернулся к созерцанию пира. Кумыс, вино и местный самогон лились рекой, туши диких быков над кострами постепенно раздевались до скелетов. Кое-где полуобнаженные воины уже упоенно целовались, лежа друг на друге, и Альва имел очень большое подозрение, что рано или поздно пир превратится во всеобщую оргию. Он от всей души надеялся ускользнуть в свой шатер до того, как это произойдет, а то ему точно не избежать пьяных домогательств. Особа посла, конечно, неприкосновенна, но не в этом смысле. Слава богу, что в их культуре отсутствует концепция изнасилования. Женщина или раб считаются вещью, так что их не берут силой – просто пользуются. А вот с воином, равным себе, по обычаям эссанти, можно делить ложе только по взаимному согласию. И хорошо, а то бы Альва со своей неприступностью мог бы очень здорово нарваться. Конечно, он не новичок в рукопашном бое и, бывало, раскидывал шайку головорезов человек в пять, но портовый сброд по умению драться никак не может сравниться с эссанти, вся жизнь которых проходит на войне и охоте. С легкой дрожью Альва подумал, что, например, стальным мускулам одного Кинтаро он никак бы не смог противостоять.

Кочевники, без сомнения, должны были находить внешность посла с Севера очень необычной и привлекательной. Альва был изящным, стройным, с маленькими руками и ногами, с золотистой от загара кожей. Его глаза были зелеными и прозрачными, как изумруд, огненно-рыжие кудри буйными волнами спадали на плечи. Сейчас, конечно, он уже не юный пятнадцатилетний мальчик, который произвел фурор, будучи впервые представлен ко двору в Трианессе, но в зеркало по-прежнему смотрит с удовольствием, и многочисленные любовники (и любовницы) по-прежнему не скупятся на комплименты.

Пир уже начал утомлять Альву. Вернее, его утомляла необходимость держать свои чувства в узде в атмосфере всеобщей раскованности и доступности. В неверном свете костров бронзовые тела выглядели на диво привлекательно. Конечно, на таком расстоянии не заметно ни вони, ни грязи… Долгое воздержание – две недели пути и две недели, проведенные у эссанти – начинало действовать Альве на нервы. Поскорее бы покончить с переговорами и вернуться в Трианесс. В данный момент у него не было постоянного любовника, но кавалер Амарго Агирре оказывал ему довольно многообещающие знаки внимания, и Альва не сомневался, что путь к постели красивого сорокалетнего вельможи окажется очень коротким.

Стараясь думать о холодной ванне, Альва рассеянно скользил взглядом по пирующим, периодически отхлебывая вино из своей чаши. Потом, много позже, он часто вспоминал этот миг, когда перед ним колыхалось море смуглых людских тел, и он еще не знал, что случится в следующее мгновение, когда толпа случайно расступится, чтобы он мог увидеть скорчившуюся у одного из шатров фигуру.

Потом, много позже, он спрашивал себя, что привлекло его взгляд. Может быть, ослепительно белая кожа, отливающая то ли серебром, то ли перламутром, просвечивающая даже сквозь покрывающую ее грязь. Раб, сидящий у врытого в землю столба, обнимал себя руками за плечи, как будто ему было холодно, хотя от больших костров распространялся настоящий жар, заставлявший блестеть от пота кожу кочевников. Голова его была опущена на грудь, спутанные длинные волосы закрывали лицо. Цвет их из-за пыли и грязи разобрать было почти невозможно, но Альве показалось, что они должны быть светлые. Он не увидел, а скорее угадал, что шею раба охватывает ошейник и что он прикован цепью к столбу.

Альве нестерпимо захотелось увидеть его лицо, он не знал почему.

Без долгих раздумий он вытянул руку и указал Кинтаро пальцем в ту сторону.

– Доблестный вождь, кто это и почему вы держите его на цепи?

– Пленник, – равнодушно бросил Кинтаро. Окликнул одного из воинов, жестом приказал привести. – Мы захватили его три месяца назад на равнине Терайса возле Великого леса. Он из Древнего народа.

– Эльф? Вы захватили эльфа? – воскликнул Альва, пораженный до глубины души.

– Их было пятеро, и каждый убил пятерых наших воинов, прежде чем умереть. Этого мы взяли живым. Он доблестный воин и храбро сражался. Теперь он услаждает своим нежным телом воинов эссанти.

Альва был шокирован.

– Если он храбро сражался, вы могли бы избавить его от такой участи. Следовало убить его сразу из уважения к его мужеству.

Кинтаро посмотрел на него с удивлением.

– Напротив, мы оказали ему честь. Быть рабом для удовольствий гораздо почетнее, чем пасти скот, как женщина, или погибнуть после боя, в плену. По нашим поверьям, когда делишь ложе с воином, тебе передается часть его умения и доблести. Так что этот раб никогда не остается без внимания.

Альва впился глазами в эльфа, которого тащили к ним через толпу на цепи. Опустив голову и слегка пошатываясь, тот покорно брел за кочевником, все так же обнимая себя руками, будто стремился защититься от нескромных взглядов. Он был полностью обнажен, и сердце у Альвы сжалось, когда он заметил, что эльф худ и измучен, что его тело покрыто синяками и царапинами. Если эссанти были так грубы с тем, кого желали соблазнить, то кавалер не мог себе даже представить, насколько они могли быть жестоки с рабом.

Пленника швырнули перед ним на колени, и тогда Альва, ни секунды не медля, протянул руку, взял его за подбородок и поднял ему голову, чтобы взглянуть в лицо.

И этот момент он тоже часто вспоминал и даже пытался описать свое первое впечатление в стихах, но неизменно рвал бумагу, потому что выходило банально и плоско, несмотря на его признанное поэтическое мастерство. Он смотрел на воплощенную красоту. Лицо пленного эльфа, пусть изможденное и лишенное красок жизни, поражало совершенством линий. Альве даже страшно было вообразить, как он мог выглядеть в свои лучшие дни, когда был весел и счастлив – конечно, если Древний народ умел веселиться и быть счастливым. Великий боже, казалось, что его лицо и все тело просто светятся в полутьме мягким серебристым светом. Альва застыл и никак не мог наглядеться на эти миндалевидные глаза с необычным разрезом, прикрытые светлыми, блестящими ресницами, на эти красивые, чуть припухлые губы странного сиреневого оттенка – искусанные, запекшиеся, но все равно соблазнительные. Эти губы созданы для поцелуев, подумал Альва. Кожа эльфа была матовой, нежной, тонкой, и шрамы, покрывающие его плечи и спину, были едва заметны – но все-таки заметны, и при виде их Альва ощутил жалость. Жалость и гнев. Он знал, что не может позволить себе предубеждения: у эссанти свои обычаи, они жестоки не только к другим, но и к себе тоже, а Древние в свое время вырезали целые народы и до сих пор относятся к смертным враждебно… Но его сердце поэта и ценителя искусства восставало против подобного варварства. Как можно было осквернить и испоганить прекрасное тело, знавшее до роковой встречи с кочевниками только любовь и ласку!

Он поднял эльфу подбородок чуть повыше, чтобы увидеть его глаза. Они были как… как расплавленное серебро. Сейчас они выглядели пустыми, равнодушными, но Альва был готов поклясться, что эти глаза могут сиять, как звезды в ночи. Только вот кому суждено эти звезды увидеть, кроме богов загробного мира, куда, без сомнения, предстоит отправиться эльфу не более чем через несколько месяцев. Его потухший взгляд и равнодушное, ничего не выражающее лицо говорили, что он уже перестал цепляться за жизнь, и она уходила из него по капле.

– Как тебя зовут? – спросил Альва мягко.

Эльф молчал, будто не слышал, ресницы его даже не дрогнули. Вместо него ответил Кинтаро:

– Он не говорит на всеобщем. Если бы он не перекликался со своими во время боя, мы подумали бы, что он немой, потому что он не проронил ни слова, когда с ним пытались поговорить.

«Почему меня это не удивляет?» – с горечью подумал Альва. Вслух он сказал, стараясь, чтобы в голосе его звучало одно лишь любопытство:

– Я не думал, что у эссанти принято мучить своих пленников.

Вождь пожал плечами и сказал спокойно и буднично:

– Гордость раба следует укрощать. Когда мы захватили его в плен, то устроили состязание: тот, кому удастся вырвать крик или стон из его губ, может овладеть его телом. Мои воины искусны в причинении боли, но эльф не издал ни звука, так что правило пришлось отменить. Он закричал только один раз – когда мужчина впервые возлег с ним.

Альву едва не замутило: он слишком живо представил себе, как это было и что мог чувствовать бессмертный эльф, когда его ткнули лицом в степную пыль и взяли силой, как будто мало было унижения плена и пыток. А если вспомнить, что у Древнего народа мужеложство всегда считалось грехом, то как представить себе степень его ужаса и отвращения?

Альва надеялся, что его лицо выражает лишь легкую степень заинтересованности, когда он повернулся к Кинтаро и произнес:

– Доблестный вождь, ваш раб долго не выдержит такого обращения. Может быть, ты согласишься продать его мне? Когда в столице увидят моего нового слугу, все узнают о мужестве и удачливости эссанти, сумевших захватить в плен эльфа.

Кинтаро улыбнулся весьма благосклонно. Видно было, что предложение польстило его самолюбию.

– Он твой, я тебе его дарю! – И когда Альва уже облегченно перевел дух, вождь добавил: – Но у меня есть условие. Покажи мне и моему народу, что ты ценишь подарок. Пусть этот пленник будет твоим – сегодня, у нашего костра.

Челюсть у кавалера Ахайре отвалилась, и он посмотрел на Кинтаро с безмерным удивлением.

– Я правильно тебя понял, вождь? Ты хочешь, чтобы я совокуплялся с ним прямо здесь, при всех?

Вождь кочевников кивнул, не сводя глаз с лица Альвы. Взгляд его кавалеру не понравился, он был какой-то чересчур внимательный и настороженный.

– Так велит обычай эссанти. Ты разделил с нами пищу и кров, раздели же и удовольствия ложа. На этом пиру все должны наслаждаться.

«Ну конечно, – подумал Альва, – что еще ждать от народа, у которого главным развлечением являются поединки обнаженных юношей, завершающиеся половым актом!»

Он попытался мягко, но настойчиво переубедить вождя:

– Послушай, доблестный Кинтаро, у нас не принято предаваться удовольствиям ложа публично. Твой подарок очень ценен для меня, и я с благодарностью его принимаю. Позволь мне удалиться в шатер, чтобы там насладиться ласками моего нового раба.

Железные пальцы Кинтаро вцепились в его плечо. Вождь притянул его к себе ближе и наклонился к уху.

– Давай поговорим начистоту, северянин. Я убедился, что ты доблестный воин и достоин говорить от лица своего короля. Однако многие воины, которых ты отверг, выражают сомнение в твоей мужской силе. Я не стану вести переговоры с евнухом. Докажи, что ты мужчина.

Альва мгновенно почувствовал, как горячая кровь приливает к щекам. Вот оно что! Оказывается, эти две недели его просто проверяли! А теперь он еще должен изобразить из себя жеребца и продемонстрировать всем, что этим оружием он тоже владеет… Он знал, что Кинтаро вовсе не желал оскорбить его или унизить: он действительно хотел удостовериться, что посол не обладает никакими физическими недостатками, иначе иметь с ним дело значит навлечь на себя неудачи. Только Альва не подозревал, что все может зайти так далеко. Теперь речь идет уже не о спасении прекрасного создания, а об успехе всей миссии. Стоит ли идти ради Криды на подлость? А иначе, как подлостью, он не мог назвать то, что ему предлагали сделать. Овладеть измученным, израненным телом эльфа, да еще прилюдно, среди пьяной бесстыдной толпы!

Он снова посмотрел на лицо пленника, которое по-прежнему ничего не выражало. Эльф полностью отгородился от внешнего мира и вряд ли осознавал, что с ним происходит. Возможно, рассудок его уже помутился от пережитых страданий. Его насиловали сотни раз, что для него еще один безымянный самец! Он уже неуклонно движется к смерти, а кто может спасти его, кроме Альвы? В конце концов, от него не требуется ничего противоестественного, – можно подумать, он никогда не занимался любовью при свидетелях (хотя столько их, конечно же, не было).

И еще Альва с диким, непереносимым стыдом вдруг понял, что хочет этого серебряного эльфа, как еще никого в жизни не хотел.

Повинуясь знаку Кинтаро, пленника дернули за ошейник и поставили на четвереньки. Стоило только Альве взглянуть на его узкие бедра и маленькие молочно-белые ягодицы, как его член мгновенно восстал. В облегающих штанах более чем заметно. Альва видел, как взгляд Кинтаро уперся ему ниже пояса, и губы вождя растянулись в ухмылке.

Альва Ахайре с отчаянной решимостью начал раздеваться.

Остальное он помнил какими-то урывками. Эссанти восторженно взревели, когда он скинул с себя последнюю деталь одежды и на мгновение встал, выпрямившись, освещенный костром. Он знал, что они видели. Почти все, перед кем он показывался голым, на удивление неоригинально сравнивали его с золотой статуей. Отстраненно отметив это, он перестал обращать внимание на что бы то ни было, кроме своей невольной жертвы. Как будто все вокруг исчезло, осталось только беспомощное тело перед ним. Альва перевернул эльфа на спину и склонился над ним, пьянея от запаха его кожи, к которой не приставала вонь лагеря степняков. Не в силах противиться искушению, он несколько раз поцеловал его в израненные губы, так нежно и осторожно, как только мог, боясь причинить боль. Может быть, ему показалось, что губы эльфа чуть шевельнулись, как будто он хотел ответить на поцелуй, и в его равнодушных глазах на мгновение промелькнуло что-то живое, похожее на удивление. Показалось, наверняка показалось, но все-таки мысль об этом невероятно завела Альву, и он овладел эльфом, использовав для смазки собственную слюну. Он изо всех сил смирял свое нетерпение, старался быть ласковым и неторопливым, как будто лег с юным мальчиком, у которого был первым любовником, ах боже мой, ведь он и выглядит как мальчик, ему же на вид лет восемнадцать, а на самом деле может быть хоть тысяча… А вот что ему точно не показалось, так это тихий, еле слышный стон, сорвавшийся с бескровных сиреневых губ, наверное, он все-таки сделал ему больно, но ведь эльф не кричал даже под пытками, почему же Альва заставил его стонать? Но он уже не мог об этом думать, потому что волна захватила его и понесла к финалу, и он кончил, стискивая эльфа в объятиях и целуя его исступленно и страстно, будто они делили ложе любви.

Через мгновение окружающий мир вернулся, и Альва почувствовал, как сильная рука поднимает его на ноги.

– Отведите пленника в шатер нашего гостя. Кроме него, теперь больше никто не смеет к нему прикасаться! – приказал Кинтаро.

Вождь прижал его к себе и поцеловал. Альва без удивления отметил, что тот успел уже избавиться от одежды и прийти в состояние полной боевой готовности.

У Альвы кружилась голова, ноги подгибались, как будто он был пьян, но дело было вовсе не в вине. Он все еще был возбужден, и губы его сами вернули Кинтаро его жадный сладострастный поцелуй, а руки обвились вокруг шеи вождя.

Кинтаро засмеялся.

– Я все-таки задам тебе вопрос, северянин, как того требует обычай. Ты отдашься мне сегодня?

– А что мне еще остается, – хрипло пробормотал Альва, повисая на шее у высокого степняка. Ноги его уже не держали.

Трепеща от сладостного предвкушения, он позволил уложить себя на шкуры и отдался грубым ласкам Кинтаро, издавая бесстыдные стоны, как самая низкопробная шлюха. Через несколько минут вождь бесцеремонно притиснул Альву к земле своим тяжелым телом и взял его нагло, без всякой деликатности, заставив содрогаться от наслаждения, разбавленного болью.

Часть сознания Альвы, которая еще оставалась трезвой, подсказала ему, что вино и близость с прекрасным эльфом сыграли свою роль, и он почти пришел в состояние невменяемой похоти, в котором мог пойти в постель с кем угодно. Если после вождя кто-то другой захочет его тела, вряд ли Альва сумеет отказать.

Но Кинтаро не намеревался ни с кем делиться своей добычей. Оказалось, что первый акт был всего лишь прелюдией, и после он увел Альву в свой шатер. Похоже, Кинтаро обладал совершенно неистощимой мужской силой, и в перерыве между ласками, когда мозги на короткое время снова включились, Альва подумал: «Уж не за это ли его выбрали вождем?» – и чуть не разразился истерическим смехом.

Он позволял делать с собой все, что хотел Кинтаро, надеясь в его бурной и неистовой страсти найти забвение. Потому что перед глазами все еще стояло лицо эльфа, он помнил, как целовал его, прикасался, как серебряное тело трепетало под ним, когда он входил все глубже и глубже с каждым толчком в тугую прохладную глубину… Альва не мог избавиться от наваждения, даже когда сильные руки и губы эссанти мучили его, причиняя боль, оставляя синяки и засосы. В жилах его будто тек расплавленный огонь, и чресла пылали от ненасытного желания, которое было невозможно удовлетворить. Оно лишь притуплялось немного, когда дикий кочевник с рычанием насаживал его на себя, впиваясь ногтями ему в плечи, и сила его оргазма сотрясала все тело Альвы, как цунами, затуманивая на какое-то время его сознание вместе с образом эльфийского пленника.

Эссанти сдался только под утро, доведя себя до полного изнеможения, и уснул, по-хозяйски прижимая к себе своего любовника. Тот осторожно высвободился из его рук и, шатаясь, выбрался из шатра, ощущая, что у него болит все, что только может болеть в человеческом теле. Уже светало, от погасших костров шел легкий дымок, пасущиеся между шатрами лошади тихо всхрапывали. Альва не помнил, где его одежда, и искать не собирался. Переступая через обнаженные тела, сплетенные в объятиях, он добрался до своего шатра и вошел внутрь.

Эльф сидел у задней стены, обхватив колени руками и положив на них подбородок. Должно быть, он дремал, но, услышав приближение Альвы, поднял голову и взглянул на него. Через откинутый полог в шатер проникли первые лучи солнца и осветили лицо эльфа. Оно было таким же красивым, как Альва его запомнил, и таким же бесстрастным, только взгляд на мгновение стал робким и каким-то беспомощным, как будто эльф вдруг осознал, что находится в полной власти своего нового хозяина.

Ахайре сделал шаг вперед. Должно быть, что-то отразилось в его глазах, или вид его мужского достоинства, по-прежнему находящегося в полувозбужденном состоянии, был достаточно красноречив, потому что эльф вдруг опустил ресницы, и Альве показалось, что щеки его окрасились легчайшим, еле заметным румянцем. Пленник с еле слышным вздохом сдвинулся с места, повернулся к Альве спиной и лег ничком на шкуры, которыми был застелен пол, уткнувшись лицом в сложенные руки и раздвинув ноги.

При виде покорности, с которой эльф отдавал свое тело, Альва ощутил отчаянное, невыносимое желание, хотя раньше никогда не замечал за собой склонности наслаждаться своей властью над кем бы то ни было. Он понял, что еще немного – и он не сможет справиться со своей темной стороной, с постыдным звериным инстинктом, призывающим наброситься, взять силой, утолить похоть. Альва изо всех сил, до крови прикусил губу, и боль его отрезвила. Он повернулся и выбежал из шатра.

Ушел он недалеко, только до колодца на краю лагеря, закрытого от степной пыли каменной крышкой. С усилием сдвинув ее в сторону, Альва достал несколько бурдюков ледяной воды и обливался до тех пор, пока не начал дрожать от холода, забыв про всякое возбуждение. Наполнив водой кувшин, он вернулся, вывел эльфа из шатра за руку и, жестами объяснив, что он от него хочет, дал ему умыться и стереть с себя грязь мокрым полотенцем. Эльф проделал это неловко, явно стесняясь его взгляда, но теперь Альва уже не ощущал ничего, кроме безмерной жалости и сочувствия. При свете разгорающегося дня следы надругательств кочевников на прекрасном теле были видны еще отчетливей, и Альва почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Ему было стыдно своих недавних желаний, того, что ему пришлось сделать с эльфом на пиру, стыдно за самого себя и за весь человеческий род. Жаль, что вместе с грязью нельзя стереть и воспоминания о пережитых в плену унижениях.

В шатре он посадил пленника перед собой и смазал его царапины и ссадины привезенным с собой бальзамом. Лицо эльфа представляло собой обычную неподвижную маску, но его напряженное тело заметно расслабилось, когда он понял, что очередное издевательство откладывается, хотя бы на время.

Кавалер Ахайре попытался припомнить хоть что-то из Древней речи, но потерпел позорную неудачу. А он так хотел бы сказать эльфу, что ему ничего не грозит, по крайней мере, от его рук, что никто его больше не тронет. Он понадеялся, что эльф скоро сам в этом убедится, если он еще способен воспринимать реальность и не переселился полностью в мир своих грез.

Он выбрал для пленника простую тунику и штаны из своих вещей и жестами показал, что тот может одеться. Эльф повиновался. Альва наконец прикрыл одеждой собственную наготу, достал гребешок и расчесал свои спутавшиеся рыжие волосы. Еще бы им не спутаться, если Кинтаро всю ночь с превеликим удовольствием запускал в них пальцы. Он поморщился, нащупав на шее болезненный след от укуса. Да, темперамент эссанти не зря вошел в поговорку.

Эльф смотрел на него искоса, из-под ресниц. Заметив это, Альва протянул ему гребень, который эльф взял осторожно, будто видел в первый раз, и растерянно покрутил в пальцах. Потом он так неловко попытался повторить движения молодого человека, что тот невольно рассмеялся и, забрав гребень, взялся за дело сам. Он слышал байки о ручьях Великого леса, от купания в которых волосы сами собой разделяются на пряди и долго потом не запутываются, а иногда даже заплетаются в косички или в другие прически похитрее. Видно, была в этом какая-то правда – или просто Древний народ для расчесывания волос употреблял другой инструмент, совсем не похожий на гребень.

Он сел за спиной эльфа и принялся расчесывать его густые, длинные, волнистые пряди, придерживая у корней, чтобы ненароком не причинить боль. Попытался стереть с одной прядки пыль и был вознагражден, когда под пальцами проявился настоящий цвет волос пленника – жемчужно-серебристый, как лунный свет. Молодой человек наконец увидел и знаменитые заостренные эльфийские уши, которые раньше были прикрыты спутанными волосами. Почему-то они показались ему очень трогательными.

Альва водил гребнем по волосам эльфа так нежно, что это напоминало ласку. За столь интимным и мирным занятием легко было забыться и представить себя с возлюбленным после ночных наслаждений… Кавалер Ахайре вздохнул. Чтобы эльф стал возлюбленным человека? Да раньше мир перевернется. Слишком уж Древний народ ненавидит людей, и есть за что, Альва не мог этого не признать, особенно в данном конкретном случае. С усилием отвлекаясь от мыслей, которые почему-то грозили навеять безмерную тоску, он отложил гребень и, полюбовавшись на результат своих трудов, сказал:

– Ну вот, теперь ты больше похож на человека, – и сам засмеялся, поняв, какую сморозил глупость.

Он снова ушел и, порыскав возле костров, вернулся с остатками вчерашнего пиршества и водой для питья. Эльф сначала отвернулся от предложенного ему жареного мяса, но когда кавалер Ахайре со зверским аппетитом набросился на еду, пленник нерешительно присоединился к нему. Ел он очень неторопливо, аккуратно и выглядел при этом благородно, как прирожденный принц, воспитывавшийся при дворе. Альва невольно залюбовался им.

После еды он решил, что самое время познакомиться, рассудив, что добрые намерения были продемонстрированы достаточно внятно. Он интернациональным жестом ткнул себя в грудь и сказал:

– Альва Ахайре, – а потом указал на пленника и вопросительно поднял брови.

Эльф прикрыл глаза ресницами и отвернулся. Тоже интернациональное выражение чувств, с досадой подумал Альва. Не хватало только презрительной мины, чтобы полностью передать фразу: «А не пошел бы ты со своими вопросами, приятель!»

Снаружи уже доносился шум пробуждающегося лагеря. Ахайре собрался все-таки поискать сброшенную вчера как попало одежду и вернуть хотя бы пояс, к которому очень привык. Кроме того, он ощущал странную обиду на эльфа за то, что тот не хотел назвать свое имя. «А ты чего ждал? Что он кинется тебе на шею и расцелует, особенно после вчерашнего?» – спросил он себя. Может быть, у Древнего народа табу на то, чтобы называть свои имена людям. Да мало ли что! Но эти мысли не помогли прогнать чувство горечи.

Пока Ахайре шарил в поисках своего пояса на том месте, где вчера сидел с вождем (и лежал тоже, если уж на то пошло), голый Кинтаро, зевая, выполз на четвереньках из своего шатра. Он встал на ноги, потянулся, потом удалился за шатер справить нужду. Вернувшись, вождь опрокинул в себя недопитый кувшин с вином. Выглядел он цветущим и хорошо отдохнувшим, никаких признаков похмелья или усталости, что было странно, учитывая, сколько он вчера выпил, чем всю ночь занимался и как мало спал.

– Доброе утро, доблестный вождь эссанти, – буркнул Альва, продолжая рыться среди шкур, которыми было застелено возвышение у костра. – Надеюсь, мы хотя бы сегодня обсудим поручение моего короля.

Кинтаро подошел к нему, без лишних слов перекинул через плечо и потащил в шатер.

– Вот черт! – только и выговорил Альва, слишком потрясенный, чтобы сопротивляться.

Насчет целей вождя заблуждаться не приходилось – у него стояло так, что хоть седло вешай.

Когда эссанти разложил его на полу и начал целовать, расстегивая на нем одежду, кавалер Ахайре сердито запротестовал, пытаясь уклониться от требовательных рук и губ:

– Послушай, вождь, хватит с меня ваших развлечений. Ты обещал поговорить о делах после пира. Я требую, чтобы ты сейчас же выслушал предложение моего короля и дал ответ как можно скорее!

Кинтаро выпустил его и сел на пятки, улыбаясь и сверкая белыми зубами в полутьме шатра.

– Я знаю, зачем ты приехал, – бросил он снисходительно. – Твой король умен, он хочет воевать чужими руками. Скажи ему, что эссанти пойдут вместе с ним на энкинов. Мы возьмем себе всю военную добычу, а что дать нам сверх того, пусть определит щедрость твоего короля.

Вдруг он засмеялся и, придвинувшись к Альве, прижал ладонь к его щеке.

– Вряд ли он будет настолько щедр, что отдаст мне тебя. Я бы, может быть, пошел к нему на службу навечно, если бы ты всегда оставался со мной.

Кавалер Ахайре молчал, опустив глаза, не зная, как реагировать на эти слова.

– Скажи, а у тебя есть возлюбленный? – спросил эссанти с детской непосредственностью.

Альва вздохнул и ответил честно:

– Уже давно нет.

– У тебя было много любовников?

Молодой кавалер не знал, сердиться ему или смеяться – просто форменный допрос!

– Я их не считал. Много, наверное, – сказал он, пожимая плечами и невольно улыбаясь.

– А я был лучше или хуже, чем они? – Во взгляде Кинтаро мелькнуло наивное опасение.

Теперь рассмеялся и Ахайре, совершенно искренне ответив:

– Да ты просто жеребец, вождь эссанти, я никогда не встречал подобного тебе!

– Тебе было хорошо прошлой ночью?

– Да. – Альва нисколько не покривил душой.

– Ты хочешь меня? Хочешь, чтобы я снова взял тебя и делал с тобой, что пожелаю? – Теперь взгляд Кинтаро был тяжелым, полным открытого и примитивного желания, и Альва почувствовал себя голым под этим взглядом.

Вождь эссанти обладал в его глазах аурой необузданной сексуальности, возбуждающей и притягательной, – странной магнетической силой, которой Альва не мог противостоять. Он был живым, горячим и близким, в отличие от недоступного Древнего, не желающего даже назвать свое имя. Кинтаро питал искреннюю страсть к своему гостю, и Альва не мог не признать, что ему это приятно. Сам он находил степняка очень привлекательным, конечно, далеко не столь красивым, утонченным и изящным, как эльф или хотя бы как многие придворные, считавшиеся в Трианессе эталонами мужской красоты. Но в нем была яростная, завораживающая красота дикого зверя, и сила его желания просто сводила с ума, затмевая рассудок.

Кавалер Ахайре облизал пересохшие губы и ответил:

– Да.

В последующие три дня Альва почти не появлялся в своем шатре, проводя все время с Кинтаро. Казалось, вождь совсем не знает усталости, он никак не мог насытиться телом своего рыжего зеленоглазого любовника. Они перепробовали практически все позы и виды секса, кроме тех, что заставили бы эссанти оказаться в пассивной позиции. Альва давно понял, что вождь предпочитает быть сверху и только сверху: то ли положение вождя племени диктовало именно такое распределение сексуальных ролей, то ли таковы были личные пристрастия Кинтаро, но тот никогда не ласкал Альву ртом и не позволял ему овладеть собой. Северянин не задавал вопросов, его вполне устраивало добровольное подчинение. Несмотря на всю свою агрессивность, эссанти обходился с ним довольно бережно и никогда не делал по-настоящему больно.

Относя своему пленнику еду, Альва старался на него не смотреть. Отстраненное, равнодушное до презрительности выражение на лице эльфа ранило его самолюбие. Молодой человек все еще желал его, и мысль, что он вызывает у эльфа только отвращение, была непереносима. Просто овладеть им было мало, он мечтал, чтобы прекрасное тело отзывалось на его ласки, губы шептали бы слова любви, но он понимал абсолютно ясно, что этого никогда не будет: «Ты бы еще луну с неба захотел, приятель!» Альва дал себе клятву, что не прикоснется больше к эльфу ни при каких обстоятельствах, и был намерен выполнить ее любой ценой.

На четвертый день после исторического пира с неба к нему спустилась птица-вестник, разыскавшая его стараниями мудреца Неро Некроссы, королевского придворного мага. Как и следовало ожидать, король интересовался ходом переговоров. Альва написал короткую записку, где сообщал королю, что возвращается с добрыми вестями, отпустил птицу и засобирался домой. Он боялся, что Кинтаро захочет его удержать, но этого не случилось. Про эссанти говорили, что они легко сходятся и легко расстаются, и долговременные отношения между ними редкость.

Кинтаро дал Альве еще трех лошадей – для пленника, припасов и даров. Он сам с почетным эскортом воинов проводил гостя на расстояние одного дня пути от лагеря. Они провели последнюю ночь вместе, и стоны и крики Альвы разносились далеко по ночной степи. На рассвете эссанти и криданин попрощались горячо и нежно, Кинтаро вскочил в седло и умчался, не оглядываясь, сопровождаемый своими воинами, а кавалер Ахайре направил свой небольшой караван к границам Криды. Он собирался выполнить до конца свою миссию, а потом подумать, как вернуть эльфа к его родичам.

Его прекрасный пленник послушно садился в седло утром, так же послушно слезал с коня вечером, ехал молча и безучастно, вероятно, не интересуясь тем, куда его везут. Альва видел, что ему тяжело путешествовать верхом, что сознание его временами затуманивается от боли. Он понял, что эльф пострадал сильнее, чем казалось на первый взгляд, и ему становится все хуже. Случайно прикоснувшись к его руке, Альва поразился, как стала горяча раньше прохладная кожа, как будто эльфа сжигала лихорадка. Он слышал, что Древний народ неподвластен человеческим болезням, что они болеют и умирают только от горя. Сейчас, похоже, был тот самый случай. Перемена участи пробудила эльфа к жизни, но вместе с тем вернулась ясность сознания и память о пережитом, и теперь, наверное, жизнь казалась Древнему такой ужасной, что он сам стремился к смерти.

Перед очередным привалом эльф, сходя с лошади, покачнулся и упал на руки подоспевшему Альве в глубоком обмороке.

«Я не дам ему умереть!» – исступленно подумал Ахайре, прижимая к груди легкое тело, отводя от его лица рассыпавшиеся волосы и целуя его в горячие губы, на мгновение забыв о собственной клятве.

Он достал одну из самых ценных вещей, которую всегда брал с собой, отправляясь в путешествие, – свиток магического портала, сломал печать и прочел заклинание. Одновременно с тем, как свиток рассыпался в прах, пространство перед ним сгустилось и заиграло радужными красками. Так выглядел портал в Фаннешту, Храм всех богов, одно из самых древних сооружений в Пандее, где жили мудрецы, монахи, маги, предсказатели, лекари, и где каждый путник всегда мог получить любую помощь (если у него, конечно, были деньги).

Альва проверил, надежно ли привязаны лошади. Расседлывать их не стал, так как намеревался отсутствовать не более часа. Тем временем эльф пришел в себя и открыл глаза, но был еще слишком слаб. Держа его на руках, Альва шагнул в портал.

В приемном зале Фаннешту всегда было многолюдно, но Альва бывал здесь не один раз и уже знал, с кем нужно поговорить и кому сунуть пару монет, чтобы его приняли побыстрее. Его провели в комнату, где ожидал глава Гильдии лекарей Меда Морейли, криданин по происхождению, судя по его двойному имени.

– Добро пожаловать в Фаннешту, – сказал он церемонно. – Что привело сюда высокородного кавалера из Трианесса Альву Ахайре?

«Дурацкий вопрос, – со злостью подумал высокородный кавалер. – Как будто он не видит у меня на руках больного в почти бессознательном состоянии!» Он посадил эльфа в ближайшее кресло и сказал:

– Это эльф, он жестоко пострадал от насилия и побоев. Вылечите его, и я щедро заплачу.

Морейли подошел ближе, протянул длинную костлявую руку, повернул к себе лицо эльфа, глядя ему в глаза, потрогал лоб, пощупал пульс, откинул волосы, чтобы взглянуть на уши, отвернул ворот рубашки, из-под которого виднелся шрам.

В глазах пленника вдруг полыхнул страх, такой очевидный и явный, что Альву будто обожгло. Он мгновенно догадался о его причине: эльф решил, что его собираются продать, как раба. «Ты бы ему еще мускулы проверил и в рот заглянул, лекаришка несчастный!» – подумал он с досадой.

– Мне очень не хочется разочаровывать кавалера Ахайре, но скромные возможности нашей Гильдии не простираются так далеко, чтобы мы могли успешно лечить представителя Древнего народа, – произнес Морейли.

Нахмурившись, Альва взглянул на него и сказал, тщательно подбирая слова:

– Храм Фаннешту славится своими искусными врачевателями. Я верю, что вам подвластна любая болезнь, душевная или физическая. Возможные расходы меня не пугают, – он высыпал на стол кучку золота, добрую половину всей своей наличности.

Меда Морейли побарабанил пальцами по столу, взялся за подбородок и снова посмотрел на эльфа.

– Не знаю, – произнес он с сомнением. – Здесь понадобится много усилий, придется готовить эликсиры по индивидуальным рецептам, заживлять все эти следы… хм… небрежного обращения. Кроме того, пациент очень истощен, как душой, так и телом, лечение будет чрезвычайно трудным…

Альва с облегчением вздохнул, поняв, что лекарь просто набивает цену, и добавил к горке монет на столе остальное золото из мешочка. Сейчас он, наверное, дал бы выпустить себе кровь из вен, если бы это было нужно для лечения.

– Кавалер Ахайре очень щедр, но…

– Ни слова больше, умоляю, о мудрейший Меда Морейли! – Альва расстегнул свой рубиновый браслет и бросил его на стол. – Я вернусь через две недели и рассчитываю к тому времени застать моего… – он запнулся, – друга в полном здравии. Я надеюсь, что у вас есть знатоки Древнего языка, потому что он не владеет всеобщим. И вот еще что… – Поколебавшись, Альва добавил: – Когда он немного придет в себя, его следует не держать взаперти, но несколько ограничить перемещения и наложить привязывающее заклятие, чтобы благородный эльф не покинул пределы Фаннешту до того, как закончится лечение.

Морейли понимающе кивнул и усмехнулся.

– Пусть высокородный кавалер не беспокоится, его… хм… подопечный не покинет Храма до его возвращения.

Два молодых ученика подхватили эльфа под руки и почти унесли его прочь. Кавалер Ахайре распрощался с главой Гильдии лекарей и вернулся через портал в степи эссанти, расстилающиеся за сотни лиг от Фаннешту. Портал, выполнив свое предназначение, сразу же погас. Альва сел на коня и продолжил свой путь в Трианесс.

Все две недели пути он ни на минуту не переставал думать об эльфе. Покачиваясь в седле, вспоминал запах его кожи, шелк волос, глаза под серебряными блестящими ресницами, худощавую, пропорционально сложенную фигуру… но больше всего – тот слегка удивленный взгляд, которым эльф наградил его во время поцелуя, будто на мгновение Альве удалось пробиться за стены, воздвигнутые им вокруг себя… и тот легкий стон, слетевший с его губ, когда человек, желавший спасти его, причинял ему боль. А ведь Альва сделал бы все, чтобы доставить ему удовольствие, он хотел бы привезти его с собой в Трианесс, поселить в своем доме, окружить роскошью и заботой, выполнять каждое его желание! Он с ума сходил, представляя эльфа в своей спальне – улыбающимся… счастливым… изнемогающим от желания… «Богатая же у меня фантазия!» – с горечью думал Альва.

При дворе короля он был встречен с радостью. Придворные ждали его возвращения с нетерпением, и вовсе не потому, что хотели поскорее узнать об исходе миссии (каковая была секретной), а потому, что Альву Ахайре очень любили в столице. Старые друзья устроили вечеринку в его честь, но он ускользнул с нее в самом разгаре, сославшись на усталость от дальней дороги. На самом деле он просто не чувствовал в себе настроения веселиться и флиртовать. Его все время расспрашивали о путешествии, а что он мог рассказать, если только эльф занимал его мысли? В общем, все сошлись во мнении, что кавалер Ахайре поступил неучтиво по отношению к столичному обществу: только вернувшись в Трианесс, он тут же его покинул, и никто не знал, когда он выехал из города и куда отправился. Также никто не знал, что кавалер продал в спешном порядке две старинные вазы из своей обширной коллекции и потратил бешеные деньги на свиток магического портала. Если бы кто-то сумел заглянуть в его запертый кабинет, то увидел бы у одной из стен что-то вроде огромной овальной линзы, переливающейся радужными цветами, и понял бы, где сейчас пребывает кавалер Ахайре, однако цель посещения им храма Фаннешту все равно бы осталась загадкой.

В это время Альва, сжигаемый нетерпением, мерил шагами вдоль и поперек комнату, в которой его принял Меда Морейли. Он уже знал, что с пленником все в порядке, что его жизни и здоровью ничего не угрожает, и теперь ожидал брата Мархэ, который владел Древним наречием, чтобы тот послужил ему переводчиком. Альва хотел наконец сказать эльфу, что не собирается держать его в плену, и тем самым отрезать себе все пути к отступлению. Он боялся самого себя и того, что мог сотворить, взглянув еще раз в эти глаза цвета расплавленного серебра.

Он постучал, – не для того, чтобы попросить разрешения войти, а чтобы предупредить о своем приходе, – вошел в комнату и остановился так резко, схватившись за косяк двери, что шедший за ним брат Мархэ налетел на него, но Альва этого не заметил. Он смотрел на эльфа, и дыхание замирало у него в груди.

Древний казался ему привлекательным и раньше, но лишь тонкий ценитель, которым был Альва, мог разглядеть эту красоту в измученном грязном существе. Теперь, когда болезнь покинула его тело, когда следы пережитых страданий были стерты искусством лекарей Фаннешту, он был безумно, нечеловечески прекрасен. Так прекрасен, что у Альвы защемило сердце, и он отвел глаза, не в силах больше терпеть эту боль.

Монах, проскользнув мимо Альвы, обратился к эльфу с какими-то словами, среди которых кавалер различил свое имя и догадался, что его представили. Морейли уже предупредил его, что эльф ни разу не заговорил с лекарями и не ответил ни на один вопрос, хотя и выполнял все указания послушно и точно, так что Альва не ждал никакого отклика. Но молчание эльфа опять необъяснимым образом его задело. Тот попятился назад, пока не натолкнулся спиной на стену, не отрывая от лица Альвы своих блестящих глаз, которые, казалось, одни жили на его холодном неподвижном лице, и кавалер вдруг подумал, что Древний отчаянно его боится. От этой мысли ему стало еще хуже.

Он прикрыл дверь, прошел в комнату, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и обратился к брату Мархэ:

– Скажи ему, что я рад, что он поправился, что он здесь не пленник, а гость, и что я в самое ближайшее время доставлю его туда, куда он пожелает, чтобы он мог воссоединиться со своим народом.

Монах заговорил на певучем языке Древних, и когда он закончил, выдержка изменила эльфу. Он вдруг закрыл лицо руками, и плечи его вздрогнули. Альва едва поборол желание броситься к нему и прижать к своей груди.

Подняв голову и глядя на Альву, эльф что-то сказал, и голос его заметно дрожал. В нем звенели слезы, как серебряные колокольчики. Кавалер Ахайре точно знал, что теперь этот мягкий красивый голос будет звучать в его снах, а может быть, даже наяву, когда он окончательно свихнется от своей несчастной любви.

– Доброта людей страшнее ненависти, она застает нас врасплох и наносит рану, которую невозможно исцелить, – перевел монах и добавил: – Кажется, это эльфийская метафора для выражения благодарности. А теперь он говорит, что готов на все, чтобы отблагодарить вас за то, что вы для него сделали, высокородный кавалер.

– Мне ничего не нужно, – покачал головой Альва. – Я только хотел бы, чтобы он назвал свое имя, если его обычаи позволяют.

– Итильдин, – ответил эльф незамедлительно, выслушав перевод просьбы кавалера Ахайре.

– Это означает «лунное серебро» на языке Древних, высокородный кавалер, – сказал монах. – У них все имена оканчиваются на согласный, и мужские, и женские, и ударение мелодическое, то есть…

– Спроси, доволен ли он тем, как с ним обращались в Храме, нет ли у него каких-то невыполненных желаний.

– Никаких, кроме желания выплатить долг благодарности, как того пожелает высокородный кавалер.

– Лучшая награда для меня – видеть его здоровым и довольным, скажи ему об этом. И скажи еще, что я не хотел причинить ему вред и сожалею о том, что мне пришлось… как мне пришлось обойтись с ним… он поймет. Скажи, что меня заставили это сделать.

– Он говорит, что знает.

– Знает? Но как? Он понимает наш язык?

– Нет, но он говорит, что ваш разговор с предводителем кочевников был понятен без слов. И что ему не в чем упрекнуть высокородного кавалера.

Альва помолчал, не зная, что сказать еще. В голове его не было ни одной мысли, он бездумно любовался на движения сиреневых губ, когда Итильдин произносил слова, на взмахи его густых ресниц, на разлет тонких бровей, на серебристые волосы, струящиеся по обе стороны лица, на прямые плечи и тонкую талию под простой туникой без рукавов, перехваченной поясом, на узкие бедра, длинные ноги… Он знал, что эльфу может быть неприятно, когда его вот так пожирают глазами, но остановиться не мог.

– Спроси, готов ли он к дороге. Я зайду завтра утром, когда приготовлю лошадей. Скажи, что не более чем через неделю мы достигнем Великого леса.

Эльф утвердительно склонил голову.

– Он готов. Теперь он говорит, что переводчик не нужен, и просит меня оставить его с вами наедине. Что прикажет высокородный кавалер?

Не дождавшись ответа, брат Мархэ поклонился и вышел, притворив за собой дверь.

«Великий боже, откуда я знаю, что он собирается делать? Не надо… Я не должен… Я дал клятву… »

Итильдин делает нерешительный шаг вперед. Потом другой. Потом еще один. И вот он уже стоит вплотную к Альве, несмело заглядывая ему в глаза. На лице его вдруг появляется какое-то беспомощное и отчаянное выражение, и он развязывает пояс и начинает расстегивать застежки своей туники. Альва должен его остановить, но он не может пошевелиться, не может издать ни звука, только смотрит, не отрываясь, а в голове его бьется: «Это сон… я сплю…» Эльф распахивает тунику, она сползает на пол, а кавалер Ахайре по-прежнему стоит как истукан, боясь, наверное, что если он сдвинется с места, то сон кончится и видение пропадет. Но тут Итильдин вдруг кладет свои руки на плечи Альве и прижимается к его губам в робком неумелом поцелуе. И вот тогда, очнувшись от оцепенения, Альва со сдавленным стоном хватает эльфа в объятия и, прижав к стене, начинает исступленно целовать его лицо, плечи, шею. Только благородные герои романов отказываются, когда спасенные от смерти предлагают им себя в качестве благодарности. Альва же не может отказаться, только не сейчас, когда эльф полураздет, когда запах его кожи сводит с ума, и его прохладное нежное тело вздрагивает под руками человека. Он берет эльфа прямо у стены, стянув с него штаны и забросив его ноги себе на талию, и опять нет под рукой ничего для смазки, кроме собственной слюны, и опять эльф еле слышно стонет, обхватив Альву руками за шею и склонив голову ему на плечо, но не делает попыток сопротивляться, отдаваясь целиком и полностью во власть человека…

Когда Альва пришел в себя после оргазма, они лежали на полу, Итильдин прижимался к нему, спрятав лицо у него на груди, и у Альвы слезы подступили к глазам – от стыда за самого себя, но еще больше – от невыносимой нежности. Он осторожно поднял эльфа на руки, не в силах смотреть ему в лицо, отнес его на кровать и, кое-как приведя в порядок свою одежду, выскочил за дверь. Слезы застилали ему глаза, он брел по коридорам храма, натыкаясь на стены и на проходящих, ничего не видя перед собой, пока не нашел уединенный уголок в саду, где лег лицом в траву и разрыдался. Он получил, что хотел, но судьба гнусно посмеялась над ним. Альва чувствовал себя последним негодяем. Он будто купил ласки Итильдина, эльф просто заплатил ему своим телом, потому что больше у него ничего не было, а он не хотел быть должным человеку. «Как я мог принять эту жертву, как я пошел на это?» – Альва мучился вопросом снова и снова и ответа не находил.

Они выехали из Фаннешту ранним утром и покрыли большое расстояние за день, беспрерывно погоняя лошадей. Нетерпение эльфа было понятно, но и сам Альва хотел поскорее расстаться и попробовать навсегда забыть Итильдина.

Ночью Альва специально лег подальше от костра и от эльфа, но прошло совсем немного времени, и полностью раздетый Итильдин скользнул к нему под одеяло. Альва пытался оттолкнуть его, но безуспешно, от прикосновений эльфа все его тело словно воспламенилось, и страсть снова затуманила рассудок. И теперь каждую ночь он засыпал, держа Итильдина в объятиях, после того как тот удовлетворял его желание – послушный, покорный, на все готовый. Стыд и унижение охватывали Альву, когда он понимал, что ведет себя как грубый дикарь, но каждый раз темное безумие захватывало его, и он овладевал эльфом, исступленно и жадно, помня, что каждая секунда приближает их расставание навеки. Он ненавидел себя за слабость, но ничего не мог сделать. Иногда он ненавидел эльфа за то, что тот заставлял его сходить с ума от желания и терять над собой контроль. С ним никогда такого не было, разве что лет в четырнадцать, когда он переживал свою первую влюбленность и первый сексуальный опыт, но и тогда страсть не была столь бурной.

На шестой день путешествия вдали показалась стена Великого леса, и на восьмой день они подъехали к ней вплотную. Альва Ахайре, блестящий придворный, прославленный поэт, признанный красавец и любимец королевского двора, никогда не влюблявшийся без взаимности, почувствовал, как сердце его разбивается вдребезги. Он страстно и долго поцеловал эльфа в последний раз, мечтая, чтобы этот поцелуй никогда не прерывался. Но ему пришлось все-таки оторваться от сладких губ, чтобы отдышаться. Эльф смотрел на него своими невероятными глазами, и лицо его снова было непроницаемым. Потом он тронул коня вперед. Отъехав немного, он вдруг обернулся, приподнялся на стременах и выкрикнул какую-то короткую фразу на своем языке. Сжал бока коня коленями и направил его в лес.

Альва смотрел ему вслед, пока он не скрылся за деревьями. С беспощадной ясностью он понял, что никогда не сможет забыть их встречу, что теперь до конца дней своих обречен помнить и мучиться от воспоминаний.

В его жизни случилось затмение, и имя этому затмению – Итильдин.

Глава 2

Если бы Альва знал, что ему придется так страдать, он отказался бы от своей миссии, даже рискуя быть разжалованным из королевской гвардии и вызвать недовольство своего короля.

Каждый день без Итильдина был кошмаром.

Вначале его мучило жуткое по своей силе желание. Все тело Альвы содрогалось от спазмов, стоило только вспомнить, как прекрасный эльф отдавался ему: глаза закрыты, губы закушены, влажные волосы прилипли ко лбу, ноги и руки обвивают человека, прижимая его ближе, будто стремясь слиться с ним воедино. Скрипя зубами от непереносимого вожделения, от чудовищно ярких и живых фантазий с участием эльфа, Альва метался без сна на широкой кровати и терзал свое тело в тщетной попытке найти облегчение. Несколько раз он порывался пойти в дом свиданий, однажды даже дошел до дверей «Цветка страсти», но повернул обратно. Мысль о том, что его будут касаться не руки Итильдина, что ему самому придется касаться кого-то другого, была отвратительной.

На следующий день после его возвращения из Фаннешту кавалер Амарго Агирре, от одного вида которого у Альвы не так давно замирало сердце, прислал ему великолепное изумрудное ожерелье. Кавалер Ахайре машинально открыл бархатный футляр, равнодушно закрыл его и отослал обратно без объяснений. Кроме Итильдина, для него больше никто не существовал. Привычный флирт придворных дам и кавалеров был ему неприятен, старые друзья раздражали, а те, кто искал его благосклонности, приводили в бешенство. Товарищи-гвардейцы звали его пьянствовать в кавалерийские казармы – он неизменно отказывался, потому что не мог выносить ничьего общества, особенно тех, кто пытался расспросить его о причинах такой хандры, растормошить, развеселить.

Вечно пылать невозможно, и через какое-то время грезы покинули его, оставив после себя пустоту и тоску. Альва выпросил у короля отпуск и совсем прервал контакты с внешним миром, запершись у себя дома. Он пытался выплеснуть свои чувства в стихах, но ничего не получалось, и пол в его кабинете был усеян обрывками бумаги с разрозненными строчками и набросками одного и того же лица. Он пытался даже изучать Древний язык, но к усердным занятиям был решительно в тот момент неспособен, и дело продвигалось плохо. Человека, сказавшего, что у него музыкальный слух, Альва клял последними словами, потому что теперь это казалось обидной насмешкой. Он запомнил фразу, которую крикнул ему Древний на своем языке, и, конечно же, в первую очередь попытался ее перевести. Полученный результат выглядел как особо изощренное издевательство: «Я тебя люблю!» Поняв, что память сыграла с ним злую шутку, подменив несколько звуков в очень похожей фразе: «Я тебе благодарен», Альва отшвырнул книгу и разрыдался.

Тянулись дни и ночи, а его тоска только усиливалась. Он взял обыкновение выпивать вина на ночь, отговариваясь перед самим собой, что это прекрасное средство от бессонницы. Потом начал напиваться, в одиночку или в портовых тавернах, среди пьяного сброда – матросов, мошенников, проституток… В алкогольном и наркотическом угаре проходили дни и недели. Альва уже не следил за бегом времени, все глубже погружаясь в тоску и апатию.

– Солнце мое, ты себя погубишь.

Лэйтис Лизандер сидела на полу возле его кровати, положив подбородок на скрещенные на покрывале руки. Так их глаза были на одном уровне, и она смотрела на Альву печально и серьезно. В словах ее не было упрека, за это он всегда любил Лэйтис: она никогда не пыталась повлиять на него, вмешаться в его жизнь, просто всегда оказывалась рядом, когда больше всего была нужна, и подставляла свое сильное плечо.

Что заставило ее покинуть южные границы, где стоял ее полк, и прискакать в Трианесс? Она будто чувствовала, что ее нежно любимый Альва попал в беду. Иногда он думал, что между ними существует какая-то тайная связь – может быть, в загробном мире, еще до своего рождения, они были братом и сестрой, или божественное провидение назначило ее ангелом-хранителем Альвы. И в этот раз она успела вовремя: обойдя весь Нижний город, вытащила кавалера Ахайре из убогого притона, где он пропадал уже два дня практически в невменяемом состоянии. Когда она ворвалась в комнату с двумя мечами наголо, Альву как раз разыгрывали в карты, прежде чем пустить по кругу. Сам он был пьян в стельку, да еще в придачу обкурился травки, так что сопротивляться был не в состоянии, даже если бы отдавал себе отчет в происходящем. Лэйтис чуть не разрыдалась, увидев его бледное осунувшееся лицо с кругами под глазами и заострившимся носом, его мертвый, безучастный взгляд. Расшвыряв любителей легкой добычи, она на руках вынесла полубесчувственного Альву на улицу, отвезла домой, засунула под холодный душ, а потом в постель.

Утром, когда Альва немного пришел в себя, Лэйтис силком влила в него отвратительную травяную настойку, приготовленную по старинному фамильному рецепту, от которой он мгновенно и бесповоротно протрезвел. Вместе с трезвостью к нему вернулись смутные воспоминания о недельном запое, едва не закончившемся для него самым неприятным и даже печальным образом. Легкая дрожь запоздалого страха пробежала по его телу, когда он понял, от чего спасла его Лэйтис. Обитатели притона вряд ли собирались ограничиться изнасилованием. Скорее всего, его потом ограбили бы, убили и сбросили тело в какую-нибудь канаву. Тогда вместо временного забвения, которое он искал в вине и наркотиках, он получил бы забвение вечное… Однако тоска Альвы была не так велика, чтобы заставить его искать смерти. Она просто не давала ему жить.

– Прежде чем ты вгонишь себя в гроб, поведай мне хотя бы о причинах, из-за которых ты хочешь это сделать. Что с тобой, душа моя, Алэ? Мне больно видеть тебя в таком состоянии. Я знаю, что ты давно попросил бы меня о помощи, если бы я могла помочь. Но хотя бы расскажи, что тебя мучает, излей душу!

– Я люблю тебя, Лэй, – хрипло сказал Альва, придвигаясь к ней и кладя голову ей на плечо. Одно ее присутствие наполняло его покоем, приглушало его боль.

Она ласково погладила его по волосам, поцеловала в растрепанную макушку.

– Я тоже тебя люблю, Алэ, рыжее чучело. Твое умение попадать в неприятности может сравниться только с твоей красотой. Неужели я так и не узнаю, отчего мой друг уже месяц или два топит печаль в вине?

Лэйтис была единственной, кому он мог доверить свою тайну. Но говорить о причинах его тоски было больно, вспоминать было больно, думать было больно…

– Лэй, мне жизнь не мила. Я просто не знаю, как тебе рассказать.

– Ты влюбился, Алэ, – она даже не спрашивала, она знала и так.

Он молча кивнул. Она всегда была проницательной, к тому же за годы их дружбы узнала его едва ли не как саму себя. Да и догадаться нетрудно, все симптомы несчастной любви налицо… Что она скажет, когда узнает, в кого его угораздило влюбиться?

– Великий боже, я не могу себе представить кого-то столь жестокосердного, что он не ответил тебе взаимностью. – Небесные глаза Лэйтис смотрели на него с состраданием и участием. – Это ведь не придворный и не столичный житель, потому что в Трианессе ни один человек не смог бы отвергнуть кавалера Ахайре.

Кавалер Ахайре вздохнул.

– Это не человек, – просто сказал он.

Теперь златокудрая воительница смотрела на него с испугом.

– Только не говори мне, что твой взгляд упал на кого-то из Древнего народа!

– Именно так и случилось, Лэй, и все, что мне теперь остается – это пойти и утопиться, потому что надежды никакой нет, и уже два месяца я не могу его забыть. И до конца жизни не забуду.

И Альва с облегчением рассказал ей все, что носил в себе столько времени: о своем путешествии к эссанти, о встрече с Итильдином и об их расставании. Как никто, Лэйтис умела выслушать, понять, посочувствовать, дать совет… хотя какие советы могут быть в его положении!

– Он, наверное, давно меня забыл, кто я для него, всего лишь грязный смертный, один из тех, кто мучил и убивал его собратьев… А я помню каждый его взгляд, каждый жест, каждое движение, его голос все еще звучит у меня в ушах… Ты бы видела его, Лэй, как Творец мог создать такую красоту!.. Если бы я был небесным светилом, я бы останавливал свой бег, чтобы взглянуть на него; если бы я был ураганом, я бы замирал у его ног; если бы я был океаном, я бы расступался перед ним, чтобы он прошел по мне, как посуху…

– Бедный мой Алэ… – голос Лэйтис дрогнул. Глаза ее были мокры от слез. А ведь сурового командира кавалерийского полка нелегко было заставить плакать.

Она обняла его, зарывшись лицом в рыжие волосы, и они долго молчали. Прижавшись к ее груди, Альва внимал биению ее сердца, впервые за много дней чувствуя себя… нет, конечно, не счастливым, но дивно спокойным и умиротворенным.

Лэйтис первой нарушила молчание.

– Я знаю, как это тяжело – неразделенное чувство, – сказала она. – Но ведь надежда всегда остается! Может быть, вам еще суждено встретиться.

Альва только вздохнул. По иронии судьбы именно он когда-то являлся предметом единственной в жизни Лэйтис безответной любви. Финал их совместной истории был счастливым, и он знал, что она думает сейчас об этом: что их все-таки свел слепой случай, именно в тот момент, когда она окончательно уверилась, что любовный союз между ними невозможен.

– Лэй, он же Древний. Если мы когда-нибудь встретимся, в чем я глубоко сомневаюсь, то это будет бой или плен. Мы сойдемся как враги. Может быть, он даже не станет меня убивать, но я бы с радостью пал от его руки, ведь он никогда не посмотрит на меня даже как на друга.

– О чем ты говоришь, Алэ? Ты самый красивый кавалер в Трианессе, одна твоя улыбка способна заронить любовь в сердце и мужчины, и женщины!

– Древние считают грехом однополую связь. Ты думаешь, я способен вызвать в нем хоть что-то, кроме отвращения? Да будь я даже прекраснейшей девушкой из смертных, он никогда бы на меня не взглянул. Говорят, что сердца Древних холодны, как ледники Хаэлгиры, что они называют любовью возвышенную склонность душ и разумов – и никогда не применяют это слово к похотливым смертным. Мы для них низшая раса, немногим лучше животных! – с горечью произнес Альва. Он чувствовал извращенное удовольствие, нарочно растравляя свои раны.

Лэйтис отстранилась и взяла его лицо в ладони, нежно и ласково. Он каждый раз удивлялся, какими нежными могут быть ее руки, которые с легкостью дарили смерть и наносили увечья.

– Два года назад, когда мне случилось побывать в Фаннешту, я заказала для тебя гороскоп, но тебе его не отдала, зная твое отношение ко всяким прорицательским штучкам. Однако я в это верю, ты же знаешь, и для меня предсказания всегда подтверждались. Тебе напророчили, что в сердечных делах тебе всегда будет сопутствовать удача. Еще там говорилось, что тебя ожидает счастье в любви, которое придет к тебе после тяжелых испытаний, что ты найдешь то, что искал всю жизнь, и судьба пошлет тебе больше, чем ты когда-либо у нее просил. Душа моя, ведь жизнь не кончена… Откуда ты можешь знать, что ждет тебя завтра или через месяц?

– Я чувствую только безысходность, когда думаю о будущем. Лэй, милая, не могу даже представить, что буду счастлив с кем-то другим! Я готов провести свою жизнь в горе и нищете, но только рядом с ним! Мне кажется, я безумен, но я не хочу излечиваться от этого безумия.

– Безумие – не твоя любовь, а то, что ты делаешь с собой. Алэ, я не верю, что ты способен махнуть рукой на свою жизнь, отказаться от величайшего дара, которым награждает нас бог. – Лэйтис погладила его по щеке, взгляд ее был серьезен, глаза настойчиво всматривались в глаза Альвы, пытаясь найти в них подтверждение своей вере. – Я никогда не считала тебя трусом. Найди в себе смелость жить дальше – и жить достойно! Твоя скорбь и печаль безмерны, но успокоить их может только время, а не пагубные пристрастия. Смерть в канаве Нижнего города – не самая почетная участь для кавалера из высокого рода.

– Мне все равно, – упрямо сказал Альва, отводя глаза.

Он соврал: на самом деле ее слова будили в нем затаенный стыд. В устах любого другого такая патетика звучала бы смешно и глупо, но Лэйтис никогда не говорила ничего, во что бы не верила сама, он уважал ее за это, даже преклонялся перед ней. Командир Белой крепости леди-полковник Лизандер редко произносила слова «честь», «достоинство», «доблесть», но понятия эти были неразрывно слиты с ее жизнью. Когда он только начинал свою придворную жизнь, полную услад и развлечений, она водила людей в смертельный бой и сама не раз стояла на краю гибели. Альва не мог противиться влиянию той, которая разжигала отчаянную храбрость в сердцах воинов и воодушевляла их в битве.

– Даже если твое сердце занято, это не мешает получать удовольствие от жизни. Пусть твоя любовь тебя окрыляет, а не пригибает к земле. Завтра ты вернешься к своим обязанностям во дворце и будешь снова сочинять стихи, я уже соскучилась по твоим стихам, Алэ, – сказала Лэйтис мягко и в то же время непреклонно, так что невозможно было спорить. – И бросишь ходить в Нижний город. И будешь участвовать в празднествах, и перестанешь смотреть с кислой миной на дам и кавалеров Трианесса только потому, что они непохожи на твоего возлюбленного. А сейчас одевайся, мы едем на конную прогулку в дворцовый парк.

– Боже всемогущий, что, прямо сейчас? – простонал он.

– Офицер, как вы разговариваете со старшим по званию? – Она состроила такую суровую гримасу, что он не удержался от улыбки и шутливо отсалютовал:

– Слушаюсь, леди-полковник Лизандер!

Погруженный в задумчивость, Альва медленно ехал верхом по узким улочкам столичного предместья в сторону главной площади, мимо зеленых виноградников, оливковых рощ и цветущих садов. В воздухе пополам с ароматом цветов была разлита какая-то сладкая нега, летний день, клонившийся к закату, дышал сонным, разморенным покоем. С расстилающегося вдалеке моря иногда налетал ветерок, прохладными поцелуями лаская разгоряченную кожу. Альва чувствовал, как его убаюкивает мирная тишина предместья. Мысли текли лениво, цепляясь одна за другую, и даже печаль была по-летнему светлой и сладкой.

Возвращаясь из загородного поместья одного из королевских чиновников, куда его отправили с поручением из дворца, Альва думал о себе и своей несчастной любви. Лэй вовремя вытащила его из пучины любовной тоски. Он еще дешево отделался: потерял всего лишь два месяца жизни, которые почти совершенно изгладились из его памяти – как корова языком слизнула, если забыть, что ты поэт и трианесский дворянин, и выражаться по-простонародному. Альва и не хотел бы в подробностях помнить, до какого скотского состояния умудрился себя довести и что вытворял в таком состоянии. Даже обрывков воспоминаний хватало, чтобы вызвать содрогание и стыд. Взять хотя бы историю с притоном. Какие-то голодранцы разыгрывали в карты право первым с ним лечь – с ним, кавалером Альвой Ахайре, которого тщетно добивались многие богатые и знатные дворяне! – пока он сам, полураздетый и пьяный, с тупым равнодушием за этим наблюдал.

Альва от души надеялся, что данный эпизод со временем забудется. Все-таки Творец был милосерднее к людям, чем к Древним – он наградил их неверной, изменчивой памятью, из которой легко пропадают неприятные подробности. Для Древних же их кристально чистая и ясная память могла стать настоящим проклятием.

Он тяжело вздохнул, подумав о своем эльфе. Мысли о нем по-прежнему вызывали боль, но он уже научился жить с этой болью, привык к ней, как к неизлечимой болезни, смирился с ней… почти. Он решил, что подождет год, и если тоска будет все так же надрывать ему сердце, отправится в Великий лес и будет там искать встречи с Итильдином. Даже если за нее придется заплатить жизнью.

Подъехав к своему дому, который находился в двух кварталах от главной площади Трианесса, Альва с удивлением увидел толпу зевак, сгрудившихся перед воротами. Они шумели и толкались, пытаясь заглянуть через решетку ограды. При появлении кавалера они расступились, перешептываясь и бросая на него странные взгляды. Альва не понимал, в чем дело. «Не иначе, ко мне приехала наследная принцесса, чтобы броситься в мои объятия. Или гонец с известием, что меня назначили начальником королевской гвардии», – подумал он, криво улыбаясь. Обе эти возможности были одинаково невероятны и одинаково для него нежеланны.

В доме его встретил дворецкий, который бросил на него такой же странный, диковатый и растерянный взгляд.

– К вам гость, благородный кавалер, – произнес он, запинаясь. – Я имел смелость проводить его в ваш кабинет.

Альва снова удивился: он еще никогда не был свидетелем того, чтобы его строгий и корректный мажордом потерял свою выдержку и невозмутимость. Интересно, что же это за гость такой, подумал он, поднимаясь по лестнице. Его дворецкий не терялся даже в присутствии короля, который не раз навещал Альву у него дома.

Свет заходящего солнца лежал квадратами на полу в кабинете. Окна выходили на запад, и плотные шторы были отдернуты. Гость стоял у стола, опираясь на него одной рукой, прямой и неподвижный, его напряженная поза говорила о том, что он только что встал с кресла, услышав шаги хозяина.

Это был Итильдин.

Альва не подумал, что сошел с ума. Нет, он знал, что глаза его не обманывают, эльф был реален, он видел его так же ясно, как летний вечер за окном, как книжные полки за его спиной, как стол, заваленный свитками и раскрытыми как попало книгами. Итильдин был здесь, в его кабинете, одетый в запыленную от долгой дороги одежду, волосы заплетены по-походному в косы… Он был здесь, но это не укладывалось у Альвы в голове. Он просто стоял и смотрел на него – и не мог насмотреться.

Лицо эльфа было, как всегда, бесстрастным. Он помедлил несколько секунд, будто в нерешительности, подошел к Альве и опустился перед ним на одно колено, склонив голову.

– Благородный кавалер Ахайре, я приехал, чтобы служить тебе столько, сколько ты пожелаешь, и так, как ты пожелаешь, – произнес он на всеобщем языке с легким, почти неуловимым акцентом.

– Боже всемогущий… – пересохшими мгновенно губами прошептал кавалер Ахайре. – Ты сошел с ума… О чем ты говоришь?

Колени у Альвы подогнулись, и он сполз на пол рядом с эльфом, отчаянно желая к нему прикоснуться – и не решаясь.

– Я хочу быть твоим любовником, если твои обычаи это позволяют. Если же нет, я готов быть твоим слугой или рабом. Моя жизнь принадлежит тебе.

– Мне не нужна такая благодарность. Мне вообще не нужна благодарность. Ты уже со мной расплатился, забыл? Мы в расчете.

Эльф взглянул ему прямо в глаза и сказал просто:

– Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой.

Безумие, чистое безумие. Альва не мог поверить своим ушам.

– Ты с ума сошел, – беспомощно повторил он. Как может эльф говорить такие вещи с серьезными глазами и непроницаемым лицом? – Ты не можешь меня любить, это невозможно.

– Мой народ не имеет привычки лгать. Я могу сказать на своем языке. – И Древний произнес ту самую фразу, которую Альва слышал от него на опушке леса. Он зря грешил на свой слух – оказывается, он запомнил ее совершенно точно.

– Не мучай меня, пожалуйста! – жалобно взмолился Альва, беря руку эльфа и прижимая к сердцу. – Если ты решил служить мне из благодарности, если ты заблуждаешься насчет своих чувств, это меня убьет!

Итильдин робко коснулся его щеки ладонью. Что-то дрогнуло в его лице, и взгляд стал таким нежным, что сердце Альвы чуть не вырвалось из груди.

– Любовь ни с чем не спутаешь. Мы всегда знаем, когда она приходит. Я должен быть твоим, иначе мне никогда не найти покоя.

Альва почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Никогда в жизни он не испытывал такого трогательного и щемящего чувства, как в этот момент. Он даже не мог бы описать его словами, несмотря на свое образование и поэтический дар… но он знал одно: за возможность пережить этот момент он, не раздумывая, расстался бы с жизнью.

Он порывисто обнял эльфа и прошептал ему на ухо прерывающимся голосом:

– Я люблю тебя. Если ты останешься со мной, я… я буду счастливейшим из смертных и бессмертных!

– Я думал, что умру в разлуке с тобой, – так же шепотом сказал Итильдин, забрасывая руки Альве на плечи и прижимаясь к нему еще крепче.

– А я думал, что уже умер…

Они долго не могли оторваться друг от друга, словно жесткий ковер на полу в кабинете был самым подходящим местом для любовных объятий. Но потом Альва наконец вспомнил о долге гостеприимства, и эльф был немедленно отведен в купальню. Закрыв за ним дверь, кавалер Ахайре прислонился к стене, старательно отгоняя навязчивые видения: серебристые волосы под струями воды, душистая пена на ослепительно белой коже, в покрытых испариной зеркалах отражаются изгибы стройной фигуры… Однако к тому времени, как Итильдин вышел из купальни, завернутый в полотенце, Альва уже вполне справился с собой; а когда полотенце соскользнуло на пол и прохладное тело прижалось к нему, он нашел в себе силы набросить на эльфа приготовленный халат и завязать шелковый поясок на два узла.

– Разве ты не хочешь меня? – шепнул Итильдин, опуская ресницы и краснея.

– Хорош бы я был, если бы потащил тебя в постель, не дав отдохнуть после долгого пути. – Альва улыбнулся и нежно поцеловал его в висок.

– Я не устал, – возразил эльф.

Молодой человек снова поцеловал его и отстранился.

– Пойдем ужинать, любовь моя.

За столом Альва, забыв о еде, смотрел на Итильдина. Ему казалось, что он может бесконечно наблюдать, как эльф подносит к губам дольку апельсина или бокал с розовым вином. Говорили, что спиртное не оказывает на Древних почти никакого воздействия – и действительно, Итильдин пил его как воду, ни румянца на щеках, ни блеска в глазах, ни неуверенности в движениях. Что еще Альве предстоит узнать о своем возлюбленном? Он хотел бы задать ему тысячу вопросов, но вместо этого болтал о всякой чепухе, не дожидаясь ответа, и чувствовал, как жар приливает к щекам от каждого взгляда серебряных глаз из-под длинных изогнутых ресниц.

Сгустились сумерки, летний вечер плавно перешел в ночь. Кавалер Ахайре погасил свечи, разжег камин, и на стенах заплясали длинные изменчивые тени. Итильдин устроился у его ног на огромной медвежьей шкуре. Пламя бросало алые отсветы на его распущенные волосы. Эльф потянулся мягким кошачьим движением и прижался щекой к бедру Альвы. Молодой кавалер отозвался на эту ласку немедленно: забыв в камине кочергу, он привлек к себе эльфа и припал к его губам в долгом поцелуе. Из нежного поцелуй превратился в страстный, сиреневые губы были податливыми и восхитительно сладкими, но слаще всего было то, что Итильдин отвечал ему – неумело, неловко, но все-таки пылко. Итильдин обнимал Альву за шею, а руки Альвы путешествовали по его телу, гладили затылок, плечи, спину, и кавалер Ахайре уже прикидывал, переместиться ли в спальню или начать прямо здесь. Но когда ладонь его пролезла под тонкий шелк и коснулась бедра Итильдина, эльф вздрогнул, как от удара.

Инстинктивно Альва отдернул руку, и во взгляде его отразилось замешательство.

– Я сделал что-то не так?

– Все в порядке. – Эльф взял его ладонь и положил обратно себе на бедро. – Я хочу доставить тебе удовольствие. Это счастье для меня – утолить твое желание.

Это были не совсем те слова, которые Альва привык слышать на любовном ложе. По правде говоря, нечто подобное он слышал только от проституток, и нельзя сказать, чтобы такие выражения его заводили. Скорее, наоборот. И сейчас он почувствовал, как мгновенно схлынуло возбуждение, оставив после себя отрезвляющее понимание.

– Подожди, любовь моя… Ведь ты сам никогда не находил в этом удовольствия, верно?

– Мне достаточно того, что я могу подарить удовольствие тебе. Это для меня важнее. Жаль только, что мой опыт в этой области был несколько… однообразен.

Альва содрогнулся, поняв, что именно Итильдин имеет в виду под «опытом».

– Боже праведный, о чем ты говоришь? Я хочу, чтобы и ты испытал наслаждение. – Он погладил плечи эльфа, прижался губами к его шее, нежно прошептал: – Расслабься, я не сделаю тебе больно. Господи, да ты весь дрожишь…

– Прости, – Итильдин посмотрел на него виновато. – Я просто отвык от этого. Не обращай внимания.

– Нет, радость моя, так не пойдет. Я не хочу, чтобы все было, как раньше. Ты не будешь отдаваться мне из чувства долга, или как вы там это называете.

– Я люблю тебя, – сказал эльф почти жалобно и прижал ладонь к щеке Альвы. – Я хочу принадлежать тебе и душой, и телом.

– Тогда чего же ты боишься?

Итильдин отвел глаза. Альва мягко, но настойчиво повернул к себе его лицо, заставляя встретиться с собой взглядом. Эльф молчал, кусая губы.

– Скажи мне правду, Итильдин. Пожалуйста.

– Это… это… больно, – выговорил тот, опуская ресницы и заливаясь невидимым в полутьме румянцем. – Даже с тобой, хотя ты был со мной ласков.

– Я был с тобой грубой скотиной. – Альва зарылся лицом в его волосы, пахнущие лесными травами, чувствуя, как предательская влага скапливается в уголках глаз. Он долго молчал, с трудом подавляя желание разрыдаться.

– Не отвергай меня, – прошептал эльф, прижимаясь к нему теснее и пытаясь расстегнуть его пояс. – Я легче переношу боль, чем люди, а с тобой даже боль кажется сладкой.

– Милый мой, родной… любимый… радость моя, сердце мое… – Улыбаясь сквозь слезы, Альва взял его ладони в свои и принялся покрывать их горячими поцелуями. – Обещаю, что больше никогда не причиню тебе боли. Я к тебе не прикоснусь, пока ты сам не захочешь.

– Но я хочу! Быть твоим, делить с тобой ложе…

– Любовь моя, ты еще так много не знаешь. – Альва откинулся назад, увлекая за собой Итильдина, так что тот оказался лежащим на его груди. – Ты думаешь, это единственный способ заниматься любовью?

И в ответ на вопросительный взгляд эльфа молодой кавалер обхватил его коленями и недвусмысленно потерся об него бедрами, дразняще глядя в глаза.

– Нет! – вскрикнул Итильдин и попытался вырваться из объятий Альвы, но это было не так-то просто.

– Мы равны, любовь моя, и я так же хочу принадлежать тебе, как ты мне.

– Я не могу сделать тебе больно!

– Глупенький, – проворковал Альва, целуя его. – Никакой боли, если все делать правильно.

– Но я никогда раньше… я не знаю, смогу ли…

– Это вовсе не так сложно, как ты думаешь, – сказал Альва с уверенностью, которой на самом деле не испытывал. О том, как обстоят дела с сексом у Древних, умные книжки молчали. Может быть, они способны возбуждаться только на женщин. До сих пор сам Альва не вызывал у Итильдина никакой физиологической реакции. Правда, он и не пытался…

Словно в ответ на его сомнения, Итильдин прошептал, стыдливо пряча глаза:

– Моему народу незнакома плотская страсть. Мы делим ложе только для продолжения рода. Я эльф, господин мой, я могу только отдавать свое тело.

– А я бог любви и магистр любовных искусств – так меня называют в Трианессе, и страсти во мне хватит на двоих, – сказал кавалер Ахайре и подкрепил свои слова обжигающим, долгим поцелуем.

И когда они прервались, чтобы отдышаться, Альва увидел, что в глазах эльфа больше нет страха, только безграничное доверие.

– Научи меня получать удовольствие и дарить его в ответ! Я хочу, чтобы каждая ночь приносила радость нам обоим.

– Охотно, любовь моя. Для начала нам понадобится большая кровать, а то здесь несколько жестковато, на мой вкус. Я, знаешь ли, гурман… – И Альва счастливо засмеялся.

Беспокойство их оказалось напрасным. Хваленая эльфийская холодность растаяла без следа под касаниями умелых рук и ласковых чувственных губ молодого кавалера Ахайре. Неведомое раньше блаженство подхватило эльфа, как девятый вал, сорвало с него всегдашнюю бесстрастную маску, и в его широко распахнутых глазах теперь отражались изумление, желание и безумное, всепоглощающее счастье. От сдержанности Итильдина не осталось и следа – он громко стонал и извивался, пока любовник ласкал его горячим ртом, прижав за бедра к кровати. А потом Альва позволил ему овладеть собой, и после первой неловкости, после первых секунд привыкания, телесного взаимного познания, Итильдин взял его так умело и нежно, как будто всю жизнь этим занимался, жарко шепча на ухо Альве:

– Лиэлле, эрве, ми алэссе… Любимый, жизнь моя…

Задыхаясь от страсти, Альва чувствовал, что тает, растворяется в своем возлюбленном, а тот – в нем. Никогда раньше он не переживал такого слияния души и тела, и оргазм обрушился на них с Итильдином одновременно, как яростный прибой обрушивается на прибрежные скалы.

– Я хочу еще. Я все время тебя хочу.

– Лиэлле… Так всегда бывает? Так всегда бывает у людей? Каждую ночь?

– С любимыми – да… Но у нас будет еще лучше.

– Разве может быть лучше?

– Наверное… не знаю… стоит попробовать. Боже милосердный, мне еще никогда не было так хорошо! Если будет лучше, это меня убьет. Шучу, не пугайся так, радость моя. Иди ко мне. Я проверю, как ты усвоил урок. Я строгий учитель…

– Теперь ты должен попробовать… Пожалуйста. Возьми меня.

– Не сейчас, радость моя. У нас еще будет время. Сегодня я твой. И завтра, и послезавтра, сколько захочешь. Любимый…

Всю ночь до утра рыжее мешалось с серебряным, сиреневое с алым, ослепительно белое с загорелым золотистым, расплавленное серебро отражалось в прозрачном изумруде. Они любили друг друга то неторопливо и нежно, то страстно и яростно. Рассвет застал их в объятиях друг друга, томных и расслабленных, но все еще полных желания.

Небо за окном заалело. Двое на постели лениво целовались, прижимаясь друг к другу, и тихонько разговаривали, потому что сил у них ни на что больше не было.

– Так ты все-таки говоришь на всеобщем…

– Теперь – да.

– Выучил за два месяца?

– За один.

– Так быстро? Разве это возможно?

– Дар Древних. Мы быстро учимся.

– По книжкам?

– Нет. Ездил в Нэт Сэйлин, вы его называете Фаннешту. Изучал ваш язык, обычаи, историю, географию, литературу. Там был даже томик твоих стихов, я прочел.

– Да? И как тебе?

– Мне сложно понимать человеческую поэзию.

– Почему же?

– Слишком строгие формы.

– Кажется, я тебя утомил. Ты неразговорчив.

– Я отвечаю на твои вопросы.

– Разве ты не хочешь просто… поболтать?

Итильдин улыбнулся:

– Ты задаешь так много вопросов. Я к этому не привык. Эльфам не нужно много слов, чтобы понимать друг друга.

– Вы обмениваетесь мыслями?

– Нет. Чувствами.

Теперь понятно, откуда эта лаконичность и бесстрастность, граничащая с надменностью. Вовсе это не эльфийская гордость. Просто им не нужен язык тела или длинные фразы для выражения своих чувств.

– Я пока не умею понимать тебя без слов. Придется задавать вопросы. Так тебе понравились мои стихи?

– Да. Кое-что. «Лед и пламя, медь и кобальт, жар застывших губ…»

– Никогда бы не подумал. Разве тебе не положено восхищаться чем-нибудь вроде такого: «Бледный лик соловья, звонкий голос луны…»

– Это для вас природа – экзотика.

– А для тебя – чувства?

– Да… очень странно и необычно. И красиво. Завораживает.

– Лучше бы ты вместо Фаннешту сюда приехал, – легкая горчинка обиды в голосе Альвы. – Я бы сам читал тебе свои стихи.

– Прости. Мне надо было вас понять, хотя бы немного, прежде чем отправляться в путь. Чтобы случайно не поставить тебя в неловкое положение.

– Сомневаюсь, что тебе бы это удалось.

– Я не мог по-другому. Так было надо.

– Как только тебя твои родичи отпустили…

Итильдин отвел глаза и надолго замолчал. Альва уже заметил, что он так делал всякий раз, когда не решался сказать правду. Интересно, умеют ли вообще Древние лгать? Хотя бы другим, если не самим себе?

– Ты так хочешь узнать?

– Шутишь? Я хочу знать о тебе все. Будешь рассказывать мне историю своей жизни долгими зимними вечерами.

– Моя прежняя жизнь закончилась.

– О чем ты?

Лицо эльфа было, как всегда, бесстрастным, когда он сказал:

– Мой народ отказался от меня. На мне клеймо изгнанника.

С удивленным вскриком Альва сел на постели.

– Они тебя изгнали? Твои родичи? Великий боже, да как такое может быть?

– Я знал, что так будет, когда возвращался, – равнодушно произнес Итильдин.

– Тогда зачем?.. Ты мог остаться со мной… – Альва прикусил губу и отвернулся. Воспоминания о долгих неделях жизни без Итильдина всколыхнулись в нем, причиняя почти физическую боль. Подумать только, эльф мог бы не покидать его тогда… уехать с ним в Трианесс…

– У меня были обязательства перед моим народом.

Альва и раньше подозревал, что история пленения Итильдина не так проста, как кажется. В самом деле, не ради же развлечения отправились пятеро эльфов в Дикую степь. Древние никогда не переступали границ Грейна Тиаллэ, Великого леса, без веской причины. Кавалер Ахайре оказался прав в своих подозрениях. Пятеро эльфов сопровождали шестого. Когда они услышали приближающихся варваров, то запутали следы, увели погоню в сторону и вступили в неравный бой, чтобы шестой мог спастись. Эссанти так и не узнали, что с ними был кто-то еще.

– Я должен был убедиться, что Миэ добралась благополучно до Грейна Тиаллэ.

– Миэ?

– Моя сестра.

– С ней все в порядке?

– Да. Она единственная обрадовалась, увидев меня.

– А другие?

– Остальные опечалились. Они знали, что я был в плену у варваров, и считали, что я должен был убить себя, чтобы избежать позора.

– Господи! – выдохнул Альва, потрясенный. – Но я слышал, что самоубийство для вас тоже считается позором.

– Да, – спокойно ответил Итильдин. – Но меньшим, чем быть… – он задумался, но так и не подобрал слова и закончил просто: – …тем, кем я был.

Это было не последнее потрясение, которое ожидало молодого человека. За несколько дней с Итильдином он узнал больше о Древнем народе, чем за всю предыдущую жизнь, и нельзя сказать, чтобы все открытия были очень воодушевляющими. Разница между их культурами была слишком велика. Например, быть обязанным жизнью смертному тоже расценивалось как позор.

Мягкий, приятный голос Итильдина звучал как музыка для ушей Альвы, но то, что он рассказывал, заставляло молодого человека содрогаться. Итильдин был, по своему обыкновению, сдержан, лаконичен и бесстрастен, никаких лирических отступлений, только факты, и тем не менее Альва будто сам переживал все это. Должно быть, даже эльф и человек могут понимать друг друга без слов, особенно если любят. Какой язык описал бы то отчуждение, которым эльфа встретил собственный народ, их брезгливую жалость, презрительные взгляды… и все только потому, что он не перерезал себе глотку, прежде чем попал в плен.

– Кое-кто выступал за то, чтобы помочь мне смыть бесчестье кровью. Моей кровью.

– Они могли убить тебя? Это же… это же варварство!

– Таковы наши традиции. Тот, кто не хочет больше жить, может попросить помощи близких, чтобы не пятнать свои руки самоубийством. В исключительных случаях такая помощь может оказываться и без согласия жертвы.

– И ты вернулся, зная об этом?! Пошел на такой риск?

Словно холодная когтистая лапа сжала сердце Альвы, когда он подумал, что мог навсегда потерять своего Итильдина, что он мог погибнуть – и как! – от рук своих собственных родичей!

– Я знал, что мое положение меня защитит.

– Твое положение?

– В моих жилах течет кровь эльфийских королей древности. Я сын сестры нашего диса, верховного правителя Грейна Тиаллэ.

Альва открыл рот… и снова его закрыл, не зная, что сказать. Мало того, что его возлюбленный – эльф, он еще и принц. Потрясающе. С него должны были пылинки сдувать, а не отпускать во всякие авантюры с горсткой воинов!

– Мне не нужно ничье позволение, чтобы располагать собой. Я поехал ради сестры – ее призывала крайняя необходимость, а я не мог отпустить ее одну. Мы взяли с собой лишь четырех сопровождающих, чтобы не привлекать внимания, – так было легче проскользнуть мимо дозоров варваров.

От внимания Альвы не ускользнула уклончивая формулировка: «крайняя необходимость». Ради чего эльфы были готовы рисковать жизнью и без размышлений пожертвовали собой? Что ж, Итильдин имеет право на свои тайны. Альву больше интересовало, почему никто из Древних не озаботился судьбой пяти своих родичей, пропавших без вести.

– Они знали, что я жив, а мои спутники мертвы. Я не возвращался – следовательно, был в плену.

– И тебя даже не попытались вызволить?

– Пленный эльф считается мертвым. Никто не торгуется за его жизнь, никто не пытается освободить его с оружием в руках. Это закон.

– Бесчеловечный закон, – с досадой сказал молодой кавалер.

– Мы не люди, – отозвался Итильдин. – Для вас закон – это бумага с королевским гербом, прибитая на городской площади. Для нас закон – это голос наших богов, наших предков, нашей плоти и крови. Он нигде не записан, но каждый эльф знает его с рождения. Только безумец может его преступить. Я страдал оттого, что казался тебе неблагодарным, но я не имел права нарушить печать молчания, пока был в плену. Только когда ты сказал, что я не пленник, а гость, я смог с тобой заговорить.

– Что же говорит ваш закон о любви к смертным?

– Ничего, – с легкой улыбкой ответил Итильдин. – Иначе я не смог бы тебя полюбить. Но в глазах моего народа я дважды преступник, потому что ты не только смертный, но и мужчина.

– Поэтому тебя и изгнали?

– Я не собирался там оставаться. Не мог без тебя. Я не стал скрывать, почему уезжаю, и меня объявили изгнанником. Я больше не могу вернуться в Грейна Тиаллэ, и ни один эльф никогда не признает родства со мной.

– Ты так спокойно об этом говоришь?

– Небольшая цена за возможность быть с тобой.

– Ты так меня любишь?

– Как только может любить эльф.

Альва прижался щекой к его груди и вздохнул:

– Не понимаю, за что мне такое счастье. Как ты вообще мог полюбить меня? Мне такое и в самом сладком сне не могло присниться.

– Я не знаю. Это просто… случилось, и все. Мне кажется, что я влюбился в тебя с первого взгляда, как только ты приехал в становище кочевников. Ты меня не видел, но я смотрел на тебя и думал, что в своей жизни не видел никого прекраснее.

Улыбаясь, Итильдин перебирал рыжие пряди волос своего возлюбленного.

– Так уж и прекраснее, – пробормотал Альва. – Я все-таки человек, а не эльф, разве мы кажемся вам красивыми?

– Конечно, – шепнул Итильдин. – Если бы ты видел себя моими глазами, ты бы поверил. Ты был красив, как закатное солнце, в своих алых одеждах, с развевающимися волосами.

Три месяца плена, беспрерывные унижения, грязь, боль, кровь… эльф бежал от страшной действительности в мир своих грез, пока грубые варвары пользовались его телом для удовлетворения своей похоти. Он уже плохо отличал грезы от реальности, и рыжий зеленоглазый человек на легконогом гнедом скакуне в первый момент показался прекрасным видением. Он мелькнул перед Итильдином на мгновение и исчез, оставив эльфа мечтать о том, чтобы увидеть его снова. Двенадцать дней и тринадцать ночей. Эльф видел приготовления к большому пиру и ждал его с ужасом: он слишком хорошо знал, на что способны кочевники, распаленные вином и непристойными танцами. А потом он снова увидел прекрасного смертного и забыл обо всем. В глазах его было участие, сострадание, искреннее восхищение и желание – вместо похоти. Ибо похоть – как раскаленное железо в руке палача, а желание близости – как тепло очага в зимний день, как дуновение ветерка с лугов, напоенного жарким ароматом трав.

– Ты был первым, кто меня поцеловал. Мне показалось, что в меня ударила молния. Как будто ты выжег на мне клеймо, и я знал, что с этого момента принадлежу тебе.

У Итильдина не было сомнений по поводу своей дальнейшей судьбы. Он был игрушкой варваров – теперь он станет игрушкой своего нового господина. Что с того, что господин красив и благороден, что он хорошо с ним обращается. Все равно это плен, и единственное чувство, дозволенное эльфу – ненависть.

Итильдин был в смятении. В сердце его зарождалась любовь к смертному, а разум предостерегал: ты для него всего лишь раб, жалкий пленник, подстилка. Любовь боролась с ненавистью, и измученное тело страдало вслед за страданиями души. Внутренний разлад эльфа – тоска, боль, борьба чувства и долга – отражается внешне как сильнейшая лихорадка, которая может спалить его тело в несколько дней.

– Разве ты не мог прочесть мои чувства? Не мог понять, как много ты для меня значишь?

– Я был слишком слаб, и сознание мое было затуманено. Ты был добр ко мне, но я боялся поверить в твою доброту. Люди редко были добры к нашему народу, и я до сих пор знал только жестокость варваров. Я боялся тебя. Страшнее всего тот враг, который может вызвать к себе любовь, а не ненависть.

В Фаннешту эльф вернулся к жизни, хотя неизвестно, помогло ему в этом искусство лекарей или собственная сила духа. Он принял решение жить и смириться с судьбой, какова бы она ни была. Но он и представления не имел, что его ждет. Что Альва вернет ему свободу.

– Доброта людей страшнее ненависти, она наносит раны, которые невозможно исцелить. В мгновение ока я понял, как был к тебе несправедлив, и восхищение тобой ранило меня в самое сердце. Ты желал меня – и ни разу не прикоснулся после пира. Ты любил меня – и был готов отпустить навсегда.

Альва стиснул его в объятиях крепко, до боли.

– Если бы ты хоть слово сказал о своей любви, я бы никуда тебя не отпустил. Видит бог, я бы не смог, несмотря на то, что ты считаешь меня благородным человеком.

– Я знаю, – сказал Итильдин, касаясь его щеки ладонью. – Поэтому я молчал. Говорило только мое тело. Когда я принимал твою страсть, во мне все пело: «Возьми меня, любимый, я принадлежу тебе, я твой!»

Последние слова он прошептал на ухо Альве, и язычок его лизнул мочку уха молодого человека, и тело прижалось к нему, а бедра задвигались в откровенном приглашении к сексу. Искушение было слишком велико, и Альва не устоял. Но в этот раз он уже не был нетерпелив, он ласкал и растягивал эльфа до тех пор, пока тот не начал умолять, чтобы Альва взял его поскорее. И в этот раз, когда он овладел эльфом, не было боли, только ослепительное удовольствие. Они двигались в такт друг другу и стонали в унисон, так сильно было разделенное наслаждение, и перед тем, как кончить, Итильдин вскрикнул:

– Люблю тебя… Лиэлле…

А через несколько секунд за ним последовал и Альва.

– Что значит «Лиэлле»?

– У нас близкие часто дают друг другу ласковые прозвища. Лиэлле – солнечный блик на воде. Миэ – шепот звезд.

– И я еще называю себя поэтом… Мои ласковые прозвища куда банальнее. Любовь моя… Итильдин, Динэ… Господи, как я счастлив. Вот если бы мне вообще не надо было выбираться из постели… Ну что ж, любовь любовью, но ежедневную службу во дворце еще никто не отменял.

– Шах и мат, государь. Вы сегодня рассеянны.

Король Даронги Дансенну усмехнулся и накрыл руку Альвы своей.

– А ты сегодня играешь хорошо, как никогда.

Раз в неделю-две, если у государя Криды не было особенно важных дел, они встречались за шахматной доской в королевских покоях. Давняя традиция, начатая еще в те времена, когда юный кавалер Ахайре был личным пажом короля. Даронги выигрывал четыре раза из пяти, но сегодня счет был в пользу Альвы.

Альва улыбнулся королю, смешал фигуры и снова принялся их расставлять.

– Еще партию, государь? Мой вассальный долг – дать вам отыграться.

– Нет, просто посиди немного со своим государем.

Молодой кавалер с готовностью переместился из кресла на ковер у ног короля и положил голову ему на колени. Пальцы Даронги вплелись в его волосы, погладили по щеке. Альва взял его руку и прижался к ней губами. Поцелуй его выражал лишь почтительность, без намека на чувственность. Они всегда были близки, больше чем любовники, хотя ни разу в жизни не делили постель, и отношения их мало напоминали отношения вассала и сюзерена. Когда-то давно отец кавалера Ахайре был возлюбленным короля Даронги Дансенну, и после его смерти король принял на себя заботу о мальчике. Очаровательный пятнадцатилетний бесенок превратился в красивого молодого мужчину, а связь их по-прежнему была крепкой. У самого короля не было сыновей, только дочери, и легко было догадаться, что в Альве он видит сына. Когда Ирис Ингельдин, старшей принцессе, исполнился двадцать один год, король Дансенну дал понять кавалеру Ахайре, что не был бы против их брака. Однако молодые люди не нашли идею привлекательной: они были не более чем друзья, хотя время от времени Альва и проводил ночи в покоях Ирис. Принцесса вышла замуж за главнокомандующего криданской армии и уже успела подарить королю двух внуков. Вспомнив Ирис и ее веселых мальчуганов, Альва улыбнулся.

– Среди моих придворных я редко вижу такие счастливые лица, – сказал Даронги с теплотой в голосе. – Мальчик мой, в последнее время ты просто светишься от счастья. Я так рад за тебя… и за твоего возлюбленного. Почему он не воспользовался моим приглашением и не пришел с тобой?

– Государь, он не любит бывать во дворце, несмотря на безмерное уважение к вам лично. Для эльфа здесь слишком людно и шумно. Он никак не может привыкнуть, что люди все время пожирают его глазами.

– Как я их понимаю! – воскликнул король. – Видя вас вместе, мои подданные никак не могут решить, кому из вас завидовать – тебе или твоему Итильдину.

– Обоим. – Альва мечтательно вздохнул. – Я действительно счастлив, государь, как никогда в жизни.

– Это заметно. У тебя словно выросли крылья. Ты даже в шахматы стал играть значительно лучше. А твоя последняя поэма – просто шедевр. Я подумываю наградить Итильдина орденом – за заслуги перед криданской национальной поэзией! – И оба рассмеялись.

– Не стану больше тебя удерживать, твой любимый уже соскучился без тебя, – продолжил король.

– Он поймет, государь. Он знает, как вы для меня дороги. А мне не так часто удается оторвать вас от государственных дел. Вас что-то беспокоит в последнее время, я вижу.

Король Дансенну пожал плечами.

– Я думаю о предстоящем походе.

– Простите мне мою дерзость, государь, но не слишком ли долго мы выжидаем? Энкины, должно быть, считают нас трусами и наверняка готовят новый набег.

– Пусть готовят, им не суждено его совершить. После нападения на Селхир они были настороже, отогнали свой скот далеко в степь и спали, не выпуская из рук оружия. А теперь они поверили, что мы не собираемся мстить, и расслабились. К тому же, слухи о нашем союзе с эссанти должны были уже утихнуть. Энкины нас недооценивают, так что самое время преподнести им сюрприз.

– Значит, мы скоро выступим? – Глаза Альвы азартно заблестели.

– Ты так рвешься на войну? – Король посмотрел на него с легкой грустью. – А я хотел оставить тебя в Трианессе, чтобы ты не рисковал понапрасну, тем более сейчас, когда у тебя есть возлюбленный.

– Я офицер королевской гвардии, государь, и я должен драться за Криду, – возразил молодой кавалер. – Кроме того, для поэтической натуры в войне есть свое очарование. Так что не делайте для меня исключений.

– А как же Итильдин?

– Он будет моим оруженосцем.

– Ну, если тебе будет прикрывать спину эльф, мне не о чем волноваться, – улыбнулся Даронги.

– О, государь, разве я раньше давал вам повод волноваться? Рука моя всегда тверда, и меч я ношу не для украшения.

– Не обижайся, мой мальчик. Я просто предчувствую, что этот поход принесет тебе неприятности. Впрочем, в моем возрасте простительно быть немного мнительным.

– Ночные сквозняки, жесткая постель и, может быть, пара царапин – вот и все неприятности, которые меня ждут, – весело отозвался Альва. – Так когда выступаем?

– Через два дня вождь эссанти будет в Трианессе. Тогда мы устроим совет и назначим дату.

Южные ворота украшены огромными флагами, всюду цветы, праздничная толпа шумит, как море, гвардейцы в парадных синих мундирах с золотым шитьем вытянулись по стойке «смирно». Придворные, обступившие короля, разодеты в пух и прах, королевский трон сверкает на солнце так, что глазам больно смотреть, в небе выписывают круги стайки белых голубей… Альва любил свою страну, что не мешало ему думать о ней с добродушной иронией. Кридане любое событие готовы обставить с крикливой пышностью, праздник ли, не праздник – зачем упускать повод повеселиться? В столицу прибыл вождь эссанти, доблестный Кинтаро, так пусть варвар-степняк будет поражен богатством и роскошью Трианесса.

Государь Криды Даронги Дансенну встретил союзника у ворот столицы, чтобы оказать ему честь, ибо смирение, а не надменность идет рука об руку с истинным величием. Прекрасное разрешение щекотливой ситуации, ведь гордый кочевник неминуемо был бы оскорблен, если б ему, как жалкому просителю, пришлось явиться во дворец на поклон к королю. А сейчас они встретятся как равные. Король, одетый в боевые доспехи, при оружии, сидел на троне и спокойно ждал появления предводителя варваров, о котором возвестил шум в конце улицы. Альва, стоящий в почетном карауле, вглядывался в ту сторону, едва сдерживая нетерпение. Что он испытает, увидев бывшего любовника?

Кинтаро ехал впереди процессии на огромном лохматом жеребце черной масти. Сопровождало его человек двадцать кочевников, один из них вез копье, украшенное лентами и бусами, с надетым на него огромным черепом дикого быка – что-то вроде боевого штандарта эссанти. Увидев короля, они все спешились синхронно, как по команде, сопровождающие преклонили колено, держа за повод своих лошадей, а Кинтаро вышел вперед.

По толпе пробежал восхищенный шепоток. Альва невольно вздохнул, не отрывая изумленного взгляда от кочевника. Дикий варвар в плохо выделанных шкурах, которого он знал в степях, исчез. Перед криданами стоял вождь прославленного в битвах народа, воин, исполненный спокойного достоинства и мужественной красоты. Чисто вымытые, блестящие волосы аккуратно заплетены в косы и украшены орлиными перьями, стройные мускулистые ноги обтянуты щегольскими штанами из черной кожи с тиснением, на голой бронзовой груди – знак вождя, ожерелье из черного агата с изображением орла, распростершего крылья. За спиной у него длинный прямой меч, его рукоятка торчит над плечом. Когда он подошел еще ближе, Альва заметил, что в ушах у него красивые агатовые серьги, а глаза подведены по последней столичной моде. Выглядел он просто сногсшибательно. Ему придется отбиваться от поклонников все время, пока он в Криде. Ничего, как-нибудь справится, с его-то темпераментом, подумал Альва, пряча улыбку.

Встреча монарха и варварского вождя была церемонной, но отнюдь не холодной. Даронги Дансенну тепло приветствовал союзника, а Кинтаро в ответ произнес короткую энергичную речь, полную цветистых выражений, достойных выпускника Королевской академии, а не варвара-кочевника. Куда только девался его грубый степной акцент, так резавший ухо Альве во время пребывания среди эссанти!

Кавалер Ахайре не знал, заметил ли его Кинтаро. Стоял он довольно близко, но вождь не смотрел по сторонам, разговаривая с королем. Государю подвели белую лошадь, и Кинтаро так изысканно-вежливо поддержал для него стремя, что у Альвы чуть не отвалилась челюсть. Ничего себе грубый дикарь!.. Потом вождь тоже вскочил в седло, и союзники бок о бок направились во дворец.

Как адъютант начальника королевской гвардии, Альва Ахайре до вечера нес службу, то есть сидел в приемной, попивая вино, и принимал доклады от патрульных офицеров. Когда он сменился, юный паж принес ему длинное орлиное перо.

– Высокородного кавалера приглашают в покои вождя эссанти.

Альва хмыкнул, повертел в пальцах перо – стильно, ничего не скажешь! – и последовал за пажом.

В большой комнате горело всего несколько свечей, и стены ее терялись в полумраке. Как только кавалер Ахайре вошел и притворил за собой дверь, как был тут же прижат к ней сильными руками, и жадный требовательный рот нашел его губы. Захваченный врасплох, Альва даже не пытался вырваться. «А ты чего ожидал, придя сюда? Светской беседы?»

Поцелуй был таким долгим, что у Альвы закружилась голова. Кинтаро был горячим… и возбужденным. Очень возбужденным. От него пахло полынью, какими-то благовониями и страстью. Когда эссанти дал ему вздохнуть, Альва попытался что-то сказать, но его речь перешла в неразборчивые стоны, когда Кинтаро расстегнул на нем мундир и начал жарко целовать плечи и грудь. «Ну ты и шлюха, приятель!» – успел подумать молодой кавалер, прежде чем его захватило вожделение, лишая возможности связно формулировать свои мысли. Он все-таки сделал слабую попытку освободиться, бормоча:

– Нет, Кинтаро, не надо…

Ладонь степняка легла на его пах и принялась гладить его через штаны.

– А твое тело говорит мне «да», – ухмыльнулся Кинтаро.

Молодой кавалер был уже не в силах противиться своему желанию. Он задышал прерывисто, со всхлипами, и колени у него подогнулись. Воспользовавшись этим, Кинтаро сдернул с него штаны, нагнул над столом и овладел им быстро и страстно.

Когда окружающая действительность снова вернулась, Альва обнаружил, что лежит на кровати, а его любовник деловито стаскивает с него рубашку. Кавалер Ахайре застонал, отвел его руки и попытался сесть, но Кинтаро опрокинул его обратно.

– Некуда спешить, северянин, – произнес он хрипло, проводя губами по шее Альвы возле уха. – Вся ночь впереди.

– Черт, прекрати это, сумасшедший дикарь, – тяжело дыша, сказал кавалер Ахайре, выпутываясь из его объятий. – Я и так завтра сидеть не смогу. Ты меня просто изнасиловал.

Тот рассмеялся:

– По-моему, ты был вовсе не против.

– Я, кажется, говорил «нет», и ты это слышал. А как же ваш обычай спрашивать разрешения, прежде чем тащить в постель? – ядовито осведомился Альва.

– Мы в просвещенной столице, мой сладкий, пора отбросить варварские предрассудки.

Не сдержавшись, Альва фыркнул от смеха.

– Да ты говоришь, как образованный человек.

– А я и есть образованный человек. Зря я, что ли, провел пять лет в монастыре. Даже любезничать по-придворному умею. Тебе не придется меня стыдиться, – жарко прошептал ему на ухо Кинтаро. – Ну давай, расслабься, я могу побыть для разнообразия нежным, если хочешь, – и эссанти поцеловал молодого кавалера.

Альва ответил на поцелуй без энтузиазма и быстро его прервал, отстранившись.

– Кинтаро, я не хочу, – сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал твердо. – Все в прошлом, я не собираюсь больше спать с тобой.

– С чего бы вдруг? – Кинтаро усмехнулся. Похоже, он не принимал протесты Альвы всерьез.

– Мое сердце занято. У меня теперь есть возлюбленный.

– Я не ревнив, – снисходительно бросил Кинтаро. – Можешь и дальше спать со своим эльфом, мне дела нет.

Кавалер с трудом подавил удивленный возглас. Вождь был весьма проницателен – или хорошо информирован.

– Послушай, Кинтаро. Ты мне очень нравишься, это правда, но я люблю моего эльфа и хочу быть только с ним. У нас с тобой ничего не выйдет.

Улыбка эссанти поблекла, он слегка нахмурился, обдумывая слова молодого кавалера, потом пожал плечами и нехотя сказал:

– Ладно, я согласен, чтобы мы встречались время от времени. Просто секс, ничего больше. Тебе ведь хорошо со мной. Приходи, когда захочешь, я клянусь, что никто об этом не узнает.

– Кинтаро, я не собираюсь больше спать с тобой, – терпеливо повторил Альва, глядя ему в глаза. – Все кончено. Это было прощание.

Однако вождь уже обрел утраченное было равновесие, и к нему вернулась вся его самоуверенность.

– Держу пари, я заставлю тебя передумать, мой сладкий, – промурлыкал Кинтаро, наваливаясь на молодого человека и поглаживая его бедро.

– Черт, ты вообще понимаешь слово «нет»? – сердито вскрикнул Альва, пытаясь освободиться.

Во взгляде эссанти появилось что-то угрожающее.

– Мне не отказывают, – медленно сказал он, и его стальные пальцы сомкнулись на запястьях Альвы.

Кавалер Ахайре замер, глядя расширившимися глазами на Кинтаро. На какую-то секунду он поверил, что вождь не погнушается взять его силой, и рот его мгновенно пересох. Потом из глаз кочевника исчез грозный блеск, он выпустил Альву, и молодой человек машинально потер запястье. «Вот медведь!»

– Я подожду, – спокойно сказал Кинтаро. – Когда-нибудь ты все равно будешь моим.

Альва предпочел оставить это заявление без комментариев. Он встал и начал одеваться. Эссанти развалился на кровати, молча наблюдая за ним. Когда Альва подобрал с пола пояс со шпагой в ножнах, Кинтаро вдруг привстал, притянул его к себе, крепко поцеловал в губы и отстранился, прежде чем кавалер Ахайре успел что-то предпринять. Взгляд Альвы чуть смягчился, но он ничего не сказал, просто застегнул пояс и вышел.

Через час он уже был дома, сбросил сапоги в дверях гостиной и, на ходу раздеваясь, отправился в купальню. Он успел уже открыть дверь, и тут Итильдин сбежал по лестнице из кабинета Альвы, где в это время он обычно читал при свечах, и кинулся на шею возлюбленному. Но когда тот попытался его поцеловать, эльф вдруг вздрогнул и отступил на шаг, расцепляя объятия.

Альва не сдержал тяжелого вздоха. Взгляд, которым Итильдин окинул его с ног до головы, был слишком красноречив. От него ничего нельзя скрыть. Альва и не собирался скрывать… он просто об этом не задумался. Вопрос верности они ни разу не обсуждали. «Убей меня бог, если я знаю, как эльфы относятся к измене!»

Итильдин задрожал, обнял себя обеими руками за плечи и глухо проговорил:

– Ты пахнешь им.

Альва беззвучно выругался.

– Прости, – сказал он, просто, чтобы что-то сказать. – Я не думал, что это причинит тебе боль.

«О чем ты вообще думал, идиот? Вернее, чем?»

– Не ты причинил мне боль. Воспоминания. Тебе не за что извиняться.

Итильдин опустил голову, так что серебряные волосы закрыли лицо, но Альва успел увидеть в его глазах слезы. Понимание накрыло его, как холодная снежная лавина.

– Ты… ты помнишь его запах? Он… был с тобой? – деревянным голосом произнес Альва, прежде чем сам понял, о чем он спрашивает.

– Прости, я не могу об этом говорить, – обычно спокойный и бесстрастный, теперь голос Итильдина дрожал.

Не поднимая головы, эльф повернулся и почти выбежал из комнаты.

«Ахайре, ты точно трахнутый идиот!» – думал Альва, ожесточенно растираясь мочалкой, будто хотел содрать с себя чертов запах вместе с кожей. Выпивка плюс сексуальное желание равно помрачение рассудка – простая формула жизни кавалера Ахайре. Черт возьми, он сделал больно Итильдину, своему любимому, просто потому, что примитивные инстинкты отбили у него всякую возможность соображать…

Ему было за что извиняться. Разве можно просто сделать вид, что ничего не было, что жизнь их началась с того момента, когда Итильдин ступил на порог его дома? Прошлое всегда с ними, от него никуда не денешься. Надо научиться жить с ним. Научиться, по крайней мере, не поворачивать нож в ране, если не можешь вынуть его.

Он завернулся в полотенце и поднялся в спальню.

Там было темно, и Альва скорее угадал, чем увидел, что Итильдин лежит на краю кровати, уткнувшись в подушку. Молодой человек лег с ним рядом, и эльф, облегченно вздохнув, прижался к нему.

– Люби меня. Заставь меня забыть. Твоя любовь – единственное противоядие, – тихо сказал Итильдин, проводя руками по его телу, находя его губы. Его рот был нежным, чувственным, сладким…

«Как мне удержаться от дурацких поступков, если наказание за них будет именно таким?» – успел подумать кавалер Ахайре, впиваясь страстным поцелуем в губы своего возлюбленного эльфа.

Будущее снова казалось безоблачно-солнечным. Любовь больше не была затмением – она была светом. И жизнью.

Глава 3

Селхир, шумный город-рынок, сухопутный порт у самой границы Диких степей. Его лавки ломятся от товаров, его улицы заполнены пестрой разноязыкой толпой, в гостиницах всегда не хватает мест для купцов и путешественников, и везде царит этот неповторимый, неотвязный запах, одновременно приятный и раздражающий – южных пряностей, экзотических фруктов, дорогого шелка, конского пота, парусины, колесной мази для степных кораблей и еще тысячи разных вещей. Ничего не изменилось с того момента, как Альва был здесь в первый раз десять лет назад.

Белая крепость на холме издалека выглядит игрушечной, но чем ближе подъезжаешь, тем выше вздымаются стены с прорезями бойниц, и у ворот ты уже сам себе кажешься карликом. Самая мощная крепость Севера, выстроенная три тысячи лет назад, когда здесь еще кипели кровавые войны за плодородную землю будущей Криды, ворота на четыре стороны света – к Фалкидскому морю, горным грядам Хаэлгиры, равнине Терайса и Диким степям. Сейчас здесь размещается гарнизон Селхира – кавалерийский полк под командованием Лэйтис Лизандер.

И в крепости тоже ничего не изменилось. Каждый дюйм белого камня казался привычным и знакомым, как стены родного дома. Все тот же маленький домик, из которого Лэй не переехала, даже став полковницей, окна гостиной-столовой-кухни выходят на огромный плац, окна спальни – в сад с апельсиновыми и гранатовыми деревьями. Как часто он валялся на этой кровати до полудня, дожидаясь, пока Лэй вернется с учений, разгоряченная и веселая, с розой или кистью винограда в руке. Он прожил здесь шесть счастливых месяцев, и память о них все еще жива в его сердце. С тех пор он был в Селхире всего раза три – все дела, увлечения, поездки, да и Лэй сама достаточно часто приезжала в Трианесс.

Он не мог дождаться встречи с ней: здесь, в Селхире, где каждое дерево, каждый камень помнят их юными и безумно влюбленными, она становилась ему еще ближе. Его обожаемая Лэй, нежная и нахальная.

Солдатская прямота и напористость полковника Лизандер могла смутить даже варвара, не говоря уже о стыдливом представителе Древнего народа. Итильдин покраснел, когда она бесцеремонно повернула его к окну и завопила:

– Да он красавчик, Алэ! Сладенький блондин, и глаза как звезды, настоящий эльф! Добро пожаловать в Селхир, дорогой! – и чмокнула его в губы.

В этом была вся Лэй – шумная, громкоголосая, смешливая и экспрессивная, обожающая шокировать, обескураживать и привлекать внимание. Так она всегда вела себя на людях, и мало кто знал, какой нежной и романтичной она могла быть наедине с близким человеком.

Альва захихикал, глядя на явное смятение Итильдина:

– Я тебя предупреждал, тут на границе и слыхом не слыхивали о придворных манерах. Познакомься с моей старинной подругой Лэйтис, она же леди-полковник по прозвищу Хазарат, гроза энкинов и командир гарнизона Селхира.

– Твое письмо пришло две недели назад – адское пламя, ты не представляешь, как я была за тебя рада. За вас обоих. Эссанти подойдут к Селхиру только через два дня, так что все это время вы будете моими гостями. Возражения не принимаются.

– А когда они у меня были? – удивился Альва, крепко обнимая ее и целуя. – Только не надейся залезть к нам в постель, мы прекрасно справляемся вдвоем.

Итильдин снова покраснел, а Лэй только засмеялась и взъерошила рыжие кудри Альвы.

– Если бы я не знала твоих родителей, я бы решила, что ты воспитывался в борделе, братец!

– Уж не в этом ли, которым ты сейчас заведуешь, леди-полковник? Я тут когда-то провел полгода, и они оставили у меня незабываемое впечатление!

Она согнулась пополам от хохота и с трудом выговорила:

– Ничья!

– А что значит Хазарат? – застенчиво спросил Итильдин, явно стараясь отвлечь их обоих от постельной темы.

Альва с Лэйтис переглянулись и захохотали, как ненормальные.

– Это богиня смерти у одного из племен Диких степей, эутангов, – отсмеявшись, объяснила леди-полковник.

– Угу, и когда она приходит за воином, она… она… ну, в общем, затрахивает его до смерти, – прорыдал кавалер Ахайре, вытирая слезы с глаз.

Итильдин машинально представил себе картину… и не смог побороть смех.

Эссанти прибыли в Селхир на день раньше.

Было солнечное утро, Альва с Итильдином сидели у стола в большой комнате дома Лэйтис и проверяли оружие и амуницию. У эльфа, помимо меча, был еще и длинный лук – он привез его из Великого леса и, как выяснилось, мастерски с ним обращался. Сейчас он сосредоточенно перетягивал тетиву.

Альва услышал, как за спиной хлопнула дверь, и в то же мгновение Итильдин вдруг вскочил, опрокинув стул, и с лица его сбежала краска. Напряженный, как струна, сжав кулаки, он смотрел на вошедшего. Раньше, чем Альва повернулся, он уже знал, кто это.

– Что тебе здесь нужно? – спросил кавалер Ахайре сухо. – Это дом полковника Лизандер, а я не припомню, чтобы она тебя приглашала.

Кинтаро ухмыльнулся и прошел в комнату, ступая мягко, как огромная кошка, в своих мокасинах. При взгляде на него Альва почувствовал легкий холодок, и по спине у него пробежали мурашки – инстинкт подсказывал приближение опасности. С этим блеском в глазах, с плавными движениями хищного зверя, вождь выглядел угрожающе.

Незаметно он пододвинул поближе свой меч, лежащий на столе.

– Ты неприветлив, северянин. Я просто решил навестить своего старого друга, – сказал эссанти с явной издевкой.

– Тебе лучше уйти, – с нажимом произнес Альва.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда. И твоей куколке тоже. – Тут он повернулся к Итильдину, окинул его с ног до головы взглядом, под которым эльф попятился. – Я вижу, служба у тебя пошла ему на пользу, сейчас он выглядит куда лучше, чем раньше.

– Итильдин не слуга мне, – резко возразил молодой кавалер.

– Ага, просто я забыл, как это называется у вас на цивилизованном Севере. Эссанти обычно говорят: «подстилка», – теперь тон Кинтаро стал откровенно глумливым.

Щеки Альвы пошли красными пятнами. Он глубоко вздохнул, стараясь унять мгновенно закипевший гнев. Нельзя позволить эссанти затеять ссору. Кавалер Ахайре здраво оценивал свои шансы. Сила, быстрота и боевое искусство позволят вождю расшвырять их обоих, как котят, если дело дойдет до схватки.

– Пожалуйста, уходи, Кинтаро, – сказал он ровно.

– И ты даже не предложишь мне поразвлечься с твоим рабом, как гостеприимный хозяин? – Вождь сделал несколько шагов к Итильдину. Ресницы эльфа были опущены, лицо не выражало никаких чувств, но пальцы так вцепились в край стола, что побелели костяшки.

– Чем он так хорош для тебя, северянин? Ему все равно, с кем трахаться. Просто шлюха, для которой ты – двухтысячный мужик.

– Если ты сейчас же не заткнешься… – прорычал Альва, хватаясь за меч. Его душила ярость, и сейчас он готов был наплевать на свои шансы.

– Я с ним спал раньше, он тебе не говорил? Ничего особенного, разве что узкая задница и нежный ротик, – с этими словами Кинтаро поднял руку и провел пальцами по щеке Итильдина.

С коротким гневным криком эльф схватил со стола кинжал и прижал отточенное лезвие к горлу Кинтаро.

– Итильдин, нет! – крикнул Альва.

Его ярость испарилась в мгновение ока. Он слишком хорошо мог представить себе последствия убийства Древним вождя эссанти.

Кинтаро по-прежнему ухмылялся, как будто для него обычное дело – стоять с кинжалом разгневанного эльфа у горла.

– Он того стоит, северянин? – Он посмотрел на кавалера Ахайре, подняв бровь. – Он стоит того, чтобы отказывать мне? Этот раб, которого имели все подряд, этот Древний с холодной кровью?

– Замолчи, или я вырежу тебе язык! – прошипел Итильдин.

Альва и не подозревал, что его спокойный, уравновешенный эльф способен на такую дикую ненависть, что сверкала сейчас в его глазах. Он был словно одержим. Плохо дело, подумал кавалер Ахайре, заметив, как дрожит рука Итильдина, сжимающая кинжал.

– Как долго я еще должен оскорблять твою эльфийскую куколку, прежде чем он решится перерезать мне глотку? – издевался Кинтаро.

Альва отшвырнул меч, выставил перед собой руки ладонями вперед и заговорил, стараясь вложить в слова всю свою силу убеждения:

– Итильдин, если ты убьешь его, тебя казнят, а я этого не переживу. Ради меня, ради нашей любви, дай ему уйти.

– Ты думаешь, меня так легко убить? – с этими словами Кинтаро почти неуловимым для глаза движением схватил эльфа за запястье и вывернул его.

Все произошло мгновенно: стук кинжала, упавшего на пол, вскрик Итильдина, полный боли, – и вот уже Кинтаро держит эльфа, заломив ему руку за спину и обхватив поперек груди. Итильдина била дрожь, лицо его побледнело еще больше, а в глазах был ужас, как будто он ждал, что степняк изнасилует его прямо здесь и сейчас.

– Ты не ответил мне. Он правда так хорош? – Не отрывая взгляда от Альвы, Кинтаро медленно провел ладонью по груди эльфа, прижался к нему бедрами. – Может быть, мне стоит освежить мои воспоминания? – Он потерся щекой о волосы Итильдина, коснулся его виска губами, продолжая вызывающе смотреть на Альву.

Глаза эльфа закрылись. Он еще стоял на ногах, но был близок к обмороку.

– Стоит того твоя сладкая эльфийская куколка, чтобы отказывать вождю эссанти?

– Ты все равно не поймешь, даже если я объясню, – тихо сказал Альва. – Если б ты был способен понять, что такое любовь, ты бы не стал задавать таких вопросов.

– Любовь заставляет делать странные вещи, – сказал Кинтаро, и на этот раз в его голосе не было насмешки. – Я мог бы завтра перейти на сторону энкинов. Тогда в первом же сражении северяне будут разбиты, и ты станешь моим рабом.

И, не дожидаясь реакции Альвы, толкнул к нему Итильдина и вышел.

– Что это за черномазый хам, а, братец? Он чуть с ног меня не сбил в дверях моего собственного дома! – влетая в комнату, выпалила Лэйтис. – Боги, что здесь произошло?

– Это в-вождь эссанти, – Альва слегка заикался от нервного напряжения. – Если я правильно п-понимаю, он закатил мне тут сцену ревности в обычаях Диких степей.

Он обнял Итильдина, которого по-прежнему трясло, увлек за собой в кресло и посадил к себе на колени.

Лэй смотрела на них некоторое время молча, хмурясь. Потом налила в кубок вина и сунула его в руки Альве, попутно поцеловав его в щеку и погладив по плечу Итильдина.

– По-моему, вам обоим не помешает выпить и побыть немного наедине.

– Прости меня. На меня будто затмение нашло. Я не понимал, что делаю.

– Любовь моя, опять ты извиняешься. Не надо, перестань.

– Это все правда… Все, что он говорил – правда…

– Мне наплевать, что он говорил. Не думай об этом, забудь.

– Эльфы не забывают. Я… я помню каждого, кто прикасался ко мне, кто был со мной, их запах, их голоса, все… Но только его я ненавижу.

– Не надо,Динэ…

– Ты должен знать. Он мог меня убить – и не сделал этого, сохранил мне жизнь, чтобы я… ублажал его воинов. Он был… первым… и потом еще… несколько раз… Я его ненавижу. Даже ради спасения жизни… никогда… с ним… не дам себя тронуть…

– Мой любимый эльф… Я эгоист, но я рад тому, что ты жив. Если бы мы не встретились, я бы всю жизнь был несчастен, не понимая отчего. Скажи, чем я могу тебе помочь? Я не могу видеть, как ты плачешь. Как мне осушить твои слезы?

– Поцелуй меня. Да… Лиэлле…

– Ненавижу осень. Ненавижу это неудобное седло и эту глупую лошадь. Ненавижу таскать на себе кучу громыхающего металла.

Итильдин с трудом подавил улыбку. Временами у Лиэлле случались приступы плохого настроения, и тогда он капризничал, ныл и жаловался так, что любого мог довести до белого каления. Любого, только не уравновешенного и спокойного эльфа.

– Энкины – хорошие лучники. Без кольчуги нельзя идти в бой, – сказал Итильдин терпеливо, будто разговаривал с маленьким ребенком.

– Бой, как же, – пробурчал Альва. – Демоны-эссанти и кавалерия делают за нас грязную работу, а мы торчим в прикрытии и мерзнем на ветру. Холод и сырость доконают меня раньше, чем стрелы энкинов.

Альва слегка преувеличивал: на самом деле гвардейцам тоже выпадало подраться, и не далее как вчера на них выскочил здоровый отряд вражеских воинов, которых они частично вырезали, частично взяли в плен.

– Может быть, это улучшит твое самочувствие? – Итильдин лукаво улыбнулся и, наклонившись к Альве, нежно поцеловал его в губы. Он давно знал, как просто бороться с хандрой своего возлюбленного.

– М-м-м… – Альва потянулся к нему, делая поцелуй глубже. – Я хочу тебя, – пробормотал он.

Неделя без секса, с ума сойти можно. С этими боями ни времени, ни сил, ни возможности уединиться. Ничего, они все наверстают, когда вернутся в лагерь. Кампания близилась к завершению, всего месяц, и энкины уже разбиты и рассеяны по степи.

– Вестник, – сказал Итильдин, отрываясь от своего возлюбленного.

Он указал пальцем вдаль. Через пару минут обладатели простого, человеческого зрения смогли разглядеть на горизонте сначала черную точку, а потом и всадника с флажком вестника, бешено гнавшего коня.

– Перемирие! Перемирие! – закричал он издалека.

Предводитель энкинов Таргай наконец-то перешагнул через свою степняцкую гордость и пошел на мирные переговоры.

Три последующих дня он торговался об условиях мира с командующим северян Брано Борэссой и вождем эссанти Кинтаро, пока они не определили размеры дани и не установили границы территории, за которые воинам Таргая отныне было запрещено высовывать нос. Пленников и рабов энкинов отпустили на свободу. Вся военная добыча – кони, оружие, шкуры – досталась эссанти согласно договору с королем Криды, а сверх того – часть скота, золота и драгоценностей, полученных северянами в качестве выкупа. Вместе с криданским войском в Трианесс отправился и старший сын Таргая, Файриз, взятый заложником, – принц Файриз, поскольку его отец без лишней скромности именовал себя королем.

Несмотря на молодость, а скорее благодаря ей, принц быстро понял все преимущества своего нового положения. Он оценил роскошь дворца, мягкие постели, изысканные блюда, изящные туалеты, внимание столичных дам и кавалеров, которых привлекали его экзотическая красота, поистине варварская надменность и романтический ореол воина-кочевника. Файриз действительно был красив, со своим орлиным профилем, пронзительными синими глазами, волосами цвета воронова крыла и точеной стройной фигурой. На несколько месяцев он стал любимой игрушкой королевского двора, путешествовал из постели в постель, пока не обрел постоянного любовника в лице могущественного первого советника короля, импозантного немолодого мужчины по имени Реза Реннарте.

Впрочем, при дворе у Файриза оказался серьезный и куда более удачливый конкурент. Кинтаро был приглашен на зиму погостить в королевском дворце. Вождь варварского племени, герой военного похода, про доблесть которого кавалеристы и гвардейцы рассказывали легенды, – таким он предстал перед столичным обществом. Его буйный темперамент, грубоватая прямота и решительный напор заставляли млеть от страсти изысканных щеголей. «Дикарь!» – стонали они, падая в объятия Кинтаро. Однако настоящей сенсацией стала его связь с принцессой Тион Тэллиран, младшей дочерью государя. Если король Дансенну и был недоволен, то тщательно это скрывал. В конце концов, именно его прабабка Эмрис Эледвен сбежала с князем из Белг Мейтарн, гостившим при дворе, а когда ее старшая сестра-королева умерла бездетной, вернулась с мужем в Криду, была коронована и правила еще тридцать лет.

Зима прошла в непрерывных балах и празднествах. Время от времени Альва бывал на них вместе с Итильдином, благо шанс встретить там Кинтаро был невелик. Зато они несколько раз сталкивались с принцем Файризом. Этот, на взгляд Альвы, хамоватый и заносчивый молодой человек долго не оставлял надежды заполучить в свою коллекцию Древнего, пока кавалер Ахайре не отвел его в сторонку и не объяснил, как обстоят дела. После этого энкинский щенок только сверкал глазами в сторону двух любовников, не решаясь открыто домогаться прекрасного эльфа. Альва вздохнул с облегчением, когда тот стал встречаться с советником Реннарте. Одной сцены в стиле Диких степей ему вполне хватило.

Кинтаро долгое время ничего не предпринимал, и Альва надеялся, что вождь эссанти наконец забыл его. Он сам почти перестал о нем думать, хотя иногда, особенно если был под хмельком, чувствовал легкое сладкое томление, видя издали в толпе гостей высокую широкоплечую фигуру. Томление это он относил за счет ностальгии.

Как и следовало ожидать, надежды кавалера Ахайре оказались напрасными.

Однажды вечером, месяца через два после окончания осенней кампании, Альва возвращался от короля длинной галереей, которая тянулась через все западное крыло дворца. Примерно на середине пути его поджидал Кинтаро, прислонившись к стене и скрестив на груди руки.

Сомнений в том, что он ждет именно его, у Альвы не было. Покои королевской семьи остались позади, а покои самого Кинтаро располагались в другом крыле. Не прерывая шага, Альва быстро огляделся. Было уже поздно, половина светильников потушена, а галерея пустынна. В случае чего даже на помощь не позовешь. Но кавалер Ахайре никогда не был трусом, и шпага была при нем. Он прибавил шагу, желая разделаться с очередным объяснением как можно скорее.

Кинтаро загородил ему дорогу. Прежде чем кавалер Ахайре успел что-то предпринять, эссанти обхватил его за талию, легко приподнял и посадил на узкий подоконник, так что сам оказался между коленями Альвы, прижатый к нему всем телом. Альва схватился было за шпагу, но от этой идеи пришлось отказаться, когда железные пальцы сжали оба его запястья.

Глаза их были теперь почти на одном уровне, на расстоянии нескольких дюймов. Молодой кавалер попытался отодвинуться, но натолкнулся спиной на ставни окна, и пальцы Кинтаро стиснули его запястья чуть крепче, напоминая, кто хозяин положения.

– Чего ты хочешь?

«Черт, неверный вопрос… Ответ очевиден…»

– Тебя. – Эссанти улыбнулся и наклонился к Альве.

Кавалер Ахайре чувствовал горячее дыхание на своих губах. Кинтаро дразнил его, почти касаясь его рта своим, щекоча дыханием его губы. Альва отвернул голову, и рот кочевника прижался к его шее за ухом.

Молодой человек не сдержал невольного вздоха удовольствия. Кинтаро прекрасно изучил его тело за те несколько ночей, что они провели вместе. Если так пойдет и дальше, то ему даже не придется прибегать к насилию: Альва сам взмолится, чтобы степняк взял его прямо здесь и сейчас. Кавалер Ахайре знал свои слабости. Однако на этот раз он был трезв, что делало его не такой легкой добычей. К тому же в дело вступила гордость: «Этот наглый варвар вертит тобой как хочет, приятель! Стоит ему только посмотреть на тебя, и ты уже готов!»

– Отпусти меня, – сказал он твердо.

– Все еще не передумал? – промурлыкал Кинтаро, продолжая целовать его шею.

– А должен был?

Альва безуспешно пытался отвлечься от ощущения сильных губ эссанти на своей коже.

– Разве ты не понимаешь, что просто создан для меня? Не сопротивляйся, мой сладкий, я же знаю, как ты меня хочешь.

«Ну конечно, что уж тут скроешь, когда он стоит вот так, между твоих ног, и прижимается этими своими квадратиками на животе к твоему паху!» Альва попытался оттолкнуть его и свести колени, но потерпел позорную неудачу, только возбудился еще сильнее.

– Никак не можешь смириться с поражением? – сказал он едко, собрав остатки самоконтроля.

– С поражением? Ты сейчас в моей власти, могу сделать с тобой, что захочу. Никто не услышит, как ты стонешь и кричишь, северянин.

«Вот каналья, он же из меня веревки вьет, когда говорит таким голосом… когда так целует… Ох черт!»

– Пусти, – слабым голосом произнес Альва, уже не надеясь, что это возымеет хоть какое-то действие.

Против ожидания, Кинтаро послушался. Он поднял голову, слегка улыбаясь и глядя в глаза Альве, чуть отстранился, выпустил его запястья – правда, руки не убрал, положил их Альве на бедра.

– Я не стану тебя принуждать, если ты этого боишься.

– Разве в традициях эссанти домогаться того, кто отказывает?

– Ты все равно будешь моим.

– Нет, Кинтаро, мы не можем быть вместе.

– Из-за твоего эльфа?

– Не только. Много причин. Обстоятельства так сложились, что… В общем, у нас ничего не выйдет.

– Обстоятельства могут сложиться и по-другому.

Непрошибаемая уверенность вождя взбесила Альву.

– Черт, ну почему тебя так заклинило на мне? Ты переспал с половиной королевского двора, и тебе все мало?

– Я хочу тебя.

– Брось, Кинтаро, а как же принцесса Тэллиран? Я думал, что ты уже изменил традициям Диких степей и переключился на женщин.

– Я трахал бы овцу, если бы у нее были рыжие волосы и зеленые глаза, – изящно выразился вождь эссанти.

Волосы у принцессы Тэллиран были скорее каштановые, но вряд ли это стоило уточнять прямо сейчас. Альва сказал как можно тверже:

– Меня ты все равно не получишь.

Кинтаро пожал плечами. Протесты кавалера Ахайре, по-видимому, не значили для него ровным счетом ничего.

– Я подожду, пока ты сам не скажешь мне «да», Альва.

Вот так, «Альва», а не «северянин» или «сладкий»… Только сейчас Альва понял, как редко Кинтаро называл его по имени – и только сейчас в его словах прозвучало что-то… что-то большее, чем просто страсть.

Молодой кавалер высвободился из его рук и ушел, чувствуя спиной, как эссанти смотрит ему вслед. Больше он не делал попыток сближения, хотя Альва часто ловил на себе взгляд его черных глаз.

Он не хотел думать о своих отношениях с Кинтаро. Когда он начинал это делать, его мысли путались. Но он точно знал одно: трианесскому дворянину не с руки встречаться с варваром-эссанти. Особенно если тот был врагом его возлюбленного. Особенно если одно прикосновение этого варвара заставляет трианесского дворянина терять голову.

Новогодний бал у короля был, как всегда, великолепен. Альва пришел туда с Итильдином, и оба пользовались бешеным успехом. С ними напропалую кокетничали и женщины, и мужчины, наперебой приглашали танцевать, наполняли их бокалы, приносили деликатесы и передавали записочки. Альва чувствовал себя как рыба в воде, даже Итильдин чуть-чуть расслабился, ответил на пару рискованных шуточек, не краснея, и позволил Альве увести себя потанцевать. Однако вскоре его лицо снова стало напряженным, а в глазах потух интерес.

– Альва, мне здесь надоело.

Он сказал это холодно, почти грубо. Молодой кавалер посмотрел на него удивленно. Раньше он не слышал, чтобы Итильдин разговаривал таким тоном.

– Ты же сам уговорил меня сюда прийти, – сказал он мягко.

– Если бы я знал, что мне придется смотреть, как ты флиртуешь направо и налево, я бы никогда так не поступил. Я же вижу, мое присутствие тебе только мешает! – теперь в голосе Итильдина слышались истерические нотки, странно контрастирующие с его неподвижным лицом.

Альва почувствовал холодок. Итильдин ревнует? При других обстоятельствах его бы это позабавило, но не сейчас, когда его возлюбленный так явно расстроен. Эльф был похож на капризную женщину, возжелавшую во что бы то ни стало устроить сцену. Альва никогда не видел его таким.

– Любовь моя, – Альва сжал руку Итильдина в своей, глядя на него умоляюще. – Давай не будем ссориться.

На мгновение лицо эльфа дрогнуло, как от сильной боли, но он сказал так же холодно:

– Я не собираюсь ссориться, я просто хочу уйти отсюда.

– Подожди пять минут, я попрощаюсь кое с кем, и уйдем вместе.

– Нет! – Итильдин вырвал свою руку и отвернулся. – Ты оставайся, я не собираюсь лишать тебя развлечения. А мне нужно побыть одному. Меня проводит кто-нибудь из гвардейцев.

– Динэ, послушай… – начал было Альва, пытаясь обнять эльфа, но тот вывернулся и, не глядя на своего любовника, быстрым шагом пересек залу и скрылся за дверями. Потрясенный кавалер Ахайре молча смотрел ему вслед. Лицо горело, будто ему надавали пощечин.

Он вздрогнул, когда его взяли под локоток, и бархатный голос первого советника произнес над ухом:

– Размолвка между влюбленными? Не расстраивайтесь, мой юный Ахайре, так всегда случается. Это только добавляет остроты ощущениям. Вот, выпейте вина, – Реза Реннарте сунул ему бокал. – И сделайте что-нибудь с лицом, вы выглядите как побитая собака.

Альва глубоко вздохнул и выпил вино залпом.

– Вам срочно нужно немного тепла и дружеского участия, – промурлыкал советник Реннарте, увлекая его за собой в нишу окна, задрапированную парчовой тканью. – Ах, Амарго, как ты кстати. Наш друг внезапно остался в одиночестве и слегка заскучал, ты не составишь ему компанию?

– С удовольствием. – Рука кавалера Амарго Агирре обвилась вокруг талии Альвы, и в то же мгновение, как первый советник их покинул, он притянул к себе молодого человека и принялся целовать.

Альва не отвечал на поцелуи, но и не отталкивал его, не в силах решить, что ему делать. На сердце у него было тяжело, и вряд ли эту тяжесть могли рассеять ласки даже такого красивого и опытного мужчины. Со вздохом Альва снял с себя руки кавалера Агирре, извинился и оставил его, на прощание по-дружески поцеловав в щеку.

Его не оставляло смутное беспокойство, с каждой минутой становясь все сильнее. Итильдин вел себя так странно, что это не объяснишь простой ревностью. Его спокойный, уравновешенный возлюбленный вдруг сорвался по такому ничтожному поводу, как пара любезностей и сладких улыбок на королевском приеме. Как будто раньше Альва не расточал их всем собеседникам, независимо от пола и возраста. Что-то было не так, что-то случилось – неправильное и очень плохое.

Погруженный в задумчивость, он сам не заметил, как забрел в сад, бессознательно стремясь как можно дальше уйти от людей, от блеска, шума и музыки. От тягостных мыслей его отвлекли приглушенные голоса, раздававшиеся из оплетенной виноградом беседки. Судя по шелесту одежды и звукам поцелуев, там происходило интимное свидание. Голоса были знакомы – ну конечно, Реннарте со своим синеглазым варварским принцем, бормочут обычные любовные глупости о губках, глазках, застежках, не будь таким холодным… не будь таким холодным, эльф. Вот что он сказал.

Сердце Альвы остановилось. Он почувствовал дурноту, и колени его задрожали, а на лбу выступил холодный пот. Этого не может быть. Этого просто не может быть.

– Поторопитесь, у меня мало времени.

Голос Итильдина.

В голове Альвы что-то щелкнуло, словно сложилась головоломка. Мгновенно он вспомнил все то, на что раньше не обращал внимания: откровенные взгляды, которые энкина бросал на его возлюбленного, многозначительные подмигивания первого советника, краска в лице Итильдина, когда он встречался с этой парочкой глазами, и этот случай, когда он застал их в уединенной галерее втроем: эльф выглядел смущенным, а Реннарте со своим любовником – раздосадованными…

Альве стало больно так, что он едва не застонал. Эльфы не имеют привычки лгать, значит, так, да? О, как Итильдин провел его! Разыграл ревность, устроил ссору, а потом спокойно спустился в сад, чтобы потрахаться здесь в свое удовольствие и успеть домой до возвращения Альвы! Его нежный эльф – в объятиях развратного энкинского щенка… А как убедительно он изображал поначалу, что терпеть его не может!

Какая-то непреодолимая сила влекла Альву все ближе к беседке. Увидеть своими глазами… чтобы никаких сомнений…

– Хочешь меня, эльф? – хрипло, с гортанным варварским акцентом. – Скажи, что хочешь. Давай, раздвинь ножки. Изобрази немного страсти, не лежи как бревно.

Молодой кавалер вздрогнул и замер. Как смеет энкина так грубо разговаривать с его возлюбленным?

Тихий вскрик Итильдина, совсем непохожий на те стоны, которые он издавал во время занятий любовью. Вообще непохоже, чтобы он охотно участвовал в этом. Боже праведный, если они посмели… если они причинили ему какой-то вред…

Голос Резы Реннарте:

– Фаэ, ссадин не оставляй. Ему еще домой возвращаться.

Не раздумывая ни секунды, кавалер Ахайре ворвался в беседку.

Они были так заняты, что не сразу его заметили. Одним взглядом он охватил всю картину: обнаженное тело эльфа на скамейке, энкина, тоже обнаженный, сидел между его раздвинутых ног, советник, полностью одетый, держал руки Итильдина и целовал его в шею.

– Что здесь происходит? – выпалил Альва гневно.

Итильдин ахнул и закрыл лицо руками. Файриз нагло посмотрел на Альву, тиская бедра эльфа, а Реннарте холодно сказал:

– Кавалер Ахайре, ваше присутствие здесь нежелательно. Извольте выйти вон.

– Черта с два! – Альва уже задыхался от ярости. – Итильдин, одевайся, я уведу тебя отсюда.

– Он хочет остаться здесь, правда, дорогой? – Реннарте погладил эльфа по груди, и Альва заметил, как тот вздрогнул.

– Пусть он сам это скажет.

Итильдин молчал, отвернувшись и не отнимая рук от лица.

– Не устраивайте сцен, Ахайре. Убирайтесь, или вас отсюда выкинут.

– Посмотрим, как вам это удастся! – Альва выхватил шпагу.

Энкина поднял с пола свой узкий изогнутый клинок в ножнах и вскочил на ноги.

– Реза, позволь, я преподам ему урок, – сказал он, скалясь.

– Сначала штаны натяни, щенок! – усмехнулся Альва.

Файриз скрипнул зубами и обнажил саблю. Итильдин вскрикнул и схватил его за руку.

– Нет! Вы же обещали не причинять ему вреда! Альва, пожалуйста, уходи! – Взгляд его был умоляющим.

– Без тебя я никуда не пойду.

Оценив обстановку, Реннарте холодно улыбнулся своими узкими губами:

– Думаю, при сложившихся обстоятельствах мы не станем его задерживать.

Итильдин дрожащими руками начал натягивать одежду. Файриз дернулся было, но советник успокаивающе положил ему руку на плечо и прошептал что-то на ухо.

Альва, все еще кипящий от злости, взял Итильдина за руку и вывел его из беседки. Реннарте прислонился к косяку, скрестив на груди руки, и насмешливо сказал:

– Не стоит все принимать так близко к сердцу, любезный Ахайре. Все когда-нибудь случается в первый раз, даже измена возлюбленного. – Тут он посмотрел на Итильдина и добавил: – Надеюсь, в следующий раз у нас будет больше времени, дорогой!

И тогда молодой кавалер ударил его со всей силы в челюсть, так что советник рухнул, как подкошенный, на пол. Энкина молча кинулся на него, подняв саблю, и они сошлись в яростном поединке.

Прибежавшие на крик Реннарте гвардейцы как раз успели увидеть, как окровавленная шпага кавалера Ахайре вышла из спины принца Файриза, тот пошатнулся и осел на землю. Он был мертв. Гвардейцам не оставалось ничего другого, как арестовать кавалера Ахайре и препроводить его в тюрьму, где он лишился сознания от потери крови из двух ран, нанесенных ему принцем. Приглашенный врач перевязал его и заверил, что серьезной угрозы здоровью кавалера Ахайре нет, но порекомендовал не беспокоить раненого до утра.

Глаза короля смотрели на него с укором и горечью.

– Альва, ты понимаешь, что ты наделал? Ты убил заложника, за которого я поручился своим словом.

– Я сожалею, государь. Это вышло случайно, словно демон направил мою руку. Я не хотел его убивать. Он негодяй и насильник, но видит бог, я не хотел его убивать.

– Тем не менее он умер от твоей руки.

– Я защищал свою жизнь. Он чертовски хорошо дерется, я не смог ни ранить его, ни выбить оружие.

– Ты сам спровоцировал его на драку, когда ударил Реннарте. Боже праведный, Альва, как ты мог в такое ввязаться? Реннарте все мне рассказал, я понимаю твои чувства, но это тебя не оправдывает! Ты же разумный человек! Господи, Альва… – Король Дансенну вдруг обнял его и прижал его голову к своей груди. – Ты пронзил не только сердце Файриза, но и мое. Я-то думал, что могу тебе доверять… А ты из-за глупой ревности перечеркнул всю свою жизнь! Может снова начаться война, ты это понимаешь?

Боль в голосе Даронги была невыносима. Почему он всегда причиняет страдания тем, кто его любит?

– Простите, государь! Я виноват и готов отвечать по закону за то, что сделал. Но пусть Реннарте тоже ответит! Дайте мне поговорить с Итильдином или расспросите его сами. Я уверен, что они его принудили, иначе я никогда бы не взялся за оружие.

– Реннарте говорит, что Итильдин пошел с ними добровольно.

– Он лжет, государь.

– Ты говоришь об уважаемом человеке, моем первом советнике! Он был настолько великодушен, что даже попросил для тебя снисхождения, несмотря на то, что ты убил его возлюбленного. «Я не могу его простить, государь, – сказал он мне. – Но бог требует, чтобы мы проявляли милосердие». Его единственная вина в том, что он приглянулся твоему любовнику, Альва!

– Он запугал и совратил Итильдина! Вы бы видели его несчастное лицо, государь! Вы бы никогда не поверили, что он испытывал к Реннарте хоть что-то, кроме отвращения! А сейчас Итильдин совершенно беззащитен перед ним. Умоляю, государь, позаботьтесь о нем, он ни в чем не виноват! Я готов принять любую судьбу, только если Итильдин будет в безопасности! – И Альва упал на колени перед государем, в отчаянии заламывая руки.

Король Дансенну взял кавалера Ахайре за подбородок и долго вглядывался в его бледное лицо.

– Если бы я знал тебя хуже, то подумал, что ты просто не можешь смириться с изменой возлюбленного. Но даже если ты прав, Альва… Почему ты не вызвал Файриза на поединок по всем правилам? Ты даже не дал ему одеться!

Альва вздохнул.

– Реннарте пригрозил, что они не оставят Итильдина в покое. Я не сдержался и ударил его. И тогда энкина полез на меня с оружием, как был, голый. Что мне оставалось делать?

– Ох, Альва, Альва… Я тебя люблю, как любил твоего покойного отца, как любил бы родного сына. Но я еще твой государь и должен вершить справедливый суд. Будь у меня хоть одно доказательство твоих обвинений! Если бы Итильдин подтвердил твои слова! Но он не произнес ни слова со вчерашнего вечера.

– Пожалуйста, государь, дайте мне увидеться с ним!

– Я не хочу, чтобы он из жалости к тебе лгал. Я сам с ним поговорю.

Итильдин сидел в углу комнаты, где его оставили под охраной на ночь, спрятав лицо в ладонях. При взгляде на него король Дансенну ощутил пронзительную жалость. Груз вины буквально согнул хрупкую фигурку эльфа, и не было сомнений, что он не чувствует сейчас ничего, кроме страшного раскаяния.

Поглощенный своими мыслями, он даже не услышал шагов короля, и только когда Даронги положил ему руку на плечо, вздрогнул и вскочил на ноги.

– Государь…

– Нас никто не потревожит, – сказал король, силой усаживая его в кресло и садясь напротив. – Я велел охране никого не пускать. Того, что здесь будет сказано, никто не услышит, кроме меня, государя Криды. Я единственный в Трианессе, кто имеет право быть судьей в подобных делах. И мне придется выносить приговор твоему возлюбленному, кавалеру Альве Ахайре. Ты понимаешь, в чем его преступление?

– Это все произошло из-за меня, государь, я обманул Альву, и он…

– Ты здесь не при чем, – перебил его король. – Принц Файриз был заложником от энкинов, тебе это известно. Наказание за убийство королевского заложника – смерть, если нет смягчающих обстоятельств.

Лицо эльфа помертвело, он в ужасе смотрел на короля Дансенну, не в силах произнести ни слова.

– Возможно, ты не знаешь, что по кодексу Криды убийство из ревности тоже карается смертью. Приговор может быть смягчен только при условии, что обнаружится факт измены, обмана. Я знаю, что на балу ты сказал Альве, будто едешь домой, – так показали свидетели. Как ты оказался в саду, с советником и принцем?

Итильдин низко опустил голову и сказал еле слышно:

– Я солгал Альве. Мы договорились с советником Реннарте, что я уйду раньше и встречусь с ними в беседке.

– Альва позволил бы тебе встречаться с кем угодно, он не ревнивец и не ханжа. Зачем эти тайны, Итильдин?

– Я не хотел причинить ему боль.

Король Дансенну увидел, как слезинка прочертила мокрую дорожку на щеке Итильдина… потом другая… третья… Сердце его сжалось, но он силой принудил себя сохранять строгий тон судьи:

– Ты причинил ему боль своей ложью. Ты настолько не доверял своему возлюбленному, что не мог ему признаться? Почему ты ему не сказал? Отвечай мне!

– Я… не мог, – с трудом выговорил эльф. – Я не хотел… чтобы Альва думал, будто меня интересует кто-то еще. Я люблю только его.

– Тогда зачем, Итильдин? Зачем?

Эльф не отвечал, еще ниже опустив голову.

– Ты губишь его своим молчанием, – сказал Даронги жестко.

– Разве мои слова чего-то стоят? Я Древний и не гражданин Криды, – безжизненным голосом выговорил Итильдин. – Королевское правосудие не для меня.

– Кто сказал тебе эту чушь? – произнес король очень тихо и очень медленно. – Итильдин, кто тебе угрожал? Кто заставил тебя молчать?

Ни слова в ответ. Даронги повысил голос:

– Имя, Итильдин! Назови мне имя! Как государь Криды, я приказываю тебе говорить!

Молчание. Король встал, прошелся по комнате в волнении, потом сел и взял руки эльфа в свои.

– Мальчик мой, – сказал он мягко. – Я знаю Альву с самого его рождения. Он благороден и добр, хотя и вспыльчив. Была только одна причина, которая заставила его драться с принцем Файризом: он считал, что защищал твою честь, что тебя принудили к этой связи. Тебе придется стать передо мной в суде, чтобы подтвердить или опровергнуть это. И твое слово будет решающим. Мне все равно, что ты Древний, мне важно только то, что ты любишь Альву и можешь ему помочь. Не заставляй меня судить его строже, чем он того заслуживает. Скажи правду, Итильдин!

Медленно-медленно эльф поднял голову, и глаза его были полны боли.

– Пусть ваш гнев обратится на меня, государь, – сказал Итильдин тихо, но твердо. – Но пока жизни Альвы угрожает опасность, я буду молчать.

Такая решимость звучала в его голосе, что король сдался.

– До суда ты не выйдешь из этой комнаты, – сказал он сурово, вставая. – И если выяснится, что ты предал Альву, я прикажу в тот же час выслать тебя из Криды.

Суд состоялся через две недели. Все это время кавалер Ахайре провел под стражей. Рыдая, он умолял о встрече с возлюбленным, но король оставался непреклонен: пока Итильдин упорствует в своем нежелании сказать правду, свидание не состоится. Эльф же от свидания вообще отказывался, утверждая, что не может смотреть Альве в глаза.

После долгих размышлений король решил поддержать игру эльфа. Он приказал не пускать к нему посетителей, чтобы через них никто не мог оказать на него давление. Он усилил охрану Альвы, якобы опасаясь мести энкинов, хотя на самом деле все пятеро степняков, составлявшие личную свиту принца, были взяты под стражу через полчаса после ареста кавалера Ахайре. К Альве пускали всех желающих, чтобы они могли потом направо и налево рассказывать, в каком жутком отчаянии пребывает несчастный влюбленный и как он угнетен изменой своего драгоценного эльфа. У Даронги сердце кровью обливалось при взгляде на своего любимца, но Альва должен был страдать по-настоящему. Он только благодарил небо за то, что в натуре весельчака-поэта не было склонности к самоубийству, и надеялся, что страдания его окажутся не напрасными.

Король также приставил к Реннарте двух верных людей, чтобы они не спускали с него глаз ни днем ни ночью, под предлогом охраны его жизни. Советник был недоволен, но протестовать не решился.

Кроме всего прочего, вождь эссанти Кинтаро был удостоен тайной аудиенции у короля Дансенну, после которой перестал интересоваться планами тюрьмы и количеством в ней охранников.

Вначале суд не преподнес никаких сюрпризов. Реза Реннарте выступил с достоинством, подобающим первому советнику, и возбудил в присутствующих безмерное сочувствие к своему горю, особенно когда с дрожью в голосе рассказывал о своей любви к энкинскому принцу Файризу, ради которой даже свел его с эльфом. Дескать, вышеозначенный эльф и принц Файриз давно питали друг к другу пылкую страсть, и только неопытность эльфа в сердечных делах и зоркий взгляд его ревнивого любовника мешали им соединиться. Зрители неодобрительно зашумели. У них в голове не укладывалось: как можно, имея в возлюбленных блестящего красавца, поэта и щеголя Альву Ахайре, искать приключений на стороне?

Альва держался мужественно, хотя был так бледен, что на его лице проступили веснушки, в обычном состоянии совершенно незаметные. Он не сводил полного муки взгляда с Итильдина, который глаз не поднимал. Кавалер Ахайре повторил все то же самое, что уже рассказал королю, но воздержался от прямых обвинений, ограничиваясь формулировками: «мне показалось», «как я подумал», «было похоже, что…». Шум в зале стал громче, и на неверного любовника Альвы стали смотреть с откровенным осуждением. В их глазах эльф не стоил того, чтобы кавалер Ахайре его защищал.

После этого выступили несколько свидетелей, которые уточнили детали случившегося, так что у зрителей не осталось сомнений в том, что Итильдин давно намеревался изменить Альве и наконец осуществил свое намерение хладнокровно и расчетливо.

В зале поднялся возмущенный ропот. Волны ненависти, направленные на эльфа, ощущались почти физически, для этого не надо было обладать способностями Древних. В зале не нашлось бы ни одного человека, испытывающего к нему хоть какое-то сочувствие. Все считали, что в происшедшем более всего повинен Итильдин, а кавалер Ахайре – лишь жертва предательства и обмана.

Король Дансенну мог бы признаться, что рассчитывал на такой эффект, даже добивался его. Это позволило бы ему вынести более мягкий приговор, чем следовало по обстоятельствам дела, даже если бы эльф так и не сказал правды.

Когда Итильдин встал с места, чтобы говорить, зал замолчал, и все взгляды обратились на него. Ясноглазый, тонкий и невозможно красивый, он был как порок в обличье невинности, как Элеан Прекрасная из легенд, разжигавшая кровавую вражду между героями древности.

То, что он рассказал, вызвало грандиозный скандал в Трианессе, который вспоминали еще добрый десяток лет.

На безупречном всеобщем он обвинил первого советника короля Резу Реннарте в том, что тот склонил его к связи со своим любовником Файризом, угрожая убить кавалера Ахайре.

– Он показал мне шнурок с его эполета. Альва даже не заметил, как его срезали. Советник Реннарте сказал, что в следующий раз нож будет нацелен в горло.

И эльф достал и предъявил присутствующим пресловутый шнурок, который прятал на груди, у сердца.

После этого началась страшная суматоха. Экспрессивные кридане повскакивали со своих мест, вопя кто во что горазд, и охране стоило большого труда их успокоить. Король Дансенну, готовый к такому повороту событий, тут же приказал арестовать советника (тот принял это с невозмутимым спокойствием). Альва от переживаний и нервного истощения грохнулся в обморок и очнулся уже в объятиях Итильдина, которому наконец позволили прикоснуться к любимому.

В зале навели порядок, и суд быстро завершился. Реннарте ни в чем не признался, держался уверенно и хладнокровно, однако всеобщее доверие и симпатию он уже утратил. Принуждение к интимной связи было серьезным преступлением в Криде. Обвинение было снято за недостатком доказательств, но Даронги своим решением отправил его в отставку с государственной службы. Первый советник короля не имеет права быть замешанным в таком скандале.

Когда государь готовился объявить приговор Альве, больше половины зала плакало, глядя на влюбленных, которые не могли расцепить объятия. Самого Даронги спасала только королевская выдержка и твердость характера.

Он объявил, что благородный кавалер Альва Ахайре за нарушение кодекса о поединках будет разжалован из офицеров и отправлен на пять лет в крепость Шахш, расположенную на северо-западе, в предгорьях Хаэлгиры. Наказание выглядело более суровым, чем являлось на самом деле. Крепость была спокойным и благоустроенным местом, фактически горным курортом, да и король никогда бы не продержал Альву там все пять лет, максимум года два, чтобы за это время прохладный климат остудил его горячую голову. Когда улеглись бы волнения и слухи, Даронги перевел бы его в другой гарнизон или отправил с миссией за море. И конечно, он не собирался лишать его общества Итильдина. Эльф должен был приехать к нему тайно недели через две, уладив некоторые дела кавалера Ахайре в Трианессе.

Своим приговором король в первую очередь преследовал цель удалить Альву из столицы, где ему было опасно оставаться. Хоть Реннарте и лишился поста первого советника, он все еще сохранял свое влияние в Трианессе. Кроме того, укрепленный Шахш, находящийся за тысячи лиг от Диких степей, защитил бы Альву от гнева энкинов. Даронги не рассчитывал, что такой приговор насытит мстительную ярость кочевников. Их не удовлетворила бы даже казнь кавалера Ахайре – они потребовали бы выдать его живым для пыток.

Король Дансенну дал Альве с Итильдином сутки на прощание, а потом отправил осужденного с большим конвоем в Шахш. До момента, пока оба любовника не окажутся под защитой надежных стен крепости, Реза Реннарте должен был содержаться под домашним арестом. К эльфу, который оставался в столице еще на две недели, приставили охрану – сам он не имел права носить оружие в пределах столицы. Король отослал набальзамированное тело Файриза к его отцу вместе с большим выкупом. Почетный эскорт проводил пятерых энкинов из личной охраны принца до границы под бдительным неусыпным присмотром.

Казалось, что были предприняты все меры предосторожности. Однако никто не знал, что Реза Реннарте давно вошел в сношения с энкинами (как ни двусмысленно это звучит в контексте). Еще в ночь убийства принца он отправил Таргаю весть о случившемся с рекомендациями по разрешению «щекотливой ситуации». Вождь энкинов прислушался к его советам. Большие деньги перешли из рук в руки, лихие люди взялись за оружие, наняли мага из Фаннешту и вырезали конвой в трех днях пути от столицы, а кавалера Ахайре увели с собой. В этот же день на Итильдина было совершено покушение, во время которого все его охранники погибли. Однако нападавшие не учли силы, скрытой в хрупком теле эльфа, и его воинского опыта, и ему удалось убить и ранить нескольких человек, а остальных обратить в бегство. Сам же он не получил ни единой царапины.

Король разослал во все концы Криды военные отряды, которые безуспешно пытались обнаружить следы похитителей Альвы. С каждым днем таяли шансы найти его живым и невредимым. Даронги был безутешен. Леди-полковник Лэйтис Лизандер не слезала с седла, совершая рейды по степи, чтобы не дать похитителям проскользнуть мимо Селхира на земли энкинов. Итильдин, неестественно спокойный и сосредоточенный, в один день закончил все дела, державшие его в Трианессе: продал по поручению Альвы его коллекцию произведений искусства, получил с издателя деньги за его последнюю рукопись, рассчитал слуг, кроме садовника, который должен был присматривать за домом и садом, и исчез из столицы бесследно, скрывшись от своих телохранителей. Одновременно с ним столицу покинул и вождь эссанти Кинтаро, попрощавшись с королем и поблагодарив его за гостеприимство. Вместе со своим отрядом из пятидесяти воинов он направился к юго-восточным границам Криды, в сторону земель эссанти.

Король Дансенну предполагал, что эти два события связаны между собой.

Не склонный к рефлексии, Итильдин редко размышлял о себе и своем отношении к жизни. Он просто знал, что три месяца у эссанти бесповоротно изменили его целомудренную эльфийскую натуру. У Древних не принято уделять жизни плоти какое-то значение – говорить или думать об этом; даже принятие пищи у них – всего лишь ритуал, совершаемый механически, потому что эльф может долго обходиться без еды, не ощущая в ней потребности. Итильдин прожил двести пятьдесят лет по человеческому летоисчислению и ни разу за это время не испытал никаких телесных удовольствий, даже наслаждения материнским молоком во младенчестве, потому что эльфийки не кормят своих детей грудью. Лишения тоже были ему незнакомы: голод, боль, страх, усталость, потребность в сне – все это было для него пустым звуком, пока он не попал в плен. Страшным унижением для него стало осознание, что в нем теперь видят не личность, а всего лишь тело для удовлетворения низменной, животной похоти: анус, губы, язык, пальцы, ладони… волосы можно намотать на руку, за ягодицы полапать, чтобы быстрее встало, ноги задрать повыше, чтобы глубже засадить, в пах, в живот или в лицо ударить, чтобы подавить сопротивление. Вот все, что он представлял собой для эссанти.

Он прошел через ужас, омерзение, отчаяние, и осталось только равнодушие. Больше не имело значения, кто и что делает с его телом, даже к боли он привык. Но рыжий зеленоглазый смертный вдруг прорвался через стену безразличия, защищающую эльфа от реальности, и снова перевернул его мир. Новое потрясение ожидало Итильдина: оказалось, в нем могут видеть и тело, и душу одновременно и желать его и телом, и душой. Лиэлле открыл перед ним целую вселенную радостей плоти: любовь, нежность, сладкое изнеможение после ласк, тепло тела любимого зимней ночью под меховым одеялом, запах его кожи, вкус его губ, глоток вина вместе с поцелуем из его рта, долька яблока из его рук, жаркий шепот, щекочущий ухо… Как никогда раньше Итильдин чувствовал жизнь – в стуке сердца, в биении крови в жилах, в прикосновении кожи к коже – и как никогда раньше ощущал хрупкость этой жизни, ее уязвимость и тленность. Неумолимое время убивало смертного за годы, жар лихорадки – за недели, холодная сталь – за считанные мгновения. Одно движение острого лезвия – и жизнь вытечет из любимого вместе с кровью из перерезанной артерии. Итильдин видел это словно наяву, когда онемевшими руками сжимал шнурок с одежды Лиэлле и слушал вкрадчивый голос советника.

Он даже не колебался, соглашаясь на «сделку». Его собственная жизнь казалась небольшой ценой за жизнь возлюбленного, а то, чего домогались Реннарте с Файризом, вообще было сущей безделицей. Разве могли они сравниться с эссанти, которые трахали его днями и ночами напролет, неистово и грубо, не признавая другой смазки, кроме слюны и крови, били, полосовали плетью… После такого Итильдин мог лечь под кого угодно не задумываясь, тело стало разменной монетой, которой можно заплатить за жизнь, за возможность чувствовать, любить и быть рядом с возлюбленным.

Вождь эссанти был прав тогда, когда назвал его шлюхой, подстилкой, и за это Итильдин ненавидел его еще больше. Эльф спокойно вынес осуждающие взгляды своих родичей – они считали, что он осквернен и опозорен, но ему не было дела, потому что теперь он обрел любовь и вместе с ней – смысл жизни. Но слова Кинтаро заставили его взглянуть на себя глазами любимого, ибо в жизненном опыте, в образе мыслей у Альвы было куда больше общего с кочевником, чем с эльфом. «Ему все равно, с кем трахаться. Просто шлюха, для которой ты – двухтысячный мужик». Это была правда – как ее видел варвар, как ее мог когда-нибудь увидеть Альва.

Итильдин испытывал ужас при мысли, что Альва может хотя бы на секунду поверить, будто ему нет разницы, с кем спать. Ведь разница была – как между небом и землей, днем и ночью, луной и солнцем. Только с Лиэлле простые и банальные телодвижения превращались в наслаждение, наполненное радостью, счастьем, чувственным экстазом и еще множеством разных ощущений, которых он никогда раньше не испытывал и не мог бы испытать больше ни с кем.

Он пытался объяснить все это возлюбленному, среди торопливых жадных ласк в то краткое время, которое им было отпущено после суда. И с легким холодком понял, что пропасть между ними все еще велика, что они все время ходят по краю, рискуя сорваться…

– Мне больно оттого, что ты решил отдаться этому ублюдку без всяких чувств, только из-за меня, – сказал Альва грустно.

– Но я этого и боялся: что ты подумаешь, будто я питаю к нему какие-то чувства.

– Почему, Динэ? Если бы тебе нравился Файриз, я сам бы привел его к тебе, чтобы заняться любовью втроем. Ты можешь любить кого хочешь и спать с кем хочешь, моя любовь к тебе от этого не изменится.

– Но я ведь люблю тебя, как мне может нравиться кто-то еще?

– Постой, а разве тебе не нравится Лэй, или Озра с Вейстле, или Ирис?

– Они твои друзья, они тебя любят, и я это чувствую. Мне нравится находиться рядом с ними. Кроме того, они интересные собеседники, я узнаю от них много нового.

– И это все? – Альва вздохнул.

– Да, – немного удивленно сказал Итильдин. – Лиэлле, эльфы любят редко. Даже родственные привязанности нам не свойственны, просто представителям одного рода легче чувствовать друг друга.

– Ты же любишь свою сестру.

– Да, люблю, но не потому, что она моя сестра. Мы с детства много времени проводили вместе, были очень похожи по характеру, у нас совпадали увлечения и интересы. Она мне ближе, чем кто-либо еще из моего народа. Если бы мы захотели вырастить ребенка, мы не искали бы других партнеров.

– В смысле? – осторожно переспросил Альва.

– У нас нет понятия кровосмесительной связи, как у вас, – спокойно пояснил Итильдин.

– Интересно, сколько должно пройти времени, чтобы я перестал удивляться вашим обычаям…

– Люди тоже не перестают меня удивлять. Ваша жизнь так богата чувствами. Лиэлле, ты способен любить столь многое и столь многих, ты как солнце, которое светит всем…

– Боже милосердный, да я никого никогда и близко так не любил, как тебя!

– Я вовсе не претендую на всю твою любовь, Лиэлле. Мне доставляет наслаждение видеть, как ты одариваешь других теплом своего сердца. Но сам я на это не способен. Для меня существуешь только ты.

Альва долго молчал, и Итильдин чувствовал, что его возлюбленный смущен и озадачен услышанным. Он хотел снять с его плеч груз беспокойства, а вместо этого только усилил его. Это было как-то связано с тем, что люди называли «ответственность» и «зависимость».

– Тогда я гнусно воспользуюсь своей властью над тобой, – сказал наконец Альва и криво улыбнулся. – Обещай мне, что больше никогда не будешь решать в одиночку вопросы, касающиеся моей и твоей жизни.

– А с кем я могу советоваться, если тебя не будет рядом? – серьезно спросил Итильдин.

– С любым человеком, которому ты доверяешь.

– Хорошо, Лиэлле. Я обещаю.

– И обещай, что никогда не будешь мне лгать, даже ради спасения моей жизни.

– Я не могу обещать. Правда слишком часто причиняет боль.

– Динэ, ложь причиняет боль еще большую. И все равно оказывается напрасной. Тебе следовало рассказать мне все, мы нашли бы какой-нибудь выход, и тебе не пришлось бы идти на жертву.

– Это вовсе не жертва для меня.

– Но ведь тебе было плохо, я чувствовал!

– Мне было плохо оттого, что я был вынужден обманывать тебя. Оттого, что ты мог решить, что мне не хватает тебя и твоей любви. Оттого, что тебе угрожала опасность. Я думал только об этом, когда ко мне прикасались Файриз и Реннарте.

– Неужели тебе было все равно, что они трогают тебя, целуют? – голос Альвы дрогнул. – Они могли… тебя… и тебе было бы все равно?

– Да. Это не имеет значения.

– Значит, ты можешь лечь с любым? Если он предложит подходящую цену?

Вот оно… Итильдин похолодел. Они снова подошли к пропасти, разделявшей их, близко-близко. Лиэлле был такой горячий и страстный, для него каждый взгляд, каждый поцелуй выражал чувства, а уж секс – тем более. Даже в дружбе для него было много физического влечения, и почти все друзья в прошлом были его любовниками. Что он будет чувствовать после признания Итильдина – презрение? жалость? гнев?

– Да. Если тебе это неприятно, я могу поклясться всем, что для меня дорого, что никогда не лягу ни с кем, кроме тебя.

– Я не возьму с тебя такой клятвы.

– Но от тебя я не требую ничего подобного, – торопливо сказал Итильдин. – Я знаю, что для тебя физическая близость значит очень много, может быть, во мне ты не находишь достаточно опыта или страсти…

И тут Альва ударил его, хлестнул по щеке раскрытой ладонью. Итильдин мог бы остановить его руку или увернуться, но не стал.

– Ты можешь поступать как хочешь. Я все равно буду любить тебя, несмотря ни на что, – сказал он спокойно.

– Значит, ты готов мне все позволить, да? – сдавленно сказал Альва. – Готов простить мне все что угодно, все сделать, чтобы только мне было хорошо?

– Да, Лиэлле. Моя жизнь принадлежит тебе.

Альва снова его ударил, сильнее на этот раз. В глазах его сверкало бешенство.

– И это ты мне тоже позволишь? – крикнул он со злостью.

– Все, что захочешь, Лиэлле, – кротко произнес Итильдин.

– Может, ты и отдаешься мне, просто чтобы сделать приятное? – Альва почти рычал. – Ты когда-нибудь желал меня так же страстно, как я тебя?

Итильдин ответил ему предельно честно:

– Мне нравится заниматься с тобой любовью, но эта сторона жизни не имеет для меня такого значения, как для тебя.

Альва дал ему пощечину, прижал к постели, до боли стиснув его тонкие руки.

– Для тебя нет никакой разницы, ласкают тебя или насилуют? Давай, сопротивляйся, черт бы тебя побрал! Ты же сильнее меня!

– Я не буду сопротивляться, – эльф согнул ноги в коленях и обхватил ими талию Альвы. – Ты можешь взять меня, когда захочешь.

Молодой человек выпустил его, лег рядом и разрыдался. Эльф молча обнял своего возлюбленного, прижавшись щекой к его вздрагивающей спине.

– Это слишком много для меня… я не хочу… – бессвязно бормотал Альва, сотрясаясь от рыданий. – Это слишком… не могу… слишком тяжело…

– Лиэлле… Скажи мне, чего ты хочешь, и я это сделаю.

– Я всего лишь человек, я не могу… Я тебя люблю, но ты никогда не будешь для меня всем.

– Ты мне ничего не должен. Я не требую ничего. Просто позволь мне любить тебя.

– Я не могу… так… я не хочу быть хозяином твоего тела и твоей души…

– Мне незачем жить, если я тебе не нужен. – Итильдин почувствовал, как в уголках его глаз начинают собираться слезы. – Если ты прогонишь меня, я умру.

– Динэ… – Альва повернулся и обхватил Итильдина руками, чуть отстраняя его от себя, чтобы заглянуть ему в лицо. Щеки его были мокры от слез. – Ты сказал, что сделаешь все, что я захочу.

– Это правда.

– Пожалуйста, любовь моя. Не делай из меня божество на алтаре. Я не хочу быть единственным смыслом твоей жизни.

– Но у меня больше ничего нет, – сказал эльф растерянно.

– Это не любовь, Итильдин. Это рабство. А я не рабовладелец, – с горечью произнес Альва.

Итильдин низко опустил голову. В его голосе была печаль:

– Я не знаю другой любви.

– Ты можешь рассердиться на меня? Можешь мне отказать, хоть в чем-нибудь?

Эльф молча покачал головой.

– А если я велю тебе пойти и трахнуться с кем-нибудь? Ну, хоть с Реннарте? Или… или с Кинтаро!

Это был удар ниже пояса. Альва был намеренно жесток и знал это.

Итильдин всхлипнул, и по его щекам побежали слезы.

– Я это сделаю, – сказал он тихо.

– Тебе следовало бы врезать мне по морде за такие слова, – сказал Альва, беря его лицо в ладони и вытирая слезы. – Мне даже хочется, чтобы ты ненавидел меня так же, как его. Когда ты угрожал ему ножом, в твоем лице было столько страсти, сколько никогда не доставалось на мою долю.

Он поцеловал Итильдина, и сжатые губы эльфа послушно раскрылись ему навстречу. Но Альва лишь коснулся их нежно и отодвинулся.

– Я люблю тебя, – со вздохом сказал он. – Прости. Я забываю, что ты эльф, а не человек. У тебя еще будет шанс меня возненавидеть, когда мы будем заперты в этой дурацкой крепости в горах. Через месяц я там озверею и начну на всех кидаться. Так что ты должен обещать мне, что никогда больше не позволишь тебя ударить.

– Обещаю, – с облегчением сказал эльф и робко улыбнулся.

Они обнялись и легли рядом, переплетя руки и ноги. Альва спрятал лицо на груди Итильдина. Он долго молчал, думая о чем-то своем, и вдруг сказал – глухо, без выражения:

– Мой первый любовник бил меня. Мне приходилось все время пользоваться краской для лица, чтобы замазывать синяки и ссадины. Он был страшно ревнив, много пил и в пьяном виде вообще себя не контролировал. А на следующий день плакал и просил прощения, дарил подарки… И я всякий раз его прощал. Я бы все ему простил. Мне было всего семнадцать, я в первый раз был влюблен в мужчину. Думал: вот оно, настоящее, на всю жизнь, роковая страсть, как в романах! Надеялся, что мне удастся смягчить его характер своей любовью и нежностью… Идиот. Я его только провоцировал. Он увез меня в свой замок и там словно с цепи сорвался. Обращался со мной, как… Не хочу вспоминать. Лэй вытащила меня из этого кошмара. Потом я еще несколько лет не решался иметь дела с мужчинами. Озра и Вейстле обрабатывали меня три месяца, прежде чем затащили в постель, да и то пришлось напоить меня чуть ли не до отключки. С тех пор я ужасно боюсь, что кто-то снова получит власть надо мной. Что я снова попаду в такую зависимость. Или что кто-то попадет в зависимость от меня.

– Но ведь ты никогда не будешь так обращаться со мной, – шепнул эльф.

– На твоем месте я не был бы так уверен, – с горечью произнес Альва. – Если бы ты знал моего отца… Он был вспыльчивым и жестким человеком, и я, наверное, унаследовал от него больше, чем кажется на первый взгляд. Они с королем, тогда еще принцем, были любовниками, и сестра короля даже написала про них роман, им зачитывались все в Трианессе. Имена, конечно, были другие, но все прекрасно понимали, о ком на самом деле там речь. Между ними было столько всего… Один раз они чуть не убили друг друга!

– Государь до сих пор любит твоего отца, ты знаешь? – в голосе Итильдина была теплота и нежность. – Человек, которого так любят, не мог сделать ничего плохого.

Только на суде, когда его отпустил наконец страх за жизнь любимого, эльф смог понять, как много сделал король для спасения Альвы, и сразу же пришел поблагодарить его. Итильдин подарил ему одну из немногих вещей, привезенных из Грейна Тиаллэ: произведение эльфийского мага-ювелира, маленькое зеркальце в серебряной рамке из цветов и листьев, по желанию владельца показывающее лицо того, кто ему дорог.

Когда государь взглянул в зеркало, глаза его увлажнились, и эльф проклял себя за то, что по незнанию людских обычаев причинил ему боль. Но вслед за этим король Даронги улыбнулся сквозь слезы и показал Итильдину зеркальце. В первый момент эльф увидел в нем лицо своего Лиэлле, но сразу же понял свою ошибку. У этого человека были чуть более жесткие черты лица, чуть более темные волосы и глаза, упрямо выдвинутая вперед челюсть и взгляд такой решительный и суровый, какого Итильдин никогда не видел у Лиэлле. «Спасибо, мой мальчик, – сказал Даронги, обнимая и целуя его. – Ты сделал мне поистине королевский подарок. Это Рудра Руатта, каким он навсегда остался в моей памяти. Отец Альвы».

– Я ведь совсем не знал его… Мне было двенадцать, когда он отправился в экспедицию на Край мира и пропал в Поясе бурь, – пробормотал Альва.

– Они были счастливы вместе, несмотря ни на что. Я видел это в глазах государя, когда он говорил о твоем отце.

Альва вздохнул:

– Твои жертвы не сделают меня счастливым, любовь моя.

И глаза эльфа молча пообещали: «Тогда я найду другой путь, Лиэлле. Даже если на это уйдут годы».

Как только пришла весть о похищении Альвы, вождь Кинтаро заявился к королю и предложил свои услуги. Даронги мягко отклонил его предложение. Эссанти не знали Криды, и их помощь была бесполезна. К тому же государь не мог позволить свободно разъезжать по своей стране отряду вооруженных воинов-кочевников, даже несмотря на то, что они были союзниками в прошлом походе. Удрученный бездеятельностью, Кинтаро заперся в своих покоях и пил там всю ночь напролет в одиночестве.

Утром к нему явился Итильдин.

Кинтаро сидел в кресле, задрав ноги на стол. Эльф подошел и остановился напротив.

– Ух ты, кто к нам пожаловал! – протянул эссанти, хищно глядя на него. – Что, теперь без Альвы некому тебя трахать?

– Альва в смертельной опасности. Только ты можешь помочь, – бесстрастно сказал эльф, не обращая внимания на его глумливый тон.

– Конечно, он в опасности. Одна эльфийская потаскушка втравила его в такие неприятности, что и в кошмарном сне не приснится. Таких, как ты, куколка, надо держать на цепи в спальне, а не пускать к благородным.

Щеки Итильдина порозовели от стыда, но он не опустил глаз.

– Помоги мне спасти его.

– С какой стати? – сказал эссанти, подняв бровь, и налил себе еще вина.

– Он был твоим любовником.

– Он меня отверг, не прикидывайся, что не в курсе. Предпочел тебя, блудливого эльфа, готового лечь под кого угодно. Вот и нарвался. Получил по заслугам.

– Ты лжешь сейчас, – сказал Итильдин тихо. – На самом деле ты не желаешь ему смерти, тем более такой мучительной, как пытки энкинов.

Кинтаро вскочил с кресла и остановился перед эльфом, угрожающе глядя на него сверху вниз.

– А даже если и так, куколка? – сказал он медленно. – Даже если я сделаю вид, что не заметил, как ты назвал меня лжецом, и выслушаю тебя? Что ты знаешь такого, что поможет его спасти?

– У меня было видение. Я знаю место, где Альву передадут энкинам. Их еще можно будет перехватить, прежде чем его доставят Таргаю.

Коротко рассмеявшись, Кинтаро сел обратно в кресло.

– Видения! Сны! Эльфийские заморочки! У тебя рассудок помутился, если ты думаешь, что я поверю в эти бредни!

Но глаза его выдавали. Он испытующе вглядывался в эльфа, ожидая его ответа. Он хотел поверить. Итильдин ответил ему взглядом, полным мрачной решимости.

– Ты знаком с обычаями энкинов? – спросил он.

Кинтаро знаком показал: более или менее.

– По-твоему, откуда я знаю, что они перед пыткой обрезают жертве волосы и сжигают их на костре?

Именно это он и видел: как под ножом палача сыплются на землю рыжие кудри Альвы… как потом его тело раскрашивают узором из черных полос и привязывают обнаженного к столбу… А потом… Итильдин в ужасе закричал, и видение развеялось. Это было возможное будущее – настолько страшное, что у него стучали зубы при одном воспоминании. То, что случится, если ему не удастся это предотвратить.

Глаза вождя сверкнули.

– Назови место, – потребовал он.

– Холм, напоминающий очертаниями лошадь, и каменная голова лошади у родника. Похоже на святилище.

– Я знаю это место. Но оно далеко за территорией энкинов. – Вождь нахмурился, размышляя. – Только если они не хотят обогнуть Селхир как можно дальше… Ведь командир тамошнего гарнизона, эта стриженая баба – она подружка Альвы, так?

– Они старые друзья, – кивнул Итильдин.

– Сходится! – Кинтаро хлопнул себя по колену. – Теперь там такие патрули, что и мышь не проскользнет. Значит, они пойдут, скорее всего, через Нийяр на Джефлу, на юго-восток, потом на юг…

Он встал и возбужденно прошелся по комнате. Потом новая мысль пришла ему в голову, он остановился и повернулся к эльфу.

– Почему ты пришел ко мне, а не к королю?

– Только ты сможешь преследовать энкинов в Диких степях. Пожалуйста, найди их. Не дай ему умереть. Или хотя бы подари легкую смерть, а не такую, какую приготовили энкины.

– А ты не боишься, что цена за мою помощь окажется слишком высока? – Кинтаро усмехнулся, подходя ближе к эльфу.

– У меня есть деньги. Сколько ты хочешь?

– Разве я упоминал о деньгах? Деньги – пыль. Я предпочитаю удовольствия. Что ты можешь мне предложить, куколка? – И Кинтаро окинул эльфа взглядом с ног до головы, как товар, выставленный на продажу.

– Я сделаю все, что захочешь, только помоги мне спасти его.

– Все? – переспросил эссанти с похабной ухмылкой.

Итильдин опустился перед ним на колени и расстегнул на нем ремень. Кинтаро наблюдал за ним, продолжая ухмыляться. Он явно наслаждался унижением эльфа и не остановил его, пока тот не начал развязывать шнурки на его штанах.

– Тебя я уже имел, и не скажу, что ты был особенно хорош, – сказал вождь, отталкивая его руки.

Отчаяние мелькнуло в глазах Итильдина. Опустив глаза, он сказал тихо:

– Я многому научился и стал более искусен в любви. Ты получишь больше удовольствия, если я буду ласкать тебя добровольно, а не по принуждению.

– Цену себе набиваешь, куколка? Отличная из тебя вышла проститутка!

– Называй меня как хочешь, только помоги спасти Альву.

– А если я захочу большего? Например, чтобы ты оставил Альву и уехал навсегда, ни слова ему не говоря?

Итильдин сказал бы «да» без колебаний, но в первый момент мысль о расставании с Лиэлле была такой мучительной, что у него перехватило горло. Он справился с собой и ответил тихо:

– Я это сделаю.

– Бросишь своего любовника? Отдашь его мне?

– Зато он будет жить.

– А если я прикажу тебе отправиться к эссанти, чтобы там тебя снова трахали все подряд?

Эльф вдруг рассмеялся, горько и зло, и поднял голову, с вызовом глядя на вождя:

– Я оставил ради него свой народ. Неужели ты думаешь, что и этого я не сделаю ради него?

Кинтаро смотрел на него некоторое время в задумчивости, потом знаком велел ему подняться.

– Жди меня здесь. Я вернусь через час, и мы сразу же выступим. Свою награду я выберу сам, когда мы закончим дело.

…Итильдина вывезли из столицы тайно, в одежде степняка, на косматой степной лошадке, вместе с отрядом Кинтаро. Эссанти пересекли границу Криды и повернули на юго-запад. Кинтаро решил пойти наперерез энкинам, опасаясь не застать их в Нийяре. Кругом расстилалась бескрайняя однообразная степь, лишенная каких-либо ориентиров, но вождь уверенно направлял отряд, руководствуясь одному ему известными приметами. Они неутомимо гнали лошадей, почти не делая привалов, и Итильдин мимолетно поразился выносливости этих людей, почти такой же, как у Древних.

Он был готов к тому, что во время краткого отдыха Кинтаро предъявит на него свои права, но этого не случилось. Поглощенный погоней, вождь почти не обращал внимания на эльфа. Итильдин был готов и к тому, что на привале ему придется обслуживать весь отряд варваров. Почти все они были с ним когда-то, и не один раз, он помнил их, за исключением нескольких – может, он был тогда без сознания, а может, эти были слишком суеверны, чтобы лечь с эльфом. И все они помнили его – голого, в ошейнике с цепью, у столба в становище, эльф читал это в их взглядах, когда они глазели на него, пересмеиваясь и толкая друг друга локтями. Но Итильдину было все равно. Кроме жизни Альвы, ничего больше не имело значения. В любой момент Кинтаро мог приказать ему раздеться – и эльф послушался бы немедленно, покорно лег и терпел бы молча издевательства кочевников, как он был согласен терпеть грубую страсть Файриза и утонченное сладострастие Реннарте. Однако, судя по всему, вождь отдал прямо противоположный приказ – не трогать эльфа, и ни один из эссанти не приблизился к нему на расстояние вытянутой руки. Итильдин отметил это равнодушно, не испытав даже облегчения.

Он знал, достоверно и точно, что в любой момент отдаст свою жизнь за Альву и пожалеет в этот момент только о том, что больше никогда не увидит его улыбки, его ясных зеленых глаз. Только сделает ли это Лиэлле счастливым? Он сомневался. Все-таки Альва любил его, несмотря на всю разницу между ними, и это было чудо, как он теперь понимал. Ведь красивый кавалер Ахайре мог одарить своей любовью кого угодно, любого из благородных дворян королевского двора, и каждый почел бы это за величайшую честь. Он мог даже выбрать этого варварского вождя, со всей его дикой степной страстью, на которую никогда не будет способен эльф.

От Кинтаро сейчас зависело спасение Альвы. Это примирило эльфа с вождем эссанти, он теперь даже мог взглянуть на него без внутреннего содрогания, без мгновенных вспышек в памяти: сверкание меча, кровь, боль, степная пыль. Он видел его в бою, а после удачной осенней кампании и вовсе не сомневался, что Кинтаро как никто овладел искусством войны. Он разыщет энкинов и освободит Альву. Кошмарное видение больше не являлось Итильдину, а это значило, что они изменили будущее или хотя бы отложили его.

Впервые в жизни эльф остро пожалел, что не владеет способностями мага. Впрочем, он и так не собирался быть мертвым грузом. Во время их недельной погони Итильдин только тем и занимался, что прокручивал в памяти свое видение, стараясь определить и запомнить каждую деталь: количество врагов, их вооружение, положение солнца, лошадь, на которой везли его возлюбленного, связанного и раздетого. Степь летела под копыта его коня, солнце всходило и заходило, и все это время мозг его не переставал напряженно работать. Изо всех сил эльф напрягал свое сознание, стараясь услышать, почувствовать Альву, проникнуть сквозь покровы будущего, представить, как будут развиваться события и приготовить себя к действию. С каждым днем Лиэлле был все ближе, и наконец Итильдин начал улавливать далекие отголоски его эмоций, слабые, призрачные, едва различимые. Лиэлле был невредим, слегка напуган, но еще надеялся на спасение, не собираясь впадать в отчаяние. Такова была натура Альвы: даже перед лицом смерти он не терял присутствия духа. Итильдин видел это в своем прозрении: окровавленные губы едва шевелятся, палач наклоняется ниже, желая услышать мольбу о пощаде… и, взбешенный, бьет по лицу измученную жертву, которая еще способна насмехаться; но даже это не может стереть с губ рыжего северянина глумливую улыбку, адресованную его мучителям.

– Завтра мы с ними встретимся, – сказал Кинтаро на привале.

Варвар был против обыкновения молчалив и серьезен. Не было нужды уточнять, кого он имеет в виду. Итильдин подошел к Кинтаро поговорить без помех, заметив, что тот сел в стороне.

– Мы умрем, куколка? Что говорят твои видения?

В голосе вождя не было страха или беспокойства, одно лишь любопытство.

– Мои видения не касаются моей собственной судьбы, – ровно ответил эльф.

– Ах, вот почему встреча с эссанти год назад стала для тебя таким сюрпризом. – Вождь криво усмехнулся, думая о своем.

Эльф вздрогнул, но справился с собой, и голос его остался ровным:

– Ты не надеешься выиграть битву?

– Их сотня, нас пятьдесят, – равнодушно сказал Кинтаро. – Не лучший расклад. Ты сказал, у них красные узоры на теле. Ветераны. У каждого лук и колчан. Открытая степь, ветер в нашу сторону.

– Зачем нападать днем?

– На ночь они встанут в холмах и будут стрелять на каждый шорох. Даже если мы сможем пробиться в их лагерь, они успеют убить нашего сладенького рыжего, когда запахнет жареным.

– Мы должны напасть послезавтра.

– Опять предчувствия? Послезавтра не пойдет. К ним может подоспеть подкрепление.

– Послезавтра в полдень случится солнечное затмение.

Вождь стиснул руку эльфа.

– Откуда ты знаешь? – быстро спросил он.

Итильдин ответил коротко:

– Мы просто чувствуем.

– Затмение, чтоб мне провалиться! – повторил Кинтаро с каким-то детским удивлением. – Боги определенно за нас. Мы нападем послезавтра.

Еще день прошел в седле, они следовали параллельным курсом с энкинами, постепенно сближаясь. На ночь эссанти устроили привал. Всю ночь Кинтаро не спал, расхаживая по лагерю и обдумывая план действий. Он нервничал, но не показывал этого, и эльф удивился, поняв, что чувствует его настроение. Должно быть, их сблизило то, что они думали об одном и том же человеке.

На следующий день интуиция вождя и способности эльфа позволили им встретиться с энкинами в намеченное время. Ровно в полдень они были на расстоянии полета стрелы, тетивы натянуты – и тут черная тень начала наползать на солнце, и день потемнел.

Энкины были хладнокровными и опытными воинами, но при этом суеверными, как все степняки. Затмение отвлекло их, кое-кто даже опустил лук, с криком указывая в небо. Эссанти же, предупрежденные Кинтаро, как один, выпустили свои стрелы, кося противников. Через минуту на степь опустилась тьма, под покровом которой эссанти сошлись с энкинами врукопашную. Черный диск с пылающими краями равнодушно наблюдал с неба за побоищем.

Итильдин остался в стороне по приказу Кинтаро, с двумя запасными лошадьми. Он продолжал стрелять и в темноте, и каждая из его стрел находила цель. Когда тьма рассеялась, соотношение сил стало примерно равным, но исход боя все еще было невозможно предсказать.

Наконец Итильдин увидел, как Кинтаро пробился к Лиэлле, стащил его с лошади и перекинул через седло, закрывая щитом. Стрелы эльфа очистили ему дорогу, он вырвался из схватки и подскакал к нему. Пока эльф прикрывал их, стреляя из лука, Кинтаро перерезал веревки на руках и ногах Лиэлле, накинул на него плащ и посадил в седло.

– Одежду получишь попозже, хотя без нее ты лучше, – сказал он отрывисто. – Уходим.

Лошадь его была ранена, он бросил ее и пересел на другую. Лиэлле еще не пришел в себя и был не в состоянии говорить. Эльф боялся даже взглянуть на него лишний раз, чтобы не отвлечься от происходящего, не потерять голову. Они пришпорили лошадей и помчались прочь.

Через несколько часов они остановились на краткий отдых, посадили Альву на траву и быстро осмотрели в поисках ран, спрашивая на два голоса:

– С тобой все в порядке? Они тебе ничего не сделали?

– Они меня не трогали. Даже не поимели, – сказал Альва, очнувшись от оцепенения, и нервно хихикнул. – Ничего, если я прямо сейчас не буду обливать вас слезами, благодаря за спасение? Боюсь, если начну рыдать, не смогу остановиться.

За исключением пары синяков и ссадин на руках и ногах, у Лиэлле не было никаких повреждений, однако он похудел, осунулся и ослабел. Кинтаро влил в него вина и заставил сесть в седло. Им нужно было мчаться как ветер, и он не мог отягощать коня двойным грузом. К вечеру угроза погони миновала, однако все еще существовала опасность наткнуться на разъезды энкинов или эутангов. За день они обменялись едва ли парой слов.

– А твои воины? – спросил Итильдин.

– Они задержат энкинов. Или уведут в сторону.

– Они… вернутся?

– Те, кто выживет, – коротко ответил Кинтаро.

Привала на ночь не делали. Лиэлле спал на ходу, поэтому они по очереди сажали его к себе в седло. Итильдин тихо ликовал, глядя на возлюбленного, живого и невредимого, но тревога не покидала его: впереди лежал долгий путь по недружественным землям, и о спасении говорить было рано.

Им повезло добраться до Нийяра без приключений, хотя несколько раз по знаку Кинтаро приходилось класть лошадей на землю и ложиться самим. Обученные степные лошадки покорно лежали в густой траве, не фыркая и не дергая даже ухом. Однажды им пришлось провести так три часа, пока на горизонте двигался разъезд эутангов, издалека замеченный эльфом.

В Нийяре они встретили большой отряд эссанти под предводительством любовника Кинтаро. Те выступили на выручку сразу, как в лагерь прискакал гонец вождя, отправленный еще с криданской границы. До становища эссанти Итильдин и Альва доехали под надежной охраной. События последних недель показали, что для Альвы здесь будет безопаснее, чем где бы то ни было еще.

Через день вернулись воины Кинтаро, которые оставались биться с энкинами. Среди них не было ни одного, кто не был бы хоть единожды ранен легко или тяжело, но погибло не больше десятка, хотя противников было вдвое больше, и по дороге им не раз случалось вступать в стычки. Итильдин поймал себя на тайной радости, что во времена Великой войны племен кочевников еще не существовало, иначе Древний народ был бы истреблен под корень. Впрочем, уже сейчас эльфы были для большинства смертных легендой, мифом – Итильдин стал первым эльфом, которого увидели жители Криды за много сотен лет.

И он знал, что он первый из Древнего народа за многие тысячелетия, кто так близко узнал людей. Что-то из этого знания было счастьем, а что-то – тяжким бременем. Каждый день среди быстроживущих смертных изменял его безвозвратно, и к концу пути в нем могло не остаться ничего от эльфа. Но и эту цену Итильдин был готов заплатить.

Глава 4

За приоткрытым пологом были видны отблески костров, слышались крики и нестройные песни. Очередной большой пир у эссанти, который Итильдин видел не в первый раз, и даже не в первый раз со стороны, из палатки вождя. Только теперь он не жалкий пленник, а почетный гость, который дрался наравне с эссанти, по левую руку от предводителя. Впрочем… Эльф тяжело вздохнул. Он все равно был пленником – своего слова. Лиэлле жив и невредим – благодаря Кинтаро, и не сегодня-завтра тот назовет свою цену. Какой она будет, эльф мог себе представить: варвар высказался достаточно ясно во время их памятного разговора. Итильдин был рад и тому, что эссанти дал ему возможность напоследок побыть с любимым и даже не беспокоил их своим присутствием весь вечер.

Итильдин с нежностью смотрел на возлюбленного. Лиэлле был так красив, когда лежал в его объятиях полупьяный, разнеженный ласками, на щеках его играл румянец, зеленые глаза влажно блестели в полутьме шатра, освещенного только чадящим пламенем плошек с жиром. Эльф гладил его локоны, больше месяца не знавшие ножниц парикмахера и спадающие ниже плеч в беспорядке, целовал его обветренные губы, руки, покрытые ссадинами от веревок, и чувствовал себя счастливым. Только надолго ли это счастье?

– Черт, как я напился, – промурлыкал Альва. – Не хочешь воспользоваться моим беспомощным состоянием? – он игриво подмигнул эльфу, проводя рукой по его колену.

Улыбнувшись, Итильдин поцеловал его.

– Тебе нужно отдохнуть, Лиэлле.

– Для этого я никогда не бываю слишком усталым. – Альва придвинулся ближе.

Эльф знал, каким настойчивым может быть его возлюбленный, захваченный вожделением. Но сейчас Лиэлле был слишком пьян для активных действий, слишком вымотан переживаниями, пришедшимися на его долю за последний месяц. Итильдин же не хотел разрушить уют и ласковое тепло их объятий, которое он ценил – что греха таить – выше огня желания. Когда Лиэлле был полон страсти, он мог согреть даже прохладную эльфийскую кровь, но сейчас Итильдин чувствовал, что его любимый желает от него только ласки и нежности. Словно история с Реннарте охладила его пыл, подумал эльф не без горечи. Лиэлле не обвинял его, не сердился, он не стал любить его меньше, но в нем появилась какая-то неуверенность, будто он понять не мог, как себя вести. И эльф не решался предложить ему интимную близость. К тому же они в палатке вождя, сюда в любой момент мог войти Кинтаро…

…и вошел. Его высокая фигура на мгновение закрыла вход, а потом он пролез внутрь, нагнувшись, и развалился на шкурах рядом с ними.

– Слабоват же ты пить, северянин, – сказал он весело.

– Зато я быстро трезвею, – обиделся Альва. – И вообще…

Он приподнялся с колен Итильдина и ткнул Кинтаро пальцем в грудь.

– Держу пари, вы свое вино разбавляете самогоном, уж чересчур оно крепкое.

– Ах да, ты же у нас цивилизованный человек, привык потягивать виноградную водичку.

– Криданское вино, между прочим, самое лучшее на континенте! – запальчиво прокомментировал Альва.

Кинтаро засмеялся. Альва безбожно врал: лучшим на континенте считалось вино из приморских областей Марранги.

– В Криде самые лучшие любовники, это я могу признать с чистым сердцем, – сказал эссанти, не пытаясь скрыть похотливого блеска в глазах, и положил руку на колено молодого человека.

Альва фыркнул:

– А я все ждал, когда ты к этому подойдешь. Издалека начал, ничего не скажешь.

– Я пока еще ничего не предлагал, мой сладкий, – ухмыльнулся вождь, одновременно с этим оглядывая полураздетого Альву с головы до ног таким взглядом, что сомнений в его намерениях не оставалось никаких.

На присутствие Итильдина он не обращал внимания. Эльф на мгновение прикрыл глаза, не в силах вынести этого хищного блеска во взгляде варвара, этого жара животной страсти, исходящего от его тела.

Альва скорчил ехидную гримаску:

– Ты был достаточно красноречив, когда поселил нас в своей палатке. Ну что, мне прямо сейчас раздеваться?

Эссанти придвинулся ближе. Ладонь его поднялась по ноге Альвы и принялась поглаживать внутреннюю сторону бедра. Итильдин заметил, как его любимый бессознательно чуть развел колени, а его язычок быстро облизал губы. Эту схватку Лиэлле не выиграть, только не после кувшина вина, которое делало его таким уступчивым, податливым, отзывчивым на ласки…

– Я думал, ты сам захочешь отблагодарить меня за спасение твоей несчастной задницы, – вождь теперь смотрел в глаза молодому человеку.

– Задницей же, – уточнил Альва и пошло хихикнул.

– Это уже на мое усмотрение, – невозмутимо отозвался Кинтаро. – Твой ротик я тоже люблю.

Он поставил одно колено между ног Альвы, потом раздвинул его ноги и поставил второе. Теперь обе его руки ласкали нежную, чувствительную кожу бедер молодого человека сквозь ткань штанов. Он наклонился над Альвой, и тот откинулся назад, не отдавая себе отчета, каким соблазнительно-призывным выглядит его движение.

– А если я откажусь? – спросил молодой кавалер, снова облизывая губы.

– Тогда я уйду. Переночую с кем-нибудь другим. Мои воины мне не отказывают. – Кинтаро усмехнулся, наклоняясь еще ниже.

– Так я тебе и поверил, – насмешливо сказал Альва. – Ты не из тех, кто легко сдается.

– Кто сказал, что я сдаюсь?

Ладонь Кинтаро легла на затылок молодого кавалера, он притянул к себе Альву и прижался жадным поцелуем к его губам, заглушая протестующий возглас. Ладони Альвы уперлись в грудь степняка… и безвольно соскользнули. Когда поцелуй прервался, оба тяжело дышали. Кинтаро опрокинул Альву на шкуры, улегся на него, впиваясь губами в его шею, тиская его через штаны. Молодой кавалер беспомощно застонал, и глаза его закатились.

– Ты все еще можешь отказаться, – сказал Кинтаро ему на ухо низким, хриплым голосом.

– Чтобы дать тебе повод меня изнасиловать. – Альва попробовал издать смешок, собрав остатки самоконтроля.

– И не надейся, северянин. Почему бы тебе прямо не сказать, что хочешь грубого секса?

– Я не хочу… – голос Альвы прервался, и он застонал, когда Кинтаро коснулся языком мочки его уха. – Итильдин…

– Твой эльф тоже может присоединиться, – сказал вождь, ненадолго отрываясь от Альвы. Он схватил Итильдина за запястье и потащил к себе. – Твоя вера не запрещает тебе трахаться втроем, куколка?

Эльф вырвал руку и вскочил на ноги. Он не мог произнести ни слова, только молча пятился к выходу, не отрывая взгляда от своего Лиэлле, пылающего вожделением в объятиях другого.

– Альва, я не стану тебя принуждать. Одно слово. Да или нет?

– Разве я в том положении, чтобы отказываться?

– Ты еще скажи, что у тебя из чувства долга так стоит!

– Черт бы тебя побрал, Кинтаро… – жалобно простонал молодой человек, закрывая глаза. – Динэ, не уходи, если ты уйдешь…

Пошатываясь, Итильдин выбрался из шатра и задернул за собой полог.

Эльф отошел подальше и лег лицом в траву. Он хотел заткнуть уши, чтобы не слышать стонов и криков Альвы, но вдруг обнаружил, что жадно к ним прислушивается, представляет себе два обнаженных тела, бронзовое и золотистое, сплетенных в пляске страсти, расширенные зрачки Лиэлле, его невидящие глаза, полуоткрытые алые губы – и сильные пальцы варвара, удерживающие бедра любовника, хищно оскаленные зубы, пот, стекающий по виску, черные косы, падающие с плеч, когда он двигается в этом бешеном ритме, все быстрее, пока, наконец… Итильдин выдохнул, поняв, что последние пару минут сдерживал дыхание.

Лиэлле всегда так кричал во время оргазма, когда был снизу. А Кинтаро любил, чтобы под ним кричали… Они подходили друг другу. Великие боги, как они подходили друг другу, эти два смертных – варвар и аристократ, человек, которого он больше всего ненавидел, и человек, которого он любил больше всего на свете, тот, кто лег с ним первым, и тот, кто лежал с ним последним… Теперь они были вместе, а он…

Эльф вздрогнул и сел, услышав шаги. Даже если бы он не видел в темноте, он узнал бы Кинтаро по звуку движений. И даже если бы он не видел в темноте, он бы знал, что вождь снова готов к сексу, потому что не один раз испытал на себе его мужскую силу.

– Твоя очередь, куколка, – сказал эссанти, ухмыляясь.

– Как захочешь, – сказал эльф ровно, встал и начал снимать тунику.

– Да не здесь же. – Кинтаро дернул его за руку. – Пошли.

Мигом потеряв свою выдержку, Итильдин вскрикнул и замотал головой:

– Нет, пожалуйста!

Он вцепился в варвара, пытаясь увлечь его за собой на землю.

– Я не хочу, чтобы он это видел… Пожалуйста…

Кинтаро хмыкнул, поднял его на плечо и понес в шатер. Скинув свою ношу на пол, он принялся раздевать эльфа. Итильдин покорно позволил стащить с себя тунику и штаны. Во время этой процедуры он смотрел в сторону, на своего возлюбленного. Лиэлле лежал, закинув руку за голову, голый, утомленный и расслабленный, его волосы растрепались, кожа блестела от пота. Заметив наконец, что происходит, он приподнялся на локте, с удивлением наблюдая за действиями вождя.

– Кинтаро, оставь его, – сказал он, протягивая руку и поглаживая варвара по бедру. – Зачем тебе это нужно? Лучше иди сюда.

Кинтаро усмехнулся.

– Я сказал, что выберу сам свою награду, когда освобожу тебя из плена энкинов. И он со мной согласился.

– Это так, Альва, – подтвердил эльф без выражения.

– Я выбрал. Моя награда – вы оба.

Альва сел и сказал совершенно трезвым голосом:

– Вождь, не трогай его. Я тебе этого не позволю.

– Не бойся, ему понравится. Сладкая эльфийская куколка хочет меня, правда? – И Кинтаро одной рукой перехватил запястья эльфа, а другой взял его за подбородок и накрыл его рот своим.

Смысл его слов был так оскорбителен, что вначале Итильдин замер, не веря своим ушам, а потом все его напускное равнодушие в один момент полетело к бесам и демонам. Эльф яростно забился, пытаясь отвернуть голову, оттолкнуть варвара. Когда Кинтаро оторвался от его рта, эльф задыхался от бешенства:

– Ты!.. Ты!.. Как ты смеешь!.. Я никогда… – Он выплюнул еще несколько слов на языке Древних, проклятий из разряда пострашнее.

– Не смей, Кинтаро! – крикнул Альва.

– Думаешь, почему он так бесится? Признаться не хочет, даже самому себе.

Молодой кавалер гневно выпалил:

– Чушь! Он тебя ненавидит!

– С какой это радости? Я ему жизнь спас!

– Да, а перед этим напал на него и убил его родичей, а его самого…

– Ах, вот что он тебе рассказал! – Кинтаро засмеялся. – Да, конечно, Древние не врут, они кое о чем умалчивают. Он ведь не упомянул, как он первым пустил стрелу? Как застрелил пятнадцатилетнего мальчишку, подъехавшего к ним без оружия, как приказал своим обнажить мечи и начать бой?

Итильдин почувствовал, как его лицо запылало. Это правда, он сам развязал бойню. Эссанти все равно бы их атаковали. А если нет, если бы они проехали мимо, то могли бы напасть на след Миэ… Он не мог этого допустить.

– Кинтаро, прекрати, твою мать! – вскрикнул Альва, пытаясь оттащить его от эльфа. – К черту ваш вечер воспоминаний, слушать не желаю!

– Альва, да открой ты глаза! Посмотри, он же весь дрожит, когда я его трогаю! – Вождь ухмылялся, иллюстрируя это наглядно, проводя ладонью по груди и бокам эльфа. Итильдин со всхлипом втянул воздух, едва удерживая себя от того, чтобы не начать слепо и отчаянно вырываться. Прикосновения варвара обжигали его, как огонь. – Дай мне пять минут, и он будет меня умолять!

– Да ты с ума сошел! – Альва вцепился в его плечо. – Ты его изнасиловал, а потом кинул на забаву своим ублюдкам, и у тебя еще хватает наглости…

– Иначе его бы убили, а я этого не хотел. Или подстилка для воинов, или труп. Обычай эссанти.

– Ты должен был убить меня, вместе со всеми, – проговорил эльф сквозь зубы хриплым, изменившимся голосом. Ноздри его раздувались, взгляд буквально прожигал варвара. – Лучше бы я умер тогда, я умолял богов послать мне смерть! А ты мог – и не убил, оставил меня в живых!

– Ага, расскажи нам, как ты хотел умереть, – насмешливо сказал эссанти. – Любой Древний может сам себе остановить сердце, когда захочет.

– Ложь! – хрипло крикнул Итильдин. – Это можно сделать только в крайнем отчаянии, чтобы спастись от позора, и желание смерти должно быть необычайно… – он осекся, когда до него дошел смысл его собственных слов.

Кинтаро наклонился над ним, усмехаясь.

– Вот именно, куколка. Вот именно. И без того было полно возможностей. Дать себя убить в бою, броситься на меч. Тебя держали с ножом у горла, дернулся бы – и прощай, глотка! Но нет, ты не дернулся. Даже когда тебя трахали мои воины, ты был послушным. А мог сопротивляться до конца и доблестно сдохнуть.

С ужасом Итильдин смотрел на вождя, как на судью, выносящего жестокий, но справедливый приговор. Он так привык считать, что предпочел бы смерть позору! Но на самом деле он хотел жить, так отчаянно хотел, что был согласен на все, даже после того, как осознал, что его ждет. Не боль заставила его подчиниться, а то обещание смерти, которое он видел в глазах насильников. И молился он не о смерти, а об избавлении из плена – просто тогда казалось, что это одно и то же.

Он сам выбрал свою судьбу. Теперь он это понял.

– И что теперь? – злобно прошипел эльф. – Ты думаешь, я ненавижу тебя меньше? Думаешь, я смогу когда-нибудь забыть, как ты первым осквернил мое тело?

– Я взял тебя в плен, куколка, право воина. – Кинтаро склонился еще ниже и грубо поцеловал эльфа в губы. – Это честь – лечь с вождем, – глумливо добавил он.

Эльф вырвал одну руку и ударил варвара по лицу со всей силы, но эссанти даже не шелохнулся. Ухмыльнувшись, он снова поймал его запястье и прижал к полу.

– Если бы ты мог выбирать, кто первым тебя трахнет, ты выбрал бы меня. Сознайся, что я тебе всегда нравился. Расскажи, как ты неделями ублажал меня в этом шатре, только бы я не выкинул тебя обратно, к кострам воинов.

– Альва, он лжет! – вскрикнул Итильдин. – Он просто держал меня здесь и никому не позволял трогать! Боялся, наверное, что я сдохну раньше времени! И сам не прикасался, брезговал!

Варвар расхохотался. Эльф посмотрел на Лиэлле, взглядом умоляя его заговорить, вмешаться, остановить это унижение. Но Лиэлле молчал и задумчиво за ними наблюдал, пощипывая нижнюю губу.

– Я не любитель насилия, куколка.

– Ну да, ты поимел меня ради моего же блага!

– Точно. Вот он сделал то же самое.

– Он меня спас, а ты – превратил в шлюху!

– Лучше, если бы тебя оскопили и отправили к женщинам – мыть горшки и дубить шкуры?

– И я еще должен быть тебе благодарен? – крикнул эльф, глядя на вождя с ненавистью. – Ну давай, доведи дело до конца, трахни меня, если тебе так хочется! Тебе нужна благодарность, ну так давай, возьми меня, чего ждешь, ты, ублюдок, животное, похотливая тварь, ты… – Эльф хрипел, задыхаясь, лицо его было искажено яростью, пальцы сжались в кулаки, он отчаянно пытался вырваться из рук Кинтаро. Ярость ослепляла его, лишала самоконтроля, ему хотелось вцепиться варвару в горло, ударить его, стереть с его лица это выражение наглой уверенности. Он даже не замечал, что ругается впервые в жизни площадной бранью людей, которую он машинально запоминал в тавернах, в гвардейских казармах, где бывал вместе с Лиэлле.

– Рад, что мы договорились, – хрипло сказал Кинтаро, обхватывая ладонью его восставшую плоть.

Стыд обжег Итильдина, когда он понял, что возбудился во время всей этой возни. Невероятно, раньше только с Лиэлле… Эту мысль он не успел додумать, потому что в этот момент Кинтаро его поцеловал, властно проникая языком в его рот, прижимаясь к нему горячим телом, ритмично лаская его член.

Жар охватил тело эльфа, перед глазами все застлал красный туман, и безумие окончательно им овладело. Задушенно вскрикнув, он вырвал руки из хватки степняка, впился ногтями в широкие смуглые плечи, стиснул коленями крепкие бедра и подался к нему навстречу, неистово терзая его губы в поцелуе, давая выход своей ярости – и возбуждению.

Итильдин смутно помнил, как потом они без устали ласкали его вдвоем – язычок Лиэлле касался его самых интимных мест, он стонал и задыхался, а Кинтаро жадно пожирал его рот своим, поглаживая его соски; как они заставили его кончить и использовали его серебристое семя для смазки, как варвар брал его сзади, пока Лиэлле прижимался к нему спереди, целовал его губы, и шею, и грудь, гладил его, шептал что-то страстно на ухо, и как перед глазами его вспыхнули звезды, а потом какое-то время он не помнил ничего, потеряв сознание, что за двести пятьдесят лет его жизни случалось с ним нечасто. Очнулся он в объятиях Лиэлле и Кинтаро, по-прежнему возбужденных и охваченных желанием, и скоро эльф перестал понимать, кто прикасается к нему, чья плоть дарит ему наслаждение.

Проснулся он далеко за полдень: под головой у него было мускулистое бронзовое колено, а к груди прижималась рыжая лохматая голова, и своей изящной рукой Лиэлле продолжал сжимать член эльфа, как ребенок любимую игрушку. В шатре стоял тот запах, который всегда сопровождает занятия любовью – разгоряченного тела, мужского пота и семени, с легкой нотой апельсинового масла, которое Итильдин не забыл захватить для Лиэлле из Трианесса, памятуя, что тот жить без него не может и только что в еду его не льет.

Воспоминания о прошедшей ночи (и прошедшем утре, если быть точным) были не слишком вразумительными, но то, что он вспомнил, заставило его зажмуриться от стыда. Как будто, закрыв глаза, он перестанет видеть перед собой эти картины разврата и распутства, когда он кувыркался тут на шкурах с варваром, как животное во время случки. И теперь у него не было оправдания, что его взяли силой или что он хотел доставить удовольствие возлюбленному. Грязно и отвратительно – говорил ему холодный разум. Сладко – говорило тело, по которому от воспоминаний пробегали жаркие судороги.

Должно быть, он дернулся, потому что Альва проснулся и поднял голову. Его сонные зеленые глаза взглянули на эльфа, потом он поцеловал его и спросил тихонько:

– Ты в порядке?

– Н-не знаю…

– Кажется, ты сорвал голос.

– Я… кричал?

– Угу… вопил как резаный… и все на Древнем языке. Я бы тоже кричал, но у меня рот был занят. – Лиэлле улыбнулся с восхитительным бесстыдством.

Итильдин покраснел, отвел глаза. Колено, на котором он лежал, зашевелилось, и вождь сел, потягиваясь.

– За такую ночь я бы не только на энкинов пошел, я бы осадил Селхир или прямо сразу Трианесс, – сказал он весело.

Альва хихикнул.

– В Селхире тебя Лэй отымеет в полный рост, мало не покажется!

– С горячим мальчиком никакая женщина не сравнится. С двумя горячими мальчиками, – уточнил Кинтаро, подумав.

– Это кто тебе здесь мальчик? – Альва шутливо ткнул его кулаком в бок. – Я тебя старше на пару лет минимум, а уж Древний народ…

– Зато я трахаю вас обоих, – перебил его вождь, подмигнув эльфу, и по-хозяйски поцеловал Лиэлле.

– Железный аргумент, – немедленно согласился Альва, лучезарно улыбаясь. – А кормить ты нас собираешься? Если дашь мне кусок мяса и кувшин вина, я хоть все твое племя перетрахаю.

Кинтаро захохотал, показывая крупные белые зубы. Снаружи его окликнул чей-то голос, вождь отозвался, и в шатер заглянул смуглый юноша в набедренной повязке, встретивший их с отрядом в Нийяре. Итильдин знал его и раньше. Юноша никогда его не трогал, но он был любовником вождя, и эльф не один раз становился свидетелем их бурной страсти, когда Кинтаро оставлял его в своем шатре.

Тот окинул жадно-любопытным взглядом обнаженные тела любовников, улыбнулся и сказал что-то на оман, языке воинов. У каждого племени Диких степей было свое наречие, своеобразный жаргон на основе всеобщего языка, переделанного и измененного до неузнаваемости степным акцентом, с вкраплениями неологизмов и слов из старых языков. За три месяца плена эльф научился разбирать отдельные слова из оман эссанти, и по понятным причинам большинство этих слов касались сферы секса. Комментарий молодого воина лежал вполне в этом русле.

– Инаги говорит, что ревновал бы к вам, не будь вы столь красивы. Примерно так, если прилично, – сказал вождь и снова засмеялся.

– А что он на самом деле сказал? – заинтересовался Альва, поворачиваясь, чтобы посмотреть на вошедшего.

– Сладкий мой, ты так жаждешь узнать, что именно хотел бы сделать с тобой каждый из моих воинов?

– Вряд ли я узнаю что-то новое, – Лиэлле усмехнулся, глядя на Кинтаро. – Впрочем, буду иметь в виду, если мне вдруг перестанет хватать тебя.

Кинтаро принес им в шатер воды, вина, блюдо с лепешками, жареным мясом и нарезанной кусками мелкой степной дыней, после чего без объяснений испарился, обнимая за талию Инаги. Намерения его были очевидны, учитывая, что он даже одеваться не стал. Поняв, что на ближайшие несколько часов они избавлены от общества Кинтаро, Итильдин не сдержал облегченного вздоха и расслабился. Оказалось, что все это время он был натянут, как тетива лука.

Вместо того чтобы сразу накинуться на еду, Лиэлле лег с ним рядом, положил ему голову на плечо и спросил тихо:

– И что мы теперь будем делать, любовь моя?

Эльф почувствовал, как у него задрожали губы.

– Я сделаю все, что ты скажешь, – ответил он так же тихо.

– Вчера ты обошелся без моих указаний.

Отчаяние накатило на Итильдина, и он выдохнул:

– Прости меня, Лиэлле… Я… Я не понимаю… Этот человек… Боги, я его ненавижу…

Он попытался закрыть лицо руками, но Лиэлле мягко, но решительно отвел их и повернул лицо эльфа к себе.

– Динэ, почему бы тебе не признать, что тебе нравилось то, что было ночью? Будь это не так, я не позволил бы ему тебя трогать.

Итильдин молчал, лицо его кривилось, как от боли.

– Это мерзко, унизительно, грязно! – наконец выговорил он с рыданием в голосе. – Я не понимаю, как я мог… как позволил ему… Я этого не хотел!

– Но ты не сказал ему «нет».

Эльф не понимал, почему в глазах его возлюбленного нет презрения, укора, ведь теперь он имеет полное право презирать его!

– Я потерял контроль над собой, – еле слышно произнес он, – позволил инстинктам взять верх над разумом…

– Может быть, иногда и надо позволять себе потерять контроль? – Ладонь Лиэлле погладила его по щеке. – Ты знаешь, лучший способ побороть искушение – это поддаться ему. Почему бы нам просто не получать удовольствие, пока мы здесь?

– Я не могу… – простонал эльф. – С любым другим мне было бы все равно, но с этим… с этим…

Голос Лиэлле превратился в воркующий шепот:

– Он же тебе нравится? Он не может не нравиться, такой большой, сильный, такой горячий… Тебе нравится, как он тебя целует, как входит в тебя, берет тебя своей плотью, подчиняет себе…

Итильдин застонал и закрыл глаза, по телу его разливалась горячая, томная слабость.

– Я не хочу его, но… мое тело… оно само… я перестаю владеть собой…

– Зачем ты сопротивляешься самому себе? – прошептал Лиэлле ему на ухо. – Силы слишком неравны, радость моя.

– Я не могу предать нашу любовь…

– Но мне никогда не удавалось пробудить в тебе такую страсть.

– Я бы никогда не оскорбил тебя столь низменным чувством! – воскликнул эльф испуганно, его сознание мгновенно прояснилось.

– И очень жаль, – сказал Лиэлле со вздохом. – Иногда, знаешь ли, надоедает быть объектом только возвышенных чувств. – Он перекатился на спину и по-кошачьи изогнулся всем телом. – Интересно, что мне надо сделать, чтобы ты набросился на меня однажды, как голодный зверь.

Итильдин вспыхнул. Сама эта мысль была ужасно непристойной. Как он может смотреть на своего Лиэлле с чувством, отличным от любви и нежности? Если бы они встретились и полюбили друг друга до того, как эльф попал в плен, он никогда бы не смог превозмочь стыд и принять физическую сторону любви смертных. Это значило, что… что страдания, пережитые в плену, все-таки имели смысл, с пугающей ясностью осознал он. И значит, вождь эссанти был всего лишь орудием неумолимой судьбы, которой эльф должен был подчиниться.

Лиэлле посмотрел на него серьезно и немного печально. Сказал:

– Сейчас ты выглядишь еще несчастнее, чем когда я застал тебя с Реннарте и Файризом.

– Я никогда раньше не терял способности собой управлять, – тихо отозвался Итильдин. – Мне трудно к этому привыкнуть.

– На этот раз тебя никто не принуждает, любовь моя. Даже если ты думаешь, что должен ему что-то из-за меня, то вчера ты сполна расплатился. Скажи ему «нет», и он не станет тебя трогать.

– А ты?

Лиэлле вздохнул.

– Со мной сложнее. Во-первых, я не могу сказать ему «нет». Ну, могу, но только до определенного момента. Пока он меня не поцелует или в штаны не заберется. А во-вторых, даже если бы я мог… Что мне делать? Он мне жизнь спас. И мы с тобой здесь в полной его власти. Я боюсь даже заикнуться об отъезде, чтобы не услышать, что он никуда меня не собирается отпускать.

Против воли Итильдин улыбнулся: его возлюбленный сам не понимал, какой у него простодушно-кокетливый взгляд в этот момент. Даже жаль было его разочаровывать.

– Лиэлле, он правду говорил, что не станет тебя принуждать. И удерживать тебя не станет, если ты захочешь уехать.

Альва кинул на эльфа быстрый взгляд и вздохнул, прикусив нижнюю губу.

– Ну, я не буду отрицать, что он меня заводит до потери сознания. Но люблю я только тебя, Динэ. – Он взял руку Итильдина и поднес ее к губам. – Ради тебя я могу от него отказаться. Будь со мной рядом, обнимай меня, и у него не будет никаких шансов.

Итильдин покачал головой.

– Нет, Лиэлле, я не стану лишать тебя удовольствия. Мне даже нравится… – он прервался, поняв, что хочет сказать, и страшно смутился. Склонился к уху Лиэлле и продолжил, делая над собой усилие и заливаясь до ушей краской: – …просто смотреть на тебя, когда ты… когда ты с ним… Ты так красив, когда занимаешься любовью!

Лицо Итильдина горело так, как будто вот-вот должно было покрыться пузырями от ожогов. Он отвернулся, стараясь побороть смущение, и пододвинул поближе блюдо.

– Ты, наверное, голоден?

– Как волк просто. Я бы сейчас даже в рот взять не рискнул, – сказал Лиэлле наиразвратнейшим тоном.

Эльф не выдержал и фыркнул. В устах благородного кавалера Ахайре даже вульгарные шутки звучали с особым шиком.

Кинтаро вернулся уже под вечер, голый, с наполовину расплетенными косами, и в шатре сразу стало тесно от его большого тела и громкого голоса. В его отсутствие Альва с Итильдином лежали в обнимку и лениво переговаривались, рассказывая друг другу о событиях тех недель, что они провели порознь. Перед самым его появлением они уже целовались, медленно и нежно, со все возраставшим взаимным желанием. А когда он вошел, вдруг отпрянули друг от друга, будто он застал их за чем-то предосудительным.

– Я как раз вовремя, – сказал Кинтаро, бесцеремонно вклиниваясь между ними и хватая Итильдина. – На этот раз я начну с тебя, куколка.

С отчаянным лицом эльф принялся отдирать от себя его руки. Он твердо решил, что на этот раз вождь эссанти его не получит. Если бы варвар задал вопрос, он бы ответил «нет». Но варвар предпочел опять прибегнуть к насилию. Что ж, пусть попробует справиться с эльфом, который не избит, не измучен и не ранен! Даже если этому эльфу придется сражаться одновременно и с самим собой. Резким движением Итильдин вырвался из хватки Кинтаро, вождь опрокинул его на шкуры и навалился сверху, эльф напряг все силы и выскользнул из-под него. Молча, сцепив зубы, они начали бороться на полу шатра, перекатываясь друг через друга. Силы были примерно равны: эльф подвижней и гибче, но степняк тяжелее. Итильдин не мог воспользоваться своим преимуществом – в шатре было слишком мало места, и Кинтаро крепко сжимал его запястья, не давая возможности ударить или оттолкнуть себя. Наконец он изловчился, кинул Итильдина лицом вниз, завернул ему руку за спину, потом вторую и спокойно улегся сверху, прижимая к полу всей тяжестью своего тела. Тяжело дыша, Итильдин извивался под ним, – великие боги, проще было выбраться из-под упавшего векового дуба, чем из-под этого варвара с мускулами тверже камня.

Дыхание Кинтаро коснулось его уха.

– Хочешь меня о чем-нибудь попросить? – промурлыкал он.

– Пошел ты, – сквозь зубы выговорил Итильдин, продолжая дергаться. Ничего более умного в голову не приходило. Особенно когда одна твердая деталь организма Кинтаро прижималась прямо к его ягодицам. А степняк еще и совершал ленивые движения бедрами, имитируя половой акт, и дышал Итильдину в ухо. С него станется и целовать его начать, будто они любовью занимаются, а не дерутся!

Итильдин вспомнил традицию поединков эссанти, которым не раз был свидетелем, и ему мгновенно стало жарко. Кочевники сходились врукопашную, без оружия и без одежды, и победитель получал побежденного прямо на месте поединка, на примятой степной траве.

– Вы оба сумасшедшие, вы это знаете? – сообщил Лиэлле откуда-то слева.

– Этот наивный эльф думает, что может мне сопротивляться, – сказал Кинтаро насмешливо. – А у самого, небось, уже стоит.

Пытаясь подавить смущение и возбуждение, Итильдин процедил ядовито:

– Ну, попробуй что-нибудь сделать в этой позе. Или так и будешь лежать на мне, истекая слюной?

Альва присвистнул, а Кинтаро расхохотался.

– Наш сладенький рыжий окончательно тебя развратил, – выговорил он сквозь смех. – Не терпится? Так и скажи, не стесняйся.

Эссанти поднял эльфа на колени. Итильдин намеревался вырваться сразу же, как только хватка вождя на его запястьях ослабнет, однако не успел. Одной рукой Кинтаро обхватил его поперек груди, прижав его руки к бокам, а другой потянулся к его паху. Ладонь вождя обжигала, словно он прикасался к обнаженным нервам. Итильдин громко втянул воздух через стиснутые зубы и напрягся в объятиях своего непрошеного любовника. Несколько издевательски медленных движений – и у эльфа началась роскошная эрекция.

– Соскучился по мне, эльф? – сказал Кинтаро вкрадчиво, проводя пальцами по его груди, и впился губами в шею, засасывая нежную кожу самым безжалостным образом.

Тот всхлипнул, закатывая глаза и откидывая назад голову. Руки его бессильно упали, тело обмякло, но та его часть, которой завладела рука Кинтаро, болезненно затвердела. Возбуждение было болью. Кинтаро вызывал ее, и только он мог ее успокоить.

– Я тебя ненавижу, – выдохнул Итильдин, и Кинтаро отозвался, не отрываясь от своего занятия:

– Плевать. Главное, ноги раздвигай.

– Ублюдок, – пробормотал эльф и сорвался на стон, когда почувствовал внутри себя грубые, властные и при этом мастерски точные прикосновения пальцев.

– Сучка, – нежно шепнул Кинтаро, кладя руки ему на бедра и подтягивая эльфа к себе.

Потом Лиэлле вдруг оказался между раздвинутых колен Итильдина и начал его целовать, щекоча своими шелковистыми кудрями, и сознание эльфа снова отключилось, еще раньше, чем вождь эссанти взял его прямо так, на коленях, а криданский кавалер наклонился и пустил в дело свой умелый рот. Осталось только бесстыдное наслаждение, руки, губы, волосы, бедра, ноги, кожа, гладкая и мокрая от пота, повсюду брызги горячей влаги, твердая плоть внутри, твердая плоть снаружи, и нет никакой возможности вынырнуть из сладкого затмения. Не тогда, когда один твой любовник – утонченный и искусный аристократ, а второй – дикий ненасытный варвар…

И все-таки ни разу Итильдин не сдался Кинтаро без борьбы. Каждый раз, когда вождь грубо, по своему обыкновению, заваливал его на шкуры, властно целовал, тискал между ног, эльф начинал отбиваться. Правда, ни разу ему не удавалось продержаться дольше получаса. Стоило только Кинтаро облапить его и начать ласкать и покусывать в самых чувствительных местах, как эльф совершенно терял силы к сопротивлению, особенно если к варвару присоединялся коварный Лиэлле. Вдвоем они мигом превращали его в распутное существо, с воплями и стонами извивающееся на шкурах. Сопротивляться было абсолютно бесполезно – и все-таки эльф это делал. Последняя уступка его гордости, больше ничего не оставалось. Варвар раздражал его – каждым движением, каждым словом, каждым воспоминанием, которое вызывал в эльфе. Он ненавидел Кинтаро за ту власть, которую вождь эссанти имел над бывшим своим пленником, за все то прошлое и настоящее, что связало их странными узами, которые было невозможно разорвать, но которым эльф не хотел подчиниться.

Но ни разу он не сказал «нет». Ему нравилось драться с Кинтаро. Теперь у эльфа была привилегия посылать его к черту, выпутываться из его настойчивых объятий, награждать ударом или пинком, украшать синяками и ссадинами. Целуясь, они нередко прокусывали друг другу губы до крови, и во время оргазма эльф полосовал спину варвара глубокими царапинами. Глядя потом на эти следы, Итильдин испытывал странное удовлетворение. Это было своего рода реваншем за его былую беспомощность и покорность. Теперь Кинтаро не мог получить его без боя, и варвару никогда не надоедало играть в эту игру. Так же, как и эльфу. А Лиэлле не надоедало наблюдать. Итильдин все время чувствовал, как его возлюбленный смотрит на их возню горящими глазами с почтительного расстояния, выжидая, когда можно будет присоединиться. Когда же Кинтаро и Итильдин, выпустив пар, переключались на Альву и объединяли усилия, то за короткое время доводили его своими ласками до беспамятства. Эльф не уставал удивляться, какой нежный, горячий и чувствительный его Лиэлле.

И если его возлюбленному больше нравился прежний, сдержанный и бесстрастный Итильдин, с тихим голосом и безупречными манерами, это было незаметно.

– У тебя найдется кто-нибудь, кто отвезет письмо в Селхир?

Кинтаро перекатился на спину, чтобы взглянуть на Альву.

– Хочешь послать весточку своей стриженой подружке? Найдется, почему нет.

– А это не опасно? – подал голос Итильдин.

– Возможно, ты удивишься, но энкины и так знают, что рыжий жив и здоров, – довольно ехидно ответил вождь. – И не иначе как твой неудачливый поклонник тоже знает.

– Он не об этом, балда. Вдруг энкины перехватят твоего вестника? Они ведь наверняка следят за Селхиром.

– Не беспокойся, я не дурака пошлю, а настоящего воина. Такого энкинами не испугаешь.

– Ладно, убедил. Только пусть скорее отправляется. Лэй наверняка ему щедро заплатит, и я могу добавить.

– Все-то вы, северяне, о деньгах. Забудь, сладкий, в степи твое золото ничего не стоит.

– Ну да, вы натурой предпочитаете, – съехидничал Альва.

– Видишь ли, по нашему обычаю, вестник – это приятная и почетная обязанность, и посылают того, кто заслужил право отдохнуть, поразвлечься, ты понимаешь, о чем я?

Альва фыркнул:

– Вроде отпуска, да?

– Точно. Так каких мужчин предпочитает твоя леди-полковник?

– О, тут эссанти в пролете. Она любит сладких блондинов, в твоем племени вряд ли такие найдутся.

– Почему нет, – усмехнулся Кинтаро, вставая.

Он вышел из шатра и через четверть часа вернулся с молодым воином, при виде которого Альва просто остолбенел от изумления.

– А еще говорят, эльфы с людьми не скрещиваются, – сказал он, когда снова обрел дар речи.

– Лиэлле, он вовсе не похож на эльфа, это заметно по строению лицевых костей и скелета, – заметил педантичный Итильдин. – Кроме того, такой рост и цвет волос нехарактерен…

Не слушая его, Альва обошел воина кругом, бесцеремонно его разглядывая. Тот усмехнулся и принял более непринужденную позу, но ничего не сказал. Альва перевел глаза на Кинтаро.

– Ты хочешь сказать, что этот парень – эссанти? – спросил он с недоверием.

– Его зовут Рэнхиро. Он здесь родился, он знает оман эссанти. Он истинный воин племени.

– Я рад знакомству, доблестный кавалер Альва Ахайре, – сказал Рэнхиро на всеобщем и слегка поклонился, пряча улыбку.

Альва даже не стал делать вид, что смутился. Он приветливо улыбнулся воину, продолжая беззастенчиво на него пялиться.

Рэнхиро был почти так же высок, как Кинтаро, но поуже в кости, и к тому же еще довольно юн – не больше двадцати, а скорее, лет восемнадцать. Одет он был как кочевник, в кожаные штаны и мокасины, и носил такие же украшения, ожерелье и серьги из черного агата, но от эссанти в нем была только стройная мускулистая фигура, словно вылепленная лучшим столичным скульптором. Зато кожа была не бронзовая, а светлая – вероятно, от природы белая, а теперь тронутая легким загаром цвета топленого молока. И никаких высоких скул и слегка раскосых глаз, как у всех кочевников. Черты его лица были точеными, правильными, губы – нежными и пухлыми, как у девушки, глаза под мохнатыми ресницами напоминали цветом море: не то синие, не то зеленые. В общем, если бы природа чуть-чуть перестаралась, при взгляде на это лицо в голову приходила бы только одна мысль: «Какая куколка!» Но в глазах его и во всей фигуре была спокойная, уверенная сила воина. Такой, не изменившись в лице, выйдет на бой против десятка воинов – и наверняка одержит победу. Картину довершала грива светлых волнистых волос до пояса. Они выгорели на солнце до такой степени, что их можно было назвать белокурыми. Мечта романтической девицы. В столице из-за такой модели передрались бы все художники. А правитель Арислана не пожалел бы золота и драгоценностей, чтобы заполучить его в личную охрану.

Если подумать, то появление такого воина в племени было вполне объяснимо. Может быть, его захватили в плен ребенком вместе с матерью. Или он сын пленного. Или гостя. Если бы Альва тогда, во время своего первого пребывания у эссанти, согласился на женщину, то сейчас на свет уже вполне мог появиться какой-нибудь рыжий малыш.

– Ты знаешь в лицо командира селхирского гарнизона? – спросил Кинтаро.

– Я был в походе и видел леди-полковник.

– Передашь ей письмо кавалера Ахайре лично в руки и скажешь, что прибыл в ее распоряжение. Если распоряжений никаких не будет, можешь пошататься по Селхиру или вернуться сюда, на твое усмотрение. Согласен?

– Это честь для меня – встретиться с прославленной в боях Хазарат, – ответил тот.

– Если отпустит тебя раньше, чем через месяц, то прозвище свое носит зря! – воскликнул Кинтаро, обнимая за плечи молодого воина, и расхохотался.

Рэнхиро взглянул на него с улыбкой, и Альва решил, что в прошлом они наверняка были любовниками – столько тепла и симпатии было в этом взгляде. Ничего удивительного, Кинтаро точно мог хоть все племя перетрахать, при его-то темпераменте. Наверное, здесь сложнее найти того, кто не был его любовником…

Любопытный Альва вскользь спросил об этом у Кинтаро, когда молодой воин ушел. Вождь рассеянно сказал:

– Я с ним спал когда-то. Но Рэн мне вроде младшего брата. Мы еще в аюри сошлись, в учебном лагере для детей, я его от мальчишек отбивал. Он же в детстве хорошенький был, как картинка.

– Да и сейчас, в общем, очень даже ничего, – пробормотал Альва.

Кинтаро фыркнул, потом спросил:

– Как думаешь, понравится твоей подружке?

– Ты что, серьезно? Ты его в подарок, что ли, отправляешь? С приказом залезть к Лэйтис в постель?

– Не переживай так, сладкий. Никто никого не принуждает. Она хоть и баба, но воин отличный, в Диких степях ее знают. С такой переспать – действительно, честь. Эутанги наверняка посылают к ней красивых юношей: есть у них такой обычай, союзникам любовь предлагать.

Альва приподнял брови. Об этом Лэй ему не рассказывала. Должно быть, отсылала такие «подарки» обратно… э-э… нераспакованными. Брюнетов она не жаловала. Среди эутангов вроде бы встречались шатены, но Лэй просто не любила типаж степняка. Пока Альва не встретил Кинтаро, он ее, в общем, понимал.

Неделя прошла как в тумане. Они трое только и делали, что ели, спали и занимались любовью, иногда по целым дням не принимая вертикального положения. Наконец Альва сказал тоном капризной кокетки:

– Мне надоело погрязать здесь в безделье, распутстве и пороке.

– Можно поехать на охоту, – сказал Кинтаро, ехидно улыбаясь. Он заранее знал, какой будет ответ.

– Ну уж нет! – Альва содрогнулся. – Никакой охоты. Я хочу вернуться в лоно цивилизации, где есть горячая вода, мягкая постель и крем для лица. И апельсиновое масло у нас почти кончилось.

– И куда же ты собрался? Тебе нельзя возвращаться в Криду. Второй раз я могу и не успеть к тебе на помощь.

– Ну, на Криде свет клином не сошелся. У меня есть кое-какие знакомства в Арислане, на первое время достаточно.

– Арислан так Арислан, – согласился Кинтаро. – Давно хотел там побывать.

Итильдин посмотрел на Лиэлле и увидел, как в глазах его медленно проступило удивление. Сам же эльф принял решение Кинтаро со смирением. Он знал, что от варвара всего можно ожидать, и смысл его слов: «Моя награда – вы оба» – был глубже, чем казалось на первый взгляд. Кинтаро не собирался так быстро отказываться от своего прекрасного рыжего трофея. Возможно, он не собирался отказываться от него никогда.

– Что-то я не понял, – сказал Лиэлле, сдвигая брови и оттопыривая нижнюю губу. – Ты-то здесь при чем? Ты же не собираешься провожать нас до самого Арислана?

– Я поеду с вами, только и всего.

– Э-э-э… Кинтаро, нам не нужны сопровождающие. По-моему, это совершенно лишнее, – Альва по-прежнему глядел на эссанти удивленно.

– Зря ты так думаешь. Энкины мстительны, и Таргай никогда не забудет нанесенную ему обиду. Наверняка он уже разослал людей на твои поиски. Добра у него все еще до хрена, даже после выкупа твоему королю. Деды его и прадеды столько золота в степи зарыли, что можно отлить надвратную башню Селхира в натуральную величину.

– Слушай, Кинтаро, я сам могу о себе позаботиться. Мы сами, – поправился Лиэлле, взглянув на Итильдина.

Кинтаро протянул руку и взял Альву за подбородок. Жест получился у него очень нежным, без следа обычной агрессивности.

– Я просто хочу поехать с тобой, мой сладкий, – сказал он, глядя кавалеру Ахайре в глаза.

Альва вздохнул и отвел взгляд.

– Опять ты начинаешь… Это бессмысленно, Кинтаро. Я думал, мы уже все обсудили.

– А я думал, ты успел изменить свое мнение.

– Я тебе благодарен и все такое, но… Лучше сейчас все закончить.

– Разве тебе плохо со мной?

– Не в этом дело. Черт! У нас своя жизнь, у тебя своя, и меня это устраивает. Ты – вождь эссанти, а мы – два искателя приключений, изгнанники из родной страны.

Итильдину было невыразимо приятно слышать это «мы», «у нас». Но в то же время он с беспощадной ясностью понимал, что Кинтаро не хочет никуда уходить из их жизни и твердо решил последовать за ними. «Он мог потребовать другую цену, гораздо выше», – напомнил себе Итильдин. Не то чтобы его радовала перспектива делить с ним дальше и постель, и возлюбленного. Но по сравнению с тем, чем угрожал Кинтаро при памятном их разговоре в Трианессе, все остальное казалось не таким страшным.

– Вождь эссанти, ха! – Кинтаро презрительно фыркнул. – Сегодня я, завтра кто-то другой. Они даже не станут устраивать состязание, просто выберут Акиру, и все. Я не собираюсь провести в Диких степях всю жизнь. Когда-то нужно двигаться дальше.

– Нет, – отрезал Лиэлле. – Только не со мной.

– Я не буду требовать ответа прямо сейчас. Подумай.

– Да тут и думать-то… О-о, ч-черт… М-м-м…

Кинтаро поцеловал его в губы, потом проложил дорожку из поцелуев от шеи до плеча.

– Ну, попробуй, скажи это, – промурлыкал он, высовывая язык и сладострастно обводя сосок кавалера Ахайре. – Скажи, что ты готов расстаться со мной навсегда и больше никогда меня не видеть.

– Н-но… я же не… говорил, что хочу уехать… прямо сейчас… – выдохнул Лиэлле, изгибаясь. – Это… нечестный прием… О-о, боже!

– Давай, помоги мне, куколка.

Итильдин послушался, и в последующие несколько часов Лиэлле больше был не способен возражать.

Прошла еще неделя, в течение которой Кинтаро не один раз возвращался к обсуждению щекотливой темы. Альва отмалчивался, отшучивался, затыкал ему рот поцелуями – словом, всеми силами избегал прямого ответа. Итильдин не вмешивался: он наблюдал за выяснением отношений со стороны. Точно так же, как поступил Альва в ту первую ночь в шатре Кинтаро. А что еще оставалось? Они должны были решить это сами, между собой. А он был готов принять любое решение.

Исчерпав все свое красноречие (на которое он, в общем, был не особый мастер), Кинтаро решил зайти с другой стороны. И обратил свои взоры на эльфа.

– Я хочу с тобой поговорить, – сказал он без обиняков.

– Разве нам есть о чем разговаривать? – пожал плечами Итильдин.

Они почти шептали, чтобы не разбудить спящего Альву. Кавалер Ахайре в эти две недели очень много спал – скорее всего, остаточное действие наркотиков, которыми его опаивали в плену.

– О нем хотя бы, – Кинтаро показал на Альву глазами. – Жду тебя у колодца.

И он вышел, не дожидаясь ответа. Итильдин поколебался, потом нехотя натянул штаны и последовал за ним.

Он не любил выходить из шатра. Становище было другим (дважды в год эссанти кочевали с места на место), но что тут могло измениться? Те же кострища, те же шатры, тот же колодец на краю лагеря, обложенный камнями и прикрытый каменным кругом от пыли. Такие были рассеяны по всей степи, вода в них была холодной и сладкой, похожей на ту, что текла в ручьях Грейна Тиаллэ. Многие из этих колодцев были вырыты сотни лет назад, но все еще не пересохли.

И в лагере все было как раньше. Воины эссанти сидели и лежали на расстеленных у костров шкурах, жарили мясо, точили мечи, чинили сбрую, шутили, смеялись, расчесывали друг другу волосы, занимались любовью в своих шатрах с откинутыми пологами. Только одна деталь отличала пейзаж годовой давности от нынешнего. У столба, разукрашенного белой краской, никого не было.

Этот столб притягивал взгляд эльфа, как магнитом. Ноги его словно сами остановились перед ним, когда он обходил лагерь по краю, не желая привлекать внимания варваров.

Итильдин протянул руку и коснулся шероховатой поверхности. Цепи с ошейником больше не было, так же как и грязной циновки, запятнанной следами жестоких развлечений воинов. Краска облезла, железное кольцо, к которому крепилась цепь, покрылось ржавчиной. Он не мог бы сказать, тот же это столб или другой. Раньше он его не разглядывал. Достаточно было ощупать цепь и кольцо, чтобы убедиться в невозможности бегства. А потом – один взгляд рыжего незнакомца, пара слов, его объятия, полные страсти, и вскрыты замки, расклепана цепь, снят ошейник, и теперь он свободен даже среди этих грубых варваров, и ни один из них не коснется его против желания. Даже Кинтаро.

Сзади его окликнули с гортанным степным акцентом. Итильдин повернулся и увидел молодого воина эссанти, который пялился на него с блудливой ухмылкой. Тот опять что-то сказал, вроде бы: «Развлечемся?» – и потянулся руками к эльфу. Он попятился, холодно глядя на воина, повернулся, чтобы уйти, и в этот момент жадная рука погладила его по заду. А в следующий момент Итильдин нанес варвару короткий удар в челюсть. Тот успел увернуться, так что кулак эльфа пришелся по касательной. Улыбка эссанти стала шире, глаза азартно заблестели, он кинулся на эльфа, подставил ему подножку, и оба полетели на землю. Хоть Итильдин не очень был искушен в рукопашном бое, он убедился, что ничуть не уступает эссанти по силе и ловкости. Того, впрочем, явно интересовала не драка, а кое-что другое, и он не упускал случая потискать эльфа и даже попытался его поцеловать. Не обращая внимания на заигрывания, Итильдин вывернул воину руку и отшвырнул его от себя. Со всех сторон раздались одобрительные возгласы – за несколько минут кругом собралась толпа зрителей. Упавший воин не спешил подняться. Наоборот, он развалился на земле, глядя на эльфа все так же блудливо, и бесстыдно развел колени.

Голос Кинтаро раздался прямо над его ухом, и эльф дернулся от неожиданности.

– Хочешь его, куколка? Он не против под тебя лечь.

– Нет, – сказал Итильдин, тяжело дыша, и с усилием отвел глаза от своего противника.

– Пошли, умоешься, а то рыжий испугается.

Только сейчас Итильдин почувствовал, что из уголка его рта на подбородок стекает тонкая струйка крови.

Эльф молча шел вслед за вождем, опустив глаза. Он решительно не понимал, зачем он так опрометчиво ввязался в драку, ведь было очевидно, что воин ничем ему не угрожал. И разве он, бывший раб, подстилка, мог чувствовать себя оскорбленным, если ему предложили заняться сексом? Может быть, этот воин уже спал с ним. Эльф, конечно, помнил всех, кто с ним был, но они просто сливались в памяти – настолько были похожи их лица, запахи, сексуальные привычки.

У колодца Кинтаро отодвинул каменный круг, достал бурдюк с водой и дал эльфу умыться.

– Ну, и зачем ты его ударил?

Итильдин промолчал.

– Ты достаточно силен, чтобы справиться почти с любым из моих воинов. Ты это хотел узнать?

Эльф опять промолчал, делая вид, что его занимает исключительно процесс умывания.

– Спросил бы меня, я бы тебе так сказал. Или ты хотел понять, встает у тебя на любого эссанти или только на меня?

Итильдин вскинул на него глаза и сказал холодно:

– Ты присваиваешь себе право судить о том, чего не понимаешь.

– Я понимаю в этом больше, чем ты, куколка, – сказал Кинтаро, ухмыляясь. – Я знаю людей.

– Я не человек.

– Да брось. Ты устроен вполне как человек, уж я-то знаю. – Вождь подчеркнуто медленно осмотрел эльфа с ног до головы одним их тех взглядов, под которыми Итильдин чувствовал себя голым. – А то, что у тебя в голове, – это придурь твоего народа.

– Только невежественный варвар может называть «придурью» освященные веками традиции, – ледяным тоном отозвался Итильдин.

Он чувствовал, что начинает злиться. В последнее время Кинтаро только и делал, что выбивал у него почву из-под ног, лишал уверенности в себе, разрушая привычную картину мира. Он говорил странные вещи, которые не были правдой в понимании эльфа, но все-таки объясняли те или иные стороны жизни, для которых у Итильдина не было объяснений.

Кинтаро подошел ближе.

– Твои традиции остались в степи, там, где я вышиб тебя из седла и лишил невинности. Тебе до сих пор страшно об этом вспоминать? – добавил он, увидев, как вздрогнул эльф. – А для меня это сладкое воспоминание. Очень сладкое. – Он взял лицо Итильдина в ладони и поцеловал в губы.

– Почему? – спросил эльф неожиданно для себя, вырываясь из его рук. – Разве тебе нравится причинять боль, унижать чужую гордость?

– Я просто хотел тебя. Кто бы на моем месте отказался? Даже благородный кавалер Ахайре не смог.

– Что во мне такого, что люди не могут смотреть на меня иначе, чем с похотью? – вырвалось у эльфа.

Кинтаро вдруг расхохотался, весело, искренне, и Итильдин посмотрел на него с изумлением. Отсмеявшись, вождь вытер слезы с глаз и сказал:

– Ты как ребенок, который не знает жизни и еще не обучился притворству и лицемерию. Привыкай жить среди людей, куколка. Ты сам это выбрал. Давно пора забыть про ваши чертовы традиции и перестать корчить из себя ледышку.

– Почему ты думаешь, что можешь меня поучать? – с досадой спросил Итильдин. – Почему ты думаешь, что можешь судить обо мне?

– Потому что я сам через это прошел. Я не родился в Диких степях, я пришел сюда десять лет назад, отказавшись от своей прошлой жизни, от своей семьи, от страны, которая была мне родной. Как ты, эльф. Я тоже сделал свой выбор.

Итильдин долго молчал, и эссанти тоже ничего не говорил, опираясь о каменную кладку колодца и задумчиво глядя вдаль. Мысли у эльфа разбегались. Было странно разговаривать с Кинтаро без ненависти и оскорблений. Он был мирным, искренним и открытым, как будто больше не нес в себе угрозу. Сейчас его общество даже казалось приятным.

Стремясь прогнать это ощущение, Итильдин сказал холодно, почти грубо:

– Мне не нужна твоя откровенность. Не делай вид, что мы друзья, это не так. Мы собирались поговорить об Альве Ахайре, а не обо мне или о тебе.

– Куколка, наши жизни связаны между собой. Или мы развяжем этот узел, или начнем сплетать их дальше.

Эльф не нашелся, что возразить.

– Об этом я хотел поговорить. Почему рыжий не соглашается? Ты его попросил?

– Нет, – честно ответил Итильдин.

– Но он спрашивал тебя?

– Нет. Он и так знает, что я могу ответить.

– И что же?

– Что я сделаю так, как он хочет.

– Проблема в том, что рыжий сам не знает, чего хочет, верно?

– Возможно.

– А чего хочешь ты?

– Мне все равно.

– Ты говорил, что ненавидишь меня.

– Можно ли ненавидеть ураган или лесной пожар? – Итильдин пожал плечами. – Кроме того, я знал, что отдаю себя в твои руки, когда пришел просить помощи. Я дал слово.

– Я не спрашиваю, что ты должен делать. Я спрашиваю, чего ты хочешь. Каков твой интерес в этом деле, эльф?

Итильдин поколебался и нехотя сказал:

– Мне легче терпеть твое общество, чем кавалеру Ахайре его лишиться. Ты даешь ему то, что не могу дать я. И если энкины действительно будут нас преследовать, нам пригодится твой воинский опыт.

– Достаточно честно. – Кинтаро смотрел на него в упор своими черными блестящими глазами. – Тогда почему он мне отказывает?

Мимолетно Итильдин поразился перемене, произошедшей с вождем эссанти. Это был не тот самоуверенный и насмешливый варвар, которого он привык видеть. Как будто бы он вдруг предстал перед эльфом безоружным. Теперь Итильдин понимал истинную природу его чувств к Лиэлле. Без сомнения, это была любовь. Итильдин мог считать его своим врагом, но жизнь возлюбленного доверил бы ему без колебаний. Эльф подумал, что Кинтаро, возможно, сам не понимает, что влечет его к Альве, и по губам его скользнула улыбка.

Кинтаро посмотрел на него с подозрением и нахмурился.

– Ответь мне, куколка. Ты знаешь рыжего лучше, чем я. Если он не может сам решить, мы решим это между собой. Ответь мне, чтобы мы наконец сдвинулись с места. Почему?

– Может быть, потому, что ты варвар из Диких степей, убийца и насильник? – ответил ему Итильдин не без злорадства.

Кинтаро усмехнулся.

– Нет, не потому. Между прочим, я убил меньше Древних, чем ты – воинов эссанти. И силой я за всю жизнь одного тебя взял, хочешь верь, хочешь нет.

Эльф вздохнул. Вот опять Кинтаро переворачивал все с ног на голову. Итильдин хотел бы не верить ему, но способности Древних мешали. Он прекрасно знал, что эссанти не лжет.

– Он боится твоей власти над ним, – сказал наконец Итильдин.

– Но он тоже имеет надо мной власть, – сказал вождь с некоторым усилием и отвернулся.

– Так скажи ему об этом. Скажи, что ты его любишь.

Эссанти долго молчал, потом проговорил отрывисто:

– Я не бросаюсь такими словами.

– Ты хочешь только брать и ничего не давать взамен.

– А лучше, как ты, не брать ничего, только отдавать?

– Ты просто боишься признаваться в любви, – ответил ему эльф с мстительным наслаждением, отыгрываясь за начало разговора, когда он был вынужден слушать поучения варвара. – Это слабость.

– На себя посмотри, – насмешливо парировал Кинтаро. – Каждый раз отбиваешься от меня, потому что тебе приличия не позволяют сказать грязному варвару «да».

Эльф вдохнул и выдохнул через расширившиеся ноздри, смерил вождя эссанти гневным взглядом, но не смог ничего сказать. Кипя от злости, он повернулся и зашагал обратно к шатру. Кинтаро был невыносим. Разговор с ним не подчинялся никакой логике, и он умел выводить эльфа из себя одним взглядом, одним словом, одним своим глумливым тоном.

«Почему он? Почему именно он?»

Насколько было бы проще, если третьим стал кто-то другой, кто вызывал у эльфа уважение и восхищение. Хотя бы Лэйтис Лизандер. Да кто угодно, только не этот беспринципный распущенный варвар, пробуждающий в окружающих самые низменные инстинкты.

И в то же время Итильдин знал, что это не мог быть никто другой.

– Я еду с вами, – заявил Кинтаро откровенно нагло.

Кто бы поверил, что варвар добьется своего таким образом?

– Черта с два! – запальчиво крикнул Альва. – То, что я с тобой трахаюсь, не значит, что я буду делать это всю жизнь! Мы уезжаем одни, и только попробуй нас удержать!

– Давай, сознайся, Альва, что ты меня боишься, – поддразнил его вождь эссанти, улыбаясь, но глаза его оставались серьезны.

– Я не боюсь, – ответил кавалер Ахайре упрямо, но глаза все-таки отвел.

– Ты же знаешь, я никогда не причиню тебе вреда.

– Не рассказывай сказки. Такие, как ты, всегда приходят и берут, что им нужно, никого не спрашивая.

– Я делаю только то, что ты хочешь.

– Угу, а еще такие, как ты, думают, что лучше меня знают, чего я хочу. И не слушают, когда я говорю «нет».

Что-то похожее на боль промелькнуло в глазах Кинтаро, когда он сказал с непривычной мягкостью:

– Альва, я никогда не стану тебя принуждать.

– Почему ты просто не оставишь меня в покое? – воскликнул молодой кавалер.

– Потому что это судьба, Альва Ахайре. С этим ничего нельзя сделать. Мы предназначены друг другу.

– Ты просто не хочешь терять свою игрушку, – сквозь зубы выговорил Альва и отвернулся.

– Я расскажу тебе одну легенду, мой сладкий, – сказал Кинтаро. Он лег на спину, заложив руки за голову и глядя в низкий свод шатра. – Я вычитал ее в одном старинном романе, когда учился в монастыре. Раз в триста лет затмение солнца сводит вместе трех человек, сплетает их жизни воедино. Отныне они связаны неразрывными узами до самой смерти. Эти трое могут быть кем угодно, и чувства их могут быть друг к другу любыми, но они – как лук, тетива и стрела, только вместе становятся одним целым. Как ночь, луна и солнце, которые сливаются в одно на время затмения. Для такого союза есть слово на Древнем языке… – Кинтаро щелкнул пальцами.

– Эклипсис, – подсказал Итильдин. – Это не на Древнем языке, а на одном из ваших, очень старом.

– Бог ты мой, ну и чушь! – сказал Альва с нескрываемой насмешкой. – Это же миф, легенда! Между прочим, здесь нестыковочка, если уж на то пошло. Затмение состоит из четырех компонентов: луна, солнце, день, ночь. Автор твоего дурацкого романа просто решил подогнать свой миф под число «три», так ему показалось красивее.

– А неважно, правда это или нет. Важно то, что я в это верю, – отозвался Кинтаро. – Я хочу и дальше жить с вами в одной палатке, трахать вас обоих и драться вместе с вами, если потребуется.

– Это что, признание в любви в обычаях Д-диких степей? – Альва криво улыбнулся. Легкое заикание выдавало его нервозность; впрочем, эльф мог чувствовать ее и так.

– Понимай как хочешь, – отрезал эссанти. – Я еще никого никогда не просил остаться со мной, и вот теперь я прошу тебя, Альва. Решай сам. Сейчас.

Итильдин почти видел, как в душе его возлюбленного борются два противоречивых стремления, как он всеми силами хочет оттянуть принятие решения.

– Я, между прочим, не единственный, кого это касается, – сказал он, глядя на эльфа.

– Нас тут трое, сладкий, и мы вдвоем уже договорились. Скажи ему, Итильдин.

Было странно слышать свое имя из уст варвара. Прежде он никогда его не произносил. Эльф помедлил и выговорил:

– Я соглашусь с любым твоим решением, Альва. Однако, как эльф, я чувствую, что твои страхи и предрассудки мешают тебе внимать голосу разума и сердца.

– А что говорит твой разум и сердце, Динэ? – спросил Альва, обнимая его и глядя прямо в глаза.

Кинтаро приподнялся на локте, внимательно за ними наблюдая.

– Лиэлле, ты же знаешь, мне никто не нужен, кроме тебя. Но я не могу сделать тебя счастливым. И не могу один уберечь тебя от опасности. Есть основания надеяться, что у нас двоих получится лучше.

– Ты зануда, – прокомментировал Кинтаро. – Почему бы просто не сказать, что тебе тоже нравится со мной трахаться?

Итильдин покраснел и отвернулся, со стыдом понимая, что Лиэлле не мог не заметить, как по его телу пробежала дрожь от грубых слов варвара.

– Я не буду отрицать, что ты… что ты вызываешь у меня определенные… реакции, – выдавил он, низко опуская голову.

– Что мне в тебе нравится, куколка, – ты совершенно не умеешь врать, – сказал вождь эссанти с ухмылкой.

– Почему ты называешь его куколкой? – с внезапным интересом спросил Альва.

– Потому что это он и есть. Маленькая беленькая эльфийская куколка. У моей младшей сестры была такая.

– Неужели у детей эссанти есть другие игрушки, кроме щитов и мечей?

– Почем я знаю? Я вырос в обычной семье, с родителями, с братьями и сестрами. Длинного меча до четырнадцати лет в руках не держал.

Альва слегка приподнял брови. Известие это стало для него новостью. Но Кинтаро не собирался развивать тему дальше.

– Хочешь узнать, почему я называю тебя «сладкий»? – сказал он и придвинулся ближе.

– И почему же? – не удержался Альва.

– Потому что ты сладкий. – Эссанти притянул его к себе и провел языком по его губам. – Тесный, горячий и сладкий. Мне еще ни с кем не было так хорошо, как…

Кинтаро опрокинул Альву в объятия Итильдина, продолжая его целовать, и положил руки на бедра эльфа.

– …Как с вами обоими, – закончил он неожиданно.

Итильдин склонил голову и припал губами к плечу Лиэлле, отводя пряди шелковистых волос, пока Кинтаро покрывал быстрыми короткими поцелуями грудь и живот молодого кавалера.

– У нас тут, кажется, был серьезный разговор, – запротестовал Альва, делая слабую попытку вырваться.

– К черту разговор, – хрипло сказал Кинтаро и толкнул его обратно. – Завтра ответишь.

Альва зашипел и выгнулся, когда губы Кинтаро коснулись внутренней стороны его бедер. Он взял руку вождя и положил на свой член.

– Почему ты никогда не хочешь быть снизу? – спросил быстро кавалер, облизывая губы. – Тоже какие-то страхи и предрассудки?

– Слишком часто приходилось раньше. И без особого удовольствия, – ответил вождь, ничуть не смущаясь и не прерывая своего занятия.

– Что, попы в монастыре домогались хорошенького мальчишку?

– Нет, они обращались со мной хорошо, я сам сбежал, когда потянуло на приключения. Решил вернуться к своему народу, научиться драться, стать настоящим воином. Надо объяснять, чем расплачивается ученик воина за науку?

– А если я попрошу? Я никогда не просил. Разве ты не хочешь узнать, каков я на вкус?

Кинтаро усмехнулся и без лишних слов взял его в рот. Похоже, вождь эссанти хорошо умел не только целоваться, потому что Лиэлле принялся так стонать и метаться, что его приходилось держать за бедра. Итильдин чуть сам не застонал от возбуждения, и у него немедленно началась эрекция. С громким вскриком его возлюбленный кончил. Кинтаро сел на пятки и сообщил, облизываясь, как кошка:

– Я так и думал – сладкий. Можно было не проверять.

С удовлетворенным стоном Альва потянулся и вдруг спросил, дразняще блестя в полутьме глазами:

– А как насчет всего остального?

– Зачем тебе, рыженький? Ты же любишь ложиться под мужика, разве нет?

– Я думаю, тут есть кое-кто еще, кто не против.

Ухмыльнувшись, Кинтаро смерил взглядом Итильдина. Эльф покраснел и отвел глаза: теперь оба любовника могли видеть, как он возбужден, а ведь к нему еще никто даже не прикоснулся!

– Когда я завалю его на спину, он мигом забудет, против он или не против. Иди сюда, куколка, я тебя отмассажирую по самые… – Он сделал движение к эльфу.

Итильдин напрягся, готовясь к сопротивлению, но Кинтаро не успел до него дотянуться. Лиэлле, по-змеиному быстрый, скользнул за спину Кинтаро – о да, оба его любовника иногда забывали, каким быстрым он может быть! – и схватил его за локти. Кинтаро повел плечами – Альва держал его крепко.

– Сладкий мой, ты хочешь побороться? – сказал эссанти насмешливо.

– Я не шучу, Кинтаро, – голос Альвы и правда был серьезен. – Мы не слуги и не рабы тебе, чтобы только раздвигать ноги.

Вождь слегка нахмурился и сказал нехотя:

– Я не любитель быть снизу.

– Может, тебе просто не попадалось хорошего партнера? – Ладони Альвы ласкающими движениями заскользили по плечам Кинтаро, его дыхание щекотало шею степняка. Чарующему голосу кавалера Ахайре невозможно сопротивляться, Итильдин знал это по себе. Теперь глаза его были прикованы к лицу эссанти, на котором отражалась борьба противоречивых желаний. Под смуглой, блестящей от пота кожей играли мускулы – напрягались и расслаблялись, варвар сдерживал свою силу, подавлял рефлексы. Лиэлле укротил его одним лишь звуком своего голоса, прикосновением нежных сильных рук. Это было похоже на магию… это завораживало.

– Ты говорил, что мы оба твоя награда… – нашептывал Лиэлле, лаская губами шею любовника за ухом, поглаживая его бедра. – Ты получишь свою награду сполна… все, что мы можем дать… неужели тебе не хочется попробовать? Один только раз… подчиниться… позволить кому-то вести… дать власть…

– Власть не дают, ее берут, – хрипло выдохнул Кинтаро, наклоняя голову. Его небрежно заплетенные косы упали на грудь. – Попробуй меня взять.

Он был почти красив в этот момент – покорный и грозный одновременно, как бурное озеро, скованное льдом, как взнузданная дикая кобылица, как дикий зверь, пойманный в капкан. Он притягивал эльфа, словно магнитом. Коснуться, почувствовать под пальцами эту сдержанную силу, укрощенную стихию… ощутить власть…

Итильдин придвинулся ближе, и варвар поднял ресницы и посмотрел на него в упор. С вызовом, без сомнения. Ухмыльнулся криво, и в лице его ясно читалось: «Решишься ли, куколка? Хватит ли духу?» Язык его пробежал по влажным полуоткрытым губам, откровенно приглашая к поцелую, словно он дразнил эльфа, уверенный, что тот все равно не посмеет ничего предпринять.

И ради одного удивления, промелькнувшего в черных глазах, когда эльф захватил его рот своим, стоило это сделать. Против обыкновения, губы Кинтаро были податливыми и послушно раскрывались ему навстречу. Он словно попался врасплох и, забыв свою роль, просто наслаждался поцелуем. Потом Кинтаро напрягся, пытаясь перехватить контроль, освободить руки, но сделать ничего не успел. Альва опрокинул его навзничь, а Итильдин прижал к полу, продолжая целовать. Он чувствовал Кинтаро всей кожей, его сильное тело под собой, и воспоминания вскипали в нем, накладываясь на реальные ощущения – воспоминания о том, как это сильное тело вжимало эльфа в степную пыль… и память о боли, унижении, страхе вдруг переплавилась в желание. Итильдин не мог лгать самому себе – в этот момент он хотел Кинтаро, хотел страстно, до темноты в глазах. И когда варвар глубоко вздохнул и выгнулся под ним, эльф шепнул в ухо, в пряди черных волос, выбившиеся из кос:

– Кричи!

Кинтаро кусал губы, но не мог удержать громких вздохов в ответ на каждое движение Итильдина – плавное и невыносимо медленное. Эльф упивался своей властью над ним – властью доставлять наслаждение. В эти мгновения, отделявшие их обоих от оргазма, он обладал вождем эссанти, и может быть, еще более полно, чем тот когда-то обладал своим пленником.

– Быстрее… черт… – прорычал варвар, стискивая его коленями, и сорвался на стон. Глаза его закатились. – Твою мать… Ит… иль… дин…

И все-таки он закричал, и эльф поймал этот крик губами, выпил его, как пьянящее вино, разделяя свое наслаждение с варваром.

– Теперь мы квиты, эльф, – прошептал тот, отдышавшись.

Итильдин решил, что ответа не требуется. Да он и не знал, что на это ответить.

– А для меня что-нибудь осталось? – спросил Лиэлле, протягивая к ним свои шаловливые ручонки.

Не сговариваясь, Итильдин и Кинтаро прыгнули на него и повалили на пол, осыпая поцелуями.

За ночь они кончили примерно раз по двадцать пять каждый, если судить по интенсивности ощущений, в очередной забрызгали спермой шкуры в шатре, разлили остатки апельсинового масла, добавили друг другу хорошеньких аккуратных царапин, перевернули две плошки с горящим жиром и чуть не устроили пожар, после чего заснули совершенно обессиленные.

Утром, зевая и продирая глаза, Альва сказал:

– Эээ, Кинтаро… почему ты не спрашиваешь, что я решил?

– По-моему, это и так ясно, – с усмешкой ответил вождь эссанти. – Но я все-таки задам тебе вопрос, северянин. Одно слово. Да или нет?

Под напором Кинтаро никто не мог устоять. Он был как разбушевавшаяся стихия, как непреодолимый рок. Он делал все не так, как надо, и все равно никто не мог ему отказать. Он не сказал Альве ни слова о любви, и Альва все равно согласился.

Глава 5

– Как красиво, – благоговейно произнес Итильдин.

Он лежал в траве рядом с Лиэлле, заложив руки за голову, и смотрел в безлунное ночное небо, усыпанное звездами. Степная земля, впитавшая летнее солнце, грела спину и покалывала ее травинками, ночной ветерок приятно освежал кожу. А над ним расстилалась бархатная чернота ночи с россыпью бесчисленных разноцветных блесток. Они мерцали, как светлячки или магические «лепестки огня» в хрустале. Казалось, он парит над бездонным омутом, в котором отражаются огоньки эльфийских фонарей. Можно было представить, что он снова в Грейна Тиаллэ, под сплетенными кронами деревьев, за которыми не видно звезд, смотрит в глубину темных вод Сиалламэйн Илар, озера, на берегу которого начинались торжественные праздничные церемонии. Можно было… Но зачем? Это бессмысленно. Он все равно ни на мгновение бы не забыл, где он сейчас на самом деле. В Дикой степи, под бескрайним, безлунным, бездонным небом, на пути в неизвестность. Рядом со своим возлюбленным, утомленный бесстыдными жадными ласками. Поодаль от костров эссанти, откуда доносился шум голосов, смех, вскрики, потрескивание сухого дерева, пожираемого огнем, шипение жира, падающего на раскаленные угли.

Они были одни. Ненасытный жеребец эссанти, вдоволь поваляв их по степной траве, отправился прощаться со своими друзьями. Ритуал этот повторялся каждую ночь, с тех пор как они покинули становище и двинулись к границе таинственного, незнакомого Арислана, страны, которую не видел еще ни один эльф. А если и видел, то никогда не рассказал об этом своим сородичам.

Они были одни, но Кинтаро все равно незримо присутствовал здесь. Голоса его, вопреки обыкновению, не было слышно, но поодаль валялась его одежда и меч, в ушах Лиэлле покачивались его агатовые серьги, которые кавалер примерил и забыл снять. И запах его, приставший к обнаженной коже. Итильдину он уже не казался неприятным, скорее воз… э-э-э, пробуждающим настороженность.

Всю дорогу от становища бывший вождь эссанти не докучал им своим вниманием. Будто давал Итильдину время привыкнуть к своей персоне, до того как им придется постоянно пребывать в обществе друг друга, деля кров и еду, а не только постель и чувства к рыжему зеленоглазому Лиэлле.

Эти чувства варвар упорно не желал признавать, хотя неоднократно высказывал, пусть и в сильно завуалированной форме. Например, когда Альва начал допытываться, чего все-таки ради Кинтаро, вождю одного из трех самых многочисленных племен Дикой степи, пришла в голову фантазия бросить свое племя и отправиться на поиски приключений. Разумеется, он хотел услышать что-нибудь для себя лестное, напрашивался на комплимент. Но он не учел, что имеет дело не с придворным льстецом, а с простым и грубым варваром. Кинтаро заявил:

– Да я давно уж собирался свалить из племени. Драться научился, всего, чего можно, достиг, всех симпатичных парней перетрахал. Чего еще там ловить? Вот и решил, что пора двигать. Посмотрю мир, попытаю счастья. Глядишь, представится случай, завоюю королевский трон своим мечом, как Конна Разрушитель. Ты будешь моей королевой, а эльфа сделаем первым министром.

– Значит, я буду согревать твою постель, а Итильдин – решать дела государственной важности? – обиженно сказал Альва.

– Согревать мою постель будете оба. А первым министром он будет потому, что провидец и все такое.

И Кинтаро поцеловал Альву, чем прервал его дальнейшие расспросы. Так и не сказав ему, какой он красивый и сексуальный, чего избалованный поклонниками Альва так настойчиво добивался. Итильдин сомневался, что степняк ему хоть когда-нибудь это говорил.

– Говорят, что новолуние – благоприятное время для начала путешествия, – задумчиво произнес Лиэлле. – Кинтаро сказал, что сегодня днем мы выехали за пределы земель эссанти. А мне в безлунные ночи как-то не по себе.

Итильдин повернулся и обнял его. Возлюбленный эльфа продолжал, прижимаясь щекой к его плечу:

– Без луны небо кажется пустым. Моя кормилица рассказывала, что это ночной глаз бога, которым он смотрит на нас. Если луны нет, значит, глаз закрыт.

– Я родился в таком густом лесу, что мне приходилось взбираться на дерево, чтобы увидеть луну. Я мог смотреть на нее часами, – тихо сказал Итильдин. Воспоминания о Грейна Тиаллэ все еще колыхались в его сознании, как поверхность пруда, когда в него бросишь камешек.

– Если ты сейчас признаешься, что ты бог лунного света или что-то в этом роде, я нисколько не удивлюсь, – Лиэлле улыбнулся, и эльф улыбнулся тоже.

– Меня выносила женщина, так же как и тебя, эрве.

– Иногда я в этом сомневаюсь. Ты слишком красив для создания из плоти и крови.

Легкие пальцы молодого кавалера пробежали по щеке Итильдина. Эльф накрыл их ладонью, поднес к губам и поцеловал.

– В нашем положении это не к лучшему, Лиэлле, – рассудительно заметил он. – Я привлекаю ненужное внимание.

– Я уже думал об этом, – беспечно отозвался молодой кавалер. – Переоденемся в девушек, и вся недолга.

Итильдин широко распахнул глаза и совершенно онемел. Не замечая, Лиэлле продолжал:

– Я буду двоюродной сестрой кавалера Ахайре, благородной леди Альдис Аланис, ты будешь моей подругой, недавно овдовевшей и по сему случаю пребывающей в глубокой печали, по имени, ну, к примеру, Ци-линь Ци-джанг. Типа горянкой. Хи-хи, надеюсь, бессмертное, прости господи, творчество графа Исмены в Арислане неизвестно. Им повезло больше, чем нам…

Тут кавалер Ахайре, не дождавшись реакции своего эльфа, приподнялся на локте.

– Что с тобой? – с беспокойством спросил он. – Ты будто привидение увидел.

– Я не могу этого сделать, Лиэлле! – выдохнул Итильдин почти с мистическим ужасом. – Это страшный грех!

Кавалер Ахайре озадаченно смотрел на него.

– Ложь и притворство чужды природе аланна, – торопливо пояснил Итильдин. – Мы не меняем своего обличья, дабы ввести в заблуждение. А выдавать себя за существо другой расы, другого пола… – не договорив, он содрогнулся.

Растерянный Альва долго молчал. Его продуманный план рушился на глазах. Итильдину больно было видеть упрек в его взгляде. Но ведь должен быть другой выход! Он может, например, закрывать лицо… или сидеть безвылазно дома. Без него кавалера Ахайре никто не опознает – мало ли красивых рыжих северян в этом мире!

– Я не подозревал, что у вас табу на переодевания, – сказал наконец Лиэлле, задумчиво сдвигая брови. – Неужели вы даже не краситесь?

– Конечно нет. Это неуважение к тому, чем тебя наделила природа. Гордость не позволит аланну украшать свою внешность!

– Но вы же носите одежду из дорогих тканей, драгоценности, серебро и золото.

– Так мы показываем мастерство нашего народа, красоту вещей, которые нас окружают.

– Динэ, когда война шла в Великом лесу, эльфы одевались в зеленое и раскрашивали лицо, чтобы их нельзя было заметить в лесной чаще. Я знаю это доподлинно.

Теперь замолчал Итильдин. Он знал, что должен возразить Альве, разубедить его, но никак не мог подобрать слов.

– Тебе трудно понять меня. Я просто знаю… это другое, они воины… и может быть, они вовсе не пользовались краской, в сражении ведь невозможно сохранить лицо и руки чистыми…

– В тебе говорят предрассудки, любовь моя. Грязь или пыль ничем не отличается от краски, если она помогает маскироваться.

– Одно дело сражение, война, и другое – мирное время.

– А кто сказал, что мы не на войне? Кинтаро проболтался, что к тебе тоже подсылали наемных убийц. И в Арислане нас не труднее выследить, чем в Криде. Северяне там всегда привлекают внимание.

– Я не могу, Лиэлле! – в отчаянии воскликнул Итильдин. – Если бы я мог хотя бы посоветоваться с предками, со старшими…

– Ах, вот в чем дело… – протянул кавалер Ахайре. – Не можешь сам принять решение? После того, как нарушил столько правил твоего народа, ни с кем не советуясь?

Итильдин закрыл лицо руками. Альва был прав. Он и так изгой, покрывший себя позором, что для него еще один грех!

Из глаз его покатились слезы. Альва обнял его и прижал к себе.

– Мы еще вернемся к этому разговору, солнце. Что-нибудь придумаем. Я не стану тебя принуждать.

Ширван Одноглазый, хозяин таверны «Ахмани аль-Рияд», что в переводе с фарис означало «Благословенный сад», наливал вино из бочонка, когда на стойку облокотился здоровенный варвар.

– Эй, хозяин, говорить нормальный язык? – громогласно изрек он на ломаном всеобщем.

Ширван чуть не счел себя оскорбленным. Это же был приграничный Исфахан, полный купцов со всего света. Каждый уважающий себя хозяин таверны говорил на всеобщем. Как можно из-за незнания языка терять посетителей? А если узкоглазый варвар думает, что при виде его все онемеют от удивления, то он глубоко заблуждается. Эка невидаль! Исфаханские купцы нередко нанимают их для охраны караванов, а кое-кто держит в качестве телохранителей. Тьфу, нечестивцы! Кто же не знает, каким мерзостям предаются варвары у себя в степи! Не иначе, у этого в хозяевах какой-нибудь смазливый купчишка из Марранги, виляющий задом, как женщина…

Все эти мысли, мгновенно промелькнувшие в голове Ширвана, никак не отразились на его лице. Он широко улыбнулся и сказал на безукоризненном всеобщем:

– Добро пожаловать в славный торговый город Исфахан, господин! Чего изволите?

Эти варвары прямо в детский восторг приходят, когда говоришь им «господин». Небось, пока в степи коням хвосты крутил, никто так не называл…

Варвар задрал нос и важно сказал:

– Моя сопровождать две знатные северянки. Они хотеть самый большой комната, самый большой зеркало, самый большой бадья для купания и самый горячий вода! И смотри, чтобы туда можно было пройти с черный ход, потому что… – тут варвар подмигнул и понизил голос, – эти глупые бабы в пути стать грязный и хныкать: «Ах, мы не можем появиться перед людьми в таком виде!»

Слова «знатные северянки» произвели на хозяина поистине магическое действие. Он пулей вылетел из-за стойки и беспрерывно кланяясь, повел варвара на второй этаж, показывать «самый большой комната».

– Сгодится, – небрежно кивнул тот и высыпал хозяину в руку несколько криданских серебряных монет. – Твоя приказать принести бадья для купания. Прислать купцы со всякий женский барахло и побрякушки. И еще зажарить нам самый жирный барашек и подать огненный вода!

На обоих этажах таверны «Благословенный сад» закипела жизнь, несмотря на полуденный зной и отсутствие посетителей. Мелькали туда-сюда слуги, поварята и мальчишки для поручений. Служанки тащили в комнату ведра с горячей водой, повара хлопотали над ягненком в шафранном соусе, купцы распаковывали тюки с дорогими тканями, открывали ларцы с украшениями. Ширван, блаженно прижмурив свой единственный глаз, с наслаждением прислушивался к этой суете. Мало того, что северянки заняли лучшую комнату и щедро заплатили. Они еще собираются прожить здесь несколько дней, осмотреть город, и кто, как не Ширван, подскажет им лучшие чайханы и лавки! А за то владельцы отстегнут ему небольшой процентик. Без сомнения, слух о заезжих иностранках скоро пронесется по округе, и местные жители валом повалят, надеясь увидеть хоть одним глазком бесстыдно оголенные по северному обычаю женские плечи, а если повезет, и кое-что поинтереснее…

В разгар хлопот в таверну через черный ход проскользнули две фигуры, с ног до головы закутанные в плащи. Женщины были высокими, как и положено северянкам, всего на голову ниже своего сопровождающего. Ширван никакой особой грязи на их дорожной одежде не заметил, но кто их поймет, этих женщин! Его собственные жены все время хнычут, что им нечего надеть, хотя все шкафы забиты шальварами, кофточками да шарфиками! Приложив ухо к двери, Ширван услышал совершенно обычные для женщин вскрики, визги, смех и плеск воды. «Ой, смотри, какая прелесть, настоящая бирюза!» – донеслось до него. Женщины в любой стране одинаковы, философски подумал он и занялся более насущными делами.

Высунув от усердия язык, Альва провел тонкой кисточкой по верхнему веку, оставляя серебристую линию, потом повторил ту же операцию с правым глазом. И откинулся в кресле, инспектируя в зеркале плоды своих трудов.

– Ха, не зря я переиграл столько женских ролей в театре Академии! – хвастливо воскликнул он. – Сейчас я такую девочку нарисую, что у самого на нее встанет!

Кавалер уже был облачен в шелковое платье до пят с атласными вставками, нежного бирюзового оттенка, с широченным подолом, призванным скрыть определенные особенности анатомии. Цвет платья необычайно шел к его рыжим волосам и зеленым глазам, но само оно, на взгляд Итильдина, выглядело на кавалере весьма странно.

– Прекрати пялиться, у меня рука дрожит! – Альва капризно надул губы, совсем как придворная кокетка, и эльф виновато отвел глаза.

Но выяснилось, что Лиэлле адресовался вовсе не к нему.

– Ну, что ты лыбишься? – продолжал он, поворачиваясь к Кинтаро, развалившемуся на кровати. – Сам попробуй подводить глаза, когда тебе смотрят под руку.

– Ты сидишь ко мне спиной, сладкий.

– Ага, и вижу в зеркале, как ты меня глазами раздеваешь и трахаешь.

Кинтаро заржал так, что Альва чуть не выронил кисточку.

– Как можно работать в такой нервной обстановке? – Он указал кисточкой, словно обвиняющим перстом, в сторону степняка. – Иди прогуляйся, разведай окрестности, мы тебя позовем, когда закончим.

– Вот прямо так сразу? – невозмутимо отозвался Кинтаро. – Я, между прочим, с утра не трахался. Может, ты мне отсосешь по-быстрому, пока губы не накрасил?

– Грубый мужлан! – Альва захохотал и кинул в него тем, что попалось под руку. Под руку попалась пудреница, и Кинтаро лениво вынул ее из воздуха в дюйме от своей головы. Потом встал и потянулся.

– Белая госпожа приказать – моя сделать, – сказал он скорбно, но уголки его губ подрагивали от сдерживаемого смеха. – И раз никто здесь не давать себя любить, моя пойти любить седло барашка.

– Кинтаро, нельзя же так смешить, у меня сейчас тушь потечет! – прорыдал Лиэлле, закрываясь платочком. – Где ты научился так коверкать всеобщий?

– У своих же воинов, – ухмыльнулся Кинтаро. – Они-то в монастырях не обучались, примерно так и говорят. Не буду же я в Арислане изъясняться языком классических романов.

И он вышел, а Лиэлле вернулся к прерванному занятию. Итильдин сел у его ног и робко поинтересовался:

– А почему ты не оденешь что-нибудь более… нейтральное? Примерно то, что носят в Трианессе?

– О, сейчас я тебе прочту лекцию по теории современного криданского костюма. Ты, наверное, обращал внимание, что в Криде у мужчин и женщин не особо много различий в одежде. Если кто к тебе спиной стоит, особенно в длинном приталенном камзоле, то пол ни за что не угадаешь. Разве что по росту или по ширине плеч. Ну, а если лицом – тогда проще, если грудь имеется. Я сам однажды пари проиграл: девочка была плоскогрудой и страшненькой, а я ее принял за хорошенького мальчика! Даже длина волос не показатель. Лэйтис ты сам видел, и офицерш из ее гарнизона, и в столице, чувствую, скоро войдут в моду короткие стрижки. Но у женщин есть одна привилегия – платья. Вот такие, старинные, по моде времен короля Тизанну, основателя нынешней династии. Подчеркивают женственность, знаешь ли. Дамы приберегают их на балы, праздники, вечеринки… Ах, знаешь, как романтично – забираться под все эти юбки где-нибудь в темном уголке! – Лиэлле мечтательно прикрыл глаза. – Наши аристократки считают своим долгом одеваться за границей только так, особенно в пуританском Арислане. Одна дама из Трианесса произвела фурор, явившись с полуголой грудью на прием к халиду. Так что мне придется держать марку развратной северянки, – Альва подмигнул Итильдину и начал выщипывать брови.

– Зачем тогда столько косметики? – Эльф кивнул на изобилие баночек-скляночек на столике перед зеркалом. – Кавалеры в Криде тоже красятся, я видел, но не становятся от этого женственней.

– Динэ, я не крашусь, я гримируюсь. Навыки бурной юности в действии. Чтобы выглядеть как женщина, мало одеться в платье и размалевать лицо. Это тонкое искусство – чуть подправить разрез глаз, линию бровей, подрисовать губы, скулы, нижнюю челюсть… Когда я закончу, ты меня просто не узнаешь.

Итильдин прижался щекой к его колену и закрыл глаза. Как хорошо – касаться Лиэлле, слушать его мелодичный голос, от которого тепло разливается по всему телу.

– Я женское платье надевал только на сцену, просто так – никогда. А вот Озра, например, обожает переодеваться. В роли девушки он чудо как хорош. Ладно бы мужчин снимал – когда до постели дойдет, мало кто ему откажет, даже фарри замшелый. Да и разница-то невелика, верно? Но Оз, распутник, в таком виде дам соблазнял, представляешь? Тащит его, значит, какая-нибудь леди-офицер «в нумера», с намерением отыметь по полной программе, а под подолом у милой девушки такое! – хихикнул Альва. – Впрочем, дамы ему тоже не отказывали, если не врет. Кстати, они с Вейстле неслабо на тебя заглядывались… – небрежно заметил он.

Итильдин удивленно заморгал. Сей момент он как-то проглядел.

– Я им сказал, что на мое совращение у них ушло три месяца, а на твое уйдет не меньше трех лет.

– Думаю, что ты не совсем прав, Лиэлле, – с самым серьезным видом произнес эльф. – Озра и Вейстле очень симпатичные кавалеры, так что управились бы за два с половиной… – он выждал паузу и закончил, все-таки фыркнув: – …века!

Альва закусил губу и сделал страшные глаза.

– Будешь меня смешить – тоже пойдешь любить седло барашка, пока тебя будет любить Кинтаро! Лучше подай-ка мне вон те голубые бусы. Там, кажется, еще были браслетики в пару.

Как заправская горничная, Итильдин застегнул на Альве широкое ожерелье из переливающихся камней, помог надеть браслеты и серьги.

– Отвернись на минутку.

Обостренный эльфийский слух уловил звон браслетов, шорох расчески по кудрям, шелест шелка, звук открываемых флакончиков.

– Теперь можно!

Итильдин повернулся и – остолбенел.

Перед ним, величественно выпрямившись, стояла прекрасная дама. Локоны цвета червонного золота обрамляли узкое лицо с яркими зелеными глазами. Глаза эти манили, затягивали в свою прозрачную глубину, тонкий пряный аромат обволакивал… Итильдин взглянул на высокую шею, украшенную несколькими рядами бус, и ему нестерпимо захотелось прижаться к ней губами. Что он незамедлительно и сделал, отводя в сторону рыжие кудри. Дама глубоко вздохнула и откинула голову.

– Вижу, тебе нравится, – промурлыкала она.

Близко-близко Итильдин увидел ее серебристые губы и розовое ухо с оттягивающей мочку длинной сережкой… Под ладонями скользкий шелк, а под ним – горячее тело, и аромат, струящийся откуда-то из выреза платья, кружит голову… Эти ресницы, густые и тяжелые от краски, серебристо-изумрудные тени на веках, щеки, тронутые деликатным румянцем… И губы, влажные, клубнично-сладкие на вкус…

– Что ты делаешь… размажешь… помада… Динэ…

Баночки полетели на пол. Что-то разбилось. Шелк шуршал под пальцами.

– Пусти, не здесь же… Ох, Динэ… не так сильно, синяк останется… Динэ… М-м-м… ну скорее…

Через секунду новоиспеченная леди Альдис Аланис сидела на шатком столике, прижатая спиной к зеркалу, с подолом, задранным чуть ли не до груди, обнимала коленками в прозрачных чулочках бедра своего партнера и стонала, зажимая себе ладонью рот, в такт его движениям. Все же она была достаточно практична, чтобы подумать о салфетках, спасающих платье от мокрых пятен, почти сразу же после. Да, почти сразу – минут через десять.

– Великий боже, Динэ, я не думал, что это тебя так заведет! – выдохнул Альва и тихонько засмеялся совершенно счастливым смешком, нежась в объятиях своего эльфа.

Итильдин стыдливо порозовел и прижался лбом к его плечу. Он едва понимал, что на него нашло, откуда взялась эта волна непреодолимого желания, захватившая его целиком и сразу при одном взгляде на подкрашенные шальные глаза Лиэлле.

– Ты так похож на женщину, что я бы не задумываясь просил твоей руки… Был похож, – уточнил Итильдин, бросая на него быстрый взгляд. Сейчас его вряд ли можно было принять за женщину – растрепанного, с размазанной косметикой, в сползшем с плеча платье, бесстыдно раскинувшего в стороны мускулистые длинные ноги.

– Вот вы чем без меня занимаетесь, распутницы! – присвистнул Кинтаро, входя в комнату. – И даже дверь не заперли! Заходи кто хочешь, люби кого хочешь…

Тут Итильдин помог Альве слезть со стола и поправить подол, и Кинтаро слегка онемел, меряя взглядом своего любовника.

– Я что-то не понял, ты в своем театре шлюх, что ли, играл? – выговорил он, наконец. – Да в таком виде тебя стража заберет прямо на выходе из таверны.

– Меня, благородную леди, между прочим, чуть не изнасиловали, пока мой телохранитель шлялся неизвестно где! – сказал Лиэлле, надувая губки, и принялся стирать краску с лица. – Но этот благородный эльф спас меня от изнасилования. Он меня уговорил!

Итильдин смутился, не зная, куда деваться от пристального взгляда степняка.

– Наш ледяной красавчик растаял при виде юбки! Кто бы мог подумать… Раз так, я тоже хочу себе женщину для забав! – заявил тот. – Давай, сладкий, разукрась нашу куколку.

– Поищи себе женщин в другом месте, – отрезал Итильдин, воинственно поднимая подбородок. – Я в жизни не надену платья.

И тут Кинтаро, подобравшийся близко, схватил его и заломил ему руки за спину.

– Давай, Альва, пока я его держу! Вон те красные тряпки вполне сойдут.

– Нет, Лиэлле, мы же договорились! – вскрикнул эльф, пытаясь стряхнуть с себя цепкие лапы варвара.

Хищно улыбнувшись, Альва подступил к нему и стиснул его талию.

– Я сказал, что принуждать тебя не стану, и я не стану. Только видит бог, Динэ, если ты откажешься, я тоже откажусь. Никаких женских платьев, никакой косметики… больше никогда, Динэ, ни единого чертового раза. Подумай над этим.

И поцеловал его в губы, долго и страстно, и это действие вряд ли могло облегчить процесс обдумывания даже у Древнего.

– Ты не можешь… энкины тебя опознают…

– Угу, и тебе больше никогда не придется задирать на мне такую славную, шуршащую длинную юбку… и никакой клубничной помады, и никаких арисланских духов, и никаких пошлых блестящих украшений…

Итильдин покорно закрыл глаза и перестал вырываться.

– Вот это мы снимем… Кинтаро, подай вон то черное платье с серебром. Динэ будет исполнять роль безутешной вдовы. Самое оно для отваживания любопытных.

– Черное? Он и так бледненький.

– И ты еще меня будешь учить, ты, эссанти? Да я спал с самыми изысканными модниками столицы! Мой предпоследний любовник перед зеркалом проводил три часа каждое утро! Не слушай его, Динэ. Как раз все подумают, что ты кажешься бледным по контрасту. Ну, и будешь носить с собой пудреницу и временами демонстративно припудривать носик. Или вуаль прицепим… полупрозрачную такую, газовую…

– Зачем все это, Лиэлле? – простонал Итильдин. – Мы не должны привлекать к себе внимание!

– Нет, мы будем привлекать к себе внимание! Но не как авантюристы, скрывающиеся от неприятностей, а как две красивые дамы, путешествующие в поисках развлечений! И поэтому я буду кокетничать напропалую со всеми, кто встретится нам на пути, покупать в лавках безделушки и наряжаться в яркие тряпки.

– Только не позволяй им залезть к тебе под юбку, а то весь маскарад псу под хвост, – вставил Кинтаро.

– Дам за коленку подержаться, и хватит с них. Арисланцы не в моем вкусе. К тому же, они с таким предубеждением относятся к мужской любви… Кстати, вот еще одна причина, почему мы должны переодеться в девушек. Компания из трех мужчин, которые живут вместе и не водят женщин, вызывает вполне определенные подозрения. Так, сейчас наведем красоту и пойдем испытывать маскировку на хозяине. Значит, благородная криданская леди Альдис Аланис, ее не менее благородная, но рано овдовевшая подруга Ци-линь Ци-джанг и их телохранитель… Эй, вождь, а тебя как звать?

– Хорошо же тебя оттрахали, аж в беспамятство впал! – ухмыльнулся Кинтаро. – Или входишь в роль пустоголовой девицы?

– Тьфу, дурак. Я говорю, как нам тебя называть? В целях той же маскировки?

– Придумал тоже. Может, и мне в бабу переодеться? – заржал тот.

Похоже, Альва слишком живо представил себе Кинтаро в женском платье, потому что чуть не зарыдал от смеха.

– Я своим приказал не болтать, что вождем у них теперь Акира. Энкины, небось, думают, что мы все еще в моем шатре кувыркаемся. А станут нас искать – думаешь, кто запомнит, как меня звали? Запомнят только, что варвар с мечом, даже племени не отличат. А имя – то ли Ахтаро, то ли Хэйтаро, то ли вообще Таргай, кинжал ему под ребра…

Между тем быстрые пальцы Альвы порхали у лица Итильдина, нанося на него кисточками тени, тушь, помаду. Эльф переносил это стоически. Близость Лиэлле успокаивала, убаюкивала, и… Ведь безопасность его возлюбленного стоила таких жертв! И каких еще грехов бояться ему, оставившему свой народ ради смертного мужчины! Ради мужчины, который… о, как он был хорош в женском обличье, словно воплощенная мечта об идеальной возлюбленной, лелеемая эльфом в далекой юности… Чтобы снова увидеть эту женщину, скрывающуюся внутри его Лиэлле, как бабочка внутри цветка, он был готов даже остричь себе волосы.

– А волосы придется покрасить, – сказал Лиэлле, вторя его мыслям, и эльф тяжело вздохнул.

– Ушки, – напомнил варвар. – Ножичек дать? Подровняем!

– Балда, платком прикроем. Так, последний штрих… Все, можешь открыть глаза. Динэ?

Итильдин выпрямился у зеркала, глядя на незнакомое отражение в свободных черно-серебряных одеждах. У отражения было лицо немного испуганной девушки с пухлыми розовыми губами и глазами, густо обведенными черным по южному обычаю. Не веря своим глазам, Итильдин протянул руку, коснулся девушки – и по ту сторону стекла она тоже протянула руку и соединила свои пальцы с его.

Он беспомощно оглянулся на Лиэлле.

– Это я?

Ответить тот не успел.

– Твою мать! – лаконично выразился Кинтаро, схватил эльфа за талию и швырнул на кровать.

– Черт побери, хоть бы один похвалил мое искусство! – не сдержался кавалер Ахайре, но его уже никто не слышал.

– Пусти, свинья! Похотливый ублюдок! Осторожно… ох… порвешь… – Вскрики эльфа сменились неразборчивыми всхлипами.

Немного погодя Кинтаро, шумно дыша, перекатился на спину рядом с Итильдином. Эльф, пряча глаза, торопливо приводил в порядок одежду. Альва ехидно заметил:

– Похоже на то, вождь, что тебя тоже заводят юбки?

– Он и раньше был похож на девчонку. Но теперь, уж не знаю как, ты сделал его похожим на человека. – Приподняв бедра, вождь застегнул штаны и добавил: – Мне определенно нравится Арислан.

Наутро знатные иностранки с телохранителем почтили своим присутствием главный зал таверны «Благословенный сад», и обладатель каждой пары глаз, которая смотрела в их сторону, тут же умолкал, разинув рот. Сам Ширван, стоявший за стойкой, вспомнил о незакрытом кранике бочки, только когда вино потекло на пол. Посмотреть действительно было на что. Даже в шумном торговом Исфахане нечасто можно было увидеть такую диковинную компанию.

Старшая из женщин, рыжеволосая, выглядела как королева инкогнито. Помимо ослепительной красоты и роскошной одежды, она обладала той поистине царственной уверенностью в своей власти над окружающими, которая гарантирует, что к оброненному платку тут же протянутся десятки рук, чтобы с нижайшим поклоном поднести его красавице в надежде на одну лишь благосклонную улыбку. Даже в таверне для зажиточных купцов эта дама смотрелась как райская птица, случайно впорхнувшая в убогую лачугу. Такие экзотические цветы произрастают только в покоях аристократов, в окружении богатств и роскоши, дорогих ковров и изысканной утвари. Ширван Одноглазый, конечно, слышал, что в северной стране, лежащей за Дикими степями, каждая красивая женщина чувствует себя королевой, но впервые получил такое зримое подтверждение.

Впрочем, свыкнувшись с первым впечатлением, Ширван нашел рыжеволосую даму слегка вульгарной. Приличные женщины не улыбаются так мужчинам и вообще не ведут себя столь свободно и независимо. И хотя спутница ее совершенно терялась в блеске своей подруги, словно лилия рядом с розой, сердцу Ширвана она была куда милее. Само совершенство: прекрасные миндалевидные глаза, подведенные тушью, лилейная кожа, стройная фигура, едва угадывающаяся под свободными черными одеждами и оттого еще больше волнующая воображение. Ширвана просто пленили ее скромно опущенные ресницы, тихий голос и привычка прикрывать нижнюю часть лица вуалью по моде арисланской аристократии. Сразу было видно, что дама эта благонравна и добродетельна. Служанки уже донесли, что она носит траур по своему безвременно усопшему мужу. Глядя на ее изящные белые пальчики, на высокую лебединую шейку, украшенную всего лишь одной ниткой жемчуга, Ширван какое-то время предавался размышлениям: нет ли такого средства, чтобы заставить даму с вуалью подумать о новом супруге и пойти к кому-нибудь в дом третьей женой? Например, к нему, Ширвану. Да что там третьей, ради такой северной лилии он бы отослал обеих жен к родителям! Мечты были крайне приятны, но все равно оставались мечтами. Было заметно, что дамы относятся друг к другу крайне нежно и явно не захотят расставаться друг с другом. А таких женщин, как подсказывал опыт Ширвана, замуж можно зазвать только вместе. Собственно, так он сам и обзавелся двумя женами, что было куда дороже и хлопотнее, чем одна жена и пара-тройка наложниц.

С дамами был уже знакомый Ширвану плечистый варвар с длинным мечом за спиной, который не утруждал себя другой одеждой, кроме кожаных штанов, словно для того, чтобы каждый желающий мог лицезреть его внушительную мускулатуру, боевые шрамы и пару кинжалов на поясе. Ширван мог поспорить, что в сапогах варвара припрятана еще пара метательных ножей, а в черных косах – с десяток дротиков. Его не удивило, что женщины пустились в путь всего лишь с одним телохранителем. Ширван не раз видел варваров в деле и умел распознавать боевой опыт и хладнокровие под этой напускной расслабленностью. Такой воин стоил десятерых. Ширван надеялся, что тот сможет справиться с большинством неприятностей, подстерегающих красивых женщин в таком городе, как Исфахан. Оставался, правда, вопрос: что заставило женоненавистника-варвара пойти на службу к северянкам. Однако, понаблюдав за ними короткое время, Ширван заподозрил, что рыжая крутит шашни со своим телохранителем. А то, что ради такой дамы можно забыть и про мальчиков, сомнению не подлежало.

Пообедав, прекрасные гостьи внимательно выслушали рекомендации Ширвана, чем еще больше расположили его к себе, и отправились в город.

Огромный исфаханский базар напоминал о Селхире – такой же многоязыкий, яркий и шумный. Лиэлле чувствовал себя здесь в своей стихии: глаза его горели, руки сами тянулись к вышитым покрывалам, веерам и серебряным украшениям, которыми особенно славился Арислан. Да, это была та самая цивилизация, о которой он мечтал в шатре вождя эссанти. Итильдин же радовался вдвойне: при виде довольного лица Лиэлле и недовольного – Кинтаро. Варвар совершенно явно недолюбливал такие заведения, как лавки, чайханы и шутовские балаганы. Впрочем, с действительностью его слегка примирила оружейная лавка, полная разнообразных орудий убийства, а также ослепительная улыбка ее молодого хозяина, которая могла поразить чье-то сердце не хуже рапир, что он продавал. Смазливый белокурый юноша охотно рассказал, что родом из Марранги, провел уже три года в Исфахане и очень скучает по обычаям своей родины. При этом он, не скрываясь, строил глазки Кинтаро, чтобы не осталось сомнений, по каким именно обычаям он соскучился. Кинтаро щурился и смотрел на парня тяжелым взглядом хищника, подстерегающего добычу.

– У меня есть совершенно особенный товар, который вам, без сомнения, понравится, – пропел юноша. – Если вы, уважаемый, соблаговолите последовать за мной…

Альва, который до той поры откровенно веселился, наблюдая за ситуацией, моментально нахмурился.

– А вам, уважаемые дамы, я советую заглянуть в соседнюю лавку, к моему другу, где можно найти самые прекрасные ювелирные изделия во всем Исфахане. Время, проведенное там, покажется вам кратким мигом.

В ответ на возмущенный взгляд Лиэлле Кинтаро ухмыльнулся нагло и скрылся за парчовым занавесом вслед за юношей.

– Шлюха! – процедил разозленный кавалер, не уточняя, кого конкретно он имеет в виду.

Итильдин слегка пожал плечами с видом: «А чего ты ждал от варвара?» Он начал сомневаться, действительно ли это было хорошей идеей – путешествовать вместе с Кинтаро. Варвар, конечно, хороший воин и готов отдать за Лиэлле жизнь, но какой от него прок, если его так легко увлечь парой улыбок и смазливым личиком? В душе эльфа затеплилась слабая надежда, что Кинтаро, вдоволь наигравшись в любовь, в один прекрасный день просто исчезнет с их пути. Это было бы куда как славно. Лиэлле будет огорчаться недолго, если Кинтаро и впредь будет им так откровенно пренебрегать. Сейчас молодой кавалер был порядком разозлен. Он подобрал подол своего роскошного платья и выскочил из лавки, кипя от злости. По его виду можно было с уверенностью сказать, что Кинтаро в ближайшие несколько дней не то что секса – слова от него не дождется.

– Не стоит возвращаться в таверну одним, – шепнул ему Итильдин. – У нас даже мечей нет.

Да уж, женщина в платье и с мечом выглядела бы странно не только в Арислане, но и в самой Криде. Из оружия у каждого были только небольшие кинжалы, пристегнутые специальным ремешком к бедру под платьем. Ходячим арсеналом полагалось быть Кинтаро.

Между тем перед ними возник ювелир, хозяин соседней лавки, и стал нахваливать свой товар на ужасной смеси фарис и всеобщего. Надувшийся Альва окатил его ледяным холодом, однако растаял, когда хозяин преподнес ему серебряную безделушку. А когда тот стал наливать прохладный шербет в фарфоровые чашки, молодой кавалер сдался и переступил порог лавки.

Итильдину там почему-то не понравилось. Во-первых, кроме хозяина, в лавке было еще двое мужчин, крепких с виду и с оружием. Вероятно, охранники. Не лишняя предосторожность в ювелирной лавке. Но разве принято в Арислане так откровенно разглядывать женщин? Эльфу под их взглядами стало неуютно. Альва зато был в своей стихии – хихикал, попивал шербет, перебирал драгоценности и болтал с хозяином, поминутно переспрашивая, как на фарис называется то или это.

Беспокойство Итильдина не проходило. Он даже незаметно сдвинул ремешок с кинжалом пониже, чтобы его легче было выхватить при необходимости. И, как выяснилось, оказался прав.

Улыбка Альвы вдруг стала слегка напряженной, и он сказал:

– Спасибо, уважаемый, за гостеприимство. Однако нам пора. Я только что вспомнила, что у нас есть одно важное дело, правда, дорогая? – Он повернулся к Итильдину, и взгляд его так много говорил, что эльф тут же оценил расстояние до двери.

Хозяин заступил им дорогу и залопотал что-то, одновременно делая выразительные знаки охранникам. Те стали подбираться ближе, и Итильдин понял, что пришла пора действовать. В его руке мгновенно оказался кинжал, который он прижал к горлу торговца.

– А ну, с дороги!

В такие минуты он охотно вспоминал о ненависти своей расы к смертным, передававшейся из поколения в поколение даже тем, кто смертных никогда не видел. Этому гнусному типу он перерезал бы глотку не задумываясь. Однако они все-таки находились в чужой стране, и внимание властей было им ни к чему. Вполне достаточно просто вырубить бандитов и спокойно уйти. А в том, что это бандиты, Итильдин уже не сомневался.

– Хватайте их! – закричал хозяин, словно в подтверждение.

Эльф сбил его с ног одним из тех приемов, которым научили его друзья Альвы, гвардейцы, и толстяк шумно приземлился на пол. Сам Альва ловко опрокинул столик под ноги подбегающим громилам, но тут у двери появился еще один. Итильдин трезво оценил обстановку. Звать на помощь Кинтаро бесполезно, он вряд ли услышит. Придется справляться самим, тем более что их явно намеревались брать живыми. Внутренне он усмехнулся. Плохо же бандиты знакомы с криданскими дамами, если думают, что их можно повязать без шума и суматохи.

В следующее мгновение расклад изменился. Пошатнувшись, Альва оперся рукой о стену, и громилы подхватили его под локти. Великие боги, как он сразу не догадался! В питье им что-то подмешали! А поскольку он прежде никогда не пробовал шербет, то не почувствовал разницы во вкусе. Какая удача, что на него не действуют никакие человеческие снадобья!

Громила у дверей осклабился и вытащил меч. Двигаться в длинной свободной одежде было неудобно, поэтому на то, чтобы отобрать меч и отбросить потерявшего сознание бандита в сторону, у Итильдина ушло три секунды вместо одной.

Почти одновременно с этим два других громилы осели на пол, и Кинтаро подхватил Альву на руки.

– Уходим через заднюю дверь, – отрывисто сказал он. – Там чисто.

Переступив еще через пару неподвижных тел, они вернулись в лавку белокурого марранца. Судя по невнятным звукам, доносившимся из шкафа в дальней комнате, именно там был заперт хозяин с кляпом во рту. Почему-то это совсем не удивило Итильдина. Все-таки он ошибся насчет Кинтаро. Мысль вызывала столько же досады, сколько облегчения.

– Они меня опоили какой-то дрянью! – простонал Альва. Его мутило. – Хорошо, что я не выпил всю чашку. Вовремя услышал, как эти ублюдки обсуждают, сколько выручат за таких красивых девочек, как мы. Ох, черт, как мне плохо!

– Говори тише, сладкий мой, а то мальчишка услышит.

– Ты понимаешь фарис? – удивился Итильдин.

– Еще как понимаю, я его два года изучал в Академии. Говорю только плохо, но писать могу и «Шах-намэ» читаю в подлиннике. Кинтаро, а ты как там оказался? Я уж думал, мы теперь тебя до вечера не увидим.

Кинтаро выглянул за дверь лавки, запер ее на замок и вернулся к ним.

– Ты думал, я могу оставить вас хоть ненадолго в чужом городе, одних и без оружия? – мягко сказал он, беря Альву за подбородок, и поцеловал в губы. – Я надеялся, что ты обо мне лучшего мнения.

Зардевшись, Альва улыбнулся ему такой теплой беззащитной улыбкой, что Итильдин почувствовал что-то близкое к ревности. В этот момент Кинтаро стиснул его плечи и сказал весело:

– А ты молодец, куколка! Хорош в деле. Только не стоило ушами так долго хлопать. Я-то сразу понял, что дело нечисто. У мальчишки глаза бегали, как стая тушканчиков. Вот я и решил проверить, что к чему.

– Что ты с ним сделал? – спросил Альва, впрочем, без искреннего интереса в голосе.

– Да ничего, съездил по морде пару раз да связал. Сейчас мы его допросим.

Вернувшись в лавку, Кинтаро сгрузил с плеча юношу и протянул Альве бутылку.

– На вот, глотни, госпожа, полегчает.

Лиэлле немедленно воспользовался советом и облегченно вздохнул. Кинтаро между тем вытащил платок изо рта пленника. Тот немедленно заорал:

– Что вы делаете, негодяи, я честный купец, в городскую стражу пожалуюсь!

– Городская стража будет просто счастлива узнать, что честный купец помогает работорговцам и путается с мужчинами. Так что сделай одолжение, не строй из себя целку, красавчик, а то мой варвар порвет тебя на сигнальные флажки, – сказал Альва с убийственной ласковостью. Пережитая опасность, головокружение от наркотика, а также факт, что вертлявый парнишка пытался увести у него мужика, отнюдь не способствовали развитию в нем человеколюбия.

Юноша понурил голову и рассказал, чуть не плача, что местная шайка под названием Райские Перья использует ювелирную лавку как прикрытие. Промышляют они разными темными делишками – воровством, подделкой драгоценных камней, не гнушаются и похищением людей.

– Вся стража у них куплена. А про меня они грозятся донести, что я встречаюсь с мужчинами, или лавку сжечь. Вот и приходится выполнять их поручения. Сегодня мне велели завлечь вашего телохранителя. Я бы и сам это сделал, – сказал он простодушно, поднимая глаза на Кинтаро. – А то бы они вас убили, сударь.

– Для этого понадобится целая армия, – отрезал Альва. – Кончай с ним кокетничать, Кинтаро. Надо отсюда убираться.

– Не так быстро. Должен же я поблагодарить нашего друга. – И степняк с похабной улыбкой стал расстегивать на юноше рубашку.

– Тьфу, – сказал Альва и закатил глаза.

Поняв, что убивать его не будут, а будут совсем даже наоборот, юноша расцвел и потянулся к Кинтаро губами. Тот снова вскинул его на плечо и потащил в другую комнату, и через короткое время оттуда донеслись характерные стоны и скрип кровати.

– Вот скотина! – Альва поморщился и глотнул еще вина. Потом он посмотрел на эльфа, и мысли его приняли другое направление.

– Любовь моя, у тебя, кажется, чулок сполз. Я поправлю?

И, не дожидаясь ответа, залез Итильдину под юбку.

…Хозяин ювелирной лавки явно не ожидал их увидеть. Только что сидел, грустно подпирая рукой голову, прижав медяк к фингалу под глазом, – а тут вскочил, выпучив глаза, и попятился. Кинтаро аккуратно уложил ему под ноги двух громил, которые едва успели очнуться от предыдущего визита эссанти, пару раз врезал под дых, а потом сгреб за воротник и поднял в воздух.

– Эти дамочки – под моей защитой. И мальчишка-оружейник тоже. Еще хоть раз посмотрите в их сторону – ноги повыдираю, – лаконично сообщил он.

Демонстрация была столь убедительной, что ювелир, докладывая о случившемся главарю шайки, настоятельно рекомендовал оставить опасных иностранцев в покое. Главарь был вынужден с ним согласиться, особенно когда Кинтаро сломал обе руки наемному убийце, посланному по его душу. Главарь отправил в таверну «Благословенный сад» подарок с извинениями, даже не засунув в коробку парочку ядовитых змей. Ограничился маленьким скорпионом.

– Как я понимаю тех людей, которые заставляют женщин закрывать лицо, – сказал Кинтаро благодушно, глядя, как Итильдин вытряхивает из коробки скорпиона, берет поперек спинки и выпускает за окно. К яду пресмыкающихся и насекомых эльф тоже был невосприимчив. – Может быть, вам загримироваться под уродливых старых баб, а, рыженький? Как бы и этот твой друг, к которому мы собираемся, не попробовал затащить вас в гарем.

– Бахрияр – очень приличный человек, ученый, литературовед и переводчик, – чопорно сказал Альва. – Думаю, все, на что он способен, это предложить мне руку и сердце.

– Ну, это ничего, пока он другое не начнет предлагать. – Кинтаро расстегнул штаны и показал, что именно.

– Ух ты, – сказал Альва, облизывая губы. – Дашь подержаться?

На следующий день господин Тамани, получивший письмо от леди Альдис Аланис, прибыл в таверну «Ахмани аль-Рияд», чтобы лично проводить благородную криданскую леди и ее спутников к себе в поместье.

Леди Аланис передала ему письмо от кавалера Ахайре, написанное его красивым летящим почерком, хорошо знакомым Бахрияру Тамани. Арисланский филолог переписывался со знаменитым криданским поэтом уже года три или четыре, с тех пор как взялся переводить на фарис его стихи. Он был большим поклонником творчества Альвы Ахайре и криданской национальной литературы в целом. Тот факт, что Альва и Бахрияр ни разу не встречались лично, не мешал им испытывать взаимную дружескую приязнь. В свое время они обменялись портретами, и теперь Бахрияр сразу же узнал фамильные черты в двоюродной сестре кавалера Ахайре. Даже волосы у нее были такие же – роскошные и рыжие, только несколько длиннее, чем у кузена. Бахрияр не мог не отметить, как красива госпожа Аланис. Если быть точным, ему показалось, что более красивой женщины он за всю жизнь не видел. Впрочем, это впечатление, скорее всего, было следствием душевного подъема благородного ученого, вызванного письмом от своего кумира и встречей с его сестрой, а также фанатичным преклонением перед северной культурой и северным же типом женской внешности, который ему столь редко удавалось лицезреть в Арислане. Пределы родной страны ученый покидал редко, поскольку был большим домоседом, и все нужные сведения черпал из книг и рассказов путешественников. Именно поэтому он очень любил принимать гостей в своем поместье, расположенном в нескольких часах пути от Исфахана, в живописной зеленой долине. Приглашения к нему не мог избегнуть ни один образованный иностранец, слух о котором достигал ушей Бахрияра. В общем, избегать никто и не собирался, потому что господин Тамани заслуженно прослыл интересным собеседником и гостеприимным хозяином.

Учтиво поцеловав ручки дамам, Бахрияр заметил:

– Как жаль, что раньше кавалер Ахайре никогда не упоминал, что у него есть сестра. Мы могли бы свести с вами дружбу гораздо раньше, сударыня!

Леди Аланис весело ответила, ничуть не смутившись:

– Наше солнце криданской поэзии крайне не любит вспоминать о моем существовании. Он не может перенести, что людская молва, уж не знаю почему, считает меня гораздо красивее его и удачливей в любви. – Она очаровательно улыбнулась, и сердце Бахрияра начало плавиться, как воск на огне. Кажется, именно в этот момент он впервые подумал, что будет рад, если леди Аланис не просто посетит его поместье, а останется там надолго. Может быть, навсегда.

Путешествие было коротким и приятным, поместье – обширным и уютным. Итильдин впервые увидел такую особенность архитектуры, как внутренний дворик с фонтаном, и был весьма впечатлен. Большой дом из белого мрамора окружали фруктовые сады, виноградники, кукурузные поля, покрытые сложной сетью оросительных каналов. Густые заросли на берегах протекающей поблизости реки обещали отличную охоту. В доме было все, что только могло понадобиться для работы и отдыха, включая огромную библиотеку, винный погреб, арисланскую баню и обычную северную купальню, прекрасных поваров, расторопных слуг, домашний театр и небольшую обсерваторию. Хозяин считал своим долгом всячески забавлять гостей, приятно разнообразя развлечения. В один день они брали породистых коней из конюшни Бахрияра и скакали на охоту, в другой день проводили время за ученой беседой и бокалом вина, в третий осматривали хозяйство и поместье – в общем, наслаждались жизнью.

Итильдин, до того с успехом исполнявший роль безутешной вдовы, в обществе Бахрияра слегка расслабился и перешел к роли вдовы умеренно скорбящей. Господин Тамани очень располагал к себе. Он был человек с добрым сердцем и широкой душой, милый, воспитанный и разносторонне эрудированный. Как-то эльф провел часа три наедине с этим достойным ученым мужем, увлеченно обсуждая трактаты двух мудрецов, арисланского и криданского, об искусстве войны, пока леди Аланис с телохранителем гуляли в саду (на самом деле, наверняка валялись в ближайших кустах, натурально). Столь нехарактерные для мирной женщины интересы Итильдин, не моргнув глазом, объяснил тем, что происходит с отрогов Хаэлгиры, из старинного горского рода, испокон веков почитающего воинскую доблесть превыше всего. Бахрияр был в восторге.

Возраст его Итильдин затруднился бы определить, но Альва сказал, что Бахрияру уже ближе к сорока. Он обладал характерной для арисланцев внешностью: сухощавое телосложение, тонкие черты лица, кожа цвета кофе с молоком, нос с легкой горбинкой, густые брови, сходящиеся на переносице, живые черные глаза, волнистые черные волосы. И еще у него была короткая, тщательно подстриженная бородка. Эту деталь волосяного покрова, никогда прежде не виденную, Итильдин находил довольно забавной. Как пояснил Альва, у кридан и кочевников почти не было волос на теле, за исключением паха. Конечно, у тех северян, чьи предки происходили с Юга, вполне могла пробиваться борода или, скажем, волосы подмышками, но их безжалостно сбривали. В Арислане же усы и бороды у мужчин старше тридцати – традиция. Чем старше арисланец, тем длиннее борода. И на груди у них волосы росли, как убедился Итильдин на примере Бахрияра. Конечно, голым тот при дамах не появлялся, но из-за жары иногда расстегивал пуговку-другую на рубашке.

В первую неделю пребывания в поместье Тамани Итильдин никак не мог отделаться от беспокойства. Ему казалось, что их здесь слишком легко выследить. Он поделился своими сомнениями с Альвой:

– Что, если шпионы энкинов дознаются, что ты изучал фарис и коротко знаком с Бахрияром Тамани? Тогда они сразу догадаются, кто гостит в его поместье!

– Да брось, – улыбнулся Лиэлле. – Бахрияр любого путешественника с Севера затаскивает к себе в гости, он же известный здесь, как бы это выразиться, любитель и пропагандист криданской культуры. И кому придет в голову, что мы отправились в Арислан, где официально запрещена мужская любовь?

Шло время, и ленивая нега, в которой они проводили дни, стала действовать даже на Итильдина. Грозные видения ему не являлись, а значит, они пока были в безопасности. После нескольких месяцев лишений и тревог так приятно было расслабиться в умиротворяющей обстановке поместья Тамани, посидеть с книгой у фонтана под пение птиц, побеседовать о прекрасном и вечном. Единственное, что не слишком ему нравилось – отношения Альвы и Бахрияра.

Как и следовало ожидать, с каждым днем хозяин поместья все больше подпадал под обаяние леди Аланис. За всю жизнь он не встречал в женщинах подобной раскованности, остроумия, свободы суждений и поступков. В Арислане женщины в маленьких городках и селеньях до сих пор закрывали лицо покрывалом и не появлялись на улице без сопровождения мужчин. Даже в столице все еще жив был обычай носить вуаль разной степени прозрачности, причем не только для девушек и молодых женщин, но и для юношей – чтобы защитить красоту от злого глаза. До сих пор частенько о браке сговаривались с родителями девушки, и она видела своего будущего мужа только на свадьбе. Неудивительно, что столь независимая и смелая женщина, как леди Аланис, совершенно околдовала арисланца.

Итильдин не мог осуждать ни самого Бахрияра, ни своего возлюбленного. Нельзя было сказать, что Альва безбожно флиртует или строит глазки Бахрияру. Напротив, он вел себя куда скромнее, чем на балах в Трианессе, где его видел Итильдин. И вряд ли постель арисланца уж слишком его привлекала. Но, увы, манера Альвы говорить и держаться была насквозь пронизана соблазном, и он совершенно не умел удерживать в узде свою сексуальность. Впрочем, для пуритански воспитанного арисланца многие криданские обычаи могли показаться верхом распутства. Бахрияр был куда более свободомыслящим человеком, чем его сограждане, но и он невольно принимал за заигрывания самые невинные жесты Альвы.

Сложность заключалась в том, что Лиэлле совершенно не привык не спать с тем, кто ему нравится. А Бахрияр ему очень нравился – это понимал даже Кинтаро. Они так долго общались в письмах, и теперь у них было много что сказать друг другу. И с кем еще Альва мог побеседовать о поэзии, не с Кинтаро же и не с Итильдином! Казалось, Альва с легкостью влез в шкуру леди Альдис Аланис и не испытывает ни малейшей неловкости по поводу того, что слишком много скрывает от своего друга: и собственное имя, и пол, и наличие двух любовников.

С легкой печалью в сердце эльф следил за тем, как много времени эти двое проводят вместе, и как Бахрияр все глубже увязает в своей безнадежной влюбленности. Ему было жаль Бахрияра и очень не хватало Лиэлле. Оставались наедине они только ночью, но и тогда приходилось остерегаться откровенных наслаждений и разговоров. Вечная необходимость сдерживать стоны, запирать двери, пробираться в комнату возлюбленного украдкой, говорить шепотом, перепихиваться по-быстрому, стараясь, чтобы кровать не скрипела…

Не хватало порой и более банальных занятий. Как-то раз эльф с удивлением понял, что скучает по стрельбе из лука. Он даже опасался, не изменит ли ему его меткость: ведь залог мастерства – постоянная практика, а он не брал в руки лук со времени боя с энкинами в памятный день затмения. Эльфийский лук, с которым он приехал из Грейна Тиаллэ, Итильдин не смог оставить в становище эссанти и возил с собой, сняв тетиву, но достать ни разу не рискнул. И открыто практиковаться в стрельбе тоже не решался: его выдала бы нечеловеческая быстрота и точность. Кинтаро, как Итильдин не раз уже имел шанс убедиться, предпочитал в бою меч, метательные ножи, короткое копье, однако лук с собой взял на всякий случай – тяжелый и длинный степной лук, похожий на криданский осадный. У эльфа прямо зачесались руки, когда Кинтаро демонстрировал его Бахрияру. Итильдин не сомневался, что будет вторым, кто сумеет натянуть тугую тетиву. Бахрияру так и не удалось, и его главному егерю тоже. Альва даже пробовать не стал, чтобы не портить образ изысканной леди.

Оказалось, что Кинтаро не упустил тоскливый взгляд Итильдина, брошенный на его лук. На следующий день рано утром он заявился в комнату Альвы, где эльф спал в обнимку со своим возлюбленным (по их настоянию, всем троим отвели смежные покои) и сказал:

– Одевайся, куколка. Я иду на стрельбище, а ты составишь мне компанию.

И почему-то эльфу совершенно не хотелось возражать.

В молчании они дошли до поля с мишенями. Вокруг было тихо и пустынно, только птицы щебетали в листве. Так же в молчании они установили мишени и принялись стрелять по очереди, пока руки не устали и поднявшееся солнце не стало припекать. Тогда они спрятались в тенечке под деревьями, за густым кустарником.

– Наигрался? Вас, эльфов, хлебом не корми, дай за лук подержаться, – добродушно сказал Кинтаро, растянувшись на траве.

– А вас, варваров, хлебом не корми, дай потрахаться, – парировал эльф. – Я думал, ты меня за этим и позвал.

– Ха, уж один-то день я могу выдержать без секса, что бы ты там себе ни думал.

Итильдину вдруг стало смешно и… как-то уютно, что ли? Он сказал, еле сдерживая улыбку:

– Да ну? А если я сейчас разденусь? Сколько ты выдержишь?

– Ты? Сам? Разденешься? Не гони.

Эльф снял с головы платок, которым прикрывал уши, распустил косу, тряхнул головой, чтобы рассыпались по плечам выкрашенные в пепельный цвет волосы. Снял туфли и взялся за подол платья. Помедлил немного и стащил его через голову.

Тесные трусики, призванные маскировать наличие мужских половых признаков, Кинтаро содрал с него сам. В остальном он не был и вполовину так неистов, как обычно. Они занимались сексом так же, как практиковались в стрельбе – неторопливо и старательно. И поцелуи Кинтаро были почти нежными. Да, атмосфера безделья и спокойствия действовала на всех, даже на дикаря-эссанти.

Итильдин уже привык к тому, что довольно хорошо ощущает настроение степняка. Лежа с ним рядом, касаясь плечом его мускулистого плеча, смежив веки, Итильдин вдруг сказал:

– Ты собирался поговорить со мной.

– Угу. Пострелять, потрахаться, поговорить.

– Про Альву?

– Угу.

– Ну, говори.

– А что тут говорить… – выдохнул Кинтаро и надолго замолчал. Потом сказал: – Слушай, Итильдин, что происходит, черт побери?

Эльф пожал плечами, не затрудняя себя ответом. Они еще немного полежали молча. Кинтаро сорвал травинку и принялся задумчиво ее жевать. Итильдин повернулся на живот, положил подбородок на локти и стал смотреть на проползающую мимо букашку. Великие боги, он лежит рядом с варваром – и чувствует себя уверенно. В безопасности. Очень необычно.

– Зачем рыжий кружит башку этому парню? – нарушил молчание Кинтаро. – Из этого все равно ни хрена не выйдет, я же вижу.

– Тебе-то что? – Эльф посмотрел на него искоса. – Ревнуешь?

– Может, и ревную, – согласился Кинтаро. – Чего ему не хватает?

Итильдин подумал и ответил коротко:

– Флирта.

– Кому нужно это дерьмо… – пробормотал степняк. – Не понимаю я. Ну хочешь ты его – возьми да трахни, делов-то. А так только зря парня мучает.

– Он тебе что, нравится?

– Может, и нравится.

«Тут тебе ничего не светит», – хотел злорадно сказать Итильдин. Отвлечь Бахрияра от леди Аланис хоть на какое-то время не представлялось возможным. Но вместо этого он сказал:

– Не вздумай к нему приставать. Здесь это запрещено.

– Да знаю. Только тоскливо мне здесь как-то… как в клетке.

– Не тебе одному, – проронил Итильдин, глядя в сторону.

Кинтаро продолжал, воодушевленный его поддержкой:

– Мы тут прилипли, как мухи на мед. Лично я уже подыхаю со скуки. Сколько можно плевать в потолок, полоскаться в фонтане и жрать персики? Даже трахнуться толком нельзя, все время надо прятаться по углам. Чего молчишь?

– Жду, чего еще скажешь.

– Черт, жизни здесь не хватает. Все как будто спят наяву. И нас это болото затянет.

– А ты хочешь всю жизнь драться? – поднял тонкие брови эльф.

– Хорошая драка – как хороший секс и хорошая выпивка, а здесь ни черта этого нет. Хорошо рыжему, он играется с Бахрияром, как кошка с мышкой. А мне что делать?

– Ну, есть еще женщины…

– Ты еще скажи, книжки читать, – усмехнулся Кинтаро. – На хрена мне эти пустоголовые дуры? В Криде женщины еще ничего, наглые, их любо-дорого объездить пару раз. А тут… тьфу.

– Тебе не хватает острых ощущений.

– В точку, куколка.

– Езжай на охоту.

Степняк фыркнул.

– Птичек стрелять или диких кошек?

– Между прочим, Альве нравится мирная жизнь, в отличие от тебя. Всегда было ясно, что мы трое слишком разные.

– А теперь ты скажешь: скатертью дорожка, тебя никто не держит, ага. По-моему, ты только и думаешь о том, чтобы я свалил куда подальше.

– Сейчас я думаю не об этом, – вырвалось у эльфа.

Он сел, и Кинтаро выразительно скосил глаза на его эрекцию.

– О том, чтобы трахнуться?

– О том, чтобы трахнуть тебя, – ровно проговорил Итильдин и лег к нему на грудь, легонько потираясь бедрами. – Хочешь острых ощущений – вот тебе шанс.

– Вот как щас дам в морду, – ухмыльнулся Кинтаро.

Эльф сощурился.

– Попробуй. Все равно закончится тем, что ты захочешь трахаться.

– Эй, эльф, ты какой-то странный сегодня. На солнце не перегрелся?

– Может, и перегрелся, – в тон ему ответил Итильдин. – У нас как будто перемирие сегодня. Ты меня, я тебя – все честно.

Вот за это эльф больше всего не любил варвара: в его присутствии в голову лезли совершенно дикие желания, неизвестно откуда появлялись непристойные мысли и образы. Вот и сейчас перед глазами упорно стояла картина: потная смуглая спина, выгнутая поясница, крепкие ягодицы… Может, дело было в непривычной мягкости Кинтаро. Захотелось снова почувствовать власть над ним. С Лиэлле было не так, он и в пассивной позиции умудрялся вести, и трудно сказать, кто кого берет, когда тебя хватают за гениталии и укладывают на себя. А Кинтаро отдаваться не умел – и оттого брать его было особенно сладко.

И все же до последнего момента Итильдин не ожидал, что Кинтаро повернется на живот и раздвинет ноги. Все было так, как он себе представлял: и спина, и поясница, и бедра, ходящие ходуном, и лопатки, и позвоночник, и ребра, и иссиня-черная коса на плече, и вздохи в такт, и – перед самым концом – сбивчивые тихие ругательства.

Прежде чем встать и одеться, Итильдин наклонился к уху Кинтаро и сказал:

– Судьбу нельзя погонять, можно только следовать за ней. Нельзя узнать, что будет завтра, но можно быть готовым к этому. Когда нечего делать – ничего не делай. Когда наступает время действовать – действуй. Затишье долго не продлится, будь уверен.

«В моей жизни веками ничего не происходило, пока не появился ты», – хотелось ему сказать, но вместо этого он только молча прикоснулся губами к плечу Кинтаро и принялся одеваться.

На следующий день вечером Альва с Бахрияром здорово перебрали вина, и случилось то, что давно должно было случиться. Итильдин мог бы удержать Лиэлле, поскольку был совершенно трезв, но не стал и сделал знак Кинтаро не вмешиваться, когда Бахрияр вышел вслед за Альвой во внутренний дворик. Эти двое должны были объясниться.

Однако вначале объяснением и не пахло. Оказавшись наедине у фонтана, в сумерках, наполненных ароматом жасмина, Бахрияр и Альва сами не заметили, как начали целоваться, пьянея от желания все больше и больше. Сами собой подвернулись подушки, разбросанные вокруг фонтана, руки сами собой зашарили по телу…

Итильдин и Кинтаро услышали удивленный вскрик, потом двое у фонтана заспорили, и с каждой минутой все громче. Они переглянулись, хмыкнули и отправились выяснять, в чем дело.

– Доигрался, рыженький? – ласково сказал Кинтаро, окидывая взглядом мизансцену.

Итильдин мельком взглянул на степняка и поразился перемене в нем. К нему снова вернулась вся его самоуверенность, и наглая улыбка снова была при нем, и хищный похотливый огонек в глазах. Вчерашний день казался сном. Полно, было ли это – плечи, лопатки, бедра, покорные тихие вскрики?

– Я не понимаю, – жалобно говорил Бахрияр, держась за голову. Он слегка пошатывался и отпихивал Альву, который пытался его поддержать.

– Я вам потом все объясню, – уговаривал Альва, но Бахрияр его не слушал, повторяя:

– Нет, ну как же это, а? Зачем? Как вы могли? Я же вам доверял… Я же не знал… Вы меня обманули!

– Подумаешь, невидаль, – сказал Кинтаро, подставляя арисланцу плечо, на которое тот немедленно оперся, и повел его, спотыкающегося, в дом. – Пойдем, поговорим, как мужчина с мужчиной.

Альва вдруг сдавленно захихикал, уткнувшись в плечо Итильдина.

– Как мужчина с мужчиной, ой не могу. Знал бы он, что это значит по обычаям Дикой степи! Прости, это нервное… Представляешь, у меня будто туман в голове случился…

– Знаю этот туман, называется «Алазанская долина», красное, – ехидно подсказал Итильдин.

Лиэлле снова зашелся смехом, тщетно пытаясь зажать себе рот.

– Умира-а-ю… хоть ты не дразни. Мне надо куда-нибудь лечь. Черт… смотри, до сих пор стоит, – и он положил руку эльфа на свой твердый член, очень хорошо прощупывающийся под тонким шелком платья. – Ох, кто бы врезал мне по морде… Я же не знал, что он так расстроится…

– Так ты, значит, все-таки дал ему залезть себе под юбку, – усмехнулся Итильдин и поцеловал пахнущий вином и Бахрияром рот Лиэлле. Постанывая, тот повис у него на шее, подставляя губы.

– Динэ… хочу… – шептал он в перерывах между поцелуями. – Трахни меня… до беспамятства… господи, какая же я сука… эльф, мой эльф… любовь моя…

– Здесь или в спальне?

– Здесь… а потом – в спальне…

Итильдин завалил Лиэлле на спину и сделал с ним то, о чем он просил.

За кавалером Ахайре водилась одна особенность, давно замеченная Итильдином, – после секса он стремительно и необратимо трезвел. Когда они влезли в спальню «леди Аланис» через окно, Альва уже твердо держался на ногах, смущенно отводил взгляд и тяжело вздыхал.

Из соседней комнаты доносился неразборчивый диалог – уговаривающий голос Кинтаро и обиженный Бахрияра. Альва прислушивался к ним с видом нашкодившего котенка. Потом голоса затихли… на какое-то время. А потом послышалось такое, что Альва широко раскрыл глаза и растерянно посмотрел на Итильдина.

– Ты слышишь то же, что и я?

– И даже больше, – усмехнулся эльф.

Он различал не только характерные стоны и скрип кровати, но и горячий шепот Бахрияра, и не оставалось сомнений, что арисланец принимает в этом самое деятельное участие. А Кинтаро, как всегда, был на высоте, и наверняка Бахрияр будет утром поглядывать на него так же томно и мечтательно, как смотрели придворные кавалеры и дамы в Трианессе, воины эссанти, мальчишка-марранец и даже временами сам Альва.

– Вот скотина! – выговорил Лиэлле, потрясенный до глубины души. – Это уже слишком! – он снова нервно захихикал, не в силах с собой справиться.

Итильдин поступил с ним просто – заткнул ему рот своим.

О да, ему определенно нравился Арислан.

Глава 6

Громко хлопнула дверь, и Альва вздрогнул, вырванный из мира своих образов. Бумага на столе зашелестела от сквозняка, пронесшегося по дому. Пахло чернилами и теми большими белыми цветами, которые раскрываются в сумерках. Ого, уже вечер! В приступе вдохновения он и не заметил, как прошло время… Да, он как раз возил метелкой по полу, когда на него накатило. Почему-то физическая работа очень способствует возникновению творческих мыслей. Или, может быть, творческие мысли уже возникли в тот момент, когда он опрокинул чертов горшок с цветком. Как бы там ни было, на Альву буквально напал стих. Кинув метелку и отряхнув руки, он принялся рыться повсюду в поисках пера и бумаги. И чуть не опрокинул еще один цветок.

Динэ, услышав чертыхания, вытащил из его рук горшок с пышной азалией, аккуратно вернул на место и вручил поэту любимый блокнот в кожаной обложке.

– Я тебя люблю, – сказал Альва, подкрепив слова поцелуем, между тем как пальцы его сами раскрыли блокнот и достали перо, а взгляд стал рассеянным и отстраненным. В такие минуты у него открывался иммунитет даже к ласкам Кинтаро.

Динэ вернул поцелуй и тактично оставил поэта наедине с его вдохновением.

За время их пребывания в Искендеруне эльф вдруг открыл в себе талант кулинара и с удовольствием пропадал на кухне целыми часами, обложившись сборниками рецептов и склянками специй. Альва был только рад. Во-первых, Итильдин нашел себе занятие по душе, для которого не требовалось выходить из дома, разве что в лавку за редкими корешками и травками; во-вторых, они теперь могли обойтись без услуг кухарки. Чем меньше в доме прислуги, тем больше вероятность, что тайна их останется тайной. Да и готовил эльф с потрясающим искусством. Жаль, что оценить его мог только Альва, потому что Кинтаро за едой больше обращал внимания на то, чье бедро или колено находится в пределах его досягаемости, чем на то, что он ест.

Вряд ли Альва успел подумать обо всем этом, когда хлопнула дверь. Он лишь отметил, что за распахнутым окном сгустились сумерки. В соседней комнате что-то звякнуло – Кинтаро вешал на стену свой меч и кинжал. К оружию эссанти относился с благоговейным трепетом: Альва не удивился бы, увидев, что он целует лезвие меча или что-то в этом роде; но он удивился бы страшно, если бы хоть раз Кинтаро небрежно швырнул меч в угол. Зато во всем остальном степняк аккуратности не проявлял. Вот и сейчас он, похоже, опять скинул пыльную обувь прямо посреди комнаты, а ведь Альва не так давно собственноручно подметал там полы…

«Боже, Ахайре, ты превращаешься в домохозяйку!» – хмыкнул молодой кавалер про себя.

Между тем Кинтаро прошел на кухню, шлепая босыми ногами. Сейчас, как всегда, одной рукой полезет в стряпню Итильдина, второй будет лапать эльфа за все, что подвернется, а тот будет отбиваться от него поварешкой…

С кухни донесся звон разбитой посуды, шум борьбы и вскрик Итильдина. Ну как всегда, только раньше они посуду не били. Эти двое совершенно невыносимы. Каждый раз с упоением разыгрывают изнасилование. Комедианты! Альва попробовал заново сосредоточиться на последней строчке сонета, но долгий, протяжный стон окончательно его отвлек. Молодой кавалер тихо прокрался к дверям кухни и заглянул внутрь.

Будь он и вправду девицей, от этого зрелища у него мгновенно намокли бы трусики. Но девицей он не был, что бы там ни думали соседи, видя его накрашенным и наряженным в женское платье. Поэтому у него просто и банально встало. Было трудно сказать, кто из действующих лиц выглядел более возбуждающе. Тем более что кавалеру Ахайре доводилось бывать на месте каждого из них…

…Яростно двигаются мускулистые ягодицы Кинтаро, напрягаясь с каждым толчком, от которого вздрагивает дубовый кухонный стол; одна нога Итильдина закинута на плечо степняка, вторая обнимает его талию, резко выделяясь белизной на фоне его смуглой спины и черной косы, стекающей до пояса. Они сплелись так тесно, как только возможно в этой позе, они вздыхают и вскрикивают вместе, и Итильдин извивается, вцепляясь в край стола, стремясь прижаться как можно ближе к Кинтаро. Куртка эссанти валяется на полу, а вот штаны он снять не успел – они так и болтаются вокруг его лодыжек. Итильдина этот дикарь даже раздевать не стал, так и завалил на стол прямо в халате, и сейчас белые плечи и бедра эльфа обрамлены волнами блестящего шелка…

Господи всеблагой и всемилостивый, до чего же аппетитно! Словно фигурки из белого сахара и тягучей янтарной карамели. И сам Альва между этими двумя – как жаркое пламя, от которого темнеет сахар… и кондитер для них – сам бог, под чьими небрежно-умелыми руками сплавляются воедино столь несхожие между собой судьбы… Апрель-карамель, чад-рафинад… Рифмы заполнили голову Альвы, как стайки блескучих морских рыбок, и тут же исчезли, вспугнутые прохладными пальцами, расстегнувшими его штаны, и нежным ртом, без промедления взявшимся за дело. Потом были сильные руки, пригибающие Альву к столу, и черная коса, щекочущая спину, и легкий звон в голове после всего, и утка с пахучими арисланскими приправами, и серебряные глаза, смотрящие на него с любовью, и насмешливый рокочущий голос, от которого тепло разливалось по жилам. И он опять не задал Кинтаро тот вопрос, который давно собирался задать.

Впрочем, он сам толком не знал, что следует спросить. «Кто тебе не дает, вождь?» Потому что так оно и выглядело. Возвращаясь домой, Кинтаро словно с цепи срывался. Первым он накидывался на Итильдина, понятно почему – с эльфом можно особо не церемониться. Ни тебе возни со смазкой, ни поцелуев, ни прелюдий. Утолив первоначальное желание, Кинтаро брался за Альву и только после него становился похож на человека, способного разговаривать, а не только с рычанием засаживать известный орган в любую подвернувшуюся дырку, как дикий зверь во время гона.

Все началось, когда они прибыли в Искендерун, столицу Арислана, и сняли красивый просторный дом на улице Зейнаб. Вернее, чуть позже – когда Кинтаро поступил на службу во дворец. Если вспомнить все, что Альва слышал о дворцовых нравах, и учесть горячий степной темперамент… Ничего удивительного, что после дня на службе сперма ударяла эссанти в голову.

Альва никогда не бывал в Арислане, но знал многое из того, о чем не пишут в книгах. Впрочем, некоторые знания он старался не афишировать. Получены они были не совсем… э-э-э… обычным путем.

Мало кому из знакомых Альвы Ахайре приходило в голову задуматься о том, откуда у блестящего и щедрого молодого кавалера бриллианты, дорогие тряпки, породистые лошади, коллекционные произведения искусства, деньги на пирушки и прочие развлечения. Даже если кто-то задумывался, ответ казался очевидным: родовое состояние, умноженное жалованьем лейтенанта королевской гвардии, подарками поклонников и доходами от публикации стихов. Вряд ли каждый из этих источников по отдельности мог обеспечить Альве роскошную жизнь, но все вместе – почему бы и нет. Только самый дотошный сборщик налогов мог бы прийти к выводу, что в некоторые моменты жизни расходы молодого кавалера сильно превышали доходы, особенно сразу после окончания Королевской академии, когда сборники его стихов еще не расходились огромными тиражами по всей Криде. Но если бы этот самый сборщик налогов решил поделиться с кем-нибудь своими подозрениями, ему немедленно бы намекнули, что совать нос в дела кавалера Ахайре не следует. Неучтенные доходы столичного аристократа проходили по ведомству военной разведки.

Альва незамедлительно привлек к себе внимание Тайной службы, когда начал водить дружбу с самыми известными и влиятельными людьми столицы, в том числе иностранцами. Протеже короля и его бывший паж, выпускник Королевской академии, лейтенант в штабе начальника дворцовой охраны, знаменитый поэт, придворный щеголь, красавец, гуляка и покоритель сердец, знаток политической ситуации крупных стран континента, их культуры и литературы, в придачу бегло говорящий на фарис – он был вхож в высшие круги столичной аристократии, и двери любого дома были открыты перед ним. Впрочем, при необходимости он мог войти в дом и не через дверь. Короче говоря, за приличное вознаграждение кавалер Ахайре время от времени выполнял деликатные поручения, требующие смекалки, обаяния и некоторых навыков тайного агента. О, ничего экстраординарного. Подпоить офицера-тарна и послушать его пьяную болтовню, занять арисланского путешественника до условленного часа, порыться в ящиках стола марранского промышленника и так далее. Визит кавалера Ахайре в племя эссанти был одним из таких поручений. Разумеется, от молодого кавалера вовсе не требовали влезать в постель к «объектам»… но любвеобильность и легкомыслие Альвы сильно облегчали выполнение поставленной перед ним задачи.

Большинство тонкостей общественно-политической жизни Арислана были изучены им в рамках работы на Тайную службу – и в постели арисланского посла. Упаси боже, сам посол при этом не присутствовал. Начнем с того, что Альва никогда не питал склонности к южному типу внешности. Пределом его расовой толерантности были обитатели Диких степей. Конечно, посол Фархад Аль-Шири был не лишен определенной привлекательности, но даже самый отчаянный ловелас мужского пола не решился бы совращать столь высокопоставленного арисланца-гомофоба. Это грозило международным скандалом. Зато у господина посла имелись две жены, которых он в угоду криданским обычаям иногда выпускал на балы и приемы. Младшая Альву интересовала мало – красивая игрушка, не более. А вот старшая… Воспоминания о ней до сих пор заставляли Альву мечтательно закатывать глаза. Красивая зрелая женщина, вдвое старше его и во столько же раз опытнее, обладающая острым умом и наблюдательностью, Мадиха рассказала ему столько, что хватило бы на три романа. Разумеется, женщины в Арислане были угнетены в правах и не допускались в мужское сообщество. Но именно потому их не считали опасными и часто обсуждали при них и с ними самые конфиденциальные дела. В самом деле, арисланских женщин даже в суд не вызывали. Иначе Альва и представить себе не мог, сколько бы полетело голов и сколько бы развеялось мифов.

Взять, к примеру, миф о строгой гетеросексуальности арисланского общества. Разумеется, мощный удар по нему был нанесен еще романом «Кефейрут», который ввиду его крайней непристойности тут же запретили в Арислане. Автор, обвиненный в клевете и государственной измене, скрывался где-то на Севере. Сам роман ходил в списках, в корявом подстрочном переводе. Криданские издательства выжидали с официальной публикацией, дабы не осложнять политическую обстановку. В свое время Альва был близок к начальнику департамента иностранных дел, точнее говоря, спал с ним, и без труда раздобыл роман в оригинале.

Название «Кефейрут» можно было бы перевести как «Субординация», «Служебный долг» или «Карма», что на фарис означало примерно одно и то же. Роман повествовал о том, как юноша незаурядных способностей пытается сделать карьеру в Искендеруне, однако для всех его начальников важной оказывается только его приятная наружность. Проще говоря, речь шла о служебных домогательствах, которые, если верить роману, были прямо-таки повседневной практикой арисланского общества, от городской управы до дворца халида. Чиновники блудили со своими секретарями, адвокаты – с подзащитными, аристократы – с телохранителями и мальчишками в подпольных притонах, а сам халид набирал в дворцовую охрану исключительно высоких мускулистых блондинов. Все это было описано откровенно и с юмором. Разумеется, ни один мужчина в Арислане под страхом смертной казни не признался бы, что «омерзительный пасквиль» хоть в чем-то соответствует действительности. Мадиха же, когда Альва упомянул «Кефейрут», плавно повела плечами и сказала своим прелестным грудным голосом, будившим в Альве неистовое желание: «Если бы этот бедный юноша написал о том, что творится на женских половинах, наша страна объявила бы не розыск, а джихад против всех, кто держал его книгу в руках…»

Словом, кавалер Ахайре даже где-то сочувствовал степняку. К чему все это приведет, было ясно сразу, с того памятного дня, когда они вдвоем выбрались на базар за покупками. Господи всемогущий, да Кинтаро был так хорош в традиционной арисланской одежде из черного шелка, что Альва сам бы его трахнул! Не желая привлекать излишнего внимания, вождь расстался с неизменными кожаными штанами и сапогами, заплел одну косу на затылке, как принято в цивилизованных странах, и стал носить легкие туфли, широкие штаны и куртку с зап?хом, красиво облегающую его выпуклую грудь. У Альвы при одном взгляде на него текли слюнки. Он с трудом удерживал в голове список покупок. Все мысли были только о том, чем они займутся по возвращении домой. Так что он едва расслышал трубные звуки, возвещающие о проезде кого-то из высшей арисланской знати. В такой момент следовало посторониться и отвесить почтительный поклон – или хотя бы опустить глаза. Замешкавшись, Альва чуть не наступил на подол платья и едва успел дернуть Кинтаро за рукав, чтобы тот ушел с дороги. Степняк выпрямился во весь свой немалый рост и чисто символически скосил глаза куда-то вбок. Альва пожалел, что они не успели свернуть в какой-нибудь переулок и теперь выделялись на фоне толпы, как ворон и попугай в стае воробьев.

Ну так и есть! Альва, не отрывавший взгляда от земли, услышал, как владелец паланкина приказал слугам и охранникам остановиться прямо перед ними. «Только бы не визирь, только бы не визирь!» – твердил он про себя. Великий визирь, то есть первый министр арисланского халида, имел обыкновение собирать всех иностранок на прием во дворец. Двигало им желание женить своего повелителя, вполне понятное, если учесть, что у сорокалетнего правителя Арислана не было сыновей. Впрочем, и дочь у него была только одна, зачатая в юном возрасте – как раз, вероятно, во время первых сексуальных опытов. Судя по всему, с тех пор халид женщин не жаловал. Однако визирь не терял надежды, что какая-нибудь яркая и раскованная северянка все-таки пробудит в правителе интерес к продолжению рода.

Из-под ресниц Альва осторожно обозрел человека в паланкине и в первый момент с облегчением вздохнул: не визирь. Однако когда до него дошло, кто этот мальчишка с закрытым лицом, столь откровенно разглядывающий Кинтаро, Альве стало не по себе. Молодой кавалер, конечно, был не спец по арисланской геральдике и не смог бы отличить цвета правящего дома от цветов кабинета министров, но любой идиот догадается, что такая большая охрана, такой богатый паланкин и такие красивые глаза цвета бренди могут принадлежать только наследнику престола. Принц был сводным братом халида, носил имя Кисмет и считался прекраснейшим юношей Арислана. Альва дорого бы дал, чтобы посмотреть на него без покрывала.

Пока Альва лихорадочно соображал, что сказать, халиддин заговорил сам на приличном всеобщем, обращаясь к Кинтаро:

– Приветствую тебя в славном Искендеруне, воин степей.

Степняк поклонился, а потом одарил халиддина таким раздевающим взглядом, что Альва чуть не фыркнул от смеха. Однако сиятельный юноша и глазом не моргнул. Напротив, он подчеркнуто медленно и с откровенным интересом осмотрел Кинтаро с ног до головы.

– Если тебя привлекает достойная служба за хорошее вознаграждение, приходи завтра с утра в Малый дворец. Правителям нужны опытные воины, – сказал он, с видимым усилием отводя глаза от широких плеч эссанти, и приказал двигаться дальше.

Дома Альва отвел душу: подвывая от смеха, расписал эльфу, как наследный принц снимал степняка на базаре, будто дешевую проститутку. Он так преуспел в своих издевательствах, что Кинтаро даже надулся, чего с ним никогда раньше не случалось. Может, поддразнивания кавалера напомнили степняку, что он все-таки живет в доме, снятом на деньги Альвы, и за его счет. А может, он просто заскучал без дела. Как бы там ни было, на следующий день Кинтаро отправился во дворец, а вернулся уже с бляхой стражника из личной охраны халиддина.

Слова Альвы и вправду задели Кинтаро, но не по тем причинам, которые предполагал молодой кавалер. Гордый степняк злился, что какой-то молокосос пялился на него, будто на раба или слугу. Он не привык быть объектом внимания – он, вождь эссанти, который всегда брал то, что ему нравится, и не встречал отказа. Подумаешь, наследный принц! Как будто Кинтаро выпрыгнет из штанов по одному его знаку! Он твердо решил, что в Малом дворце его не увидят ни завтра, ни в следующую тысячу лет. После чего решил утешиться в объятиях своего сладенького рыжего.

Однако Альва, утомленный жарой и базарной толкотней, воспринял инициативу Кинтаро без энтузиазма. В глазах его уже успела нарисоваться беспредельная задумчивость, которой всегда сопровождался очередной чертов приступ вдохновения. Одарив любовника парой целомудренных поцелуев, он мягко, но решительно изгнал его руку из-под подола и потянулся за блокнотом. Кинтаро настойчиво намекнул ему словом и делом, что, дескать, стишки можно кропать и опосля, но Альва эту мысль не оценил. Он заявил, что пока что имеет обыкновение думать головой, а не членом, в отличие от Кинтаро, и заперся в спальне, крикнув напоследок: «Иди книжку почитай!»

Ехидство рыжего было не вполне обоснованно, потому что Кинтаро все-таки порою брал в руки книги, а именно арисланские романы, в которых густо были понапиханы красочные гравюры с изображением воинов в полном боевом облачении, карт местности и схем расположения войск. Эротические гравюры тоже были ничего, но быстро ему прискучили, поскольку не изображали мужиков с мужиками.

Кинтаро с досадой подумал, что в степи рыжий был куда сговорчивее. Вот бы они всегда оставались в его шатре, на положении почетных гостей-наложников! Кинтаро без труда вызвал в памяти картину двух раскинувшихся на шкурах обнаженных тел, предоставленных в полное его распоряжение, и прямиком направился на кухню, где эльф колдовал над кастрюльками. Распаленный воспоминаниями, он с ходу облапил Итильдина и попробовал завалить на стол. Однако против обыкновения эльф не стал вопить: «Грязное животное, хам, не трогай, не надо, не так, не туда…» Он дернул плечом, не глядя на степняка, и процедил что-то на своем языке, что безошибочно распознавалось как «нет». Попытка переубедить его тоже окончилась неудачей. Получив весьма чувствительный тычок кулаком в бок, Кинтаро возмутился:

– На хрена ты ломаешься, куколка? Чай, не убудет.

– Я вовсе не обязан подставлять тебе задницу по первому требованию, – отрезал тот.

– Ой, да ладно. Подставляешь, еще как подставляешь, и попробуй скажи, что тебе не нравится.

Итильдин повернулся и смерил Кинтаро ледяным взглядом.

– Аланн слушается сердца и разума, а не… этого, – эльф сделал неопределенный жест в районе пряжки ремня. – Мне нравится секс. Мне ты не нравишься. Ведешь себя как грубый варвар.

– А ты ведешь себя как ханжа и недотрога. Мне ты тоже не нравишься.

– Я эльф.

– А я эссанти. Я тот, кто я есть. Именно поэтому ты меня так хочешь.

Итильдин вызывающе усмехнулся:

– То же самое я могу сказать и про тебя.

Кинтаро не нашелся, что ответить, что случалось с ним крайне редко.

– Да пошел ты! – злобно пробурчал он и вышел из кухни.

Поскольку Кинтаро не являлся поклонником секса с правой рукой (равно как и с левой, надо добавить), лекарство от двойного облома было только одно: проделать несколько традиционных упражнений воина степи, позволяющих сохранять боевую форму и ясную голову. Чем эссанти и занялся в небольшом внутреннем дворике между цветущих жасминовых кустов. Предварительно он разделся догола, соорудив себе набедренную повязку из черного шелкового платка. И что вы думаете, не прошло и часа, как рыжий выглянул из окна спальни и намертво приклеился взглядом к блестящей от пота смуглой фигуре степняка, а еще через пятнадцать минут вождь трахнул его прямо на подоконнике. Это несколько примирило его с действительностью. Однако наутро он снова вспомнил наследного принца, нагло шарившего по нему глазами, и настроение у него испортилось.

Что было дальше, догадаться нетрудно. «Я ему покажу, кто здесь главный!» – пообещал себе Кинтаро и отправился в Малый дворец – резиденцию халиддина.

То ли стража была предупреждена о его приходе, то ли явления у ворот высоких накачанных мачо были вполне обычным делом, но его сразу же провели к начальнику стражи. Собеседование было донельзя формальным. Кинтаро заученно оттарабанил свою легенду, начальник ответил ему таким же заученным монологом об обязанностях дворцового стражника, после чего оба с облегчением перешли на обсуждение степных пород лошадей. Начальник оказался сыном верлонца и страстным лошадником. Со своим гостем он расставался с таким заметным сожалением, что можно было не сомневаться: службу в дворцовой охране никак нельзя отнести к занятиям увлекательным и богатым на новые впечатления. Однако Кинтаро это не смутило. Несмотря на то, что он давно уже перешагнул возраст юношеского любопытства, в Арислане многое казалось ему захватывающе интересным, пусть он и нечасто позволял себе проявлять этот интерес открыто, предпочитая напускать на себя невозмутимый вид.

Проходя в сопровождении двух стражей по дворцовым покоям, он едва удостаивал взглядом окружающую обстановку, и мало кто бы заподозрил, как много он при этом замечает. К архитектуре и предметам роскоши эссанти был вполне равнодушен, зато не упускал ни единой детали из вооружения воинов, поведения слуг, расположения постов и решеток. Его не удивило обилие во дворце белокожих северян, загорелых приморских жителей, смуглых степняков. От кавалера Ахайре он знал, что арисланские правители всегда предпочитали нанимать на службу иностранцев, не связанных с разветвленной системой родственных отношений в Арислане. Среди отпрысков многочисленных арисланских родов не нашлось бы, пожалуй, ни одного, кто поставил бы личную преданность халиду или любовь к деньгам выше интересов клана. А при вечной борьбе за власть между кланами и несколько шаткой системе передачи верховной власти в Арислане верность армии бывала единственной гарантией безопасности халида.

Следующим, кому ему предстояло нанести визит, был придворный маг. Его приемная была обставлена так, чтобы производить неизгладимое впечатление на неискушенных посетителей: потолок, расписанный звездами и рунами, скелет неведомой когтистой твари в углу, разбросанные повсюду толстенные фолианты на неизвестных языках, разнообразные предметы непонятного назначения, сверкающие хрусталем и серебром, парочка пыльных человеческих черепов и прочие атрибуты профессии. Куда больший интерес, чем все это барахло, вызвал у Кинтаро сам маг – первый встреченный им в жизни. Маг был одет в широкую длинную хламиду, расшитую загадочными значками, и в смешной колпак. С надменным выражением на холеном лице маг прочел Кинтаро напыщенную речь о всемогуществе магии и ее способности проникнуть в самые тайные пороки человеческой души. Потом он снизошел до пояснения, что собирается устроить Кинтаро магический тест на профпригодность.

– Согласны ли вы, чтобы я проверил чистоту ваших помыслов в отношении халиддина? – спросил он торжественно.

– Валяйте, – ответил Кинтаро, чуть не фыркнув. Похоже на то, что его служба во дворце закончится, так и не начавшись. Как там формулируется статья про мужеложство в арисланских законах? «Развратные действия в отношении лиц мужского пола»? Кажется, про развратные мысли там не сказано ничего. Пока что ни один суд на континенте не додумался до того, чтобы наказывать за намерения. Однако за намерения в отношении халиддина его явно по головке не погладят… и по прочим частям тела тоже… Выпинают из дворца, как пить дать…

Между тем маг зажигал огонь в маленькой жаровне, бросал туда какие-то травки, раскладывал на столе амулеты, книги, зеркало в золоченой раме. В это время Кинтаро развлекался тем, что представлял его без мантии. Интересно, в постели он выглядит таким же надутым? Подумав, что терять ему все равно нечего, вождь решил позабавиться на полную катушку.

– Красавчик, а что ты делаешь сегодня вечером? – спросил он развязно и для подкрепления своих слов ущипнул мага за задницу.

– Что вы себе позволяете! Хам! – взвился тот, чуть не опрокинув стол и мигом утратив все свое напускное величие.

«А маг-то фиговенький, – подумал Кинтаро и ухмыльнулся. – Зато задница очень даже ничего».

– Не дергайся так, я просто спросил, – великодушно успокоил он мага, заметив, как тот нервничает.

Все еще напряженный, маг закончил приготовления и начал обряд. Прочтя заклинание, он велел Кинтаро подумать о халиддине. Кинтаро подумал. Ему понравилось, он подумал еще. Лицо мага, смотрящего в этот момент в зеркало, покраснело, как помидор. Резким движением накинув на зеркало платок, он объявил:

– Испытание пройдено, вы свободны, – и вручил Кинтаро свиток, запечатанный печатью, для начальника стражи. Свиток был явно подготовлен заранее. Очень занимательно.

Мимо тяжелых парчовых занавесей, закрывающих вход в приемную, Кинтаро дошел до двери в коридор, за которой его ждали стражники… без колебаний громко хлопнул ею, на цыпочках прокрался обратно и притаился за занавесью. Предчувствие его не обмануло. Не прошло и минуты, как в приемной послышался голос мага:

– Он ушел, ваше высочество.

Раздался шорох, шум шагов, и знакомый юный голос произнес нетерпеливо:

– Ну как, Дариус? Что он думал?

– Ах, ваше высочество, сколько раз я просил вас избавить меня от подобных испытаний! Но этот дикарь по непристойности и циничности мыслей превосходит все, что я когда-либо видел! Там такие были картины, что покраснел бы от стыда и автор «Кефейрут»! Задумайтесь, как вы рискуете, ваше высочество. Эти игры не доведут вас до добра.

– На фига вообще быть халиддином, если нельзя делать все, что хочешь, – весело отозвался принц. Арисланский акцент придавал его произношению напевность, не свойственную болтливым криданам и немногословным кочевникам.

– Еще бы вы сами знали, чего хотите!

– Я-то знаю. Возьму его в свою личную охрану, и через месяц он будет мне туфли целовать.

– Думается мне, не такой это человек, чтобы ограничиться целованием туфель, – в голосе мага прорезалось ехидство.

Принц засмеялся.

– Что-то ты слишком желчный сегодня, Дариус! Может, он тебе самому понравился, а? – поддразнил он мага. – Или у тебя за восемьдесят лет целибата все отсохло?

«Восемьдесят лет? – вздрогнул Кинтаро. – Нафиг-нафиг!»

– Я просто забочусь о вашей безопасности, ваше высочество, – чопорно заявил маг.

– Уж не думаешь ли ты, что добиться повиновения от дикого кочевника мне не по силам? На вот, лучше выпей за мое здоровье, а то купи себе девочку на ночь. Сразу перестанешь быть таким надутым индюком. – Кинув магу кошелек, принц направился к выходу, отдернул занавесь… и отпрянул, увидев степняка, с широкой улыбкой прислонившегося к стене.

– Ах, вот почему я так запросто прошел проверку, – сказал Кинтаро, изогнув бровь. – Туфли целовать, ну-ну.

Он наслаждался выражением замешательства на лице мальчишки, а заодно и его лицом тоже, не закрытым на сей раз платком.

При взгляде на халиддина возникало желание целовать отнюдь не туфли, а, например, его красивый пухлогубый рот, или ушко в обрамлении черных вьющихся прядей, оттянутое тяжелой золотой серьгой, или стройную шею, или… Более чем вольный наряд принца открывал слишком много возможностей для выбора. Его безрукавка была такой короткой, что не доставала бы до пупка, даже будучи застегнута на все пуговицы. А в данный момент она была не только расстегнута сверху донизу, но и распахнута, открывая юношеские мускулы под атласной кожей цвета самого нежного молочного шоколада. Богатая вышивка на шальварах принца, кокетливо спущенных на бедра, отнюдь не скрывала того факта, что сделаны они из прозрачного газа. Проследив глазами дорожку темных волосков, убегающую от впадины пупка за пояс шальвар, Кинтаро убедился, что нижнее белье в жарком Арислане явно было не в почете, тем более в домашней обстановке. Принц переступил с ноги на ногу, и тончайшая ткань шальвар на одно волшебное мгновение обрисовала столько всего интересного, что Кинтаро проглотил слюну. А потом чертов мальчишка вдруг ухмыльнулся и посмотрел степняку прямо в глаза. Не было никаких сомнений, что он в курсе, какое впечатление произвел. Да, охота обещала быть увлекательной.

– Надеюсь, я не сказал ничего, что могло бы испугать тебя, доблестный воин, – сказал принц с непередаваемым нахальством и прошествовал в коридор. Его округлые ягодицы, просвечивающие сквозь шальвары, соблазнительно покачивались. Кинтаро не сводил с них глаз, пока принц не скрылся за поворотом.

Один из стражников, белокурый великан с растрепанной бородой, хлопнул его по плечу:

– Эй, степняк, очнись. Еще успеешь насмотреться, Ллидом клянусь!

Через час Кинтаро был зачислен в охрану Малого дворца, а на следующий день приступил к службе. Когда начальник вышел посмотреть на учебные поединки с участием нового охранника, у него отвалилась челюсть. Раньше он никогда не видел, на что способен эссанти с длинным мечом и щитом.

– Дружище, да тебя можно в цирке показывать! – заявил бородач-северянин, с которым они как-то быстро сошлись с самого первого дня. Звали его Сигмар, был он родом с острова Белг в Фалкидском море, к западу от Криды, клялся именем Ллида, хлестал вино, как бык на водопое, отличался добродушным нравом, огромной силой и был единственным человеком в дворцовой охране, превосходившим Кинтаро по росту и ширине плеч.

Кинтаро, однако, был не слишком собой доволен. Длинный меч и щит хороши были в седле, на просторах степи, а в замкнутых помещениях, на тесных улицах от них было не так много проку. Следовало срочно обзаводиться вторым мечом, покороче. Кроме того, эссанти обнаружил, что сильно отвык от пешего боя, да и от боя вообще, если уж на то пошло. Решение пойти на службу, несомненно, было правильным. Он слишком обленился за спокойные сытые месяцы в поместье альвиного дружка. Ну понятно, под конец ему почти не приходилось вылезать из кровати. С вечера нализавшись вина, под покровом ночи хозяин поместья становился ненасытен, как мартовская кошка. Правда, это не мешало ему днем отчаянно смущаться и краснеть от любой шутки или шлепка по заднице. Он был первым темнокожим арисланцем, которого трахнул Кинтаро, и степняк от души надеялся, что не последним. С недавних пор арисланский тип мужской красоты волновал его необычайно, особенно если сочетался с юностью и дерзостью.

После всесторонней проверки боевых навыков Кинтаро был переведен в личную охрану халиддина. Об этом решении сообщил ему старший наставник принца, после чего прочел длинную лекцию, полную недомолвок и покашливаний.

– Халиддин молод и горяч… – бубнил старичок дребезжащим голосом. – Он склонен совершать необдуманные поступки… Возможно, обращение его с телохранителями может показаться несколько вольным… Однако вы, молодой человек, обязаны свято чтить традиции нашей культуры, каковы бы ни были ваши собственные привычки и склонности… Вам не следует переступать границ приличия в отношениях с вашим подопечным и поощрять фамильярность…

Кивая с самым глубокомысленным видом, Кинтаро веселился в душе. Он едва преодолел искушение спросить нарочито наивным тоном: «Так нам что, нельзя будет трахаться?» Впрочем, покрутившись во дворце среди стражников, послушав сплетни и разговоры, Кинтаро уже не был так уверен, что дело дойдет до постели. Особенно красочно просветил его по этому поводу Сигмар, с которым они отправились в кабак отпраздновать назначение Кинтаро.

– Я и сам раньше был в личной охране, – рассказывал тарн, размахивая жареной телячьей ногой. – Выдержал полгода, потом ушел, потому что никаких человеческих сил нету. Этот бесенок такое вытворял, что хочешь не хочешь, а бегай во двор и дрочи. Ллидом клянусь, никогда меня мальчишки не привлекали, но он только плечиком поведет, ресничками взмахнет – и в глазах темнеет. Ведь прекрасно знает, бляденыш, что с мужиками от него делается. Некоторых еще и нарочно доводит. До меня был один, головорез криданский, мастер меча, все дела. Я его не застал, парни рассказывали. Никто не знает, что у них там вышло, но что принц перед ним задницей крутил, как шлюха заправская, это все видели. Видать, мужик не выдержал и зажал его в темном уголке. Тут же скандал, и его в двадцать четыре часа из страны высылают. Даже жалованье за последний месяц не заплатили. Самого принца тогда под замок упрятали, на месяц или на два. А при мне один раз массажиста пороли, знаешь за что? Он ему… – Сигмар показал жестом.

– Я смотрю, мальчишка-то совсем созрел, – ухмыльнулся Кинтаро.

– Слышь, степняк, забудь. Он только яйца мужикам парит, а давать никому не дает. У нас в деревне давно бы его отымели, чтобы чесаться в одном месте перестало, а здесь нельзя, стисни зубы и терпи. Я вот не утерпел. Как начал его ножки во сне видеть, пошел к начальнику и говорю: «Переводите меня отсюда на хрен».

– А он что, не удержал тебя даже?

– Да он, видишь, на меня особо и не глядел. – Сигмар невольно вздохнул.

«Похоже, все еще сохнет по мальчишке, – подумал Кинтаро, – и по ходу дела не он один, а половина дворцовой стражи с ним за компанию. Силен халиддин, ой силен!»

Приступив к службе, вождь эссанти только укрепился в своем мнении. В свои шестнадцать лет изящный и стройный халиддин Кисмет в совершенстве овладел искусством, как одним взглядом или движением бедра превратить жизнь здорового половозрелого мужчины в ад. Обычной для арисланцев целомудренной стеснительности он был лишен начисто и обожал появляться полураздетым перед слугами и стражниками, словно и за людей их не считая. Только хитрый блеск глаз выдавал, что ему далеко не безразлична реакция на его наготу.

Вождь проклинал про себя долбаные арисланские законы. Не будь их, мальчишка бы давно получил, что хотел, и перестал бы издеваться над окружающими. Жертвами его становились не только охранники и слуги, но и вполне добропорядочные аристократы, приближенные ко двору. Кинтаро сам видел, как рыдал в саду юный сын министра, безжалостно высмеянный халиддином за возникшую от его же прикосновений эрекцию. Будь это в другой стране, Кинтаро знал бы, как утешить симпатичного кроткого мальчика, но ему совсем не хотелось загреметь в арисланскую тюрягу, так что он силком себя удержал.

Те, в чьи обязанности входило следить за поведением принца, смотрели на его шалости сквозь пальцы. Конечно, старший наставник что ни день читал ему нотации о правилах приличия, а временами тем же занимался и великий визирь, но вся эта занудная болтовня мальчишке в одно ухо влетала, а в другое вылетала. Однако не было сомнений, что стоит ему зайти чуть подальше в своих развлечениях, и наказание будет суровым. Рассказ Сигмара это подтверждал. В Арислане существовала поговорка, в переводе с фарис гласившая: «Что позволено халиду, не позволено халиддину». В данном случае она имела буквальный смысл. Халид – высокий красивый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой – всюду появлялся в сопровождении двух телохранителей. Говорили, что они и спят в его спальне (разумеется, исключительно из соображений безопасности). Это были высоченные молчаливые близнецы-тарны с роскошными соломенными шевелюрами и скульптурными мускулистыми телами. «Молочные братья халида», – пояснил Сигмар, безуспешно пытаясь подавить двусмысленную усмешку. «А, молочные братья, само собой, – Кинтаро покивал с глубокомысленным видом. – Сосали вместе… молоко, ага. Хватит ржать, я же не сказал 'мужское'!»

Юный же халиддин тосковал по мужским объятиям, даже не понимая толком, чего ему хочется. А может, он и понимал, только боялся и стыдился своих желаний, а также возможных последствий. Выливалось все это в истерики, капризы и жестокие эксперименты над ближайшим окружением, которое в подавляющем большинстве состояло из привлекательных молодых мужчин, ничего не имеющих против мужской любви – кридан, марранцев, степняков, тарнов, верлонцев. Кинтаро подозревал, что цель у халиддина вполне определенная – спровоцировать на то, чтобы его завалили и отымели не спросясь. Тогда ретивого любовника можно примерно наказать, а перед самим собой прикинуться невинной жертвой. Через некоторое время подозрение это превратилось в уверенность, а уж кого халиддин выбрал очередным кандидатом, было очевидно. Кого, как не дикого кочевника, у которого должно крышу сносить от одного взгляда на гладкую юношескую попку.

Кинтаро едва не скрипел зубами, когда халиддин непринужденно проводил рукой по его плечу или колену, будто бы невзначай толкал бедром, проходя мимо, на несколько мгновений прижимался всем своим гибким горячим телом во время импровизированных тренировок с мечом. В такие моменты вождь эссанти с бесстрастным лицом принимался усиленно думать о холодной тюрьме с железными решетками, скотоложестве или о толстой монахине, щупавшей его, десятилетнего, в монастырской кладовой. Только выдержка воина степи помогала сохранить самообладание, а еще – гордость. Мальчишке придется умолять его, и точка. Кинтаро не видел причин, почему бы этому не произойти.

До сих пор отношения с особами королевской крови складывались у него вполне удачно. Все они при ближайшем рассмотрении оказывались земными и плотскими созданиями, способными так же отдаваться страсти, как последний щенок из племени эссанти. Куда только девался их царственный вид! Взять, например, криданского короля. На свой лад он был не лишен привлекательности, несмотря на возраст, и как-то раз Кинтаро едва поборол искушение его поцеловать, когда они вместе склонились над картой. Возможно, он в итоге так бы и сделал, но король, видно что-то почувствовав, больше к вождю эссанти так близко не подходил. Тогда Кинтаро переключился на принцессу Тин-Тин, как ее все называли. Стоило влезть к ней ночью в окно – и она тут же сдалась, несмотря на весь свой неприступный вид. Покойного сынка Таргая с некоторой натяжкой тоже можно было причислить к особам королевской крови, коль скоро отец его гордо именовал себя королем. Кинтаро никому не рассказывал, что как-то поздним вечером подловил энкинского щенка в темном коридоре и трахнул – просто чтобы знал свое место.

С халиддином Кинтаро тоже мог бы так поступить, но это значило сделать то, чего тот и добивался. Такого степняк позволить себе не мог. «А вот хрен тебе!» – злорадно думал он, во время занятий рукопашным боем невозмутимо держа тяжело дышащего халиддина в объятиях или обнимая его одной рукой и показывая, как натягивать лук.

Так неделя шла за неделей, а юный соблазнитель сдаваться не собирался. Он взял моду шастать перед Кинтаро в одном полотенце на бедрах, постоянно норовящем сползти. Еще он пристрастился расспрашивать его о сексуальных привычках жителей степей, да с живописными подробностями. Во время таких разговоров принц откидывался на подушки, приоткрыв губы, словно для поцелуя, томно вздыхал, да еще как бы бессознательно поглаживал себя по разным местам. Дело обычно происходило в сумерках, наедине, за закрытыми дверями, и у Кинтаро после таких сеансов едва пар из ушей не валил. Сменившись, он даже не успевал дойти до дому: сворачивал по пути в первый попавшийся бордель и выбирал себе шлюху помоложе, с тонкой талией и узкими бедрами. Если он все-таки добирался домой сразу, то устраивал там полное непотребство. Только после пары-тройки бурных сексуальных актов воспоминание о прекрасных карих глазах несколько тускнело в памяти.

– Дай поспать, чокнутый жеребец! – стонал рыжий, пытаясь зарыться в подушки. Тогда Кинтаро перекидывал эльфа через плечо и тащил его в сад, где имел в свое удовольствие до рассвета. Как же славно держать в любовниках Древнего, которого можно трахать без сна и отдыха, не особенно боясь что-нибудь ему повредить. Впрочем, и рыжий был не так уж против аппетитов Кинтаро, как старался показать.

– Ну как, ты там еще себе кровавых мозолей не натер? – интересовался он за завтраком. И немедленно нарывался на наглядную демонстрацию.

Но как ни хороши его любовники, неизведанный плод всегда кажется слаще.

Закинув тонкие руки за голову, Кисмет потянулся и попросил:

– А расскажи мне про Цейгану. Говорят, там мальчишки после каждого любовника заплетают косичку в волосах…

Белки его глаз влажно поблескивали в полутьме, грудь вздымалась, на лице было написано жадное любопытство. Движением, полным чувственной неги, он вытянул босую ногу и коснулся бицепса Кинтаро, сидящего рядом.

– Уже поздно, мне пора, – отстранившись, отозвался эссанти невозмутимо.

– Куда тебе торопиться? – промурлыкал принц, снова потягиваясь всем телом.

– Меня ждут дома.

Кинтаро не отводил от него глаз, но смотрел бесстрастно, как будто перед ним лежал не прелестный полуобнаженный мальчик, а страшная баба.

– Ты так предан своей госпоже? Я могу платить тебе куда больше, чем она, ты же знаешь. А она пускай наймет себе другого телохранителя.

– У нее много других достоинств, кроме тугого кошелька, – сказал Кинтаро самым многозначительным тоном и позволил себе мечтательно закатить глаза.

Подействовало – мальчишка с досадой надул губы. Похоже, необходимость соперничать с красивой рыжей северянкой порядком его раздражала. Кинтаро внутренне ухмыльнулся и встал с подушек.

– Подожди, – нерешительно позвал его Кисмет, приподнимаясь на локтях. – Послушай… Ты умеешь делать массаж? По-моему, я слегка потянул плечо сегодня… – И скинул свою тонюсенькую рубашонку.

Все так же невозмутимо Кинтаро кивнул и легким нажатием ладоней уложил халиддина на живот. Тот немедленно раскинулся на подушках и даже слегка раздвинул ноги.

– Сядь сверху, тебе будет удобнее, – прошептал он.

Как только эссанти принялся за работу, мальчишка эротично прогнулся в пояснице и издал долгий вздох удовольствия.

«Китабаяши тазар!» – выругался про себя Кинтаро, чувствуя, как у него встает. Скрыть это вряд ли было возможно, когда мальчишка вот так лежал, зажатый между его колен, да еще и елозил на подушках, приподнимая задницу. Однако сей факт, по всей видимости, его не смущал. Степняк продолжал разминать спину мальчишки, и тот застонал, бесстыдно и открыто, снова двинул бедрами вперед и вверх… Кинтаро взглянул на ложбинку позвоночника, на лопатки, бедра, тонкую талию, вдохнул пряный аромат, исходящий от кожи принца, и в голове у него помутилось. Кажется, что проще – содрать с него шальвары, прижать к подушкам, заткнуть поцелуями рот… ведь не посмеет щенок никому рассказать, его самого выдерут, если узнают… Руки Кинтаро уже не разминали – ласкали, поглаживали, и мальчишка со стоном вцепился в покрывало, скомкал его, завозился под степняком, прерывисто дыша. Никто еще Кинтаро так не заводил. Никто – разве что рыженький со своим недотрогой-Древним…

Кинтаро глубоко вздохнул, поднялся, сказал спокойно:

– Мне действительно пора, ваше высочество. До завтра, – и кто бы знал, чего ему стоило это спокойствие!

Из подушек донесся полустон-полувздох, почти жалобный:

– Кинтаро!

– Что?

– Ничего, ступай, – разочарованно бросил принц и зарылся лицом в подушку.

Выходя за дверь, Кинтаро уловил краем уха яростный шепот:

– Тэйме! (Идиот!) – и удовлетворенно ухмыльнулся.

Следующие два дня принц держался с ним холодно и разговаривал подчеркнуто официально. Кинтаро и ухом не повел, даже когда принц начал отчаянно флиртовать с одним из своих наставников помоложе. С ним такие банальные штучки не проходили. Однако степняк уже как-то привык постоянно находиться под прицелом карих глаз и ехидных шуточек, поэтому слегка заскучал и после службы направил стопы свои в кабак.

Очень быстро он обнаружил, что за ним кто-то идет. Хвост прицепился к нему от самого дворца – некто быстрый и гибкий, до самых глаз закутанный в черный бурнус жителя пустыни, банухида. Их часто нанимали для слежки или доставки поручений. Этот был весьма умел, и Кинтаро мог бы его вообще не заметить, если бы не обостренные чувства степняка и не обстоятельства, приведшие их в Арислан. До сих пор не было никаких причин сбрасывать Таргая со счетов. И оставались еще бандиты, которым они перебежали дорожку в Исфахане… Кинтаро незаметно отступил в переулок и стал там поджидать своего непрошеного спутника. Не прошло и минуты, как тот, слегка запыхавшись и оглядываясь по сторонам, пробежал мимо. Вернее, попытался, потому что Кинтаро схватил его за горло, втащил в переулок и прижал к стене.

– Тебя кто послал, недоносок? – прорычал он.

Пленник задушенно пискнул, и Кинтаро сорвал с его лица платок.

– Твою мать! – пробормотал он, остолбенев от изумления.

В его руках бился не кто иной, как юный халиддин Кисмет. Опомнившись, Кинтаро выпустил его горло, вместо этого схватив мальчишку за плечи, и как следует встряхнул.

– Ну, твое высочество, тебе придется кое-что объяснить! – яростно проговорил он. – Какого черта ты делаешь здесь без охраны? Совсем офонарел?

– Пусти! – Мальчишка, извиваясь, попробовал его пнуть. Кинтаро быстро огляделся и залепил ему щедрую оплеуху.

– Я всегда могу сказать, что сразу тебя не узнал, – приветливо пояснил он. – А теперь давай, колись.

Лицо принца дрогнуло, он опустил глаза и перестал вырываться.

– Я просто шел за тобой. Что, нельзя? – сказал он с обидой.

– Да нет, почему же, можно. Особенно если ты просто мечтаешь быть зарезанным в каком-нибудь переулке или, еще лучше, проданным в бордель.

Кисмет попытался принять независимый вид.

– Между прочим, я под магической защитой!

– Клевая защита! – не скрывая сарказма, прокомментировал Кинтаро и пребольно дернул его за ухо для иллюстрации.

– Она же от других, а не от тебя!

– Извини, конечно, высочество, но ты идиот, каких свет не видывал. Я бы первый тебя и убил. Откуда мне было знать, кто за мной шпионит?

– А Дариус обещал, что ты меня не заметишь… – заныл принц.

– Так с какой радости ты за мной потащился?

– Кинтаро, ну не злись, пожалуйста… Я просто хотел побродить по городу… с тобой…

Степняк не верил своим ушам: голос принца звучал виновато.

– Дурацкая затея, – сказал он, несколько смягчаясь. – Тебя, небось, все уже обыскались. Что мне с тобой теперь делать, до дворца провожать?

– Меня до утра не хватятся. Можно, я останусь с тобой? Ну немножечко! Я никогда не бывал в этом квартале! А с тобой мне ничего не угрожает, ведь правда?

– Дудки, – отрезал Кинтаро. – Вали домой, и чтоб глаза мои больше тебя не видели. Молись, чтобы я никому не рассказал о твоих выходках.

– Не пойду.

– Мне тебя за ухо отволочь?

– Попробуй. А я закричу, что ты ко мне пристаешь. – Кисмет лукаво сверкнул глазами и пропел тихонько: – Помогите, люди добрые! Варвар хочет меня изнасиловать!

Кинтаро в сердцах сплюнул.

– Чтоб меня Аманодзаки отымел десять раз в задницу! – с чувством выругался он. – Ну ладно, твоя взяла. Сейчас мы выпьем в кабаке по кружке вина, а потом ты вернешься во дворец, как хороший мальчик.

Но кружкой вина дело не ограничилось. Тут же, откуда ни возьмись, появились собутыльники, на стол выложили кости и медяки, и через полчаса вокруг их стола сгрудились почти все посетители. Затеяли борьбу на руках, и халиддин, прижавшись к Кинтаро, радостно взвизгивал, когда степняк припечатывал чей-нибудь локоть к столу. Обстановкой третьеразрядного кабака он откровенно наслаждался. Для него здесь все было захватывающим и необычным – и закопченные стены, и крепкое вино, и грубые разговоры.

– Эй, здоровяк, сыграем на твоего мальчишку? – предложил одноглазый мужик бандитского вида.

Кинтаро еще успел заметить, как в глазах принца промелькнул бесовский огонек, и мальчишка тут же выдал длинную фразу на фарис явно оскорбительного содержания. Мужик взревел и попытался схватить его за плечо. Кинтаро вздохнул и опрокинул стол.

Через минуту разгорелась потасовка. Кисмет, прижавшись к стене, не сводил со степняка горящих от восторга глаз.

– Врежь ему, Кинтаро! – вопил он, приплясывая на месте.

Раскидав противников, Кинтаро потащил его за собой к выходу. Принц радостно смеялся, довольный по самое не могу.

– Вот теперь ты точно отправишься домой! – прошипел степняк, кидая хозяину пригоршню медяков.

Но тут вдруг халиддин словно споткнулся и тяжело обвис на плече у Кинтаро.

– Голова… кружится… – прошептал он, закатывая глаза.

– Комнату, господин? – услужливо подсказал хозяин. – Там есть кровать и тазик.

Проклиная все на свете, Кинтаро бросил ему серебряную монету.

– Получишь еще столько же, если до утра нас никто не побеспокоит. Воды и уксуса, живо!

Маленькая комнатка на втором этаже освещалась единственной свечой. Заперев дверь на засов, Кинтаро сгрузил обмякшего принца на кровать. Чертыхаясь, он принялся развязывать на нем шарф и пояс, чтобы парень мог дышать… и тут две руки обняли его за шею и притянули к себе, а губы нашли его губы.

Все-таки мальчишка меня провел, и как примитивно! – успел подумать Кинтаро, стискивая гибкое тело в объятиях и впиваясь в его рот жадным поцелуем.

Однако, когда тот начал возиться с застежкой его ремня, Кинтаро опомнился.

– Нельзя, не делай этого, – сказал он отрывисто и сел на кровати, стараясь не смотреть на полураздетого принца. – Ты пьян, и ты… завтра пожалеешь.

– Я не пьян, – тихо сказал принц, прижимая руки к груди. – Я выливал под стол. Не хочу быть пьяным в свой первый раз.

– Не сходи с ума. У меня даже смазки нет.

– У меня есть. – Принц зашарил в складках одежды.

Степняк проклял его предусмотрительность. Да, становилось понятно, почему магическая защита не была рассчитана на Кинтаро. Могла бы сработать в самый неподходящий момент…

– Все равно, ты не понимаешь, на что идешь.

– Кинтаро… я хочу… – Принц облизал губы и закончил шепотом: – Пожалуйста, лиши меня девственности!

Против такой просьбы не устоял бы и каменный степной идол.

Кисмет оказался учеником способным и жадным до новых знаний. Без сомнения, наличествовала и некая домашняя подготовка, которая позволила обойтись без лишней боли. И совершенно определенно, в партнерах, полностью неискушенных в мужской любви, была особая прелесть, которой вождю эссанти до прибытия в Арислан познать не доводилось (сладкая эльфийская куколка не в счет).

Эссанти не давал ему роздыху, пока не кончил дважды. Хмельной от вина и страсти, он запомнил из всей жаркой ночи, как звенели браслеты мальчишки, как он стонал, прогибаясь в пояснице, и звал Кинтаро по имени. Затраханный до изнеможения, Кисмет положил ему голову на плечо и через минуту уже крепко спал. Судя по всему, первый опыт его вполне удовлетворил.

Когда за окном забрезжил рассвет, Кинтаро разбудил принца.

– Как ты, цветочек? – спросил вождь с удивившей его самого нежностью.

– Хорошо, – хриплым со сна голосом пробормотал Кисмет.

Он потянулся без малейшего стеснения и вдруг улыбнулся такой улыбкой, что степняку немедленно стало жарко.

– Одевайся, я отведу тебя во дворец.

– В этом нет необходимости. Дариус мне кое-что дал… – Кисмет продемонстрировал простое серебряное колечко. – Стоит мне его снять, и я окажусь в потайной комнате рядом со своей спальней.

«Сын гадюки! – ахнул про себя Кинтаро. – Так он в любой момент мог вернуться домой!»

Нехорошо ухмыльнувшись, степняк подобрался поближе и одним молниеносным движением сдернул кольцо с пальца халиддина. Тот лишь успел протестующе вскрикнуть и тут же исчез в радужной вспышке.

Кинтаро не торопясь оделся и спустился вниз. Беспорядок после вчерашней драки был убран, хозяин скучал за стойкой. Получив вторую серебряную монетку, он расплылся в улыбке.

– Заходите сюда почаще, господин! – Хозяин перегнулся через стойку и добавил, интимно понизив голос: – Если вам нравится проводить время с мальчиками, я могу привести вам кое-кого помоложе и посговорчивей, чем ваш юный друг. Разумеется, ничего противозаконного, исключительно… хм… приятная беседа, чтобы скрасить одинокую ночь.

– Мальчики… для бесед… – бормотал себе под нос Кинтаро, пробираясь по узким улочкам в сторону дома. – Притон, тьфу!

– Мог бы и предупредить, – сухо сказал Альва. – Я, между прочим, волновался.

Кинтаро почувствовал легкий приступ раскаяния. И правда, ему даже в голову не пришло отправить на улицу Зейнаб кого-нибудь с поручением. Признаться, он вообще забыл обо всем, кроме своего гибкого темнокожего любовника.

– Ты бледный какой-то, – попытался он сменить тему.

– Я плохо спал, и мне не шестнадцать лет, чтобы цвести утром, как майская роза.

Кинтаро бросил на него быстрый взгляд. Неужто рыжий догадался? Однако на лице Альвы не было написано ничего, кроме раздражения.

Степняк не знал, что Альва полночи промучился бессонницей от беспокойства, и напрасно Итильдин его утешал, говоря, что Кинтаро совершенно точно способен сам о себе позаботиться. А утром, когда Альва заметил легкую синеву под глазами, настроение у него испортилось окончательно. Кавалер Ахайре, самый изящный и красивый трианесский дворянин, никогда и никому бы не признался, что боится старости. Разумеется, жители цивилизованных стран очень долго сохраняли молодость и здоровье, и от первой седины Альву отделяло больше лет, чем он уже прожил, но все же тридцать лет – это не шестнадцать. К его беспокойству примешивалось еще кое-что, в чем он не признался бы не только другим, но и себе. До сих пор его еще не бросил ни один любовник, и Альва крайне надеялся обойтись без подобного опыта и впредь.

Когда Кинтаро обнял его за талию, кавалер Ахайре надул губы и отстранился.

– Иди помойся. – И добавил едко: – Уж не знаю, с кем ты там кувыркался, но несет от тебя, как от уличной шлюхи.

Эссанти сверкнул глазами, но безропотно отправился в купальню.

Вечером размолвка была забыта, но, увы, она была не последней.

О таком любовнике, как халиддин Кисмет, можно было только мечтать: юный, горячий, бесстыдный и неутомимый, да еще влюбленный в Кинтаро по уши. Халиддин частенько со смехом вспоминал их первую ночь, проведенную в кабаке, но отныне они занимались любовью на мягких подушках в той самой потайной комнате рядом со спальней, которую придворный маг защитил от вторжения и подслушивания. Кинтаро получил волшебное колечко: наденешь на палец – и в ту же секунду оказываешься в потайной комнате. Снимешь – и возвращаешься туда, откуда исчез. На такие изыски способностей Дариуса хватало. Халиддин давно уже свел с ним дружбу, подкрепленную солидными финансовыми вливаниями, как раз для такого случая. Повторения истории с криданским охранником он явно не желал.

…Иногда они за всю ночь и словом обменяться не успевают – так спешат разделить жаркий огонь, сжигающий тело. По утрам мальчишка ластится, как котенок, заглядывает в глаза со счастливой улыбкой, сам наливает Кинтаро чаю, виснет на шее, шепчет на прощанье:

– Вечером придешь?

Ночной охранник, ага. С привилегией ночевать на коврике у двери в спальне. Если кто заглянет ночью – так вот он, степной варвар, развалился на полу, похрапывает даже, а принц у одной из своих наложниц под боком отдыхает, притомившись после любовных утех. И не слышно за фальшивой стеной яростного скрипа кровати и страстных стонов…

И, возвращаясь домой, Кинтаро не замечает, как тень ложится на лицо Альвы. На первый взгляд все как обычно, никакого отчуждения, рыжий все так же приветлив и ровен… Может, дело в том, что они реже видятся? С легким сожалением Кинтаро думает, что слишком много времени проводит во дворце, и не в одной только постели принца – в казармах, на тренировках, в кабаках с приятелями. Альва, наверное, скучает… Да нет, с досадой поправляет он себя, тут есть кому его развлекать. Вот, например, сегодня они даже не заметили, как он пришел. Валялись в обнимку под жасминовым кустом, разложив кругом подушки, книжки и фрукты, Альва что-то рассказывал, смеясь, и лицо Итильдина озарялось улыбкой. Ревность была редкой гостьей в сердце степняка, но все же не совсем неизвестной. Именно ее укол он ощутил в тот момент, когда стоял молча у распахнутых дверей. Казалось, им вполне хватает друг друга. Разве не так?

В это время Альва, не переставая улыбаться, говорил:

– Явился не запылился. Домой только пожрать и поспать приходит. Не смотри туда, пусть думает, что мы его не видим. Стоит там и думает эдак с ленцой: «Трахнуть их разок или ну в баню?» Ей-богу, лучше бы уж, как раньше, зажимал меня в прихожей. Интересно, когда он вспомнит, что уже два дня ни до тебя, ни до меня не дотрагивался? И вспомнит ли вообще? Я его что, упрашивать должен? Фигушки, у меня кое-кто получше есть…

И напрыгнул на Итильдина. Они со смехом покатились по подушкам, не видя, как Кинтаро закусил губу, развернулся и ушел в дом.

А наследный принц шептал ему душными ночами:

– Оставайся насовсем в Арислане. У тебя ни в чем не будет недостатка: деньги, почести, драгоценности, лучшие клинки, лучшие кони – что захочешь, даже женщины, раз они тебе нравятся. Я сделаю тебя начальником стражи, а потом… Я ведь рано или поздно стану халидом… Тогда нам никто и слова поперек не скажет, и прятаться будет не надо… Тогда хоть великим визирем, хоть наместником, хоть араваном, только слово скажи…

– Не боишься, что я халидом захочу стать? – смеялся Кинтаро. – А тебя буду в спальне держать, для утех.

– Тогда я соблазню своего охранника, и он тебя прикончит. – Халиддин прижимался к нему теснее, и его оленьи глаза влажно поблескивали в полутьме. – А ты знаешь, что кисмет на фарис означает «судьба»?

Иногда он заводил и другие разговоры.

– Эта рыжая северянка… ты ведь с ней спишь?

Кинтаро отвечал ему невозмутимым взглядом, не собираясь ни разубеждать, ни признаваться.

– И с ее подругой тоже? – с ревнивым интересом продолжал допрос Кисмет. Не дождавшись ответа, прошептал с досадой: – Разве мало женщин в Арислане… Пусть идут своей дорогой, а ты своей.

Степняк покачал головой.

– Чем они тебе так дороги?

– Я чуть не заплатил жизнью за обоих, – коротко ответил Кинтаро, и Кисмет больше не задавал вопросов.

Зато начал задавать вопросы Альва.

– Тебе что там, медом намазано? – сказал он как-то раз небрежно. Гордость не позволяла ему прямо допытываться, почему Кинтаро в последние пару месяцев предпочитает проводить время где угодно, только не дома.

– Ну, мне нужно держать себя в форме, – пожал плечами Кинтаро. – Понимаешь, тренировки и все такое.

– Ага. Тренировки, значит, ну да, конечно, – повторил Альва со странным выражением на лице. – Всю ночь, не покладая рук. И домой ты потом явно не торопишься. Да нет, я чисто из любопытства, ты не думай. Ты же у нас известный любитель придворной жизни.

– Я бы, может, и торопился домой, если бы меня здесь ждали, – сказал эссанти медленно.

– А как тебя, скажи на милость, надо ждать? – изумился кавалер Ахайре. – Расстилать перед тобой ковровую дорожку и обмахивать опахалами из павлиньих перьев?

Кинтаро нахмурился, но ничего не сказал. Он снял со стены свой меч в ножнах и пристроил его за спиной. Такое хладнокровие пришлось совсем не по вкусу Альве. Он сощурился и прислонился к стене, картинно скрестив на груди руки.

– Завтра меня не ждите, – проронил Кинтаро, не глядя на него, и кавалер Ахайре не выдержал.

– Если кого-то здесь интересует мое мнение, то можешь хоть вообще не являться, – процедил он. – А то приходишь затраханный, а глазки так и бегают: когда же назад? Ну ясно, он молоденький, сладкий, глаза, как у серны, да еще и наследный принц! – в голосе рыжего против воли прорезались обиженные нотки. – Да-да, у тебя на лбу написано: «Я трахаю наследного принца Арислана!» – он с вызовом посмотрел на Кинтаро. – Вот поймают вас… Ему-то ничего не будет, а тебе член отрежут и на ворота прибьют, другим в назидание.

Тут не выдержал и Кинтаро.

– Надо же, кого-то здесь еще интересует мой член! – с тихой яростью проговорил он, нависая над Альвой. – Я-то думал: как в степи – так подходил, а здесь – то слишком грязный, видите ли, то слишком грубый, то вообще пойди книжку почитай, тупица. Не все, знаешь ли, корчат из себя благородных. Ты на себя посмотри, скоро член у мужика будешь ножом и вилкой брать.

Кавалер Ахайре аж задохнулся, не в силах сказать ни слова. А Кинтаро между тем повернулся и вышел, хлопнув дверью. После минутного промедления Альва выскочил на крыльцо и крикнул ему вслед, стараясь вложить в свои слова как можно больше сарказма:

– Ну, ты заходи как-нибудь чайку попить!

Как и следовало ожидать, степняк даже не оглянулся.

Вспомнив, что он не слишком тщательно одет, Альва поспешно юркнул обратно в прихожую. Там он прислонился лбом к косяку и грязно, с наслаждением выругался. Неслышно подошедший Итильдин обнял его.

– Зачем все это? – сказал он тихо. – Почему бы просто не сказать, что ты по нему скучаешь?

– Еще чего, – возмутился кавалер Ахайре. – Можно подумать, я его упрашивал поехать со мной в Арислан. Пусть трахает кого хочет, никто его не держит. Нам и без него хорошо, любовь моя.

Итильдин вздохнул. Если б это было правдой!

– Таро, ты чего такой смурной? – подлизывался кареглазый мальчишка.

Кинтаро смотрел на него отстраненно и хмурился. Странное дело, теперь, когда не было азарта охоты, не было игр в неприступность и запретов, добыча казалась уже не такой желанной. И то, что рыжий знал об этой связи, придавало ей какую-то пошлую будничность.

В доме на улице Зейнаб он не появлялся уже неделю, и временами желание увидеть зеленые глаза становилось нестерпимым.

Вчера он не выдержал – пробрался ночью к дому, влез на крышу, заглянул в сад. В доме было тихо и темно. «Трахаются, небось», – злобно думал Кинтаро. Он и не подозревал, что в этот самый момент Альва лежал, уткнувшись в подушку, и невнятно жаловался Итильдину:

– Зачем он так со мной, а? Добился своего, и ему стало скучно. Ведет себя так, будто ему плевать на меня. Хоть бы разок цветов принес, что ли… браслетик какой-нибудь. А то валит сразу в койку, даже поцеловать забывает… Я хочу, чтобы он со мной как с наследным принцем обращался, а получается, что он с наследным принцем как со мной… – Альва неожиданно для самого себя всхлипнул. – Между прочим, меня поклонники на руках носили, дарили бриллианты, посвящали романы, на дуэлях дрались!

– Но хоть один из них спас тебе жизнь? – шепнул эльф.

Альва не понимал, а Итильдин не умел ему объяснить то, что сам чувствовал. Может быть, Кинтаро никогда не скажет Лиэлле ни слова о любви. Он просто выйдет ради него на бой хоть с целой армией – не рассуждая, не задумываясь, без страха и колебаний. А вернувшись из боя, разложит и отымеет без лишних слов.

Флирт, преклонение, страстные взгляды, игривые беседы, полные намеков и замаскированных пошлостей – по этим, бессмысленным на взгляд эльфа, вещам скучал кавалер Ахайре. Но пройдет еще немного времени, и он куда сильнее заскучает по грубоватым шуткам, громкому голосу, сильным рукам и большому горячему телу. Больше того, у Итильдина были все основания думать, что это может произойти с ним самим.

Но всего этого Кинтаро не знал. Тоска глодала его сильнее день ото дня, не помогал ни бурный секс, ни бурные пьянки, ни изнурительные тренировки.

– Забудь их, Таро. Так будет лучше.

Не дождавшись ответа, Кисмет продолжал:

– Я тут решил кое-что проверить… В Трианессе нет никакой леди Альдис Аланис.

– Я у нее документы не спрашивал, – пожал плечами Кинтаро.

И тут мальчишка вкрадчиво сказал:

– Они ведь не женщины, правда?

Кинтаро ощутил легкий холодок, но не подал и виду. В конце концов, даже если в его хозяйках заподозрят мужчин, это не смертельно.

– С чего ты взял? – спросил он небрежно, закладывая руки за голову.

– Мои люди следили за домом. В глаза не бросается, но если долго наблюдать…

Глаза степняка сузились. А вот это уже нехорошо.

– Леди Альдис Аланис не существует. Зато есть известный криданский поэт кавалер Ахайре, – Кисмет выговорил второе имя Альвы с ударением на последний слог, по арисланской традиции. – А также его любовник-эльф. Год назад они оказались замешаны в одном некрасивом скандале, а через некоторое время пропали. Ходили слухи, что обоих уже нет в живых. Какая была бы потеря для криданской литературы!

– Интересная история, – сказал Кинтаро с деланным безразличием. – Только не понимаю, какое она имеет отношение ко мне.

– А такое, что твоих дамочек в любой момент можно выслать из страны.

Миг – и мальчишка лежал навзничь, прижатый за плечи к кровати, а Кинтаро склонялся над ним, нехорошо скалясь.

– Только сделай им что-нибудь, и я тебе шею сверну, не посмотрю, что наследный принц.

Халиддин силился улыбнуться, пытаясь обратить все в шутку, но лицо его посерело от страха, а в глубине глаз плескалось что-то такое… вина, может быть?

– Говори, – тихо и страшно приказал Кинтаро, сильнее сжав пальцы.

И Кисмет торопливо заговорил:

– Таро, я тут ни при чем… Если узнал я, может узнать любой другой, у кого есть деньги. А вечером у великого визиря был посетитель. Неважно кто, он просто посредник. Было плохо слышно, но имя кавалера Ахайре я уловил. И еще… они упоминали вождя энкинов Таргая… Арислану нужны союзники в Дикой степи… и свои соглядатаи у визиря есть…

Мрачнее тучи, Кинтаро вскочил и начал одеваться. Забившись в угол кровати, Кисмет смотрел на него, раздираемый страхом перед степняком и страхом за него.

– Таро, не ходи туда, – еле слышно попросил он. – Не ходи, не надо… Я…

Гневный взгляд вождя эссанти, казалось, прожигает насквозь. Халиддин едва нашел в себе силы продолжить, и голос его дрожал:

– Я отправил туда своих людей, с конями и подорожными, их проводят, куда они захотят, будут защищать от кого угодно, даже от моего брата… Таро…

– Сколько человек ты послал?

– Д-десять…

– Твои люди уже мертвы, если энкины напали. Сиди и молись, чтобы с моим рыжим ничего не случилось. Иначе я вернусь и устрою тут бойню! – И Кинтаро снял с пальца кольцо.

Вихрем он ворвался в дворцовую конюшню, вывел первого попавшегося коня, крича: «Поручение халиддина!» – и через несколько минут уже во весь опор скакал по ночным улицам, едва успевая пригибать голову под развешанным бельем и низкими арками. Меньше чем через полчаса он добрался до улицы Зейнаб и сразу же увидел зарево пожара. Горел дом кавалера Ахайре.

Словно энкинская стрела с зазубренным наконечником вошла в сердце. Рыжий… куколка… где они? Удалось ли им укрыться в безопасном месте? Они неплохие воины, особенно Итильдин, и энкины постараются взять их живыми, но…

Улицу перегородили несколько человек в кафтанах городской стражи с алебардами. Так-так, сами на помощь не спешат и пускать никого не собираются. Кинтаро спрыгнул с коня, оттолкнул стражника и ринулся в переулок, чтобы подойти к горящему дому с задворок. Воздух был полон жара и запаха гари. На бегу Кинтаро выхватил меч, зажал в ладони кинжал. Глаза его обшаривали темные переулки, коньки крыш, окна и стены. Врагов не было видно, жители окрестных домов прятались, боясь выйти из дому.

До него донеслось пение стрелы и короткий предсмертный крик. Кинтаро выскочил из-за угла и сразу же попал в гущу схватки. На его глазах человек, вооруженный кривой саблей, аккуратно снес голову одному противнику и рассек от плеча до пояса другого. В следующий момент Кинтаро метнул в него нож, и энкина, захрипев, рухнул на землю. Одет он был как южанин, но разве скроешь широкие скулы, длинные волосы и оружие степняка! Светло было, как днем. Дом превратился в огромный костер. Кинтаро успел заметить поодаль несколько окровавленных тел, и тут засвистели стрелы. Одни пролетели мимо, другие он отбил мечом, но все-таки одна вонзилась в плечо, прежде чем он нырнул обратно за угол. Не вытаскивая, он обломил ее, выхватил еще один нож, и вовремя – темная фигура бросилась на него, размахивая саблей. Все чувства ушли, осталась лишь холодная ярость боя. Вытерев меч об одежду убитого, Кинтаро скользнул вдоль стены туда, где мелькнул еще один темный силуэт. Минута – и третий энкина покинул мир живых. В горло четвертого нападавшего вонзилась стрела с зеленым оперением. Стреляли из переулка, из-за перевернутой телеги, и на мгновение Кинтаро показалось, что там мелькнуло бледное личико с тонкими чертами, но он не позволил себе отвлечься. Еще один энкина успокоился под его мечом, двое – под стрелами. На этих оперение было не зеленым, а черным – видать, собственные стрелы у эльфа кончились, и он собирал вражеские. С воем на Кинтаро кинулись четверо противников, и ему пришлось бы туго, если бы из укрытия не выбежали на подмогу трое. В одном из них степняк без удивления узнал Сигмара.

– Ллидом клянусь, жаркая ночка! – проревел тот, размахивая мечом.

Скоро все было кончено. Сжав зубы, Кинтаро вырвал обломок стрелы, торчащий из плеча, огляделся.

– Двое ушли, – сказал он отрывисто. – Сколько их было?

– Пятнадцать, – раздался спокойный голос Итильдина.

Он был со своим длинным эльфийским луком, по пояс голый. Из пореза на шее сбегала тонкая струйка крови. Следом за ним вышел кавалер Ахайре с обнаженным мечом, перепачканный сажей с ног до головы, в разорванной рубашке, но вроде без повреждений.

– Поверить не могу! – возбужденно проговорил он. – Нас тут чуть не перерезали, а городская стража так и не появилась! Кинтаро, черт тебя дери, ты опять спас мою чертову задницу!

Кинтаро оперся рукой о стену. Облегчение накрыло его, как горный обвал. Он понятия не имел, в каком напряжении до сих пор находился, не зная, что с его драгоценными мальчиками.

– Ты ранен, – сказал эльф, глядя на него своими непроницаемыми серебряными глазами.

– Ты тоже. Пустяк, царапина. Сигмар, сколько у тебя людей?

– Мартин и Неро, это все. Остальные ранены или мертвы. Нападавшие – просто демоны какие-то!

– Проводи моих друзей в Эризан, я буду там к утру. Позывной – крик совы. Городской страже доверять нельзя. Оставьте им раненых, но сами не попадайтесь. А мне еще нужно заплатить по счетам.

Он развернулся и исчез в переулке, где скрылись двое оставшихся в живых кочевников. Понадобился едва ли не час, чтобы их нагнать. Кинтаро надеялся, что они не разделятся, иначе их труднее будет поймать, а он не намеревался дать уйти ни одной грязной энкинской свинье. Никто из тех, кого Таргай посылает по душу рыженького, не вернется назад.

Заметив, что он преследует их в одиночку, энкины развернулись и напали на него вдвоем. Победа в короткой ожесточенной схватке досталась Кинтаро дорогой ценой. Кровь заливала глаза, струилась по ноге, где его задела вражеская сабля, раненое плечо горело, и голова начинала кружиться. Нужно перевязать раны и остановить кровь, иначе он далеко не уйдет. Он окинул взглядом окрестности и выругался. Ночь, ни души, все лавки закрыты, не видно ни вывески цирюльника, ни аптеки, ничего! Не хватало еще грохнуться в обморок посреди улицы!

Рука нащупала в кармане серебряное колечко. Малый дворец? А почему бы и нет. Там у Кинтаро тоже остался должок.

…Халиддин Кисмет за свою недолгую жизнь никогда не испытывал такого ужаса, как в тот момент, когда увидел в своей спальне высокую темную фигуру. Удивительно, сколько мыслей может разом промелькнуть в голове! Он проклял себя за то, что не оставил в спальне телохранителя, не приказал задержать Кинтаро, если тот появится во дворце, наконец, просто не запер дверь в потайную комнату! Он просто не подумал об этом, и теперь… Кричать бесполезно – ему было прекрасно известно, насколько эссанти быстр. Да и язык будто примерз к гортани.

– Таро, не надо… – выдавил он. – Что бы ни случилось, я не виноват… Я хотел помочь…

Темная фигура пошатнулась.

– Не бойся, глупый. Все обошлось, – хрипло проговорил Кинтаро и вступил в полосу света.

Кисмет вскрикнул, увидев, сколько на нем крови.

– Позови Дариуса, пусть меня заштопает. Он вроде умеет.

Маг брезгливо поморщился, но раны Кинтаро залечил. Тем временем Кисмет подобрал ему чистую одежду. Когда Дариус ушел, Кинтаро стиснул плечи мальчишки.

– Я тебе обязан, кареглазый мой. Если бы не твоя помощь, все могло кончиться скверно.

Кинтаро не стал упирать на то, что помощь вообще могла не понадобиться, если бы Кисмет рассказал ему обо всем сразу. Тогда, возможно, они успели бы скрыться еще до нападения. А возможно, и нет. При мысли, чем могла кончиться встреча с пятнадцатью энкинами, Кинтаро передернуло. Живыми бы не взяли, суки…

– Мы больше не увидимся? – прошептал принц, утыкаясь лбом в плечо Кинтаро. Тот осторожно отстранился – хоть рана и залечена, а ноет все равно. Ответил ласково:

– Нет, цветочек, – и поцеловал, крепко и горячо, в губы. – У меня другая судьба. Но я буду тебя помнить.

– Куда вы теперь?

– Не знаю, – беззаботно пожал плечами эссанти. – Мир большой.

– Послушай, – спохватился мальчишка, бессознательно стремясь продлить последние минуты последнего свидания. – А что с этим белобрысым тарном, как его?

– Сигмар, – подсказал Кинтаро, стараясь не улыбнуться. – Взял бы ты его обратно в свою охрану: он лучший воин из всех, кого я тут видел. Кстати, он к тебе неровно дышит, – небрежно заметил степняк. – Только я бы на твоем месте с ним не связывался. У него такой здоровый…

В глазах принца загорелся огонек интереса.

– А ты-то откуда знаешь? – лукаво спросил он.

– В бане видел, – ухмыльнулся Кинтаро так похабно, что становилось ясно: врет.

Эту фирменную ухмылку халиддин Кисмет еще долго видел во сне.

– Ну, прощай, степняк. – Сигмар положил тяжелую лапищу на плечо Кинтаро. – Иди к своим дамочкам. – Он хохотнул, оглянувшись туда, где в уголку придорожной таверны Альва прикорнул на плече у Итильдина. Оба уже привели себя в порядок, но никто при всем желании не принял бы их за женщин. – Хорошо устроился, завидую!

– Давай, вали домой, дальше мы сами обойдемся, – добродушно сказал Кинтаро и добавил, как бы вспомнив: – Халиддин про тебя спрашивал. Ты зайди к нему с утра. Ему теперь, видишь, снова телохранитель нужен, а я так расписал, как ты клево дрался…

– Спрашивал, говоришь? – Сигмар задумчиво почесал бороду, посмотрел на Кинтаро – не шутит ли, но тот был невозмутим. – Ну, тогда зайду, ясен пень.

Они обнялись на прощанье. Сигмар кликнул своих подчиненных и ушел, а Кинтаро подсел к Итильдину с Альвой.

– На этот раз от тебя несет магией, – сказал эльф вполголоса, чтобы не разбудить рыжего, и вдруг тепло улыбнулся степняку. «Я рад, что ты с нами», – говорила эта улыбка, и сердце Кинтаро как будто застучало сильнее.

– Через час рассветет. Отсюда до портала миль десять верхом по хорошей дороге. Наймем лошадей…

– И куда отправимся?

– Мир большой, куколка.

Кинтаро улыбнулся, чувствуя, как его захватывает ощущение полноты жизни. Так всегда было рядом с рыженьким и его недотрогой-Древним – теми, кто был ему дороже всех богатств мира.

Глава 7

– Это жаба.

– Нет, ящерица.

– А я говорю, жаба!

– Да ты посмотри, у нее хвост!

– Ну и чего, хвостатая жаба.

– Это ящерица. Крылатая рогатая зубастая шестиногая ящерица, покрытая чешуей.

– Нет, жаба. Куколка, скажи ему.

– Это джарский болотный демон, насылающий лихорадку, чесотку и безумие, – ответил педантичный Итильдин, который уже успел почитать путеводитель. – С той стороны, где стоит Кинтаро, он действительно похож на жабу…

Кинтаро торжествующе ухмыльнулся.

– …со стороны Альвы – на ящерицу… а с моей – пожалуй, на летучую мышь.

Столько разнообразных божков, демонов и духов, как в Джинджарате, не было ни в одной другой стране. Их статуи, торчавшие на всех площадях и перекрестках, в каждом храме и присутственном месте, отличались редкой уродливостью и совершенно фантастическим обликом. При этом считалось, что скульпторы лепят их с натуры. Если учесть, что джарцы постоянно жевали бетель, обладающий легким галлюциногенным эффектом, версия эта выглядела вполне правдоподобной. Той же причиной объяснялось почти полное отсутствие любопытства у местных жителей. И действительно, глупо ожидать от людей, способных увидеть наяву болотного демона, что они обратят внимание на компанию из рыжего зеленоглазого северянина, белолицего эльфа с серебряными волосами и высокого варвара, носящего за плечами здоровенный меч.

Прошло две недели с тех пор, как они прибыли в столицу Джинджарата Кимдисс – родину лучшего кофе на континенте, обильно произрастающего на окрестных плоскогорьях, и лучшей оружейной стали, секрет которой был известен только здешним кузнецам. Джинджарат был далекой и таинственной страной, которую редко посещали чужеземцы и еще реже оставались здесь жить. Среди невысоких джарцев с кожей цвета эбенового дерева, одетых по преимуществу в одни только белые саронги, пришельцу затеряться было так же легко, как сосне среди терновника. Конечно, вся троица была в Кимдиссе как на ладони, но то же касалось и возможных преследователей, что ставило их в равные условия. Зато здесь энкины вряд ли нашли бы помощь у местных жителей. Джарцы, с их мирным патриархальным укладом жизни, не интересовались ни войной, ни политикой. У них даже не было армии и правительства в обычном понимании этого слова.

В каждом поселении Джинджарата, большом и маленьком, имелся так называемый оракул, который управлял жизнью поселения. Считалось, что через него говорит сам Единый бог. По всей вероятности, оракулы имели телепатические способности и могли общаться между собой. Любая важная новость мгновенно разносилась по всем уголкам страны, даже по крохотным деревушкам, затерянным в джунглях, любое важное решение было для всех оракулов единым, и против любого захватчика все население Джинджарата поднималось как один человек – это было бесспорным фактом. Власть оракулов держалась отнюдь не на одной только вере и традиции. Они вызывали и прекращали дождь, разрешали спорные вопросы, советовали, лечили, судили и карали преступников. Впрочем, об оракулах было известно не так уж много. Кое-кто считал, что их особые способности – мистификация или преданья старины глубокой. Но Джинджарат мало кому из чужеземцев раскрывал свои тайны. Магический портал появился здесь не более ста лет назад, а до того попасть в страну можно было только морем или через горный хребет, отделяющий его от Арислана, и оба пути были крайне длинными и опасными. Кимдисс, располагавшийся ближе всего к порталу, считался неофициальной столицей Джинджарата (официальная, как можно догадаться, отсутствовала). Это был большой торговый и промышленный центр. Именно здесь находились посольства, поселения иностранцев, представительства крупных гильдий, самые известные оружейные мастерские и компании по производству кофе. А еще здесь было много храмов, полных загадочной нездешней красоты, почти всегда пустынных, единственным предназначением которых, по всей видимости, было привлекать любителей экзотической архитектуры. Ни один из троих путешественников себя к таковым не относил, но сидеть дома им откровенно наскучило.

По прибытии в Кимдисс у Кинтаро открылась рана на бедре, полученная в Искендеруне: то ли придворный маг схалтурил во время лечения, то ли вождь разбередил рану за два дня в седле от портала до Кимдисса. А может, всему виной был влажный жаркий климат. Альва почти неделю не выпускал степняка из постели единственным доступным ему способом – оставаясь в ней сам. Благодаря (или вопреки) такому лечению рана, наконец, затянулась, и они принялись бродить по городу втроем, разглядывая дома и статуи, пробуя местные кушанья и напитки и решая, что делать дальше.

Итильдину очень нравилось в окрестностях Кимдисса – зелено, тихо и малолюдно. Храмы и прочие каменные постройки были искусно вписаны в пейзаж, а жилые дома строились из тростника в минималистском стиле, по принципу «вперед к природе»: открытая веранда, несколько стен и крыша, вполне в эльфийском духе. Отличие было только в сваях, спасавших дома от сырости, наводнений и змей. И в звуке, который редко можно было услышать под сенью Грейна Тиаллэ, зато в Джинджарате почти каждую ночь – убаюкивающий перестук дождя по тростниковой крыше. И листьях, похожих на огромные разрезные опахала, заглядывающих на веранду с улицы.

А Кинтаро очень нравилось в оружейных лавках Кимдисса, среди разложенных и развешанных кругом мечей, сабель, длинных ножей дымчатой стали, с гладкими и узорчатыми лезвиями, которыми можно было перерубить обычный клинок, как деревяшку. Говорили, что сделать кимдисский клинок все равно что ребенка выносить: три месяца выплавляют сталь, три месяца куют лезвие и три месяца его закаляют. Еще говорили, что кимдисский клинок разговаривает с хозяином и дает ему советы, что он обладает собственной волей в поединке, что его невозможно украсть или потерять. Да, много чего говорили про кимдисские клинки. Что точно было правдой – стоили они целое состояние и были очень редки. А все потому, что джарские оружейники никогда не продавали их перекупщикам. Хочешь получить кимдисский клинок – изволь приехать в Джинджарат, и никак иначе. Нужно было обойти все лавки, подержать каждый клинок в руках, и один из них сам тебя выберет. Мало кто был способен расстаться с таким приобретением, даже в самых стесненных обстоятельствах. И купленный у прежнего хозяина клинок удачи владельцу не приносил. Можно было еще выбрать оружие в подарок тому, кто тебе дорог и близок, чьи боевые привычки хорошо знаешь.

Альва загорелся идеей обзавестись оружием из кимдисской стали. Он уже приобрел два парных клинка и отправил своей белобрысой полковнице в Селхир. Итильдин тоже поглядывал на длинные узкие сабли, изогнутые на манер эльфийских, но он был лучник в душе и не слишком рвался менять стрелы на сталь. А Кинтаро вполне был доволен своим мечом. Настоящий степной атаринк – тяжелый и длинный прямой меч из особо прочной стали – передавался в степи от воина к воину, и владели ими только самые достойные. Неизвестно, кто и когда ковал атаринки, откуда они взялись у эссанти. Старые воины рассказывали об этом всякие байки. Впрочем, оружие Кинтаро всегда любил и не отказался бы от второго меча, однако ничего по душе и по руке ему не нашлось. Как и рыжему, который искал для себя что-то необычное, уникальное, не пропуская ни одной лавки и тиская каждую подвернувшуюся рукоятку меча.

Раньше Кинтаро не замечал за Альвой страсти к оружию. По всей вероятности, так давала о себе знать пережитая горячка смертельного боя. Вождь чувствовал это по себе. Напряжение окончательно отпустило его только через неделю после боя на улице Зейнаб. Кинтаро снова и снова расспрашивал, как все случилось. Сколько их было, как они напали, чем были вооружены… Итильдин терпеливо отвечал, припоминая даже самые незначительные подробности. Альву расспросы степняка раздражали. Он не боялся встречаться лицом к лицу с опасностью, но вспоминать о ней потом не любил. Хватит и того, что несколько ночей подряд он метался и вскрикивал во сне, успокаиваясь только в крепких объятиях Кинтаро. Движимый чувством вины, вождь не отпускал его от себя ни на шаг и сопровождал даже в соседнюю лавку за солью, хотя ясно было, что реальная опасность появится еще нескоро, если появится вообще.

Глядя на рыжие кудри Альвы, Кинтаро против воли вспоминал горящий дом и мостовую, залитую кровью. И много дней прошло, прежде чем он перестал вспоминать.

Кинтаро проснулся посреди ночи, как будто его потрясли за плечо. Рядом тихо и ровно дышал во сне кавалер Ахайре. Кроватей в местных домах не водилось, они спали на полу, на широком матрасе, на котором места хватало всем троим. Сейчас другой край матраса пустовал. Кинтаро прекрасно знал, что эльф почти не нуждается во сне. Но обычно он не бродил по ночам, предпочитая быть поближе к Альве, а уж чем занимался при этом – фиг знает. Может, грезил, а может, размышлял. Или бездумно наслаждался теплом тела, звуком дыхания, прикосновением к коже спящего.

Интуиция подсказывала Кинтаро, где он найдет эльфа. Он встал и вышел на веранду.

Итильдин сидел на перилах, обняв руками колени, опираясь затылком о столб, поддерживающий крышу, и смотрел в ночь. Лунный свет, проходя сквозь бесконечные дождевые нити, окутывал легкой призрачной дымкой его силуэт. Погруженный в свои мысли, он словно бы и не заметил появления Кинтаро.

Эссанти подошел ближе. Душевной чуткостью он не отличался, но тут любой бы догадался: что-то не так. Без лишних церемоний он взял эльфа за подбородок и повернул лицом к себе.

– Нечего делать вид, будто меня здесь нет.

Он коснулся нежной щеки и ощутил под пальцами влагу.

Эльф дернул головой, высвободившись, и снова отвернулся.

– Давай, колись, куколка. Что случилось?

Итильдин молчал, только пальцы его беспокойно подрагивали. Тогда Кинтаро сгреб его за плечи и развернул к себе. И не выпустил.

– Ты же не будешь врать, что просто сидишь тут и любуешься на чертов дождь.

«Если он и сейчас промолчит, – подумал Кинтаро, – я буду трясти его, пока не вытрясу ответ». Было что-то зловещее в упорном молчании эльфа, который обычно не скупился на колкое словцо по адресу степняка. В конце концов, не хотел бы разговаривать, послал бы открытым текстом, не постеснялся.

– Мне было видение. Этой ночью, – сказал наконец эльф и поморщился, когда пальцы Кинтаро впились в его плечи. – Не об Альве, – добавил он поспешно, отвечая на невысказанный вопрос.

– Ты говорил, что видения не касаются твоей собственной судьбы. Ну, или как-то так.

– Я видел тебя, – голос эльфа дрогнул. – Я видел, как ты лежал мертвый, и черный зверь пожирал твою печень.

– Это не видение, а твои девичьи мечты, – насмешливо промурлыкал степняк, притягивая его ближе.

– Идиот. – Итильдин сердито дернул плечом. – Ты дважды спас жизнь Альве и мне. Думаешь, я по-прежнему желаю тебе смерти?

– Тогда чего же ты ревешь? – шепнул ему Кинтаро в самое ухо. – Оттого что зверь с тобой не поделился?

– Пусти. Ну пусти же. – Итильдин попробовал оттолкнуть его руки, но без особой настойчивости, и степняк его не выпустил. – Я не понимаю… Я вообще не должен такого видеть! Только не о тебе! И еще… это было так… смутно, мимолетно… мой дар ослабел, должно быть… – Он вдруг уронил голову на плечо Кинтаро, и стало ясно, что он вконец измучен страхом и сомнениями.

– Ну вот что, куколка. Расскажи толком, что ты видел.

– Берег реки. Джунгли, как на сто лиг вокруг. Полная луна, и… Зверь над тобой, вроде леопарда, но весь черный… вся морда в крови, и с клыков… – Итильдина передернуло. Он замолк.

Молчал и Кинтаро. Все это ему очень не нравилось.

Полнолуние должно было наступить через четыре дня. В это время они как раз держали бы путь через джунгли в деревушку Уджаи, где делают какие-то уникальные клинки. Об этой деревушке обмолвился один из мастеров-оружейников, которых Альва совершенно замучил расспросами. Правда, в чем состояла уникальность уджайского оружия, понять было трудно, потому что мастер владел всеобщим в количестве едва ли десятка слов, но что во всем Джинджарате не найти ничего подобного, рыжий разобрал, и этого оказалось достаточно. Припасы, лошади – мигом все было готово.

– Мы не должны ездить в эту деревню. Случится что-то ужасное, но я не могу понять, что… не могу… Ты помнишь, как отказывались проводники? Как будто боялись чего-то. А тот, который согласился, запросил вдесятеро.

– Да уж, видать, дыра страшная эта деревня.

– Мы не должны туда ездить, – упрямо повторил эльф. – Ты не должен. Откажись. Альва без тебя не поедет.

– Чушь. Еще как поедет.

– Уговори его остаться. Ты можешь быть очень… убедительным, когда хочешь.

– Не стану я прятаться, ясно? Мы поедем в эти чертовы джунгли, и пусть местное зверье держится от нас подальше. Ха, кто еще чью печень сожрет!

Против воли по губам эльфа скользнула улыбка. Он вздохнул с облегчением, невольно заражаясь беззаботной уверенностью варвара. Степняки-энкины – куда более страшные звери, чем любой обитатель здешних джунглей, а они вдвоем положили их немало.

– Но все-таки давай отложим отъезд. Пусть полнолуние пройдет.

– Лады. – Кинтаро помолчал, задумчиво играя шелковистой серебряной прядью. – И еще, такое дело… – Он помедлил, потом нехотя продолжил, глядя в ночь, как до того Итильдин: – Если мы еще когда-нибудь попадем в передрягу, я хочу, чтобы ты… ну, приглядывал за мной. Рыжего постараются взять живым – неровен час, я им помешаю.

Итильдин посмотрел на него долгим понимающим взглядом и сказал тихо:

– Легкая смерть – последний дар друга. Самый горький и самый дорогой.

– Мертвые мертвы. А живых еще можно спасти. Рыжий должен остаться в живых.

– Ради страданий и бесчестья? Энкины убьют его!

– Тебя же мы не убили.

– Ты думаешь, вождь энкинов захочет…

– Захочет, куда денется, – яростным шепотом проговорил Кинтаро. – Рыжий у нас красавчик, а Таргай не слепой и не евнух. Сколько времени прошло, больше года? Тогда бы он поставил его к столбу пыток… но не сейчас. Другие сыновья подросли, жажда крови поутихла… Он возьмет его в свой шатер, понимаешь? – Степняк стукнул кулаком по перилам. – Как подумаю об этом, все нутро переворачивается.

– Ты предпочтешь, чтобы Альва умер, чем попал в шатер Таргая?

– Вот ты и пригляди, чтобы не предпочел.

Итильдин вздохнул и сжал его руку.

– Иногда я совсем не понимаю тебя, Кинтаро.

– Иногда я сам себя не понимаю, куколка, – усмехнулся эссанти. – Только не говори ничего рыжему…

Эльф сделал предостерегающий жест, и Кинтаро осекся, но было уже поздно.

– И что же именно он не должен мне говорить?

Альва встал на пороге, прислонившись к косяку и сложив на груди руки. Вид у него был мрачный, и почти одинаковые виноватые взгляды, которыми ответили ему Итильдин с Кинтаро, никоим образом его не развеселили. Кавалер Ахайре поджал губы, помолчал и процедил с аристократической надменностью, всегда безмерно раздражавшей вождя эссанти:

– Мне надоело, что вы все время шушукаетесь за моей спиной. Будто я несмышленый ребенок, за которым нужно присматривать. Кинтаро, ты что, правда вообразил себя телохранителем? Думаешь, я не замечаю, как ты все время ходишь за мной и не пускаешь никуда одного?

– Мы заботимся о твоей безопасности, – сказал мягко Итильдин.

Альва криво усмехнулся.

– Хочу вам напомнить, мои верные защитники, что я влип в эту передрягу не потому, что плохо владею оружием. А как раз наоборот. И когда станет жарко, я буду драться рядом с вами, так же, как и вы, сам за себя, ясно? Я не нуждаюсь, чтобы обо мне заботились. Чтобы решали за меня и сговаривались, кто пожертвует собой, а кто перережет мне глотку, чтобы я не попал в плен.

– Сладкий мой, это война, а на войне… сам знаешь, – вступил Кинтаро.

– Я не собираюсь подыхать, – отрезал Альва ледяным тоном. – Даже если мне придется всю жизнь ублажать энкинов во главе с Таргаем. Это куда приятнее, чем геройски сдохнуть всем троим.

Кинтаро взглянул на надменное лицо рыжего, но не ощутил привычного раздражения, только какую-то страстную, исступленную нежность.

– Соскучился по степной любви? – Он сгреб Альву в охапку, тот и пикнуть не успел. – Присоединяйся, куколка. Покажем ему, что такое настоящий секс.

…Разумеется, утром они никуда не поехали.

– Взгляните сюда. – Итильдин расстелил на полу карту.

Кинтаро уже знал это сосредоточенное выражение хорошенького личика, означало оно: «В кои-то веки я знаю, что нужно делать». Похоже, эльфенок действительно нарыл что-то интересное, не зря же он поднялся рано и пропадал три часа на городском рынке. Вождь сел на пятки, Альва улегся животом на пол, и оба они с любопытством вгляделись в карту.

– Вот здесь, – эльф провел кончиками пальцев по извилистой голубой ленте, – протекает река Бхарапутра, по ней ходят тяжелые барки с товарами, по течению – на парусах, против течения – на веслах, поднимаясь почти до самых истоков, пока позволяет глубина. Отсюда до Нишапура, где можно погрузиться на барку с конями и припасами, не больше дня пути. Еще день на барке – и мы в Ихоре, а оттуда – посмотрите! – палец Итильдина прочертил короткую линию, – рукой подать до Уджаи. Дороги там нет, но можно ориентироваться по солнцу. Так мы сэкономим день пути, уж не говоря о том, что путешествие будет приятнее и дешевле.

Кинтаро бросил на эльфа испытующий взгляд, но ничего не сказал. План и правда казался отличным. День пути – это день пути, и что с того, что куколка так упорно хочет сократить их пребывание в джунглях. К тому же, раньше ему не доводилось плавать по воде, разве что пару раз в Трианессе, на яхтах поклонников, и от этого предложение Итильдина казалось еще заманчивей. Кавалер Ахайре поупрямился для вида, но преимущества нового плана говорили сами за себя. Так что на следующий день троица уже была в Нишапуре. Они взяли с собой только двух низкорослых джарских лошадок, привычных ходить под вьюками, поскольку верхом в джунгли нечего было и соваться.

В окрестностях Нишапура Бхарапутра разливалась не меньше чем на полмили. Ее спокойные воды были взбаламучены бесчисленным количеством лодок, лодчонок, плотов и барок. Поднявшийся со дна ил окрашивал реку в молочный цвет. Удивительно было, как в такой мутной воде может водиться рыба, но сей факт подтверждали жирные карпы, которых можно было купить в Нишапуре на каждом шагу. Предприимчивые торговцы даже вылавливали из реки ил и продавали его на Север в качестве удобрения. А черная и густая джарская земля, с которой снимали три-четыре урожая в год, в удобрениях не нуждалась.

По сравнению с изящными криданскими кораблями джарские барки казались толстыми и неповоротливыми, как киты рядом с дельфинами. Но они позволяли посадить на весла до ста человек и нагрузить трюмы совершенно несусветным количеством товаров. В них перевозили экзотических животных для зверинцев, домашний скот, зерно, уголь, руду, мрамор из каменоломен. Однако далеко не каждая из них ходила до Ихоры, большинству осадка не позволяла отклоняться от главного русла. Собственно, выбор на данный момент был ограничен только одной двадцативесельной баркой «Митху». Капитан ее, белозубый маленький джарец, довольно бегло говорил на всеобщем, и столковаться с ним не составило труда.

Кают на «Митху» не было, команда спала прямо на палубе. Для коней был устроен небольшой загон, а пассажирам отвели закуток на корме. Впрочем, никто из них все равно не усидел бы в каюте. Качки не было, барка медленно двигалась вниз по течению под веерообразным оранжевым парусом, и мимо проплывали живописные джарские джунгли. Буйство красок и запахов было невероятным. Особенно, впрочем, силен был запах корицы и прочих южных пряностей, которыми за множество рейсов буквально пропиталась барка.

Местами деревья поднимались прямо из воды, нависая над палубой, и в ветвях можно было заметить юрких маленьких обезьян. Кое-где вся река от берега до берега покрывалась блестящими, будто вощеными листьями водяных растений, похожими на блюдца, с загнутыми краями. Они расступались, разрезаемые широкой грудью «Митху», и вновь смыкались за ее кормой. Кинтаро смотрел-смотрел, а потом вдруг свесился вниз, зацепившись ногами за борт, и вытянул из воды огромную лилию на длинной ножке, которую тут же с небрежным видом заткнул рыжему за ухо, по джарской моде. Альва посмотрел на него растерянно, не зная, то ли ругаться, то ли благодарить, в конце концов рассмеялся и полез целоваться. С белой лилией в волосах он был хорош невероятно.

Ночью хлынул дождь, но под навесом из пальмовых листьев, где они лежали, тесно прижавшись друг к другу, было сухо. Они занялись любовью, тихо и неторопливо, под шум дождя и плеск течения. Собрав лепестки с растерзанной лилии, Альва просеял их, как песок, сквозь пальцы.

– Эта ночь больше никогда не повторится, – прошептал он, и всем троим почему-то стало грустно.

Вблизи Ихоры Бхарапутра разделялась на два рукава. В правую протоку заходили только мелкие барки, такие как «Митху». Вскоре показался ветхий деревянный причал, с барки на него перекинули мостки, и путешественники с комфортом сошли на твердую землю. На обратном пути – через неделю или около того – капитан обещал их захватить. Барка отчалила и скоро исчезла из виду. Путешественники остались одни на пустынном берегу, под покровом леса.

– Не похоже, что здесь кто-то живет, – нарушил молчание Кинтаро.

Увы, он был прав. Ихора, небольшая деревенька сборщиков смолы, оказалась давно заброшенной. Полуразвалившиеся дома без крыш почти совсем скрылись под покровом зелени. Кругом стояла тишина, нарушаемая только отчаянным щебетом птиц.

– Не нравится мне все это, – проворчал эссанти, сдвигая рукоятку атаринка ближе к плечу.

Они обыскали руины деревеньки и не нашли ни следа человека. Было очевидно, что покинули ее не меньше года назад. Альва высказал предположение, что попросту кончилась смола, и подозрительный Кинтаро успокоился. В окрестных зарослях не ощущалось присутствия хищных зверей, полнолуние два дня как прошло – словом, можно было расслабиться. Правда, Итильдин настоял на том, чтобы нести караул всю ночь, но какая разница, если он все равно почти не спит.

Они заночевали в единственном доме, в котором сохранились остатки крыши, и утром, с первыми лучами солнца, двинулись в путь.

Девственные тропические леса Джинджарата по праву можно было причислить к одним из чудес света. Под их высокими величавыми сводами человек чувствовал себя как в храме самой Природы. Исполинские стволы деревьев, увитые лианами, вздымались будто колонны. Почва, покрытая разноцветным, слабо светящимся мхом, пружинила под ногами, листья лиан и кустарников, словно широкие зеленые ладони, прикасались к плечам в дружеском приветствии. Неумолчный шум наполнял джунгли: шепот дождевых капель, стекающих по листьям, крики обезьян, птичий гомон, шорохи лесных обитателей, пробирающихся сквозь заросли. Кавалер Ахайре, ценитель прекрасного, не уставал вертеть головой, и даже родившийся в лесу Итильдин выглядел ошеломленным. Здесь было на что посмотреть! С лиан свисали цветы ярчайших расцветок, словно творения сумасшедшего художника. Среди деревьев порхали бабочки, похожие на птиц, и птицы, похожие на крылатых ящериц. Людей они совсем не боялись – это лишний раз доказывало, что Ихора опустела давным-давно.

Двигаясь на запад, к закату они вышли к холму, над которым вилось с десяток дымков – без всякого сомнения, искомая деревня Уджаи. Лес поредел, появилось что-то вроде дороги с еле различимыми колеями от тележных колес. Стали попадаться и другие следы человека – надрезы на коре деревьев, срубленные стволы. У поворота дороги они наткнулись на очередной образчик джарского религиозного искусства – грубо высеченную из камня скульптуру существа, в целом напоминавшую человека, если бы не оскаленная клыкастая пасть и прижатые кошачьи уши. Дальше начинались поля, расчищенные огнем и топором, засаженные сладким картофелем, а потом показалась деревенская ограда и крыши домов, крытые тростником и пальмовыми листьями. Кругом все дышало мирной патриархальной безмятежностью. Спящая у ворот собака приоткрыла один глаз, проводила путешественников ленивым взглядом, брехнула пару раз для порядка и снова уронила голову на лапы. Ведя коней в поводу, они вошли в резные деревянные ворота.

Первыми новоприбывших заметили дети. Как видно, не утратив еще способности удивляться, они бросили свои игры и смотрели на них, открыв рты. Альва улыбнулся, и они заулыбались в ответ. Взрослые, занятые разнообразной домашней работой, приветливо кивали гостям, иногда махали руками, но отрываться от своих дел не спешили.

Всего в Уджаи было дворов сорок-пятьдесят. Несколько строений безошибочно распознавались как кузницы, это вселяло надежду, что они прибыли по адресу. Деревня была небедной – по крайней мере, шныряющие между свай черные джарские поросята выглядели упитанными, а сами жители – здоровыми и довольными. Однако от внимания Кинтаро не ускользнуло, что кое-кто из них носит шрамы, явно от звериных когтей, и даже в пределах деревни ходит вооруженным.

В центре Уджаи росло огромное вековое дерево вроде платана. Его крона накрывала всю деревенскую площадь. Здесь же, у корней, из горла каменной рыбы бил источник. Вода стекала в бассейн, а избыток ее по деревянному желобу бежал вдоль улицы.

Вокруг Кинтаро, Альвы и Итильдина понемногу начала собираться толпа. Видимо, невозмутимые джарцы сперва неспешно закончили дела, а потом решили посмотреть на гостей поближе. Ненавязчивое дружелюбие джарцев давно вошло в поговорку. Они радостно улыбались и что-то говорили на своем щебечущем языке, сопровождая речь плавными жестами, от которых позвякивали серебряные браслеты на запястьях. В Уджаи носили только серебряные украшения: золото, по всей видимости, ими не ценилось, как практически всюду в Джинджарате. Именно потому Альва привез в качестве валюты серебряные слитки. «На здровье!» – старательно произнес молодой джарец, по виду воин, явно гордясь своим знанием всеобщего. Пожилая женщина приблизилась мелкими шажками к Кинтаро, приподнялась на цыпочки – ее макушка едва достала высокому эссанти до груди – и с восхищенным цоканьем погладила его бицепс. Юная девушка, краснея – удивительно, но даже на темной коже джарцев был заметен румянец! – жестом попросила Альву нагнуться и надела ему на шею цветочную гирлянду. Женщина с улыбкой протянула им кувшин с молоком, а мужчина – оплетенную бутыль с пальмовым вином. Пухленький голый малыш дернул Итильдина за тунику и вручил ему банан. Альва расхохотался:

– Наверное, они думают, что ты худой и недокормленный!

Он снял с лошади один из тюков, раскрыл его и разложил на скамье у источника подарки для жителей деревни – разные мелочи, купленные в Кимдиссе, вроде стеклянных бус, ножниц, зеркалец, заколок для волос и шитых бисером кошельков. Уджайцы заулыбались еще сильнее. Без толкотни и спешки они стали выбирать понравившиеся вещи. Тем временем несколько человек отвели путешественников к большому дому и жестами показали, что они могут там поселиться. Дом был пуст и лишен всяких признаков пребывания постоянных жильцов. Было ясно, что гостеприимные джарцы построили его специально для странников.

Утром они обнаружили, что веранда уставлена тарелками, горшками и горшочками – с маслом, жареным бататом, сладким тростником и разными неопознанными местными кушаньями. Видно, каждая хозяйка спешила похвалиться перед гостями своими кулинарными способностями.

– В жизни не видел более мирного народа, – сказал Кинтаро, впиваясь зубами в поросячью ляжку и подмигивая девицам, глазевшим на него с другой стороны улицы. Девицы хихикали и толкали друг друга локтями. – Говоришь, они крепко наподдали Арислану?

– Было дело, – отозвался Альва. – Лет триста, что ли, назад. Халид Аставан Шахрияр вообще прославился своими великодержавными аппетитами. Успел оттяпать нынешнее Вер-Ло и часть Марранги. Но потом его погнали из Джинджарата, войско взбунтовалось… Поди-ка подерись в джунглях, где лихорадка, ядовитые змеи, дикие звери, да еще туземцы прячутся в кустах и стреляют из духовых трубок отравленными дротиками.

Кинтаро подумал и сказал:

– Не хотел бы я с ними драться. Они такие маленькие, что по ним мечом хрен попадешь.

Днем их представили местному старейшине – тому самому оракулу, о которых за пределами Джинджарата ходили самые фантастические слухи. Седой старик выглядел до крайности изможденным, и причина стала понятна, когда из дверей его дома вынесли носилки с больным крестьянином. Должно быть, старик не отходил от него несколько дней, разрешив перенести домой, только когда опасность миновала. Он еле поднял иссохшую руку, чтобы поприветствовать гостей. Но глаза у него были по-молодому живые и цепкие. Когда взгляд его остановился на эльфе, тот вздрогнул и в замешательстве сдвинул тонкие брови, словно прислушиваясь к чему-то, потом поклонился и произнес на всеобщем:

– Благодарим за гостеприимство и теплые слова.

Старик кивнул, повернулся и ушел в дом. Альва толкнул Итильдина плечом:

– С чего ты взял, что он понимает всеобщий? И что еще за теплые слова?

– Он сказал, что рад приветствовать нас в Уджаи. И что давно сюда не забредали путешественники. «Слышащие», так он выразился, – должно быть, местная идиома.

Альва посмотрел на него внимательно, помолчал и осторожно сказал:

– Знаешь, Динэ, я могу поклясться, что старик не произнес ни слова.

– Это глюки, куколка, – хохотнул Кинтаро. – Может, они чего добавляют в еду?

– Но я собственными ушами слышал… – начал Итильдин и умолк. Он уже и сам был не уверен, что в самом деле что-то слышал. Он растерянно пожал плечами и направился вслед за Альвой в сторону одной из кузниц, замеченных ими вчера.

Вот тут-то их и ожидал самый большой сюрприз.

Оружие из Уджаи действительно было уникальным. Ничего подобного не додумались делать ни в одном из городов, в которых они успели побывать. Дело было даже не в оригинальной форме сабель, кинжалов и наконечников для копий – пламевидной, с несколькими изгибами. И даже не в затейливом орнаменте, покрывающем лезвия, и не в крупных камнях «кошачий глаз», украшающих рукояти. Просто все оружие в Уджаи было сделано из серебра.

Кинтаро хмыкнул, повертел в руках ближайший нож. Сбалансирован отлично, только вот на что он годен, тяжелый и непрочный? Итильдин с тревогой взглянул на своего Лиэлле – не расстроится ли возлюбленный, что такой длинный путь проделан впустую? Но Альва только рассмеялся, хлопнув себя по колену.

– Глупо возвращаться с пустыми руками. Пожалуй, куплю себе сувенирчик, – сказал он и принялся выбирать. В конце концов остановился на одном из клинков, богато украшенном и отполированном до волшебного блеска. Навершием рукояти служила серебряная голова зверя, в котором Итильдин без всякого удовольствия признал того самого, виденного им в пророческом сне. Желтые камни, вставленные в глазницы, выглядели совсем как настоящие глаза.

– Это пантера, – беззаботно пояснил Альва. – Здоровая черная зверюга. Я видел такую в королевском зверинце. Интересно, их тут еще не всех повывели? Поохотиться бы!

Он щелкнул пальцем по лобастой голове, изображенной с большим реализмом, и попробовал жестами объяснить мастеру-оружейнику, что его интересует. Он махал руками, рычал, изображал выслеживание зверя и метание копья. Мастер нахмурился. Какое-то время он еще наблюдал за пантомимой, словно сомневаясь, правильно ли понял гостя, а потом оборвал его резким движением руки и яростно затряс головой, повторяя:

– Най! Най!

Слово «нет» по-джарски они уже знали.

– Может, у них табу на этого зверя, – подсказал Кинтаро. – Эутанги, например, лис не убивают. Примета плохая.

– Ну и черт с ними. Вернемся в Кимдисс, спросим там. Может, они уже додумались охотничьи туры устраивать для иноземцев. Экзотика, типа. Правда, не люблю я такую охоту. Собаки, егеря и куча охотников на одного зверя – это неспортивно.

– Куча зверей на одного охотника – это вообще полная задница, – возразил прагматичный Кинтаро.

В руки мастера перешли два серебряных слитка – Итильдин заметил, что мастер взял немногим больше, чем весил клинок, – и сделка состоялась. Альва вложил меч в лакированные деревянные ножны и протянул Итильдину.

– Дарю, – пояснил он с веселой улыбкой. – Для меня все равно тяжеловат. А для тебя в самый раз. Так что, если вдруг нам встретится демон, отбивать нас придется тебе. – Альва поцеловал эльфа и добавил: – Пока я буду глазеть, раскрыв рот, как ты потрясающе смотришься с серебряным клинком. Кинтаро, «раскрыв рот» – это фигура речи, комментировать не надо! – он шутливо хлопнул степняка ладонью по губам.

Кинтаро заурчал, как хищник, клацнул зубами и одним махом вскинул Альву на плечо.

– Ну, ты получил, что хотел, теперь можно разврату предаться! – И потащил рыжего прочь от мастерской. Обернулся к эльфу, все еще стоящему в дверях. – Тебе особое приглашение нужно, куколка?

Итильдин улыбнулся и последовал за ним. До прихода барки оставалась неделя, и употребить ее следовало с пользой.

Жизнь незнакомого народа, развернувшаяся перед ними, увлекала и завораживала. Каждый вечер в честь гостей устраивался праздник – с песнями, плясками, пальмовым вином, льющимся из узкогорлых кувшинов, и молочными поросятами, жарящимися на вертелах над костром. Вполне возможно, что таким образом уджайцы проводили каждый вечер. Но было ясно, что путешественники играют на празднике далеко не последнюю роль. Внимание, которое им оказывали, было искренним, ровным и ненавязчивым. Кубки их всегда оказывались наполненными, на тарелках оказывались лучшие куски, и чашу для омовения рук подносили им первыми. Они, в свою очередь, с удовольствием принимали участие в развлечениях деревни. Как-то раз Альва вышел танцевать с девушками, предварительно позволив расписать себе хной лицо, руки и голый торс. Восхищенные грацией молодого чужеземца, уджайцы забросали его цветами, а тот самый оружейник, который продал им клинок, поднес кавалеру серебряный амулет тонкой чеканки с огромным камнем «кошачий глаз». Надо ли говорить, что к утру вся хна перекочевала на белую кожу эльфа и смуглую кожу степняка…

Правда, далеко не все развлечения уджайцев были столь же невинны, как песни и пляски. В первый же вечер рядом с Кинтаро посадили двух темнокожих красавиц, похожих как две капли воды. Среди женщин деревни они заметно выделялись высоким ростом (это значит, что Кинтаро они доставали не до груди, как все остальные, а почти до плеча). Девушки улыбались ему, разминали плечи, наливали вина, стреляли глазками, а после праздника недвусмысленно потянули за собой куда-то в темноту. Кинтаро даже слегка растерялся. Он оглянулся на Альву, и рыжий отсалютовал ему кубком.

– Иди-иди, улучшай породу, – сказал он добродушно. – Надо же отплатить за гостеприимство.

Итильдин был бы совершенно счастлив, если бы встающие за деревней джунгли не будили в нем воспоминания о страшном видении. И как ни приятна была простая жизнь в деревне Уджаи, день отъезда он встретил с облегчением. «Может быть, когда-нибудь мы снова сюда вернемся», – сказал он себе.

Что ж, так и случилось – гораздо скорее, чем он рассчитывал.

Нагрузив вьючных лошадей подарками и продовольствием, путешественники покинули деревню и двинулись обратно к реке. В Ихоре все выглядело так же, как неделю назад, и Бхарапутра все так же несла свои мутные воды мимо почерневшего от времени причала. По всем расчетам барка должна была показаться утром следующего дня. Однако этого не произошло ни утром, ни в полдень, ни вечером.

На следующий день мимо проплыла лодка с двумя рыбаками. Они жестами объяснили, что «Митху» села на мель в пятидесяти милях вниз по течению, получила пробоину в днище, и ремонт потребует не меньше трех дней.

Альва был заметно угнетен этой новостью. Его нетерпеливый характер делал для него невыносимым любое длительное ожидание.

– За три дня я сдохну со скуки! – пожаловался он. Вдруг лицо его просияло. – Мы можем пойти вверх по течению, до того места, где два рукава снова сливаются в один. Там сядем на любую барку и через пару дней будем в Нишапуре! А если «Митху» снимется раньше, мы ее все равно не пропустим.

План казался разумным. Вот только для его исполнения надо было идти через джунгли, да еще вдоль реки, чего Итильдин так старался избежать. Он хотел возразить, но не мог найти слов. Единственным аргументом было тусклое и невнятное видение, о котором вдобавок степняк просил не рассказывать. Он беспомощно взглянул на Кинтаро, и тот в ответ еле заметно качнул головой. Уговор оставался в силе. Итильдину пришлось сдаться. Эльф поклялся себе, что в джунглях ни на минуту не сомкнет глаз и не выпустит рукоятки меча. Повинуясь какому-то наитию, он достал подарок Альвы и пристроил его за спиной под удивленными взглядами своих любовников.

– Должен тебе признаться, что про демонов я пошутил, – хмыкнул Альва. – Вероятность встретить их здесь равна нулю. Впрочем, как и в любом другом месте.

Итильдин упрямо наклонил голову.

– Оружие никогда не бывает лишним.

– Он же декоративный. Даже толком не заточен.

Неожиданно эльфа поддержал Кинтаро:

– Оставь его. Благородному клинку не место среди тряпок. Даже если он сделан из серебра и плохо заточен, – и помог Итильдину укрепить ножны так, чтобы они не мешались.

Казалось, в этом путешествии судьба нарочно подкидывает им один неприятный сюрприз за другим. Путь по берегу реки оказался куда труднее, чем они думали. Приходилось прорубать дорогу сквозь густые заросли, шлепать по грязи, отмахиваться от кусачих насекомых, живущих в прибрежном иле. Было заметно, что Альва уже жалеет о своей затее. Когда они выбрали более-менее сухой пятачок и расположились на ночлег, Итильдин подумал, что наутро не составит труда уговорить его вернуться и подождать «Митху» в Ихоре. Скучно, зато с удобствами и в безопасности. От этой мысли веки почему-то стали тяжелыми. Эльф моргнул пару раз и вдруг понял, что вокруг стало гораздо темнее. Костер почти прогорел, редкие язычки пламени поднимались среди углей и снова угасали. А ведь только что огонь пылал в полную силу! Неужели он заснул? Не может быть! Но дремотная тяжесть, сковывающая ресницы, утверждала обратное. Итильдин обвел взглядом окрестности. Лиэлле тихо спал, положив голову ему на колени. Варвар лежал рядом, в обнимку со своим мечом, грудь его поднималась и опускалась в такт мощному дыханию. Кругом тишина, только вдалеке слышен плеск бегущей воды. Почему же он все сильнее и сильнее ощущает тревогу?

Одна из лошадей, привязанных неподалеку, всхрапнула, как бы удивленно. Вторая зафыркала, и эльфу было видно, как она задирает морду, ловя ноздрями воздух. И вдруг обе заржали, испуганно, жалобно, затанцевали на месте, и эльф увидел, почувствовал то же, что и они – смутные тени, скользящие между деревьев.

Странную сонливость как рукой сняло. Он вскочил, поднимая за собой Альву.

– Проснитесь, тревога! – И бесцеремонно пнул Кинтаро.

Против ожидания, тот не взвился, как ошпаренный, а только завозился сонно, зевая и протирая глаза. Альва спал на ходу, навалившись на плечо эльфа.

– Да проснитесь же! – закричал Итильдин, встряхивая Альву. – Лиэлле, Таро, черт бы вас побрал, это магия, чертова магия!

И со всей силы отвесил Альве пощечину.

Кавалер Ахайре вскрикнул, схватился за щеку и наконец-то взглянул на эльфа осмысленно.

– Разведи костер! – крикнул Итильдин, нашел бурдюк с вином и плеснул в лицо степняку.

Отфыркиваясь, тот схватился за меч, но эльф на него уже не смотрел. Лошади завизжали и заметались. Поднимаясь на дыбы, они били копытами и яростно рвались на привязи. Он увидел, как черная тень метнулась на спину одной из них. Вторая оборвала повод и умчалась в темноту, в слепом ужасе не обращая внимания на ветки, хлещущие по морде и крупу.

В эту минуту оживший костер осветил полянку. Черная пантера подняла окровавленную морду от трупа лошади и отпрыгнула за границу светового круга. Это было так похоже на его сон, что Итильдин на мгновение застыл, парализованный ужасом. Из оцепенения его вывел голос Альвы.

– Они боятся огня!

Кинтаро уже стоял спиной к костру, с обнаженным мечом в одной руке и кинжалом в другой. Альва с Итильдином тоже обнажили мечи.

– П…ц подкрался незаметно. Еще немного, и проснулись бы мы съеденными. – Кинтаро был в своем репертуаре.

– Тебе бы все шутки шутить! – огрызнулся испуганный Альва. – Этих зверюг там целая стая! А еще говорят, что они охотятся только в одиночку. Больше ни одному охотнику не поверю.

– Да брось, ну две, ну три. Справимся.

Но Итильдин не был так уверен. Нервная дрожь не покидала его тело. Он никогда раньше не боялся диких зверей, да что там, он убил их десятки за свою жизнь, – но эти черные призраки вызывали у него суеверный ужас. Он даже не мог сосчитать их, так быстро они двигались. И чутье подсказывало ему, что огонь отпугнул их ненадолго.

Запасенное топливо кончилось. Костер снова стал угасать. Чем тусклее светились угли, тем ярче разгорались желтые глаза пантер вокруг лагеря. Вдруг они все, как по команде, ринулись к ним. И наступил ад.

Звери нападали молча, возникая словно бы из ниоткуда, и так же молча пропадали, зализывая раны, прижимая к груди перебитую лапу, – без рычания, без визга. Они были повсюду, и число их словно бы не уменьшалось, несмотря на то, что трое людей неутомимо орудовали мечами, разбрызгивая направо и налево горячую кровь. Кинтаро принял на меч одного зверя и распорол его от шеи до паха. Зверь тяжело рухнул на траву к его ногам. Поскользнувшись в луже крови, Кинтаро чуть не выпустил меч. Другая пантера прыгнула на него, сбила с ног, и эльф едва успел пронзить ей шею.

– Они вообще дохнут или как? – прохрипел степняк, скидывая с себя тяжелое тело.

Пантера, только что казавшаяся мертвой, вцепилась ему в ногу. Кинтаро закричал от боли и ярости, взмахнул мечом и перерубил шею зверя. Оскаленная голова отлетела в сторону, фонтаном забила кровь, огромные лапы конвульсивно дернулись, и тело застыло. Остальные отступили, так же слаженно, как напали.

– Демоны какие-то. – Кинтаро сплюнул, зажимая рану. Он воткнул меч в землю, снял с ножен перевязь и стал накладывать жгут.

За его спиной пантера с распоротым брюхом поднялась на лапы.

С криком Альва вогнал ей в глаз кинжал по самую рукоятку. Пантера тряхнула мордой, зашипела и одним скачком исчезла из поля зрения. Кавалер Ахайре, побелевший, как полотно, посмотрел на Итильдина и Кинтаро.

– Боже милосердный, помоги нам! – прошептал он. Губы его дрожали. – Что здесь такое творится?

Обезглавленное тело пантеры дернулось и сделало попытку приподняться. Итильдин ударил мечом под правую лопатку зверя, туда, где билось сердце – по-прежнему билось, он его слышал! Труп осел на землю, чтобы через мгновение снова заскрести по земле когтистыми лапами.

Только теперь Итильдин понял, почему в Уджаи делали серебряное оружие.

Эльф сорвал со спины меч и одним ударом перерубил зверю хребет.

Клинок не нуждался в заточке. Он входил в плоть жуткого создания, как в масло. Казалось, шкура чудовища сама расступается перед серебром, дымясь и чернея.

Леденящий душу рев раздался из темноты. Четыре оставшиеся пантеры подкрадывались, беря их в кольцо: шерсть на загривках дыбом, глаза горят, с клыков капает слюна, хвосты хлещут по лоснящимся черным бокам. У одной пантеры из глазницы торчал кинжал.

– Боже праведный! Это оборотни! – выдохнул Альва.

Они прижались друг к другу спинами и выставили клинки. Альва шепотом начал читать молитву.

Черные молнии метнулись навстречу.

Дальнейшее слилось в сумасшедший кровавый вихрь. Лилась кровь, рычал Кинтаро, крутя мечом «мельницу», Альва размахивал тлеющим суком, выхваченным из костра, оборотни выли, получив от Итильдина удар серебряного клинка, и шерсть их дымилась. Обычный меч только отбрасывал их назад, и они тут же возвращались. Кинтаро изловчился и отсек голову еще одному зверю. Тут же другой сбил его с ног, и они покатились по земле рычащим клубком. Насадив пантеру на лезвие меча, как на вертел, Кинтаро отшвырнул ее от себя. Она припала к земле и снова прыгнула, целясь в горло, раздирая ему грудь когтями. С диким воплем Альва кинулся к ним, схватил зверя за холку, раз за разом вонзая лезвие меча в черную шерсть, и пантера отступила.

Окровавленный Кинтаро поднялся на колени. Правая его рука висела плетью, он перехватил меч левой.

– Отступайте к реке, – сказал он, облизывая губы.

Грудь и живот у него были страшно исполосованы, из ран сочилась кровь.

Итильдин подставил плечо Кинтаро и помог ему подняться на ноги.

– Альва, у тебя защитный талисман. Тебя не тронут. Беги, – сказал он отрывисто. Его эльфийские глаза уже давно различили слабое сияние серебряного украшения на шее Альвы, отпугивающее оборотней. Оружейник, подаривший Альве амулет, спас ему жизнь.

– Черта с два, – отрезал кавалер Ахайре и подхватил Кинтаро с другой стороны.

Оборотни пытались отрезать им дорогу к реке и отступали перед молниеносными выпадами серебряного меча и сиянием амулета. На берегу, поняв, что добыча может ускользнуть, они пошли в последнюю атаку. Итильдин успел столкнуть Альву в воду, рядом с плавучим островком, прибившимся к берегу. Тут же земля ударила его в спину, и над лицом нависла оскаленная пасть. Он ударил клинком под челюсть, прямо в мозг, вывернулся из-под упавшего зверя, и… Страшная картина предстала его глазам. Две пантеры рвали лежащего Кинтаро. Не раздумывая, эльф кинулся в схватку, отпугивая зверей сверканием серебра.

Лицо Кинтаро, залитое кровью, казалось нечеловеческим. Губы его шевельнулись, и Итильдин скорее угадал, чем услышал:

– Прочь.

Сон сбывался. Берег был тем же самым, не было только полной луны. Они еще могут спастись вдвоем с Альвой. Тогда Кинтаро будет лежать здесь, и черный зверь сожрет его печень.

– Нет, – сказал эльф, закрывая собой степняка.

Зверь вцепился ему в плечо и опрокинул навзничь. Корчась от страшной боли, Итильдин сумел достать его мечом.

Последний оборотень, рыча, медленно приближался.

– Лиэлле, прощай, – успел сказать Итильдин, поднимаясь на ноги навстречу зверю.

Зверь прыгнул.

Заросли на берегу загорелись. Ночь осветилась. Альва выхватил из огня пылающий сук и ткнул его в морду оборотню. Тот завизжал и бросился прочь, мотая обожженной мордой.

Альва пошатнулся, эльф едва успел его подхватить. Любимый его Лиэлле был в глубоком шоке, рубашка дымилась, волосы обгорели. Смолистое дерево вспыхнуло, как порох, прямо у него в руках.

Поле битвы осталось за ними, но победа больше походила на поражение. У ног Итильдина лежал окровавленный Кинтаро, и только обостренные эльфийские чувства подсказывали, что он еще дышит. Лиэлле повис у него на руках без сознания. У самого Итильдина перед глазами плавал туман из-за потери крови. Если последний оборотень вернется, они станут легкой добычей. Напрягая последние силы, Итильдин отнес Альву к плавучему островку, уложил поудобнее. Потом туда же перетащил Кинтаро, разорвал на полосы свою рубашку, наскоро перевязал раны степняка. Его собственное плечо невыносимо болело, но кровь уже свернулась, и угрозы жизни больше не было.

Он оттолкнул островок от берега и лег на край, не выпуская из рук серебряный меч.

Лицо Альвы было бледным, как у мертвого, вся правая сторона лица покраснела от ожога. У Кинтаро кровь лилась сквозь повязки, оставляя в воде красный след.

«Они оба могут умереть, а я останусь жить», – подумал эльф, и глаза его наполнились слезами.

Только через много-много часов, когда их выловили из воды у деревянного причала в Ихоре, когда Кинтаро и Альву уложили на носилки, и седой изможденный старик помог Итильдину подняться, – только тогда он наконец разрыдался, уткнувшись в костлявое плечо оракула Уджаи.

Меч он так и не выпустил, даже когда потерял сознание. Старику силой пришлось разжимать ему пальцы.

Жить остались все трое, хотя это казалось чудом.

Итильдин первым поднялся на ноги, всего через два дня после того, как их доставили в Уджаи.

– Твоя кровь очистилась от яда, – сказал ему, не размыкая губ, оракул, и эльф понял, что слышит его голос прямо у себя в сознании. Ничего удивительного не было в искусстве мысленной речи, многие эльфы и человеческие маги им владели. Эльфа смутило то, что он слышал слова не на своем родном языке, а на всеобщем. Должно быть, он давно начал думать на языке своего любимого. Оракул же не испытывал трудностей с пониманием, на каком бы языке с ним ни говорили.

Кавалер Ахайре пострадал меньше всех, но его свалила жестокая лихорадка, ожоги на лице и руках воспалились и долго не могли зарубцеваться. Похудевший, осунувшийся, он напоминал тень прежнего себя. Приходя в сознание, он требовал зеркало, и Итильдину стоило большого труда уговорить его подождать, пока шрамы не заживут хоть немного.

Хуже всего пришлось Кинтаро. Правая рука его была переломана в двух местах, так что осколки кости прорвали кожу, сломаны три ребра, левая нога изодрана до кости, и это не считая более мелких ран и царапин. Степняк потерял много крови и несколько дней провел на грани жизни и смерти. Но все же его могучий организм победил.

Собственные раны Итильдина быстро затягивались, не оставляя следов, как и положено у эльфов. Едва встав с кровати, он взял на себя большую часть забот о раненых: обтирал их губкой, кормил и поил с ложечки, выносил ночной горшок, неутомимо растирал целебные травы, чтобы под руководством оракула приготовить из них отвар или мазь. Редкие свободные минуты он посвящал беседам со стариком.

– Вы спасли нам жизнь. Как мы можем отблагодарить вас?

– Благодарность не нужна, – отвечал Дшетра (так звали оракула). – Мы нарушили долг гостеприимства, позволив ашвастхам напасть на вас. Ваша кровь на наших руках. Деревня Уджаи сожалеет.

Итильдин смутился, не зная, что отвечать. Наконец он сказал:

– Мы были самонадеянны и беспечны. Вашей вины в случившемся нет.

– Вы благородные и храбрые воины. Мало кто в Уджаи может похвалиться, что убил ашвастху. Вы же убили четверых.

– Кто такие ашвастхи?

– Люди-пантеры. Очень-очень злые. Они живут в джунглях. В полнолуние джунгли принадлежат им. Никто из Уджаи не выходит за ограду в ночь ашвастхи. В полнолуние их почти невозможно убить.

Эльф задрожал, слишком живо представив, чем кончилось бы их путешествие по джунглям в полнолуние. Может, они бы с Лиэлле спаслись, а вот Кинтаро…

– Что будет с моим другом-воином? – спросил он.

– Его раны очень тяжелы, – уклончиво сказал старик.

– Он поправится?

Дшетра помолчал. Итильдин терпеливо ждал его ответа.

– Ашвастхи укусили его много раз. Со слюной в рану попадает яд. Кровь его теперь отравлена.

– Но вы сможете его вылечить, как вылечили меня?

– Ты не человек, яд ашвастхи на тебя не действует.

И старик встал, показывая, что разговор окончен. Итильдин остался сидеть, закрыв лицо руками. На сердце у него было тяжело. Если бы у них был хотя бы один свиток магического портала! Будь Итильдин уверен, что чародеи Фаннешту смогут поставить на ноги Альву и Кинтаро, он взял бы лодку и отправился в одиночку за свитком в ближайший город – в Нишапур, в Кимдисс, хоть на край света. Но такой уверенности он не испытывал. В цивилизованном мире оборотней считали мифом, выдумкой. Как и оракулов Джинджарата, впрочем. Но если они живут столько лет бок о бок с ашвастхами, они должны знать, что делать. Оставалось надеяться только на это.

Первое, что сказал Кинтаро, когда смог говорить, было:

– Я же приказал тебе уходить, какого черта ты меня не послушал?

– Своим варварам будешь приказывать, – улыбнулся Итильдин и легонько поцеловал его в губы. – С возвращением, вождь.

– Где рыжий?

– У него ожоги на лице еще не зажили. Стесняется показаться тебе на глаза, вдруг ты его любить не будешь со шрамами.

– Ничего, личико платочком прикрою и буду. – Кинтаро криво усмехнулся. – Ты был прав. Зря мы поперлись в эту дыру.

– То, что не убивает нас, делает нас сильнее, – шепнул эльф, поднося к губам Кинтаро чашку с отваром. – А теперь спи, тебе надо набираться сил.

Альва все-таки навестил вождя, замотав лицо и голову тонкой тканью наподобие жителя пустынь, так что были видны только глаза. Глядя, как он весело болтает со степняком, держа его за руку, и как, морщась от боли, усмехается Кинтаро, Итильдин в первый раз вздохнул спокойно.

Оказалось, рано.

Однажды утром, размотав повязку на руке Кинтаро, Дшетра сказал:

– Началось заражение.

Эльф и сам уже видел зловещие темные пятна на пальцах.

– Руку следует отнять как можно скорее.

– Он воин, он не может потерять правую руку, – сказал Итильдин. И замер в ужасе, поняв, что он, в отличие от Дшетры, говорит вслух, и Кинтаро его слышит.

– Тогда он умрет, – прозвучал у него в голове бесстрастный голос оракула.

Не в силах посмотреть в лицо Кинтаро, эльф отвел глаза. Здоровой рукой степняк стиснул его руку так, что эльф чуть не вскрикнул от боли.

– Не позволяй ему это сделать! – горячечным шепотом твердил Кинтаро. – Я лучше сдохну! Лучше добей меня!

У него уже начинался жар.

К вечеру жар усилился, и рука почернела и распухла до самого запястья. Степняк начал бредить. Он путал оман эссанти и всеобщий, иногда вставляя слова из фарис, звал «рыжего» и «куколку» и не узнавал их, когда они склонялись над ним и обращались по имени. Альва безутешно плакал, стоя на коленях возле кровати, и не мог успокоиться, хотя шрамы его невыносимо жгло от соленых слез.

– Если медлить дальше, он потеряет руку до плеча, а не до запястья, – сказал Дшетра.

– Тогда поторопимся, – сказал Итильдин, закусил губу и смахнул слезы с ресниц.

Кинтаро напоили отваром из трав, и он не чувствовал боли, погрузившись в глубокий сон. Зато Итильдину было больно как никогда.

На следующий день после операции Кинтаро стало лучше. Он пришел в себя, но не произнес ни слова – просто лежал и смотрел в потолок.

Эльф присел рядом с ним на кровать, взял за здоровую руку, и Кинтаро ее не отнял.

– Ты научишься держать меч этой рукой, – сказал Итильдин, просто чтобы что-то сказать.

Степняк не ответил. Если бы он послал его к черту, было бы легче.

– Жители деревни принесли твой атаринк. И остатки нашего снаряжения. Хорошо, что мы не взяли луки. Они бы пропали вместе со сбежавшей лошадью. Впрочем, от луков в джунглях мало толку.

Кинтаро по-прежнему молчал. Эльф решил зайти с другой стороны.

– Знаешь, они восхищаются тобой. Ты великий воин. Никому еще не удавалось убить столько оборотней.

– Лучше бы оборотни убили меня, – тихо сказал Кинтаро и закрыл глаза.

– Мертвые мертвы. А живых еще можно спасти. Ты сам это говорил.

Степняк вздохнул и не сказал ничего.

Приближалось полнолуние. Как и всякий эльф, Итильдин его чувствовал. Только теперь он боялся, что больше никогда не сможет воспринимать спокойно эту фазу луны. Что каждый раз перед его мысленным взором будет вставать пророческий сон и черные тени, скользящие между деревьев.

– Мы должны провести ночь рядом с воином, – сказал Дшетра. – Отошли северянина в дом для гостей, наши женщины присмотрят за ним. И возьми свой крис.

Итильдину показалось, что земля под ним покачнулась.

– Что еще, Дшетра? Что еще неумолимая судьба приготовила нам? – прошептал он и сжал пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали.

– Разве ты не понял? Тот, кого укусил ашвастха, перекидывается в первое же полнолуние.

Итильдин поник головой. «Я больше не могу видеть этот кошмар, я и часа еще не провел наедине с Лиэлле, я не забыл, что такое поцелуй любимого, только по той причине, что я эльф и не умею забывать!» – хотелось ему закричать. Но он встал и сделал, как ему было велено.

Альве он ничего не сказал. Похоже, это стало входить в привычку, подумал он с горечью.

Впервые за все время он увидел на поясе Дшетры оружие – серебряный кинжал. Они сели у ложа Кинтаро. Степняк спал, беспокойно ворочаясь во сне, и время от времени постанывал. Предусмотрительный старик заранее пристегнул его ремнями к кровати.

– Как это будет? – срывающимся голосом спросил Итильдин.

– Если он перекинется, мы должны убить его. Ты понимаешь?

– Я понимаю.

– Он превратится в зверя. В нем не останется ничего человеческого, только жажда крови.

– Я понимаю.

– Скорее всего, он умрет прежде, чем перекинется. Первая метаморфоза очень тяжела. Только ашвастхи умеют управлять ею. Новички проходят посвящение в храме, под присмотром жрецов. Случайные жертвы просто умирают, если не дать противоядие. Я хочу, чтобы ты увидел, как это начинается. Подождем, пока взойдет луна.

Ждать оставалось недолго.

Как только круглая, лоснящаяся серебром луна выглянула из-за туч, Кинтаро заворочался сильнее, перекатывая голову из стороны в сторону. По телу его прошла крупная дрожь, и странный звук, похожий на рычание, зародился в груди.

– Смотри внимательнее, – сказал Дшетра.

Кинтаро открыл глаза, и Итильдин ахнул. Прежде черные, как маслины, теперь глаза вождя горели янтарным блеском. Дрожащей рукой эльф нащупал рукоятку криса. Если бы он верил в Единого бога, как Альва, то стал бы молиться.

Степняк дернулся и вдруг забился в судорогах, закатив жуткие желтые глаза. Верхняя губа его приподнялась, обнажая зубы, и звериное рычание вырвалось из оскаленного рта. На губах выступила пена.

– Элиу Дирфион! – прошептал эльф, еще крепче сжимая меч. К доблестным предкам Древние взывали только в минуту крайнего страха, чтобы набраться мужества. Последний раз Итильдин делал это перед боем в Дикой степи, закончившимся для него так плачевно. Перед боем с вождем эссанти. С Кинтаро, который теперь метался на кровати, сдирая повязки, хрипел, рычал и скрежетал зубами, пожираемый заживо зверем внутри себя.

Достойная участь для вождя эссанти, прожившего хищником всю свою жизнь. Он-то всегда смотрел равнодушно на чужие страдания. Например, на страдания пленника, прикованного к столбу на потеху племени. Да что там, он даже на него не смотрел.

Итильдин напомнил себе поговорку Древних: «Правосудие пахнет кровью».

Но разве хищник способен проливать кровь за свою жертву?

Разве можно судить того, с кем делил еду, постель, наслаждение?

«Никто из моих предков не задавался таким вопросом. Они знали только одно милосердие – то, что с отравленной чашей и наточенным клинком».

Он вызвал в памяти одну из историй времен Великой войны. Юный аланн, едва достигший совершеннолетия, служил в обозе лекарем. Когда стало ясно, что битва проиграна, раненые попросили его об итайр, легкой смерти. Юноша долго колебался и медлил, но в конце концов выполнил требуемое, когда люди уже захватили обоз. Однако с собой покончить он не успел и попал в плен. В истории говорилось, что люди убили его и надругались над телом. Теперь-то Итильдин понимал, что все было наоборот. Они надругались над ним – и не убили. Скорее всего, он умер сам, через несколько месяцев, недель или дней в чьей-то палатке.

Это была нравоучительная история из сборника для молодежи. Мораль ее заключалась в том, что с итайр не следует медлить. Но теперь Итильдин видел ее по-другому: как историю об аланне, подвергнувшем сомнению традиции предков. Ему следовало пойти до конца. Встать на пороге и защищать раненых до последней капли крови. По крайней мере, так поступил бы на его месте Итильдин.

– Я видел достаточно, – сказал он твердо. – Дай ему противоядие.

Дшетра кивнул и достал склянку темного стекла. Он придержал Кинтаро голову, ловко зажав ему нос, и влил лекарство в рот.

– Достаточно нескольких капель. Очень сильное средство. Мы вымачиваем в нем стрелы и копья, когда охотимся на ашвастху. Не дает затянуться их ранам.

Степняк между тем перестал метаться и затих, глаза его закрылись. Дыхание стало тише… еще тише…

Итильдин вскочил, наклонился над Кинтаро, не веря своим глазам. Степняк лежал бледный и неподвижный, будто мертвец.

– Что ты сделал, старик?! Ты убил его! – в ужасе выдохнул он.

– Успокойся. Он будет спать до завтра.

Ноги у эльфа подогнулись. Он сел на пол и спрятал лицо в складках покрывала.

– И так – каждое полнолуние?

Он не сказал это вслух, только подумал, но Дшетра все равно услышал.

– Каждое полнолуние. Со временем приступы станут дольше и сильнее. Изнурительнее. Опаснее.

Старик подошел ближе, опустил тощую руку на плечо Итильдина.

– Я могу избавить его от страданий. Безболезненно. Навсегда.

– В милосердную смерть я не верю давно, – ответил эльф. – Прости меня за несдержанность, Дшетра. И покажи, как готовится противоядие, чтобы я мог делать его сам.

Дшетра прикоснулся к его волосам, и эльф ощутил исходящее от него сочувствие. Уджайский оракул был бесстрастен, но далеко не бесчувствен.

– Ты великодушен и добр. – Его мысленная речь звучала почти ласково. – Твоим мужьям повезло.

– Почему ты называешь их моими мужьями?

– Наши женщины тоже иногда берут себе двух мужей, или мужчины – двух жен.

– Но я не женщина.

– Потому ты им тоже муж, а не жена.

Перед наивной логикой джарца Итильдин не нашелся, что возразить.

Иногда, перевязывая раны своих мужчин, он вспоминал этот разговор и улыбался.

Дни летели стрелой, неотличимые один от другого, заполненные однообразными хлопотами. Только то, что Лиэлле и Таро день ото дня становилось лучше, позволяло судить о беге времени.

Благородный кавалер Ахайре от скуки взялся помогать соседям возделывать поле. Конечно, работал он медленно и часто отдыхал, превозмогая приступы слабости, но это все ж было лучше, чем сидеть в четырех стенах.

– Они говорят, ты неплохо справляешься, – сказал Итильдин, успевший нахвататься джарских слов.

– Мне случалось пропалывать матушкин цветник. Лет сто назад, правда. А нянька возмущалась, что я испорчу себе руки.

Прозвучало это так горько, что у эльфа сжалось сердце. Он взял ладони Альвы, покрытые розовыми шрамами, и поочередно поцеловал, поднося к губам.

Альва вздохнул и отвернулся.

Итильдин понимал, что кавалер Ахайре не может не переживать по поводу того, какой урон нанесен его красоте. Увидев свое лицо в первый раз, он молча швырнул зеркало в окно, лег и отвернулся к стене.

– Для того, кто любит, шрамы не имеют значения, – сказал ему Итильдин, обнимая за плечи.

– Да уж конечно, по сравнению с эльфами люди все равно уроды, – ядовито отозвался кавалер Ахайре. – Подумаешь, шрамом больше, шрамом меньше. Тебе легко говорить, у тебя-то ни царапины.

Зависть в его словах была как острый нож. То же самое выражение эльф порой видел в глазах Кинтаро. Они словно обвиняли его в том, что он так дешево отделался. В отличие от них. Порой ему хотелось закричать: «Разве я виноват, что я эльф, а не человек? Ваши раны снаружи, а мои внутри, и они не заживают!» Но он смирял свою боль и отчаяние, ибо должен же хоть кто-то из троих сохранять присутствие духа.

Там, где раньше безраздельно царили любовь и страсть, поселились молчание и отчужденность. Кинтаро иногда пытался шутить, но шутки его были вымученными и редко когда вызывали улыбку на лице Альвы. Впрочем, теперь оставалось лишь догадываться, что он улыбается. Рыжий по-прежнему закрывал лицо платком и наотрез отказывался его снять.

И ни разу больше они не занимались сексом. Лиэлле пресекал любые попытки зайти дальше дружеских объятий. Мало-помалу он вообще стал избегать прикосновений. Особенно он опасался Кинтаро. Итильдин видел, как он смотрит на него иногда, и рука его судорожно стискивает серебряный амулет. Образованному кавалеру Ахайре не надо было объяснять, что бывает с теми, кого укусил оборотень. Он сам был способен сложить два и два.

Только в приступе лихорадки, в жару и холодном поту, Альва забывал о своих страхах и тесно прижимался к любовникам, ища у них тепла и защиты.

Кинтаро поправлялся на удивление быстро. Очень скоро он смог сидеть на постели, потом начал понемногу вставать, а потом и ходить, опираясь на костыль и подволакивая больную ногу. Правая рука его зажила и даже стала сгибаться. Но особой радости от своего возвращения из мертвых вождь не испытывал.

Однажды, когда они остались наедине, он вдруг притянул к себе Итильдина, поцеловал грубо, почти холодно, будто ставил печать, схватил за руку и потянул ее туда, где между могучих бедер, точно спящий зверь, покоился его член. Это мало походило на горячую ненасытную страсть, к которой привык Итильдин, но все же ему стало жарко, и кровь по жилам заструилась быстрее. Он позволил вождю целовать себя и тискать, сам, в свою очередь, гладя его между ног с той же требовательной грубостью.

Но привычного эффекта не последовало. Кинтаро коротко выругался и оттолкнул эльфа с такой силой, что тот чуть не полетел на пол.

– Маньяк! – прошипел Итильдин, поднимаясь на ноги. – Да у тебя крови не осталось, чтобы туда приливала! Ты можешь хоть пару недель подождать?

Кинтаро молча натянул на лицо простыню.

Больше таких попыток он не повторял.

Эльфу все больше казалось, что они запутываются в какой-то отвратительной липкой паутине. Доверие, завоеванное с таким трудом, рушилось на глазах. Лиэлле отчаянно стыдился своих шрамов, Кинтаро так же отчаянно стыдился своей слабости. Эльф дважды был в Фаннешту, и хотя он почти не выходил из своей комнаты, все же ему случалось видеть больных и калек. Они сами, а не болезнь, убивали в себе радость жизни. Не мнимое уродство Альвы, не увечье Кинтаро разделяли их, а неверие в то, что они все еще могут любить и быть любимыми. Как мог Итильдин объяснить им то, что чувствовал сам: что Лиэлле по-прежнему прекрасен, что свет его глаз согревает жарче солнца, что Кинтаро все еще силен и грозен, что длинный меч его будет так же страшен в левой руке, как и в правой? Они не желали слушать.

В ночь ашвастхи жители Уджаи закрывали ворота и запирались в своих домах. Деревня была защищена от оборотней заклинаниями и священными знаками на деревьях и столбах ограды, но рисковать никто не хотел.

Дшетра поведал, как тридцать лет назад охотник поранился, выламывая клыки у мертвого ашвастхи, чтобы сделать из них ожерелье. Из страха он никому не рассказал о своей ране. Когда пришло полнолуние, он перекинулся, загрыз всю свою семью и умер на пороге дома получеловеком, полузверем.

К сожалению, мысленная речь отличалась куда большей выразительностью, чем устная. Получив от Дшетры «картинку» того, как выглядел после смерти несчастный охотник и его жертвы, Итильдин содрогнулся и твердо решил, что напоит Кинтаро противоядием еще до захода солнца.

Он вернулся домой и нашел там только Лиэлле. Молодой кавалер лежал на постели, глядя в одну точку. У изголовья стояли бутыль с пальмовым вином и деревянная чашка, ставшие с недавних пор его неразлучными спутницами. В минуты душевных невзгод кавалер Ахайре был склонен злоупотреблять спиртным. Его унылый вид и отсутствующий взгляд вдруг пробудили в эльфе что-то близкое к раздражению. Он ощутил иррациональное желание пнуть кавалера Ахайре изо всех сил и закричать: «Думаешь, жизнь кончена из-за пары шрамов? Перед лицом смерти ты вел себя куда мужественнее!» Но сейчас у него имелось более насущное дело. Он взял склянку с лекарством и отправился разыскивать Кинтаро.

Степняк сидел под развесистой пальмой на заднем дворе, вытянув искалеченную ногу. Костыль стоял рядом, прислоненный к стволу. Степняк, не отрываясь, смотрел на заходящее солнце с таким видом, будто это был последний закат в его жизни.

Итильдин ступал нарочито громко, но Кинтаро даже головы не повернул. Эльф подошел, сел у его ног и сунул ему в руку снадобье.

– Хоть бы ты не строил из себя убитого горем, – сказал он угрюмо. Обычно он старался держаться приветливо и бодро, но сейчас у него совершенно не было сил притворяться. – Одного Лиэлле мне более чем достаточно.

– Он очень переживает? – спросил Кинтаро тихо.

– О да. Сидит и пьет, в полной уверенности, что на него смотреть без отвращения невозможно. Впрочем, ты ведешь себя точно так же, разве что не пьешь.

– У меня свои лекарства, – пробурчал Кинтаро, встряхивая склянку.

– Пойдем в дом, выпьешь там. Мне совсем не улыбается тащить тебя отсюда до постели.

– А мне совсем не улыбается всю жизнь глотать эту дрянь. Валяйся потом, беспомощный, как младенец.

– Скажи спасибо, что ты все еще человек, – сказал Итильдин резко.

Кинтаро усмехнулся криво.

– Разве я человек? Так, полчеловека.

– Не говори так!

– Я всегда называю вещи своими именами, забыл? Для таких, как я, есть только одно слово. Калека. Ни на что не годный инвалид, – голос у него дрогнул. Он сделал над собой усилие и закончил еле слышно: – Евнух.

– Тебе нравится растравлять свои раны? Ты прекрасно знаешь, что маги лечат и не такие увечья.

– Новую руку мне никакой маг не пришьет.

Итильдин смерил его взглядом и сказал безжалостно:

– Ты не так уж сильно пострадал. Можешь ходить, можешь ложку держать. И даже твоя бесценная эрекция рано или поздно восстановится. Только кто тебе поможет, если ты сам на себя махнул рукой? – Итильдин повысил голос: – Слабак, вот ты кто!

– Заткнись! – прорычал Кинтаро, хватая его за плечо.

– Или что? Ударишь меня? Ну давай, ударь, попробуй. Все лучше, чем упиваться жалостью к себе. Да я каждый день буду с тобой драться, если это вправит тебе мозги!

Кинтаро стиснул зубы и отвернулся.

– Ты не понимаешь, – он с трудом выдавливал слова, словно ему было больно говорить. – Я был воином, а кто я теперь? Никто, меньше чем никто, обуза, жалкий калека! Я был готов отдать свою жизнь, почему ты ее не взял, почему не бросил меня? Ты не понимаешь, что такое… быть беспомощным… неспособным драться… не годным ни на что!

– Как раз я это хорошо понимаю, – медленно произнес Итильдин.

Он вовсе не хотел, чтобы его слова прозвучали обвинением, но скрытый смысл до Кинтаро дошел. Лицо степняка застыло, сердце забилось тяжело и глухо.

– Когда-то мне казалось, что я все отдам, лишь бы ты испытал то же, что и я, – продолжал Итильдин. – Чтобы ты понял, сколько мучений и боли ты мне принес. Чтобы пережил такое же унижение. И вот теперь я слушаю тебя, и… Сочувствие, душевная боль, гнев на судьбу – вот все, что я испытываю. Никакого злорадства. Никакого удовлетворения. Я бы отдал свою руку за тебя, если бы мог. Все равно она отросла бы лет через десять, – добавил он с грустной улыбкой.

Кинтаро молчал.

– Судьба издевается надо мной, заставляя утешать человека, который когда-то обошелся со мной столь жестоко. Теперь ты знаешь, каково быть растоптанным, сломленным, запертым в плену страдающей плоти. Противным самому себе, презренным, жалким существом, которым брезгует даже… – он прервался, но сделал над собой усилие и закончил тихо: – …даже предводитель варваров. Тот, кто был первым.

Кинтаро протянул руку, коснулся волос эльфа. И вдруг порывисто привлек его к своей груди.

– Я должен был взять тебя в свой шатер, – сказал он, едва шевеля губами.

Насколько Итильдин знал Кинтаро, это было самое близкое к извинению, что только можно было от него получить.

– Ничего бы не изменилось, – ответил он честно. – Я тебя ненавидел, и не знаю, чтобы было бы лучше: чтобы ты никогда ко мне не прикасался или чтобы не дал прикоснуться больше никому.

Он высвободился из рук степняка, чтобы взглянуть ему в лицо.

Кинтаро прикрыл глаза ладонью. Он плакал.

Итильдин ласково погладил его по груди, чувствуя под пальцами неровные рубцы, оставленные когтями ашвастхи.

– Иногда требуется больше мужества, чтобы жить, а не умереть. Ты научил меня этому.

– Любая жизнь лучше, чем эта, – сказал Кинтаро глухо. Дотянулся до склянки, отставленной в сторону во время разговора.

И за мгновение до того, как Итильдин догадался о его намерении, раздавил ее вдребезги.

– Кретин! – заорал эльф, вскакивая на ноги.

И в мгновенном, ослепляющем приступе ярости ударил Кинтаро в лицо.

Раньше такой удар нипочем не сбил бы его с ног. Теперь, ослабленный болезнью, степняк опрокинулся навзничь.

– Бей, не стесняйся. Я ведь даже ответить не могу, – с горькой насмешкой сказал он, ощупывая челюсть.

– Я и тогда не стеснялся, когда ты мог ответить, – отрезал Итильдин, повернулся и бегом бросился к дому Дшетры.

Слава всему, что только есть святого на земле и на небе, у оракула нашлась еще одна порция противоядия.

В джунглях темнело быстро. Когда Итильдин вернулся, солнце уже зашло. Он сердцем чувствовал, что опаздывает, безнадежно опаздывает. Кинтаро не было возле дома, кругом царила тишина и темнота, и эльфа вдруг охватил леденящий страх. История об уджайском охотнике еще жива была в его памяти. Он вбежал в дом, до такой степени напуганный, что почти воочию видел истерзанное тело Лиэлле.

Кавалер Ахайре мирно спал под тонким пологом, обнимая пустую бутыль. Облегчение было таким сильным, что эльф пошатнулся, ухватившись на косяк. А в следующий момент он опрометью бросился прочь, ища на дорожке свежие следы.

Следы вели к ограде. К лесу. Мысленно эльф застонал, упрашивая сам не зная кого, чтобы степняк не успел далеко уйти, чтобы он нашел его вовремя. Но молитвы услышаны не были. По всей видимости, Кинтаро собрал остаток сил и успел уковылять на своей хромой ноге так далеко, как не всякий здоровый сможет. Отравленная кровь звала его в лес и придавала ему силы. Итильдин нашел пролом в ограде, через который Кинтаро выбрался за пределы деревни. У подножия холма, в высокой траве, различить его следы было гораздо труднее. Несмотря на то, что Итильдин был привычен к выслеживанию зверя в лесной чаще, и зрение его было куда острее человеческого, он с трудом находил дорогу. Только глубокие следы от костыля, на который степняк налегал всем телом, не позволяли сбиться со следа.

Между тем взошла луна, и с ее холодным мертвенным светом страх эльфа превратился в ужас. Джунгли наполнились рычанием, шорохами, криками ночных птиц. А потом все перекрыл тоскливый, полный боли нечеловеческий вопль, и эльф бросился туда, откуда он доносился. Сомнений в том, кто кричит, у него не было, хоть голос было невозможно узнать.

Метаморфоза очень тяжела, говорил Дшетра. Но эти слова и близко не выражали, каким кошмаром должно стать для человека превращение в огромную кошку. Деформация костей, зубов, ногтей, кожи, и лишние фунтов двести живого веса – из ниоткуда, из чистой энергии, такая мука и вправду может убить, иначе количество оборотней возрастало бы неуклонно…

Первое, что он увидел, был костыль, валяющийся на земле, и полотняные штаны, превратившиеся в лохмотья.

А потом он увидел ашвастху.

Зверь смотрел желтыми глазами, неотрывно и алчно.

У Итильдина ноги словно приросли к земле. Только теперь он вспомнил, что при нем нет никакого оружия – даже ножа.

Ашвастха глухо, угрожающе зарычал.

Несколько минут они стояли так, друг напротив друга, не шевелясь, не отводя взгляда.

Одним красивым плавным движением черный зверь махнул в кусты. И растворился в ночи.

Обратно Итильдин шел вдвое медленнее – не шел, а тащился, еле переставляя ноги. Дшетра ждал его на пороге своего дома. Он уже знал.

– Зверь оказался сильнее воина. Я сожалею.

– Как мне вернуть его, оракул? – спросил безжизненным голосом Итильдин. «Что я скажу Лиэлле?»

Дшетра молча покачал головой.

– Но противоядие…

– Противоядие действует только на людей, – сказал оракул мягко, забирая у Итильдина флакон. – И только перед первой метаморфозой.

– А потом?

– Потом человек должен сам управлять зверем. Ашвастхи учатся этому до посвящения. Тот, кто не прошел подготовки, лишается человеческого облика.

– Должен же быть способ!

Старик молчал, и взгляд его выдавал колебание. В сердце Итильдина затеплилась надежда.

– Он ведь не напал на меня, значит, что-то он еще помнит, значит, его еще можно вернуть, ведь так, скажи мне, Дшетра!

– Мой дед рассказывал мне одну историю, которую он слышал от своего деда. О двух молодых воинах, любивших друг друга. Когда одного из них укусил ашвастха, второй не смог его убить. И в первое полнолуние воин перекинулся. Он убежал в лес, и второй воин думал, что больше никогда его не увидит. Но утром зверь ждал его за воротами деревни. Он подошел к нему и потерся о его бедро, как кошка. Тогда воин построил себе хижину в лесу. Ашвастха проводил с ним дни и ночи, защищал его, охотился для него, но больше никогда не обернулся человеком. Воин же больше никогда не посмотрел на другого мужчину или женщину. Когда он умер, ашвастха не подпускал никого к его телу, и охотникам пришлось убить его, чтобы похоронить воина. Их положили в одну могилу, воина и его зверя.

– А еще я слышал от оракула из Суджонга, – добавил он, помолчав, – о женщине, муж которой стал ашвастхой. Все говорили ей, что вернуть его невозможно. Но любовь ее была слишком сильна. Она отправилась в лес и разыскала логово ашвастхи. Поначалу зверь рычал на нее, но она стала разговаривать с ним, и он успокоился. С тех пор она приходила туда каждую ночь и говорила с ним. Родные убеждали ее оставить это безнадежное дело, но она не соглашалась. И по-прежнему каждую ночь приходила к логову зверя. Постепенно он стал подпускать ее к себе, и временами казалось, будто он понимает ее слова. Много лет прошло, и вера ее была вознаграждена. В полнолуние муж ее снова обернулся человеком. Но женщина к тому времени стала дряхлой старухой, а муж ее был по-прежнему молод и красив. И вскоре он ее покинул.

Они помолчали вдвоем, отдавая дань людям, чья любовь и преданность вошла в легенду.

– Спасибо! – пылко воскликнул Итильдин, сжав руку Дшетры. – Завтра с утра я выйду на поиски. Позаботьтесь о моем возлюбленном и помогите ему добраться до Нишапура, если я не вернусь.

– Возьми его с собой. Два меча лучше, чем один, и две головы лучше, чем одна.

– Он еще слишком слаб!

– И все же здесь ты его не удержишь, даже серебряной цепью.

Итильдин знал, что оракул прав. Второго обмана Лиэлле ему не простит.

Ночь он провел рядом со спящим возлюбленным, не в силах на него наглядеться. Пока он спал, решение можно было отложить. Но принимать его все равно придется вместе.

Альва открыл глаза, глотнул воды из кувшина, предусмотрительно оставленного рядом с постелью, посмотрел долгим взглядом на Итильдина.

– Он перекинулся, да? – тихо спросил он.

Эльф молча кивнул. Альва встал и начал собираться.

– Мы отыщем его и вернем обратно, – буднично сообщил он, разливая воду в походные фляжки. – Он все еще наполовину человек. Ты ведь сможешь найти его в джунглях, эрве? Надо торопиться, пока опять не ливанул дождь.

Итильдин облизал сухие губы и решился, наконец, вымолвить:

– Лиэлле… Умоляю. Останься. Позволь мне пойти одному.

Кавалер Ахайре старательно завинтил фляжку, отложил ее в сторону. Подошел к эльфу и положил ему руки на плечи.

– Я мог бы сказать, что за мной долг. Что я ему обязан. Что он мой, и я никому его не отдам. Но к черту патетику. Давай, я скажу по-простому. – Он прижался лбом ко лбу Итильдина и взглянул ему в глаза – нет, в самую душу. – Одного я тебя никуда не отпущу. Ясно?

И все рассудочные, четкие и логичные доводы, которые собирался привести эльф, рассыпались в прах перед искренностью простых этих слов. Итильдин вздохнул и присоединился к сборам.

Потерять след было бы фатально. Можно выследить пантеру в джунглях, но как отличить ее от других? Еще во время боя с ашвастхами Итильдин даже своим эльфийским нюхом не чувствовал в зверях ничего необычного – ни магической ауры, ни проблесков человеческого сознания. Только повадки у них были не как у зверей, да неуязвимость перед стальным оружием. Способность подкрадываться к жертвам незамеченными, наводя на них сон. И способность мгновенно пропадать из поля зрения. Так что способов определить, в шкуре какого именно зверя скрывается Кинтаро, не было никаких.

– Ты б ему бантик на шее завязал, – мрачно пошутил кавалер Ахайре.

Они шли по следу целый день, ели и пили на ходу, не делая остановок. Пантера промчалась по лесу огромными скачками, то прыгая из стороны в сторону, то валяясь по земле, и сначала Итильдин никак не мог понять таких странных повадок. Потом его озарило. Ашвастха радовался свободе, своему новому телу – сильному, быстрому и послушному. Они нашли растерзанную антилопу: зверь сожрал ее почти целиком. К вечеру вышли к гряде холмов, заросших деревьями и кустарником, которые тянулись с юга на север. У подножия одного из холмов, рядом с руслом небольшого ручейка, в сезон дождей наверняка разливавшегося в речку, виднелся вход в пещеру. Как свидетельствовали чувства Итильдина, она была пуста, но отнюдь не необитаема.

На берегу ручья валялся труп загрызенной пантеры. По всей видимости, прежний хозяин пещеры. Спутать его с ашвастхой было невозможно: тот крупнее, да и раны от когтей и зубов для него не смертельны.

– Он его сделал, как щенка, – прошептал Альва, и в голосе его было восхищение, несколько неуместное в данной ситуации. – Ну, какой у нас план?

– Осмотрим логово. Если что, обороняться там будет проще. Заодно укроемся от дождя.

Внутри пещера была чистая и сухая, с зернистыми стенами, похожими на полурастаявший тростниковый сахар. Должно быть, столетия назад, когда русло ручья пролегало ближе к холму, ее вымыло водой в породе песчаника. Пол был устлан сухими листьями. В пещере тревожно и остро пахло зверем. Наверняка она давно служила логовом и предкам убитого зверя, и ему самому, пока наглый и сильный ашвастха не заявил на нее свои права.

– Он приближается, – сказал Итильдин, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке. Он стиснул рукоятку серебряного криса. Рядом с ним Альва положил руку на свой амулет. – Он почует нас и не войдет.

– Он-то? Держи карман шире.

Последние лучи заходящего солнца погасли, и в пещеру вползла темнота, а вместе с ней, будто часть ее, возник огромный черный зверь. Он встал у входа и глухо заворчал, глядя на непрошеных гостей. Глаза его светились в темноте, как свечки.

– М-мамочка дорогая, – прошептал Альва. – И что мы д-должны ему с-сказать? Киса-киса?

Итильдин видел, как зверь втягивает ноздрями воздух, наклонив лобастую голову. Только теперь он понял, как были наивны опасения не узнать вождя эссанти в шкуре пантеры. Этот зверь был раза в полтора крупнее и массивнее прочих – примерно в той степени, в которой Кинтаро был выше и сильнее самого высокого из жителей Джинджарата.

– Кинтаро! – позвал он. – Ты меня слышишь? Ты понимаешь?

Зверь с ленивой грацией потянулся, улегся у порога и принялся увлеченно грызть кость. Итильдин сделал пару шагов вперед – пантера зарычала, и он поспешно вернулся на прежнее место у стены.

Сожрать их явно не собирались. Но и выпустить – тоже.

– Он б-будет нас от-ткармливать. К зиме. – Альва нервно хихикнул. Привычка шутить не изменяла ему даже в самых критических ситуациях, хотя в таких случаях юмор его приобретал явные оттенки черного.

Стараясь не делать резких движений, они расстелили у стены плащ и расположились на нем. Битый час Альва с Итильдином буквально не закрывали рта, окликая, уговаривая, вспоминая случаи из совместного прошлого и даже травя анекдоты. Все напрасно: зверь не проявлял враждебности, но и заинтересованности никакой не выказывал. Судя по всему, человеческая речь для него ничем не отличалась от шума ночного ливня.

– Жарко, – вдруг говорит Альва и расстегивает вышитую джарскую безрукавку. Итильдин обнаружил, что смотрит голодным взглядом на золотистую гладкую грудь молодого кавалера. От него идет жар, и причина не в одной только лихорадке.

Он склоняется к возлюбленному и припадает к его губам сквозь тонкий платок, закрывающий лицо. И с беспомощным, отчаянным выражением в глазах Альва стягивает свой тюрбан-вуаль и целует Итильдина жадным, изголодавшимся ртом.

– Иди ко мне, – говорит он и вопреки сказанному сам прижимается к нему.

– Сейчас? – улыбается Итильдин в нежное ухо под неровными прядями, остриженными огнем.

– А когда? Может, в последний раз вообще. А этот… животное, блин… пусть посмотрит, от чего отказался.

Зверь и правда смотрит на них, Итильдин чувствует спиной его взгляд, мурашками по голой спине. Смотрит, как двое свиваются на расстеленном плаще в танце любви и страсти – единственном танце, который исполняется лежа. Смотрит, как серебряный эльф, задыхаясь от нежности, ласкает кожу огневолосого человека, отмеченную укусами пламени, как сжимает в объятиях его исхудавшее, но по-прежнему прекрасное тело, и как человек изнемогает от наслаждения, истекая потом, семенем и слезами.

Измученный Альва провалился в сон, больше похожий на забытье. Итильдин укутал его плащом, подсунул под голову сложенную одежду. Теперь он один на один со зверем. Тот смотрит неотрывно, положив голову на лапы, и забытая кость валяется поодаль. Такое впечатление, что взгляда он не отводил ни на секунду.

– Глупо было надеяться. Тебя возбуждают теперь только хорошенькие мохнатые самки, – сказал Итильдин вслух, с какой-то бесшабашной веселостью. – Думаешь, лучше жить безмозглой зверюгой в джунглях? Ну и живи. Не маленький уже, сам способен решить. Уговаривать не стану. Только сдается мне, ты кое-чего не понимаешь. Наверное, и не поймешь никогда. При жизни-то умом не отличался.

Пантера зарычала, поднимая голову, и он осекся. Внимательно посмотрел в желтые глаза и передвинулся поближе.

– Твои тупые степные мозги, разумеется, неспособны понять, что ты нам нужен любым. Хоть без руки, хоть без ноги. Хоть без члена. Без головы, конечно, жить труднее, но до сих пор тебе это удавалось.

Пантера смотрела напряженно, будто прислушивалась, кончики усов ее подрагивали.

– Может быть, первый раз в жизни ты столкнулся с настоящими трудностями – и что сделал? Сбежал, позорно и трусливо, наплевал на все, бросил своего сладенького рыжего… Даже не задумался на секунду: каково ему будет тебя потерять? Жаль, ты не видел, как он плакал у твоей постели. И не потому плакал, что тебя изуродовали ашвастхи. А потому, что ты страдал, что тебе грозила смерть. Вот чего ты никогда не понимал, вождь – что такое сочувствие, близость, доверие, душевная боль. Вот чего я не мог тебе простить.

В волнении Итильдин переплел пальцы под грудью. Он сидел на коленях не дальше чем в трех шагах от ашвастхи. Подумал – и придвинулся еще.

– Должно быть, было невыносимо больно – понять. Ты сбежал, в эту красивую черную шкуру, в которой так хорошо и удобно, в которой не надо думать. Нет ни боли, ни сожаления, ни стыда. И тебе все равно, что мы оплакиваем тебя… что я оплакиваю. Да, я, не один только Альва. И не ради него. Ради себя. Мне не хватает тебя, Кинтаро. Великие боги, как мне тебя не хватает!

Он помолчал, собираясь с мыслями. Это было нелегко: мысли метались и разбегались, совсем не по-эльфийски. Он пытался говорить не словами, а чувствами, передать их напрямую тому, кто был перед ним, разыскать человеческое сознание за покатым черным лбом зверя.

– Я впустил в свое сердце Лиэлле, радостно и открыто, как долгожданного друга. А ты вломился туда же, не спросясь, как бандит и насильник. И этого я тоже не мог тебе простить. Тебя невозможно любить, и не любить тоже невозможно. Я бы не смирился, не оставил попыток изгнать тебя из своего сердца, но… Ты обезоружил меня. Изменился. Был зверем, а стал – человеком, и этого человека я… – Не дыша, он вытянул руку и коснулся головы пантеры между прижатыми ушами. – Этого человека я люблю и желаю страстно, как только способны желать грязные дикие варвары, по недоразумению называющие себя людьми.

Он вскрикнул и зажмурился, когда пантера опрокинула его навзничь и прижала к полу тяжелой лапой. И краем рассудка в очередной раз поразился, как до невозможности быстро двигаются ашвастхи.

Жаркий язык облизал его лицо, и из пасти пахнуло сырым мясом.

Эльф обхватил пантеру за шею и зарылся лицом в черный мех. Урча и мурлыкая, огромная кошка улеглась рядом, не выпуская из лап свою игрушку. И глаза ее… они уже не были желтыми, как янтарь.

Черные глаза Кинтаро смотрели из глазниц ашвастхи.

– Раньше бы тебя два раза приглашать не пришлось. Да что там, тебя вообще не приходилось приглашать. – Итильдин раскинул ноги, прижимаясь пахом к пушистому животу пантеры. – Иди ко мне, Кинтаро.

На несколько долгих абсурдных секунд он поверил, что сейчас впервые в жизни будет изнасилован крупным хищником семейства кошачьих.

А потом…

Человеческие руки подхватили его под колени – Итильдин успел ликующе вскрикнуть, и человеческие губы завладели его ртом, и человеческий… хм, ну ясно. И без смазки, как всегда.

Метаморфоза совершилась так быстро, что невозможно уследить глазами. Ашвастха будто перетек в человеческий облик, без малейшего напряжения. И сразу же приступил к делу.

До столкновения с оборотнями Кинтаро, в общем-то, не жаловался на мужскую силу. Но теперь он словно обезумел, неистово терзая тело эльфа в припадке звериной похоти. Кончив, он тут же начинал заново, и постепенно эльф перестал сознавать, что происходит, растворившись в яростных сильных движениях своего любовника.

Своего возлюбленного.

Очнулся он утром, когда восходящее солнце только-только протянуло свои лучи в пещеру. Кинтаро обнимал его поперек груди правой рукой – целой. То, что ночью казалось сном, обманом зрения, было явью. Исчезли даже его шрамы, все до единого, и старые, и новые.

«Оборотни… регенерация… идеальная матрица тела… ах я кретин!»

Итильдина переполняло такое счастье, что хотелось кричать. Он боялся взглянуть на Кинтаро, чтобы не разрыдаться от избытка чувств.

– Прости, – промурлыкал в острое ухо Кинтаро. Теперь его голос, тот особенный голос, которым он говорил в постели, еще больше напоминал ворчание огромной хищной кошки. – Я тебя чуть не порвал на тряпки. Не мог остановиться. Потом еще раза три подрочил.

– С возвращением, вождь. – Итильдин повернулся и поцеловал его.

Желтый голодный огонь ашвастхи в глазах Кинтаро превратился в солнечные искорки. Он широко и загадочно улыбался, облапив эльфа за что подвернулось.

– Слышь, куколка, – сказал он с удовольствием. – А я ведь все помню, что ты говорил.

Итильдин вспыхнул до корней волос и спрятал лицо у него на плече.

– Только не жди, что я буду повторять это каждый день. Много чести.

– Не, я понял. Только когда снова буду подыхать, ага.

Расхохотавшись от души, он поднял Итильдина и поставил его на ноги. Ноги эльфу сдвигать было как-то неудобно… да и вообще стоять, если уж признаться честно.

Альва завозился под плащом, пробормотал сонно:

– Вот черти, поспать не дадут!

И, поняв, вскинул растрепанную голову, не веря своим глазам и утратив дар речи.

Кинтаро скользнул к нему, влез под плащ, прижался обнаженным телом. У него опять стоял, и Итильдин успел подумать, что Кинтаро приобрел себе одну проблему вместо другой.

Оставалось надеяться, что это всего лишь последствия метаморфозы.

Наглость как будто покинула вождя эссанти. Несмело он провел ладонью по обожженной щеке Лиэлле. Вспомнив про свои шрамы, молодой кавалер сделал попытку заслониться рукой, но Кинтаро ее отвел.

– Не хочу, чтобы ты меня видел… таким, – пробормотал Альва, отворачиваясь. Он разрывался между стыдом и желанием.

Кинтаро бережно, но настойчиво взял его за подбородок и повернул лицом к себе.

– Шрамы украшают мужчину, – сказал он серьезно. – Глядя на них, я всегда буду вспоминать ту ночь, когда ты дрался рядом со мной, как мужчина и воин.

– К черту вашу степную философию. Я страшен, как смертная добродетель, и не ври мне в глаза.

– А я тебе не придворный пустозвон, чтобы врать. У меня по-прежнему встает от одного взгляда на тебя, Альва Ахайре. На твои губы, глаза, улыбку, и волосы, и задницу, и все остальное. И если бы ты остался без своих чертовых ведьмачьих зеленых глаз, я все еще мог бы целовать тебя и трахать твой сладкий рот. И если бы ты остался без ног, я носил бы тебя на руках. – Кинтаро подкрепил свои слова поцелуем. – Ты красивее всех, кого я только видел в этой чертовой жизни… только куколке не проболтайся, – он ухмыльнулся и подмигнул эльфу. – И теперь я хочу заняться с тобой любовью, а если ты откажешься, я тебя изнасилую.

– Т-ты и м-мертвого уговоришь, – голос у Альвы дрожал, и губы прыгали, складываясь в робкую радостную улыбку.

– Есть кое-что посильнее смерти, мой сладкий. – Кинтаро поцеловал его и добавил ехидно, косясь на улыбающегося Итильдина: – Эльфийское занудство, например.

Неисправимый циник, Кинтаро не был бы собой, если б не постарался опошлить романтический момент.

Но то, что он хотел сказать, было ясно без слов.

Глава 8

Из зеркала на Альву смотрел незнакомец. У незнакомца были неспокойные кошачьи глаза, которые ни один, даже самый отчаянный, льстец не сравнил бы с изумрудом. Не хватало им безмятежной глубины, чистоты и прозрачности драгоценного камня. На дне этих глаз притаилась горечь, как кофейная гуща на дне чашки. Губы печально поджались, в уголках рта залегли морщинки. Видно, незнакомец не слишком часто улыбался в последнее время, да и размышлял все больше о невеселых вещах. Волосы, прежде цвета пламени, отдавали банальной медью. Все верно – незнакомец красил волосы, чего кавалер Ахайре не делал никогда. Но хуже всего шрамы, избороздившие правую щеку, висок, шею… словно бы морские волны застыли, скованные морозом, если вообще возможно вообразить такой мороз, при котором замерзает море… словно бы плуг пьяного пахаря перепахал половину лица. Под высоким воротом рубашки не видно, что они продолжаются до ключицы, почти до плеча. Он больше не носит серьги, этот незнакомец, чтобы не привлекать внимания к изуродованной мочке правого уха. То ли шрамы виноваты, то ли суровый взгляд, то ли обветренная загорелая кожа, но незнакомец выглядит старше Альвы лет на пять.

Этот незнакомец – он сам.

Сегодня кавалеру Ахайре исполнилось тридцать.

В Криде любят праздники, но дни рождения отмечать там не принято. Только совершеннолетие празднуется весело и пышно, чтобы все вокруг знали: вчерашний мальчик или девочка стали взрослыми, с правом пить вино и заниматься сексом. Конечно, прав намного больше, но четырнадцатилетних интересуют больше всего именно эти. И нередко новоиспеченный гражданин напивается до поросячьего визга прямо на празднике или в самый разгар исчезает с кем-нибудь под ручку, чтобы немедленно разыскать кровать и не вылезать оттуда неделю. Альва усмехнулся одними губами, вспомнив, как сбежал со своего праздника вместе с Миртл, худенькой сероглазой брюнеткой Миртл, которой исполнилось четырнадцать месяцем раньше… как одуряюще пахла трава на лугу, примятая нетерпеливой их страстью… Она была его первой любовью, быстрой и яркой, как падающая звезда. Три летних месяца – и они расстались, разъехались, сначала еще писали друг другу письма, потом перестали.

В тот день в него влюбилась взрослая леди из соседнего поместья, Лэй, которой он отказал через три месяца, в которую влюбился через три года, которую будет любить и уважать всю жизнь.

«Ностальгия по ушедшей юности? Стареешь, приятель!»

В Криде празднуют знаменательные даты, национальные торжества, личные свершения, даже самые незначительные, и прочие события, в которых есть хотя бы доля твоих собственных заслуг. Может быть, тридцатый день рождения стоит того, чтобы его отметить. Есть немалая личная заслуга в том, что он все еще жив. Не только его, конечно. Кавалер Ахайре невольно скосил глаза на полуоткрытую дверь тесной храмовой спаленки и долго не мог отвести взгляд.

Они уснули в объятиях друг друга, истомленные страстью, не укрытые ничем, кроме своих длинных распущенных волос. Бедро к бедру, колено к колену, и серебряная голова уютно лежит на выпуклой мускулистой груди, и смуглая рука по-хозяйски охватывает тонкую талию.

Прежде он редко видел своих любовников спящими – просто потому, что сам предавался сну охотнее и дольше, чем они. Но с недавних пор кавалера Ахайре стала мучить бессонница. И не одну ночь он провел на подоконнике или в кресле, с бокалом вина, а то и с целой бутылкой, глядя на безупречные линии смуглого тела степняка и белоснежного тела эльфа. Они часто теперь засыпали в обнимку – бурный секс тому виной или узкие кровати постоялых дворов…

В былые годы, в той, другой жизни, когда кавалер Ахайре был беспечным аристократом, ценителем искусства, ему принадлежала самая большая в Трианессе коллекция эротической живописи. Но с тем, что он видел сейчас, не сравнилось бы даже самое изысканное полотно из его коллекции. Какой художник мог бы передать все это? Шелк волос, атлас кожи, бисеринки пота, соболиный мех бровей, кружево ресниц, жемчуг зубов между губ, соблазнительно полуоткрытых, влажно блестящих; ровное дыхание, как шепот волн ночною порой; изгибы сплетенных тел, нечеловечески прекрасных. Они и не были людьми, эти двое, с горечью напомнил себе Альва. Эльф и оборотень-пантера: сильные, быстрые, равно неутомимые в бою и в постели. Вечно юные, совершенные и бессмертные. А он смертен. Уже не юн. И уже не красив.

Как давно вид обнаженных любовников стал будить в нем не фривольные мысли, а томительное сожаление, горечь и душевную боль? Как давно он перестал радоваться сближению Итильдина и Кинтаро и почувствовал себя лишним? Альва тяжело вздохнул, набросил платок на лицо незнакомца и уткнулся лбом в скрещенные руки.

Как глупо – пережить нападение оборотней и пострадать от огня. Шрамы от когтей смотрелись бы куда благороднее, думал он иногда, а потом смеялся над собственной наивностью. Иногда он думал, не подставить ли руку под клыки пантеры, в которую обращался Кинтаро. Но это был бы слишком радикальный метод. Как гильотина от головной боли. Сколько у него шансов пережить метаморфозу? Разумнее испробовать сначала медицину и магию. Но мысль о метаморфозе обладала странной, извращенной притягательностью – как мысль о земле, раскинувшейся за парапетом высокой башни.

Альва содрогнулся. Вот только мыслей о самоубийстве ему не хватало! Он опустил пальцы в чашу для омовения, стоявшую перед зеркалом, и смочил пылающий лоб. Похоже, опять начинается лихорадка. Сувенир из жаркого дождливого Джинджарата.

При других обстоятельствах он мог бы полюбить эту величественную древнюю страну. Но не теперь, когда каждое воспоминание о ней отравлено болью. Прежде он легко забывал все неприятное, что с ним случалось. Как сон, развеялись терзания несчастной любви, обвинения, грозившие смертью, дни энкинского плена, и даже лицо восемнадцатилетнего степняка, первого человека, убитого им в поединке, поблекло в памяти. Но кровавую ночь в джунглях он не смог забыть, как ни старался. Вот оно, напоминание, только взгляни в зеркало. Впрочем, и в зеркало глядеть необязательно. Попробуй улыбнуться, подмигнуть – и лицо тотчас же неприятно стягивает.

Огонь – жестокий любовник, и следы его поцелуев не заживают так просто. Огонь заклеймил его на всю жизнь.

Только утратив что-то, можно понять его ценность. Кавалер Ахайре никогда раньше не ценил свою красоту. Быть красивым, изящным, соблазнительным было для него так же естественно и просто, как дышать. О нет, он не стал уродливым. Парадоксально, но факт: к нему стали раз в десять чаще приставать на улицах и в тавернах. Тот, кто раньше глазел издали, не решаясь подойти, теперь бесцеремонно хлопал по плечу, приглашал выпить, а то и прямиком в постель. И во взглядах, обращенных на него, больше не было изумленного восхищения, с которым смотрят на предметы искусства, на нечто прекрасное и недосягаемое. Теперь в них была похоть. Шрамы не лишили его привлекательности – они сделали его доступным. Один так прямо и сказал: «Уж тебе-то не к лицу быть разборчивым!» Альва помнил, как быстр теперь на расправу Кинтаро, на расправу в прямом и переносном смысле, поэтому он сначала пнул его под столом ногой, а потом уже дал хаму в морду. За время, проведенное в Уджаи, он неплохо освоил кулачный бой. Чуть не каждый день тренировался с Кинтаро, чтобы вернуть подвижность обожженным кистям рук.

В Уджаи они прожили полгода. Больше, чем в любом другом месте, исключая Трианесс. И впервые они сами выстроили для себя дом – небольшую хижину неподалеку от деревни. Даже если бы гостеприимство джарцев распространялось на оборотня, Кинтаро все равно не было хода в зачарованную ограду. Жители деревни сторонились их жилища, и Альва не мог их за это винить. Он сам поначалу побаивался Кинтаро в звероформе. Итильдин бегал наперегонки с пантерой, валялся с ней в высокой траве, таская зверя за уши, а кавалер Ахайре сидел, как дурак, держась за свой амулет. Много времени прошло, прежде чем он решился дотронуться до черного блестящего меха.

Старый Дшетра приходил почти каждый день. Под его руководством степняк учился обуздывать своего зверя. Это было нелегко. Самоконтроль ослабевал во сне, от оргазма, от запаха крови, в приступе ярости, при полной луне.

Им случалось, вечером заснув со степняком, обнаружить утром в постели огромную, сонно жмурящуюся черную кошку. В первый раз у Альвы чуть не случился разрыв сердца. С тех пор он больше не снимал амулет на ночь и не ложился с Кинтаро рядом. Амулет отпугивал оборотня в звероформе; в человеческом виде Кинтаро мог смотреть на него и даже касаться, только чувствовал мурашки, как от любого серебряного предмета. Надетый на шею, амулет вполне эффективно помогал сдерживать метаморфозу, но Кинтаро гордо его отверг, предпочитая полагаться на собственные силы.

С каждой из приманок своего зверя он разобрался. Даже научился не перекидываться во время секса, вернее, научился не заниматься сексом, не перекинувшись разок туда-обратно. Только необузданную кошачью сексуальность, пробуждающуюся вместе со зверем, он не мог или не хотел обуздать. Поэтому с ним все чаще спал Итильдин – только Древний мог снести непомерную похотливость оборотня. С Альвой Кинтаро обращался так, будто он был хрупкой вещью, которую можно сломать. В каком-то смысле, так оно и было: перекинься он рядом с ним – и последствия могли быть фатальными. Да и в человеческом виде он стал грубее и горячее, чем обычно. После него Альва чувствовал себя так, будто его оттрахал целый кавалерийский полк. Вместе с конями.

Шум дождя теперь у него будет всегда ассоциироваться с сексом. Всегда.

В Арислане он ходил под кружевным зонтиком, отчасти чтобы подчеркнуть свою женскую роль, но в основном чтобы уберечь лицо. Яростное южное солнце вызывало преждевременное увядание кожи. И собственный нежно-золотистый приморский загар был ему слишком дорог. Теперь же он загорел дочерна, надеясь, что это сделает шрамы менее заметными. Так и произошло, но вместе с тем кавалер Ахайре стал выглядеть суровее, жестче. Руки его огрубели от простой деревенской работы, плечи раздались, юношеская стройность уступила место зрелости.

Волосы на обожженном виске снова отросли, но уже седые. По сравнению со шрамами это казалось пустяком. Как только Альва добрался до цивилизации, он тут же направился к цирюльнику. Увы, подобрать такой же тон, как его природный, не удалось. Пришлось покрасить шевелюру целиком.

И конечно, он испробовал все, что предлагали лекари в Кимдиссе. Травы, притирания, мази, компрессы, массаж… Зажившие шрамы побледнели, сгладились, и только. Никак нельзя было определить, действие ли это лекарств или обычный процесс регенерации кожи.

Странствующий маг предложил наложить чары. «Все будут видеть вас таким, каким вы были прежде, благородный кавалер». Однако он сам не мог бы видеть результат: в зеркале чары не отражались. «Как насчет тех, кто может видеть сквозь чары? – спросил подозрительно Альва. – Маги, Древние?» «И оборотни», – добавил он про себя. «Да много ли тех Древних!» – преувеличенно бодро воскликнул маг. »Так уж случилось, что с одним из них я живу», – хотел сказать Альва, но не сказал.

В конце концов маг уговорил его наложить однодневное заклинание, на пробу, бесплатно. Не дождавшись никакой реакции от любовников, Альва рискнул спросить: «Вы ничего не замечаете?» «Брови, что ли, выщипал?» – спросил Кинтаро совершенно серьезно. Альва плюнул и больше к магу не пошел.

Оставался один рецепт – Фаннешту. Туда они и направились втроем, купив свиток одностороннего магического портала. В храме они сняли две комнаты – крошечную гостиную и спальню с двумя кроватями, узкими, как монашеское ложе. В храме было полно народу в любой сезон, и комнат получше не нашлось.

Здесь Альва обрел надежду и снова ее утратил.

Старый знакомец Альвы, златолюбивый Меда Морейли, глава Гильдии лекарей, нисколько не изменился. Все такой же сухопарый, невозмутимый и скучный. Посмотрев в лицо кавалеру Ахайре, он даже бровью не шевельнул, как раньше не высказал ни малейшего удивления, увидев у себя в кабинете Древнего на руках у смертного. Даже песня, которую он завел, была знакома до боли:

– Искусство лекарей Фаннешту не столь велико, чтобы успешно исцелять столь тяжелые повреждения… Возможно, кавалеру Ахайре стоит подождать, чтобы само время стало эффективным врачевателем…

Но Альва, памятуя их последнюю встречу, только улыбнулся и выложил на стол пригоршни две золотых монет. Вопрос был решен.

В просторной комнате, в окружении важных лекарей в белоснежных мантиях, Альве стало страшно. Он предпочел бы, чтобы с ним рядом был Динэ, ну хотя бы Кинтаро со своими примитивными шуточками, а еще лучше оба. Однако Морейли заявил, что таинство врачевания не терпит посторонних.

Альва страшился не боли, а неизвестности. И, разумеется, неудачи. Казалось бы, кто станет подвергать сомнению искусство лекарей Фаннешту, кроме склонного к вымогательству главы гильдии? Но страхи Альвы оказались не напрасны. Когда он пришел в себя после сонного отвара, лица врачей были мрачны и недружелюбны. Прежде чем он успел задать вопрос, появился Меда Морейли с мешочком золота в руках – что напугало Альву больше всего, ибо он не верил, что есть на свете сила, способная заставить главу Гильдии лекарей расстаться с деньгами.

– Я приношу свои извинения. Мы не справились с поставленной задачей, – начал он без предисловий, начисто отказавшись от своей уклончивой манеры говорить обо всех в третьем лице. – Отчасти вина за это лежит на вас, кавалер Ахайре. Вы поведали нам не все обстоятельства, при которых вас постигло столь прискорбное несчастье. Я понимаю, сказался стресс, недостаток опыта. У вас просто нет необходимой квалификации, чтобы распознать выброс магической энергии. Зато она есть у нас. Мы должны были сами определить, что это следы магического огня. К сожалению, традиционному врачеванию они не подвластны. Вам следует обратиться в Гильдию магов.

Альва был совершенно ошеломлен. Все слова по отдельности были понятны, но вместе производили впечатление полной бессмыслицы.

– Какой еще магический огонь? Это ожоги от факела, понимаете, в Джинджарате очень смолистое дерево, оно вспыхивает, как…

Морейли перебил его – мягко, по сравнению с его обычной холодной манерой речи, и что-то похожее на сочувствие прорезалось в его голосе:

– Кавалер Ахайре, я понимаю ваше замешательство. К сожалению, я не могу знать обстоятельства данного несчастного случая лучше вас. Я имею дело только с его последствиями. Но судите сами: какой факел дал бы столь обширное поражение кожных покровов, столь заметные коллоидные рубцы, практически не показывающие тенденции к заживлению на протяжении полугода, устойчивые к любому симптоматическому лечению? Несмотря на то, что на лечение уже потрачены силы, время и препараты, мы решили вернуть вам все деньги в качестве компенсации за допущенную ошибку.

'И еще потому, что лечение у магов обойдется вам на порядок дороже' – эти слова остались невысказанными.

– Но если там был магический огонь, откуда он взялся? Я сомневаюсь, чтобы амулет…

Меда Морейли отвел глаза, как будто ему было тяжело смотреть на Альву.

– Осмелюсь предположить, что вы в некотором роде… сотворили его сами. По всем признакам это больше всего напоминает спонтанную инициацию, то есть самопроизвольное пробуждение магических способностей.

– Что за чушь вы городите? – тихо и зло выговорил Альва, поднимаясь из кресла.

Кавалер Ахайре редко бывал так невежлив. Одно это показывало, как он потрясен.

– У меня в роду никогда не было магов. Это какое-то… мракобесие – приплетать магию ко всему на свете! – И он выбежал вон.

Меда Морейли нисколько не оскорбился. Он посмотрел вслед кавалеру Ахайре и вздохнул.

Магический дар во все времена казался больше проклятием, чем благословением. И мало кто из взрослых стремился его развивать. Магов предпочитали готовить с подросткового возраста, пока психика еще гибкая, а характер не сформировался. И немало учеников бросало обучение на полдороги, не вынеся отказа от привычного уклада вещей.

Альва хотел закричать прямо с порога: «Они совсем там с ума посходили, лекаришки несчастные!» Но стоило только ему увидеть обращенные к нему глаза Итильдина и Кинтаро, стоило лишь произнести мысленно «магический огонь», и барьер, выстроенный им самим в сознании, рухнул. Кавалер Ахайре вспомнил все, что было в ту страшную ночь, вместе с деталью, которая до сих пор ускользала из его памяти.

Он побледнел так, что Кинтаро молниеносно подхватил его под локоть.

– Ог-гнива н-не б-было, н-не было… – выговорил он онемевшими губами и разрыдался, уткнувшись в широкое плечо степняка.

Альва зажег тот злосчастный факел без огнива, без угля, без искры, без ничего – все было брошено на стоянке, где они приняли с оборотнями первый бой!

Он плакал долго, безутешно, так, как не плакал давно, разве только у ложа Кинтаро, вот-вот грозившего стать смертным. Еще вчера казалось, что не может быть ничего ужаснее того, что с ним произошло. Но теперь он был готов носить свои шрамы всю жизнь, лишь бы никогда не услышать правды.

– Хватит реветь, – сказал наконец Кинтаро, когда разобрался в сбивчивых объяснениях молодого кавалера. – Посмотри на это с другой стороны. Если ты станешь магом, то плевать тебе будет на всех Таргаев вместе взятых.

– М-мне б-будет вообще на все плевать, и на секс в том числе, – сказал вредным голосом Альва, но реветь перестал.

Итильдин подал ему платок, посмотрел спокойным ласковым взором.

– Целомудрие для магов – добровольный выбор, ми эрве. И магом ты можешь вообще не стать. Например, это был разовый выплеск или ограниченная магическая способность, как у меня – пророческие видения.

– Уж лучше бы видения, – буркнул Альва.

– Я видел гибель моих предков, когда мне было двадцать лет от роду. Я видел, как льется кровь, слышал их крики. Поначалу видения не разбирают прошлого и будущего. Годы прошли, прежде чем я научился вспоминать об этом без содрогания. Я видел смерть Миэ, хотя не знаю, когда она произойдет – через год или тысячу лет. Ты все еще думаешь, что видения лучше?

– Прости, – сказал Альва и закрыл лицо руками.

Кинтаро ногой пододвинул стул, сел и усадил Альву к себе на колени.

– Слушай, рыженький, – начал он проникновенно. – Плюнь ты на все. Поехали отсюда. В степь или куда захочешь. Дались тебе эти шрамы. В степи ты ими хвастаться будешь. Да и кому какое дело вообще?

– Мне. – Альва тяжело вздохнул. – У меня нет ничего, кроме моей красоты. Ни силы, ни умения драться, ни… – Он скривился, но все-таки закончил: – …Ни особого ума. Только это.

Он чуть наклонил голову, чтобы кудри закрыли пол-лица, взялся за ворот рубашки и принялся его расстегивать. Медленно, пуговку за пуговкой, обнажая плечо, оставшееся гладким, потом грудь и живот. На несколько секунд оба – и Итильдин, и Кинтаро – забыли, что хотели сказать, ловя взглядом каждое его движение.

Кавалер Ахайре откинул волосы, чтобы стали видны шрамы, и чары тут же развеялись. Контраст был слишком велик.

– Я хочу вернуть свое лицо.

Кинтаро посмотрел на Итильдина, безмолвно прося о помощи. Но эльф ответил ему печальным взглядом и еле заметно покачал головой.

На следующий день кавалер Ахайре встретился с атторне Гильдии магов – кем-то вроде секретаря, регулирующего контакты магов с остальным миром. Не то чтобы магам был нужен советник. Просто дела людей были для них скучны и чужды, а в некоторых случаях даже непонятны. Прожив лет триста среди амулетов, эликсиров и книг, можно забыть даже лица своих детей, если они когда-то были.

При ближайшем рассмотрении, впрочем, оказалось, что слухи о враждебности магов к смертным сильно преувеличены.

– Добро пожаловать, благородный кавалер Ахайре! – приветливо сказал атторне и отвесил вполне куртуазный поклон.

Альва посмотрел на него вопросительно. Он был уверен, что не знает этого милого юношу в скромной темно-синей мантии.

Словно прочтя его мысли, юноша улыбнулся:

– О нет, мы незнакомы. – Тут Альва ожидал услышать, как много раз прежде: «…Но я читал вашу последнюю книгу…» Ни один сборник стихов кавалера Ахайре не обходился без цветного портрета. Издатель говорил, что так они продаются в два раза лучше. – Но глава Гильдии лекарей предупредил меня о вашем приходе, – сказал юноша. – Мы всегда рады новым адептам.

– Видите ли, я не слишком заинтересован в обучении. Гораздо больше меня волнует, как избавиться от последствий этой самой, как вы говорите, спонтанной инициации.

– Вы должны понимать, благородный кавалер, что банальное врачевание не слишком интересует членов нашей гильдии.

– Тогда направьте меня к женщине, – с очаровательной улыбкой подсказал благородный кавалер и насладился легким румянцем атторне, уловившего пошлый смысл шутки.

Юный маг уткнулся в бумаги, стараясь скрыть замешательство, и перешел на сугубо официальный тон:

– Завтра или послезавтра в Фаннешту прибудет Дэм Таллиан. Я советую вам обратиться к ней. Она маг Воды Первой ступени, а магия воды, как известно, лучше всего справляется с врачеванием, особенно при ожогах.

Про таких женщин, как Дэм Таллиан, в древних хрониках говорилось: 'Се дева грозная и прекрасная, как выстроенное к битве войско, ликом подобная блеску щита, стройностью равная обнаженному клинку'. Альве всегда казалось несколько надуманным употребление военизированных эпитетов по отношению к представительницам сугубо мирных профессий – чародейкам, прорицательницам, лекарицам и просто возлюбленным; хотя преподаватель классической литературы в Академии объяснял, что для авторов подобных хроник холодная сталь и горячая битва были высшим мерилом красоты. Теперь Альва понимал их лучше.

Именно – грозная и прекрасная, как море, которое нежится под солнцем в своих берегах и грезит громокипящими бурями. Море было в ее глазах, прозрачных и чистых, как аквамарин, камень воды. Ее волнистые зеленые волосы, спадающие до пояса, напоминали морские водоросли, колышущиеся в подводных течениях. Кое-где в них были вплетены настоящие водоросли с бледными цветами – верно, магия хозяйки не давала им увядать. Ресницы и брови у нее тоже были зелеными – странное дело, это не выглядело фальшиво или претенциозно. Кожа чародейки светилась белизной, такой совершенной, какой не может быть человеческая кожа, словно в жилах Дэм Таллиан текла настоящая голубая кровь, которую аристократам приписывают лишь метафорически. Платье… ах, платье было действительно волшебным. Оно струилось и переливалось, подобно шелку, если про шелк говорят, что он струится подобно бегущей воде. По нему сновали яркие рыбки, подол украшали причудливые кружевные кораллы, морские анемоны и белопенные волны, словно бы чародейка укротила морскую волну и завернулась в нее, как в полотнище ткани. Судя по тому, что говорили о магах, это вполне могло быть правдой.

Маг Воды, Мастер Иллюзий, Леди Моря, повелительница изменчивой водной стихии – вот кто была она каждой черточкой своей, каждым взмахом ресниц.

Сдержанная сила, могущество, неподвластное простым смертным, безошибочно угадывались в ней. Альва дорого бы дал, чтобы узнать: была ли то обычная аура, сопровождавшая магов Первой ступени, или сила личности самой Дэм Таллиан. Прежде он никогда не видел Высших магов. Увидеть их было куда труднее, чем королей.

Он сидел напротив нее и не знал, с чего начать. Откинувшись на спинку кресла, Дэм Таллиан изучала его своими аквамариновыми глазами, глубокими, как морская пучина, и такими же загадочными. В них не было враждебности, но никакого тепла и расположения тоже не было.

Она заговорила первой – текучим грудным голосом, который, казалось, отдавался приятной дрожью во всем теле. Слова были суровы, но тон голоса смягчал их:

– Я хочу, чтобы вы поняли кое-что, кавалер Ахайре. Я не собираюсь нянчиться с вами, гладить вас по плечу и держать вашу руку. Я не лекарь, не друг и не проститутка. Но у меня вы найдете понимание, которое мало кто другой способен проявить. Моя инициация произошла в пятнадцать лет, при крушении корабля. Вся моя семья погибла, а меня несколько дней носило по морю, пока не подобрали рыбаки. Расскажите, что произошло с вами, кавалер Ахайре, подробно и точно.

И Альва ей рассказал. Ее прямота и деловой настрой облегчали ему задачу. Изредка она задавала вопросы, уточняя ту или иную деталь, но не проявляла праздного любопытства. Ей было все равно, как трианесский дворянин оказался в Джинджарате и кто были его спутники.

Когда он упомянул амулет, она попросила разрешения взглянуть на него поближе.

– Слабая магия, но эффективная. Почему вы носите его здесь, за тысячи лиг от Джинджарата?

– Привычка, – соврал Альва.

– Если вы собираетесь лгать мне, разговор окончен, – спокойно сказала Дэм Таллиан.

От неожиданности Альва вспыхнул и ругнулся про себя. Чтобы он, Альва Ахайре, был пойман на лжи, да еще смутился при этом – немыслимо! Видно, он совсем утратил навыки придворной жизни.

– Вы не хотите отвечать, потому что один из ваших спутников заразился? Насколько мне известно, доступ в Фаннешту открыт всем. Для вашего друга пребывание здесь безопасно. Его особые способности заблокированы, так же как использование большинства видов магии.

– Я не привык к откровенности, леди Таллиан, – помедлив, ответил Альва. – Меня слишком часто пытались убить за последнюю пару лет.

– Должно быть, вы выбрали себе плохую компанию, кавалер Ахайре, – сказала она без улыбки.

– Не вам об этом судить, – отрезал он.

– Вы их очень любите, верно? С этой безделушкой вам практически ничего не грозило. Большинство инициаций происходит при непосредственной угрозе жизни потенциального мага. Редко когда человек способен с ее помощью защитить близких людей.

Отголосок печали прозвучал в ее голосе, и Альва легко мог понять, о чем она думает. Где-то там, за неприступными манерами, скрывалась женщина с любящим сердцем, способная страдать. Дэм Таллиан сказала правду: они и впрямь понимали друг друга как никто другой.

– Простите меня. Я действительно отвык от доверия. И – ответ 'да' на оба ваших вопроса.

Описывая, как он зажег факел, Альва встал и в волнении заходил по комнате.

– Огонь просто… просто вспыхнул, и все. Я не чувствовал никакой потусторонней силы. Просто вдруг оказалось, что я держу в руках пылающий сук, на мне горит рубашка, пахнет палеными волосами, а потом – ужасная боль, и больше ничего. Может, память сыграла со мной злую шутку? Может, у меня было огниво, или я прихватил с собой уголек из костра и не помню этого?

– Кавалер Ахайре, магия может дремать в человеке всю жизнь, до самой смерти. Но как только она проявилась, ее больше не упрячешь под замок. В вас просто кипит сила огня. Любой высший маг способен это почувствовать. Вас лихорадит, вы не спите, у вас случаются вспышки гнева? Это ваша сила напоминает о себе.

– Единый боже… – прошептал Альва и прикрыл глаза ладонью.

– Вы ведете себя так, будто магия – что-то вроде дурной болезни. На самом деле это дар, сила и выбор. И мужество, чтобы принять их. А еще магия – это ответственность. Что вы будете делать, если в следующий раз от вашего огня пострадают невинные люди? Вам следует научиться контролировать себя или обзавестись блокирующим талисманом. Если я правильно помню, законы Криды, Марранги и Арислана требуют этого прямо и недвусмысленно.

Молодой кавалер подавленно молчал. Дэм Таллиан была убийственно права. Он мог бы сам подумать об этом, если хоть на минуту перестал оплакивать свою драгоценную особу.

– Выпейте. – Леди Таллиан протянула ему бокал с прозрачным напитком.

'Что это?' – хотел с подозрением спросить Альва, но удержался. Если даже ей он не может довериться, то для него не остается вообще никакой надежды. 'Из таких красивых рук и яд можно принять', – подумал он и выпил.

Напиток был обжигающе-ледяным, освежающе-сладким, он мгновенно ударял в голову, но не затуманивал ее, как алкоголь, а, наоборот, возвращал ясность мыслей и бодрость духа. Альва никогда не пробовал его, но сразу узнал.

– Снежный виноград!

Легендарный, бесценный напиток. Можно было бы сказать 'баснословно дорогой', но купить его было невозможно ни за какие деньги. Даже подделки под него продавались за золото. В трианесских домах свиданий был очень популярен 'снежный коктейль' – с мятой, карамелью и колотым льдом. Конечно, ничего похожего, кроме названия.

– В жизни магов есть свои преимущества, кавалер Ахайре. – Она улыбнулась и отпила из своего бокала с таким видом, будто употребляет напиток каждое утро вместо кофе. А может, так оно и было.

Альва никогда не задумывался, что магия идет рука об руку не только с величием и мудростью, но и с богатством. Апартаменты Дэм Таллиан в Фаннешту были обставлены довольно скромно, но ведь она не жила здесь постоянно. Само по себе наличие собственных комнат в древнейшем храме Пандеи было невероятной роскошью.

– Я благодарен вам за советы, леди Таллиан. Но пока что я ни на шаг не приблизился к решению той проблемы, что привела меня сюда. Только приобрел новые.

– Это печать огня, кавалер Ахайре. Не больше. Всего лишь знак магической инициации. Как только вы начнете активно использовать свои способности, ваш облик понемногу восстановится. Даже станет еще более привлекательным, если вы того захотите.

– И все-таки я хотел бы принять решение после того, как избавлюсь от печати, – стоял на своем Альва. – Ее наличие в некотором роде затрудняет мне мыслительный процесс, – он хотел сказать это шутливо, но получилось уныло до отвращения.

'В прежние годы ты давно начал бы с ней флиртовать, приятель! А теперь даже лица не поднимаешь, чтобы не увидеть в ее глазах брезгливость или, того хуже, сочувствие. Она сказала, что поймет тебя, как никто другой. Но разве она способна понять, с ее снежной неземной красотой, наверняка дарованной магией, как ты мечтаешь вернуть то, что принадлежит тебе по праву рождения!'

– Я понимаю, – сказала Дэм Таллиан, словно отвечая на его мысли. – Вы думаете, что красота – единственное, чем вас наделила природа. Но ваше предназначение не в том, чтобы всю жизнь быть красивой игрушкой. Может быть, именно это хотела сказать вам ваша сила, когда изуродовала ваше лицо.

Молодой кавалер дернулся, будто получил пощечину. Гнев, мгновенный, безудержный, охватил его.

– Потребуется кое-что посильнее оскорблений, чтобы завербовать меня в маги! – процедил он, вставая с кресла и сжимая в бешенстве кулаки.

Глаза Дэм Таллиан распахнулись. Альва успел увидеть в них отблеск странного чувства. Восхищение? Желание? Невозможно…

В следующий момент она начертила в воздухе знак и произнесла заклинание. Инстинктивно Альва рванулся… и обнаружил, что не может сдвинуться с места. Он попробовал пошевелить рукой, ногой – безуспешно. Все тело сковало холодом, горячей осталась только ярость внутри, ослепительная и чистая, как пламя. Всполох, ледяные цепи лопнули со звоном – и перед глазами все померкло.

Альва пришел в себя на ковре, слабый, как новорожденный котенок. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: голова его лежит на коленях Дэм Таллиан, и она сама склоняется над ним, так что зеленые волосы почти касаются его лица, и поит из бокала своим магическим напитком. Ощутив прилив сил, Альва наконец смог сфокусировать взгляд, и то, что он увидел, было приятным сюрпризом.

Щеки чародейки порозовели, рот приоткрылся, грудь бурно вздымалась, будто ее холодность растаяла вместе с магическими путами.

– Простите меня, кавалер Ахайре. – Она сжала его руку. – Я спровоцировала вас. Чтобы проверить ваш потенциал. Чем угодно клянусь, я давно не видела такой силы!

Никаких сомнений, она была возбуждена магической схваткой, как обычная женщина бывает возбуждена танцем, флиртом, торопливыми ласками за портьерой. И Альва все еще чувствовал тот огонь в жилах, который всегда сопровождает любовную игру.

– Если б ты мог видеть моими глазами, ты никогда больше не вспомнил бы о шрамах, – прошептала она, склоняясь еще ниже.

Альва не мог оторвать взгляда от ее груди. Сквозь хрусталь воды проглядывал розовый сосок и снова скрывался под белой пеной. Он облизнул пересохшие губы и услышал собственный голос:

– Если бы не мои шрамы, я уже лежал бы с тобой в постели.

– О боже, и это говорит криданский дворянин! Я ожидала большей утонченности.

Вместо ответа он притянул ее к себе и поцеловал в губы – требовательно, властно. Рот ее был прохладен и свеж, как ключевая вода в жаркий день, и так же сладок. Альва ждал, что она начнет вырываться, окатит его ледяным презрением, но она прижалась к нему теснее и сама завладела его ртом.

Он первым прервал поцелуй и отстранился – тяжело дыша и не глядя на нее.

– Это чары? – сказал он почти утвердительно.

– Что именно, мой благородный кавалер?

– Я не могу перестать думать о том, что у вас надето под платьем.

– Если это чары, то каждая женщина владеет ими от природы. – Улыбаясь, она поднялась с колен и откинула волосы за спину. – Сколько вы не были с женщиной, Альва? Год, два?

– Больше. – Он следил за ней с пола, опираясь на локоть. – Но мало кто из женщин вот так, с ходу, бросался в мои объятия.

– Это часть вашей силы. Пробуждать физическое влечение. Одно из свойств магии огня.

– Значит, то, что я считал своим обаянием – на самом деле магический скилл?

– Трудно сказать, пока вы не начнете всерьез заниматься магией.

Он встал с пола, подошел к ней вплотную, глядя в глаза пристально, страстно.

– Я не хочу заниматься магией. Я хочу просто вернуть свою жизнь. Чтобы все стало по-прежнему.

Что-то неуловимое промелькнуло в ее глазах. Будто бы сожаление. Будто бы она хотела услышать другое.

– Хорошо, я помогу вам, – сказала Дэм Таллиан. – Приходите завтра в это же время.

Альва сделал еще шажок вперед и кинулся перед ней на колени, прежде чем она успела его удержать. Коленопреклоненный человек выглядит обычно покорным, почти униженным, но кавалер Ахайре выглядел дерзко, с этим своим горящим взором, и колени Дэм Таллиан он стиснул без всякой почтительности.

– Сегодня, леди. Сейчас, – выговорил он хрипло и страстно, будто умолял отдаться ему (хотя как раз об этом ему никого и никогда не приходилось умолять, а его самого, случалось, умоляли).

Она пробормотала: 'Кирие элейсон!' – судя по тону, эквивалент 'Боже мой!' на чародейском жаргоне – и попробовала вырваться из его объятий, но не тут-то было.

Альва прижал ее крепче к себе и только тогда обнаружил, что ее волшебное платье так же проницаемо для прикосновений, как вода, только не мокрое на ощупь. Он коснулся ладонями обнаженной кожи, и Дэм Таллиан не сдержала вздоха удовольствия.

– Что вы себе позволяете, кавалер Ахайре! – она сказала это с притворной строгостью, но глаза ее смеялись. – Я не думала, что вы можете быть столь… напористым.

– Мой любовник – варвар из Дикой степи. У него есть чему поучиться. – Взгляд и улыбка молодого кавалера явно говорили, что у Кинтаро он научился многому, очень многому. – Хотите принять экзамен?

– Ахайре, вы невыносимы.

– Это не ответ, моя прекрасная леди.

– Я не могу взять вас… тьфу, взяться за дело прямо сейчас! Потребуется готовить эликсиры, искать необходимые заклинания…

– Вы сейчас говорите в точности как Меда Морейли, когда он хочет вытрясти побольше денег с клиента.

– Не думаю, что нам следует поднимать вопрос денег.

– Почему нет? Я не богат, но обеспечен неплохо. Назовите свою цену.

– Альва, вы хоть понимаете, как это звучит в данном контексте?

Он по-кошачьи потянулся, не выпуская ее колени, и провел языком по губам.

– Прекрасно понимаю. Так какой именно платы вы хотите и за что – за исцеление или за какой-нибудь другой акт?

Чародейка не выдержала и рассмеялась.

– У которого из ваших любовников вы научились так торговаться?

– Это не торг, если не названа цена.

– Ну так отпустите меня, чтобы я могла спокойно подумать. И встаньте с колен, вы сбиваете меня с мысли.

Альва тут же отпустил ее и с проказливым видом спрятал руки за спину. Но смотреть на нее страстно не перестал и с пола не поднялся.

Избавившись от ласковой хватки рук кавалера Ахайре, Дэм Таллиан снова обрела утраченное было равновесие. Она прошлась взад-вперед, помолчала, глядя на него сверху вниз, и сказала задумчиво, с легкой ноткой надменности:

– В деньгах волшебство не меряют. На что мне золото? Я Владычица Моря, я знаю, где лежат затонувшие корабли с грузом золотых слитков и драгоценных камней. Поднять их – только вопрос времени и магических затрат. Нет, ваши деньги мне не нужны.

– Тогда пожелайте чего-нибудь другого. В романах чародеи обычно отправляют героев за каким-нибудь ценным артефактом. Помнится, Конна-Разрушитель принес чародейке Азгун щит самого Ллида. Для вас я готов повторить этот подвиг.

– Помнится, Конна в итоге оставил щит Ллида себе, – усмехнулась Дэм Таллиан. – Я тоже читала этот роман.

Альва развел руками все с тем же игривым видом:

– Вам выбирать, моя прекрасная леди.

– Ну, щит Ллида мне точно не нужен.

– Как насчет Кровавого Глаза Джефлы? Пера феникса? Живой и мертвой воды?

– Старомодное барахло, – ответила она ему в тон. – Что еще вы можете предложить? Ваш взгляд достаточно красноречив, но я хочу, чтобы вы сказали это вслух. И громко.

Альва чуть подался вперед, упираясь руками в колени.

– Себя, – сказал он вслух и громко. – Я предлагаю себя. Может быть, прямо сейчас это не слишком блестящее предложение. Но, сняв печать, вы можете изменить свое мнение.

– Неужели вы думаете, что ваши шрамы хоть что-то меняют?

– Избавьте меня от них, и вы увидите разницу.

– Вы одержимы, Альва. Ах, если бы вы направили свою энергию в другое русло! Сколь многого могли бы достичь!

– Если бы искусство любви было областью магии, я бы уже носил знак Первой ступени.

– Любовь – не самое главное в жизни.

– Так говорят лишь те, кто не испытал ее или разочаровался в ней. – Альва грациозно поднялся с колен и оказался лицом к лицу с чародейкой. Он потянулся губами к уху Дэм Таллиан, украшенному нефритовым морским коньком, и прошептал, щекоча дыханием белую кожу: – Покажите мне ваше искусство, и я покажу вам свое.

– Заметано! – так же на ухо шепнула она, самым что ни на есть развратным тоном, будто девчонка из рыбацкого поселка.

Изменчивая и непостоянная, как море.

Темнокожий слуга, тот самый, который открыл дверь кавалеру Ахайре, готовил все необходимое для ритуала исцеления. Из вежливости Альва отошел подальше, притворившись, что разглядывает стенную роспись, но то и дело бросал жадные взгляды в противоположную сторону. Когда еще увидишь изнутри магическую кухню! Дэм Таллиан предложила ему прогуляться, выпить вина, повидать друзей, но он отказался. Теперь, когда исполнение его желаний было так близко, он не хотел терять ни минуты.

– Ваши друзья будут беспокоиться о вас.

– Я получил у них отпуск до завтра. Думал, если вы откажете мне, пойду и напьюсь. – Альва помолчал и добавил: – Им есть чем заняться. Они подождут.

Дэм Таллиан пожала плечами и вернулась к приготовлениям. Она снова стала отстраненно-деловой, холодной и собранной, как в самом начале разговора. Но теперь Альва знал, что ему под силу растопить этот лед. Сердце его радостно стучало в предвкушении. Хотелось подойти ближе, коснуться тонкой белой руки или волнистых зеленых волос, будто удостовериться, что все происходит наяву. Но присутствие слуги мешало. Альва только теперь разглядел его как следует. Темно-шоколадная кожа, черные густые волосы, заплетенные в множество косичек, стройная мускулистая фигура. Судя по всему, из банухидов, кочевых племен Арислана. Приходилось признать, что слуга недурен собой, несмотря на грубоватые черты лица. Сами собой рождались мысли о том, как именно и в какое время суток он прислуживает Дэм Таллиан. Что, если она пригласит его присоединиться? Эту возможность следовало хорошенько обдумать…

Наконец приготовления были закончены, и слуга вышел, на прощанье наградив кавалера Ахайре отнюдь не дружелюбным взглядом. О-ла-ла, похоже, фарри ревновал! Это привело кавалера Ахайре в еще более приподнятое настроение. Когда Дэм Таллиан усадила его в кресло, он поймал ее руку и поцеловал, заработав легкий шлепок по губам и укоризненный взгляд.

Состав необходимых для ритуала предметов не слишком отличался от того, что использовали лекари Гильдии. Горячая вода в кувшине, холодная вода в серебряном тазу, узкие полосы белого перевязочного полотна, баночки с мазями, светильник с благовониями, большое зеркало, книга в кожаной обложке, похожая на молитвенник.

– А где же всякие таинственные амулеты, черепа, кости, светящиеся кристаллы, старинные фолианты и прочие магические атрибуты?

– Дешевый антураж – производить впечатление на непосвященных. Магу высшей ступени костыли не нужны, – ответила она с восхитительным самомнением.

– Что вы собираетесь делать?

– Время похоже на реку, и потому оно подвластно магам воды. Я могу остановить время, как я останавливаю поток или волну, и даже повернуть его вспять. Я не стану исцелять; я заставлю ваши шрамы никогда не существовать. Вы можете смотреть, если хотите: зеркало я поставила для вас. Зрелище не для слабонервных, но вы не кажетесь слабонервным. У вас есть право видеть, что я делаю.

И он смотрел. 'Будет больно', – предупредила она и не преувеличила. Шрамы на лице, на шее, на руках заалели, вскрылись, и тогда пришла боль, ослепляющая, черная, как ночь, как в тот самый миг, когда он получил свои ожоги. Только на этот раз Альва не потерял сознания, и боль продлилась недолго. Он успел вскрикнуть, схватился за щеку, но шрамы ушли вместе с болью. Под пальцами была гладкая кожа, свежая и нежная, как у ребенка. Даже волосы приобрели прежний цвет чистого пламени.

Теперь лицо, смотревшее на него из зеркала, было его собственным.

– Раньше я говорил 'волшебница', не понимая смысла этого слова, – тихо сказал Альва. Голос его был полон благоговейного трепета. – Как я смогу вас отблагодарить, леди Таллиан?

– Я приглашаю вас в свой замок на Краю Мира. Вы проведете со мной одну ночь, от заката до рассвета, и мы будем квиты. Согласны?

Все еще переполненный чувствами, Альва только молча кивнул.

– Тогда скрепим нашу сделку. Наденьте, – Дэм Таллиан протянула ему перстень с эльфийскими рунами и крупным сапфиром. – Это Кольцо Правды, слышали когда-нибудь о нем?

Альва слышал. Подобные кольца начали делать эльфы в незапамятные времена, когда впервые столкнулись с вероломством людей. Пока условия договора не выполнены, снять его невозможно, разве что вместе с пальцем. По отсутствию указательного пальца распознавали тех, кто был не склонен держать слово.

Кавалер Ахайре почувствовал себя задетым. Неужели Дэм Таллиан сомневается в слове криданского дворянина? Не зря говорят, что маги склонны к паранойе. Потом он вспомнил, что она первая доверилась ему – исцелила, не требуя никаких гарантий.

– Наденьте, ради меня, – сказала чародейка, наклонившись над Альвой, касаясь его плеча упругой грудью. – Чтобы не было соблазна задержать вас подольше. С первым же лучом солнца вы снимете его и сможете располагать собой, как хотите.

Отогнав тревогу, заглушив глас гордыни, Альва Ахайре сказал:

– Как пожелает моя леди, – и надел Кольцо Правды на безымянный палец правой руки.

Ощущение было, как будто оно немедленно сжалось, обхватив его бережно, но твердо. Для пробы он подергал кольцо, но оно не сдвинулось ни на полдюйма. Ничего не скажешь, своеобразная печать на договоре.

– Мне кажется, в этой сделке я получаю куда больше вас, – с сомнением сказал Альва.

Дэм Таллиан только загадочно улыбнулась и предложила молодому кавалеру руку изысканным придворным жестом. Они встали перед огромным зеркалом, висящим на стене. Чародейка дохнула на зеркало, коснулась его кончиками пальцев, и по стеклянной глади вдруг пробежала рябь. Стекло помутнело, заволновалось, как поверхность пруда, когда в нее бросишь камешек. Рука об руку они шагнули в портал и мигом перенеслись за тысячи лиг от Фаннешту, на Край Мира.

За хрустальными стеклами расстилалась бескрайняя снежная равнина. В черном небе, как остывающие угольки, сияли звезды, и жемчужная луна робко заглядывала в высокие стрельчатые окна, похожие на вплавленные в стены исполинские кристаллы.

Покоям Дэм Таллиан позавидовал бы и сам король – в переносном смысле, конечно, ибо такой святой человек, как нынешний правитель Криды, был неспособен завидовать материальному благополучию. Всюду инеисто-белое, серебристо-ледяное: жемчуг и лунный камень, серебро и перламутр, хрусталь и платина, моржовая и слоновая кость. Даже пламя в огромном камине было голубоватым, какое дают некоторые породы деревьев. Камин отгораживал экран из молочно-белого коралла, похожего на морозный узор. Полы устилали меха: песцовые, собольи, горностаевые, белые медвежьи, пятнистые леопардовые, будто бы разрисованные черными фиалками по белому фону. Гобелены на стенах изображали картины зимней охоты на волков, оленей, белых медведей. Снежный шелк простыней на небрежно застеленной кровати откровенно манил обещанием сладостной неги.

В покоях было так тепло, что становилось ясно: в одежде нет никакой нужды.

Платье Дэм Таллиан стекло на пол и тут же испарилось пушистым облачком, не оставив ни бьющихся на полу рыбок, ни увядающих водорослей. От нее пахло морским бризом и криками чаек, шумом волн и нагретым на солнце песком. И как песок под солнцем, ее прохладные губы согрелись под поцелуями. Она обняла его, как ласковое море, унесла на волнах наслаждения, пролилась дождем, задрожала туманным маревом, взволновалась приливом. Кавалер Ахайре ощущал себя то утлой лодчонкой на мощных валах, то ловцом жемчуга в морской пучине, то игривым дельфином, то ураганом, под которым вскипает и пенится море.

В пылу любовных утех они перешли на ты. Он шептал ей: 'Дэм, Леди Моря!', – а она ему: 'Альва, серебряный мой!' (старомодное обращение, бывшее в ходу лет двести назад). И сон не смел приблизиться к изголовью кровати, отгоняемый страстью и бодрящим вином.

За окнами, на бархатной черноте неба вдруг мелькнули светлые всполохи.

– Рассвет уже близко? – спросил с легким беспокойством Альва. Прямо сейчас ему даже вспоминать не хотелось о рассвете.

– Это северное сияние. Мы на Краю Мира, мой серебряный.

Альва, обнаженный, приник к хрусталю окна и замер в восхищении. Небо разгоралось серебром и самоцветами: словно полотнище шитой жемчугом парчи развернулось над снежной пустыней. Лучший королевский фейерверк не мог сравниться с великолепием этого зрелища. Прежде Альва видел северное сияние только на картинах. Улыбаясь, Дэм Таллиан смотрела не в окно, а на молодого кавалера, на его стройные голые ноги, узкие бедра и скульптурно-красивые ягодицы.

– Говорят, что это сверкает Небесный дворец, жилище Младших богов нашего мира. – Альва обернулся к ней, и глаза его блестели не хуже северного сияния за окном. – Стены его сделаны из тумана, росы, северного ветра, льда и звездного света. Умри, лучше не скажешь.

– Возвращайся в постель, мой серебряный. До рассвета еще далеко.

Он сделал несколько шагов и остановился, вглядываясь в ее лицо. Ни взгляд, ни улыбка ее не изменились, но в голосе было что-то такое, отчего у него вдруг пересохло в горле.

– А как далеко до рассвета, леди Таллиан?

– Полно, кавалер Ахайре, неужели вас ничему не учили в школе? Ночь на Краю Мира длится полгода. Или около того.

Кавалер Ахайре превозмог желание задать дурацкий вопрос: 'Это что, шутка?' Она прекрасно понимала, что делала. Он пришел сюда сам, по доброй воле, да еще позволил связать себя договором. Впрочем, не будь договора, он что, пошел бы пешком по снегу? Башню можно покинуть только через портал, а открыть его может только Дэм Таллиан.

При нем даже оружия не было. В Фаннешту никто не носил оружия. И чем бы оно помогло против мага Первой ступени?

Альва почувствовал, что начинает задыхаться. Грудь сдавило, в ушах застучала кровь. Это не был азарт борьбы, погони – это был панический страх оказаться в ловушке.

– Я что, в плену? – голос его звучал спокойно, разве что немного хрипло.

– Напротив, милый. Я освободила тебя. Ты маг по своей природе, Альва Ахайре. Ты принадлежишь нашему миру. Тебе не придется больше сражаться за свою жизнь, голодать, терпеть лишения. Я позабочусь обо всем. Ты можешь стать не гостем, а хозяином в моем доме. Ты можешь стать великим магом!

Должно быть, все, что он думал, отразилось у него на лице, потому что она улыбнулась чуть снисходительно и проворковала:

– Сейчас ты, должно быть, злишься на меня. Напрасно. Отбросив предрассудки, ты поймешь, что я предлагаю тебе шагнуть на новый уровень бытия, расширить свои горизонты неизмеримо!

– То есть ты похитила меня, чтобы заставить учиться магии? – сумрачно подытожил он, удивляясь, что еще способен здраво рассуждать в такой ситуации.

– Похитила тебя? Кольцо Правды все еще на тебе. Значит, договор соблюден.

– Чертовы Древние соблюдают букву, а не дух закона! Любой нормальный суд признал бы такой договор недействительным.

– Я не солгала тебе ни словом, ни делом, Альва. 'Ночь в моем замке на Краю Мира, от заката до рассвета'. Свою часть договора я выполнила. Быстро же ты об этом забыл!

– Черт побери! – взорвался Альва. – Неужели ты не могла сделать свое фантастическое предложение как-то иначе, не загоняя меня в угол?

– Ты не оставил мне выбора. Помнишь, как упорно ты отказывался обсуждать любые возможности, связанные с магией?

– И ты думаешь, теперь я соглашусь их обсудить?

– Не теперь. Через пару дней, когда возмущение уляжется и твой разум проснется.

– Хорошо. – Альва заметил, что его пальцы сжались в кулаки, и разжал их. – Давай вернемся к этому разговору через пару дней. Обещаю, что выслушаю тебя. А сейчас могу я вернуться в Фаннешту?

– Мне очень жаль, Альва, – сказала она без малейшего сожаления в голосе. – Ты не можешь покинуть мой замок, пока носишь Кольцо Правды. Оно причинит тебе невыносимую боль. Можешь проверить сам: просто выйди из ворот на десяток шагов, и оно начнет действовать.

Гнев вспыхнул в молодом кавалере, как сухой хворост от искры огнива. Он схватил Дэм Таллиан за плечи, встряхнул, глядя суженными от ярости глазами. Отчеканил:

– Ты немедленно отправишь меня домой, лживая тварь!

Чародейка выскользнула из его рук легко, как вода утекает сквозь пальцы. Два коротких слова – и он снова оказался скованным ледяными путами. Только на этот раз они не поддались.

– Ш-ш-ш, успокойся, мой серебряный. – Дэм Таллиан погладила его по щеке, и он даже не мог отвернуть голову. Она прикусила губу, разглядывая его, будто редкое лакомство, которое вот-вот сможет попробовать.

Чародейка хотела получить его душу. Тела ей было недостаточно.

До сих пор таких требований к кавалеру Ахайре никто не предъявлял.

– Зачем это тебе, лично тебе? – с трудом выговорил он.

– Ты обладаешь огромной силой. Вместе мы будем несокрушимы. Никто еще не создавал союза Воды и Огня. Мы добьемся такого могущества, что деяния магов древности померкнут перед ним.

– Присоединяйся ко мне, и вместе мы будем править миром, – Альва саркастически усмехнулся. – Как в дешевом спектакле.

– Посмотри на себя, – ласково сказала ему Дэм Таллиан, не обращая ни малейшего внимания на его иронию. – Гонимый, беспомощный, игрушка судьбы, жертва обстоятельств. Кто ты? Чего добился в жизни? Я следила за тобой со дня твоего рождения, и мне нечего ответить на этот вопрос. Должность при дворе? Поручения Тайной службы? Ты был шлюхой, Альва Ахайре, шлюхой на службе у короля. Что ты совершил такого, что запомнилось бы людям, что бы их потрясло? Ах да, ты писал стихи. И даже прославился. Но, положа руку на сердце, как ты думаешь, Альва, они правда любили твои стихи – или просто тебя, символ криданской аристократии, красивого, богатого, одаренного? Когда умрут твои современники, никто и не вспомнит твоих стихов. Но даже свое невысокое положение ты умудрился потерять. Один твой любовник втравил тебя в неприятности, второй спас, и с тех пор ты скитаешься по свету в компании бессмертного эльфа и невежественного дикаря. Это предел твоих мечтаний? Это жизнь, которой ты боишься лишиться?

Альва закрыл глаза, чувствуя, как под веками скапливается предательская влага. Дэм Таллиан била по больному. Она словно бы влезла в его душу, вытащила наружу все его тайные страхи, все тревожные мысли и ночные кошмары, все сомнения, терзавшие его бессонными ночами.

А она продолжала безжалостно:

– Любовь? О, мой серебряный, на свете есть вещи поважнее любви. Только для детей она важна и необходима; взрослому человеку нужно иное. Неужели ты не понимаешь, эти двое – они тянут тебя ко дну, как камни, привязанные к ногам. Они управляют тобой, не дают тебе жить собственной жизнью. А ведь жизнь так коротка. И так много нужно успеть! Полгода, Альва. Только полгода. Я открою перед тобой сокровища знаний, власти, могущества. Ты увидишь другие миры, по сравнению с которыми все, что ты знал прежде, покажется тебе тусклым и жалким. Тебя будут любить короли и королевы, герои, полубоги! Ты сможешь выбирать в любовники кого захочешь, хоть сотню Древних и степняков. А захочешь – оставишь при себе этих двоих, но уже на подобающем месте. Они будут служить тебе так, как им предназначено.

– Власть над людьми, над тайными силами природы, над стихиями, над миром! – голос ее манил, совращал, очаровывал. – Вместе мы сможем достичь того, чего ни один чародей не достигал. Может быть, создать свой собственный мир – мир воды и огня… или новую расу разумных существ, живущих в магии, как рыбы в воде. Сотни лет, Альва – и все они твои, и мир у твоих ног! Твой отец отверг этот дар – и где он сейчас? Не совершай той же ошибки. Я могу ждать вечно, я ждала тебя с самого твоего рождения, но у тебя нет времени ждать, это твоя жизнь утекает, как песок между пальцев, Альва!

Золотые ресницы Альвы намокли и слиплись. Холод пробирал до костей, и на сердце ложилась тоска, бескрайняя, как снежная равнина. Он хотел хоть что-нибудь возразить, но голос ему не повиновался.

Одинокая слеза холодной льдинкой застыла на щеке.

Кинтаро угрюмо мерил шагами маленькую комнату. Прошло утро, прошел день, близился к концу вечер, а кавалер Ахайре так и не появился. Казалось бы, что может грозить ему в стенах древнего храма, оплота мира и ненасилия для обеих цивилизаций Пандеи, человеческой и эльфийской? Но звериное чутье Кинтаро внушало ему безотчетную тревогу.

– Если мы начнем ломиться в покои треклятой магички, рыженький нам никогда не простит. В конце концов, имеет он право поразвлечься?

– А мы имеем право знать, где он и с кем, – резонно заметил Итильдин. – По крайней мере, Лиэлле всегда говорил это про тебя.

Словно бы в ответ на его слова, зеркало в гостиной засветилось мягким серебристым светом. Когда эльф, лучше степняка знакомый с магией, сдернул с зеркала цветастый джарский платок, за стеклом возникло лицо кавалера Ахайре.

Молодой кавалер был бледен, под глазами его залегли темные тени, брови чуть сдвинулись, образуя вертикальную складку. Лицо его вновь было таким же красивым и чистым, каким они впервые увидели его при свете щедрого степного солнца, под голубым просторным небом, среди зеленых холмов. Даже темный южный загар сошел, как не бывало. Праздник для глаз, да и только. Но то, что он собирался сказать, было столь явно нерадостным, что сердца их томительно сжались. В этот миг степняк и эльф были едины, словно бы у них было одно на двоих сердце – и в это сердце возлюбленный собирался воткнуть нож.

– Простите меня, – проговорил кавалер Ахайре сухим, безжизненным тоном. – Я должен вас покинуть. Ситуация оказалась несколько… сложнее. Я проведу в замке Дэм Таллиан какое-то время. Полгода, может быть. Мне следует обдумать свою жизнь и многому научиться. Не ищите меня и не пытайтесь со мной связаться – так вы лишь отдалите мое возвращение.

'Лекарь, отрезающий больной орган, жесток. Будь жестоким, Альва, ради блага твоих любовников', – предупредила его Дэм Таллиан. И он был жестоким, не позволив голосу дрогнуть ни на мгновение, не смягчив ни на йоту холодный тон и надменный облик. Только тоскливый взгляд мог бы его выдать, но глаз он предусмотрительно не поднимал. Зеркало погасло, будто бы упал занавес.

Будь кавалер Ахайре актером, это была бы его худшая роль. И хоть он был правдив, насколько возможно, памятуя о способностях Древних отличать ложь, каждое слово его дышало неискренностью и притворством. Именно поэтому его вымученная роль оказала совершенно противоположное действие на эльфа и смертного.

У Итильдина подогнулись ноги. Он опустился на колени, прижал руки к груди, и волосы закрыли ему лицо.

– Он бросил нас. Я всегда знал, что так будет, но не думал, что так скоро.

– Очнись! – Кинтаро тряхнул его за плечо, глядя сверху вниз с азартным блеском в глазах. – Ты думаешь, ради этой бабы он мог бросить тебя и меня? Святая простота, а еще Древний! Ты его совсем не знаешь, куколка. Ты что, не видал его лицо? Да я прозакладываю собственную пантерью шкуру, что она держит его силой.

– Будь так, я бы знал, чувствовал!

– Ну, или почти что силой, – степняк не стал спорить. – Маги – мастера обмана, любой дурак знает. Мы снова должны найти рыжего, только и всего. Хотя бы затем, чтобы он повторил все это нам в глаза.

– Но он сказал: 'Не ищите меня, не пытайтесь со мной связаться…'

– Что ты за человек! – протянул снисходительно Кинтаро, и эльф даже его не поправил. – Чуть что – сразу руки опускаешь. Ты вот рыжего получил за просто так, на серебряном блюдечке, и больше с ним не расставался. А мне пришлось драться за него, добиваться, чуть не полгода ждать, стиснув зубы, пока он меня посылал. Но я всегда знал, что ему суждено быть со мной. И сейчас ничего не изменилось. Что бы он там себе ни воображал.

Итильдин был так поражен его словами, что даже охватившая его боль несколько отступила.

– Но разве не должны мы давать свободу своим возлюбленным? – спросил он неуверенно.

– Свободу от любви? Хрена с два! – в традициях первобытной поэтики высказался Кинтаро, и вопрос был решен.

Не размениваясь по мелочам, они обратились прямо к главе Гильдии магов Джаффару Искендеруни. Неудачливым просителям случалось дожидаться аудиенции месяцами, но верховный маг принял их в тот же день. Слова 'похищение кавалера Ахайре' оказали прямо-таки магическое воздействие. Неудивительно: глава Гильдии был связан старинной дружбой еще с покойным отцом нынешнего государя Криды, и с самим Даронги Дансенну, и даже с отцом кавалера Ахайре доводилось ему встречаться не раз и не два.

Джаффар принял эльфа и степняка приветливо, хотя и оглядел с некоторым сомнением: уж слишком разительный контраст они собой являли. Выслушав обстоятельства дела, пообещал немедленно разобраться и обещание свое выполнил. Итильдин и Кинтаро получили от атторне Гильдии пергамент, заверенный печатями Гильдии и самого Джаффара, на котором было начертано с канцелярской сухостью:

'Криданский кавалер Альва Ахайре пребывает у мага Воды Первой ступени Дэм Таллиан на законных основаниях, в рамках выполнения условий изустного договора, существование коего подтверждается наличием Кольца Правды на руке вышеупомянутого кавалера Ахайре, каковое кольцо является одновременно свидетельством законности обязательств кавалера Ахайре и гарантией соблюдения условий договора'.

Поражение было сокрушительным. Даже Кинтаро в первый момент растерялся. Они попытались добиться повторной аудиенции, но им было решительно отказано.

– Маги! – прошипел Кинтаро с невыразимым презрением. – Рука руку моет!

Сам факт, что Джаффар не объявил результаты своего расследования лично, а отделался формальной отпиской, свидетельствовал о том, что дело нечисто.

– Можем ли мы узнать, где сейчас пребывает маг Воды Первой ступени Дэм Таллиан? – вежливо осведомился Итильдин у атторне, попутно наступив степняку на ногу.

– Гильдия магов не предоставляет подробных сведений, – сухо ответил юноша в темно-синей мантии и поспешил откланяться.

Кинтаро еле слышно зарычал. Итильдин наступил ему на ногу сильнее.

– Так мы ничего не добьемся, – предостерег он степняка, и тот нехотя усмирил боевую ярость. – Перекинуться ты не сможешь, Нэт Сэйлин экранирован от низших проявлений магии.

– Я и так кого хочешь порву, голыми руками, – мрачно заявил Кинтаро.

– Силой магов не возьмешь. Или мы вернемся в Криду и обратимся к королю…

– Вот это дело! Старикан – кремень, он этих магов порвет на криданский флаг!

– …или пойдем на хитрость. Магов Первой ступени не так много, и все они знают друг друга…

Пока Итильдин, разодетый в пух и прах, как эльфийский вельможа, или, скорее, как люди представляют себе эльфийских вельмож, убирал волосы в причудливую сложную прическу, Кинтаро слонялся вокруг и глазел на сосредоточенного эльфа, как кот на сметану. Он совершенно откровенно предвкушал, как своей рукой вынет дорогие шпильки одну за одной и растреплет затейливые косички. Наконец прическа была закончена. Окинув Итильдина взглядом, вождь восхищенно присвистнул.

– Не хватает только эдакого презрения в глазах. Ну-ка быстро вспомни, какие мы все омерзительные похотливые дикари… как мы изнасиловали и убили кучу твоих сородичей… вот, совсем другое дело.

– Прочь с моей дороги, грязный смертный, – отчеканил Итильдин, взмахнул полой плаща и летящим шагом вышел.

Кинтаро ошеломленно посмотрел ему вслед и пробормотал:

– Ночью ты мне за это заплатишь, куколка. Разика три.

Сам он облачился в кожаные штаны в облипку, нацепил крикливый пояс с серебряными пластинами, выигранный в свое время в карты (морщась, когда серебро касалось голой кожи), красную атласную рубаху расстегнул до пупа, распустил волосы, откинув их за спину. Завершающий штрих – украшения из шкатулки кавалера Ахайре, как можно более роскошные, и плевать, насколько они сочетаются друг с другом: массивный рубиновый браслет, цепь с изумрудами, пяток разномастных запястий, перстень, еле влезший на мизинец, и нитка жемчуга, вплетенная в прядь волос на виске. Серьги, увы, были ему теперь недоступны, потому что дырки в ушах зарастали после каждой метаморфозы, и Кинтаро было лениво пробивать их заново.

Посмотрев на себя в зеркало, степняк поморщился. Типичный секс-авантюрист, охотник на богатых любовников. Самое оно для его целей – но какое моральное падение для вождя эссанти! Впрочем, страдать по этому поводу практичный степняк не собирался.

…Маг Воды Второй ступени Лалайт, выйдя в свою приемную, увидела перед собой воплощенную мечту любой женщины и любого владельца дома свиданий – высокого атлета с волосами до задницы, с пошлым взором и игривой улыбочкой. Непринужденно опершись могучим плечом о косяк, он поведал, что разыскивает многоуважаемую госпожу Дэм Таллиан, которая – разумеется, не по злому умыслу, а в силу большой загруженности мыслями о высоких магических материях – позабыла вручить ему обещанный скромный заем в сто золотых, связанный с тем, что он сейчас испытывает небольшие денежные затруднения, разумеется, временные, и если бы многоуважаемая госпожа Лалайт сочла возможным указать, где можно найти Дэм Таллиан, благодарность его не имела бы границ в разумных пределах… Тут Кинтаро запутался в цветистых оборотах, которыми ему давненько не приходилось пользоваться, и умолк, многозначительно глядя на госпожу Лалайт и предоставив своему убойному обаянию довершить начатое.

Леди Лалайт подошла ближе, так чтобы глазам роскошного самца стали максимально доступны изгибы ее фигуры под тончайшим шелком платья, посмотрела на него с поволокой и сказала наисладчайшим голосом:

– Может быть, обсудим ваши денежные затруднения подробнее, сударь?

Кинтаро вернулся от леди Лалайт только под утро, несколько смущенный наличием у пояса синего сафьянового мешочка, в котором звенело ровно сто золотых. Прежде ему не приходилось брать денег за любовные утехи, и сама эта идея была ему глубоко чужда. Однако отказаться не было никакой возможности – это подрывало легенду. С паршивой овцы хоть шерсти клок, с дохлой лошади хоть подкову, а наличные не помешают, когда они двинутся на выручку Альве. Кроме того, идея бескорыстного подарка после бурной ночи совсем не была ему чужда, и Кинтаро случалось получать такие подарки и от трианесских вельмож, и от степных любовников. Сам рыжий не один золотой браслетик получил от поклонников, что, впрочем, не помешало бы ему сейчас всласть поглумиться. Да будь он здесь, вождь с наслаждением бы выслушал его ехидный комментарий, но, увы, Альва был так же далек от них, как и прежде.

– Чертова баба не проронила ни словечка про Дэм Таллиан. Говорит, не знает, где она. Врет, ясно как день. Ревнивая тварь.

Итильдин, вздохнув, сообщил, что тоже ничего не добился. Во всем блеске эльфийского великолепия он отправился к магу Земли Первой ступени Фаттаху Хызави и, представившись вымышленным именем, изложил свою легенду. Дескать, он разыскивает Дэм Таллиан, которая в свое время проявляла интерес к приобретению ценного свитка, который у него имеется. Маг затрясся от жадности и принялся выспрашивать про свиток, на вопросы же о местонахождении Дэм Таллиан отвечал уклончиво, утверждая, что понятия не имеет, где она. Необязательно было обладать знаменитой эльфийской проницательностью, чтобы понять: врет как сивый мерин.

– Давай ты возьмешь на себя бабу, а я мужика, – поразмыслив, предложил Кинтаро.

Выждав пару дней, так они и поступили. На этот раз успех был ошеломительным. Леди Лалайт тут же указала, где найти замок Дэм Таллиан, с неподдельной радостью соперницы по ремеслу предвкушая, как надменный Древний разведет Дэм Таллиан на бабки, попутно взбесив своим царственно-снисходительным видом. Маг Фаттах Хызави смерил Кинтаро презрительным взглядом, и в глазах его ясно читалось: 'Как низко она пала!' Разумеется, он тут же указал местонахождение замка магички, движимый то ли местью отвергнутого мужчины, то ли мужской солидарностью.

Путь их лежал к западу от острова Кейд, расположенного в Фалкидском море неподалеку от берегов Марранги. Обычная дорога, верхом, заняла бы не меньше двух месяцев, даже если использовать порталы Илмаэр-Крида и Крида-Марранга. Что ж, для особо торопливых существовала Гильдия перевозчиков, бравшаяся доставить груз или человека в любой уголок континента, буде искомый уголок знаком обладателю магического скилла 'телепорт', состоящему в Гильдии. По всеобщему убеждению, работа перевозчиков была самой халявной, потому что полгода они трудились, а остальные полгода путешествовали по земле и по морю, чтобы освежить в памяти известные земли и повидать новые.

Веселая разбитная девчонка лет восемнадцати по имени Андреа взялась доставить их на место за скромную сумму в сто золотых.

– Если с развратом, э-э, с возвратом, то полторы сотни, – протараторила она, мистическим образом умудряясь поедать глазами обоих заказчиков одновременно. – Не беспокойтесь, доставлю в лучшем виде, прямо на остров, я сама родом из Марранги, все побережье знаю как свои пять пальцев. А что дорого беру, так это наши тарифы гильдийские, будь они неладны, отстегни им за обучение, за комиссию да за повышение квалификации…

Рот у нее не закрывался ни на минуту, и помимо совершеннейшей ерунды она успела поведать путешественникам все, что знала про остров Кейд, а также про Гильдию перевозчиков, Фаннешту, особенности климата Марранги и секреты рыбной ловли на мормышку.

– …А если будете на рынке, не берите селедку, она там плохая, мелкая, селедку надо брать на севере, в Тэтуане, а если все-таки возьмете, не вздумайте ее жарить… – болтала она, заполняя песком бороздки магических знаков на полу комнаты.

Не прерывая своего монолога, она подобрала широкую сборчатую юбку, чтобы поместиться в круг вместе с Итильдином и Кинтаро, не без умысла прижавшись бедром к последнему, и тут же, без всякого перехода, вокруг раскинулось солнечное взморье.

– Остров Кейд, благородные господа, – объявила она, и пока благородные господа жмурились и с обалделым видом озирались, затанцевала вокруг по песку, не в силах устоять на месте. – А вопрос нескромный можно? Правду говорят, будто степняки не спят с женщинами?

– Правду, конечно. – Кинтаро подмигнул. – Разве с ними уснешь?

– Вау, большой парень, а что ты делаешь сегодня вечером?

Кинтаро не задумался ни на секунду:

– Штурмую замок могущественной колдуньи, чтобы освободить нашего прекрасного возлюбленного.

– Я серьезно! – фыркнула Андреа.

Степняк, усмехаясь, развел руками, будто говоря: хочешь верь, хочешь нет, дело твое.

– Ну вот, так всегда, – захныкала она театрально. – Почему все клевые парни заняты?

– Обычно другими парнями. – Для иллюстрации Кинтаро обнял эльфа за талию, и эльф зарделся. Ему было и приятно, и стыдно этого чувства.

– Вы, ребята, самая странная парочка, которую я когда-либо видела!

– Эх, видела бы ты нашего третьего! – И оба невольно вздохнули.

Андреа в первый раз не нашлась, что сказать. Она скорчила жалобную мордашку, смерила Кинтаро взглядом голодного щенка, крутанулась на месте, как юла, и исчезла, только веером взлетел подол юбки.

Стараясь скрыть смущение, Итильдин заметил деланно-безразлично:

– В первый раз вижу, чтобы ты отказался от секса.

– Мы не в Храме, не хватало еще перекинуться.

– А настоящая причина?

– Ты будешь смеяться, – хмуро сказал Кинтаро.

– Не буду.

– Я поклялся, что следующим, с кем я пересплю, кроме тебя, будет Альва.

Белая стройная башня, похожая на клык исполинского животного, вздымалась из нагромождения черных скал. Морские волны пенились, разбиваясь о камни, швыряя пригоршни брызг. 'Проклятое место, – сказали рыбаки, продавшие им лодку. – Бывало, слышалась там неведомая музыка, сверкали огни, молнии били в башню, и волны кипели вокруг, хотя погода была безветренная. А еще бывало, что море вокруг кишело чудовищами, и мой отец видел морского дракона, обвившегося вокруг белых стен, а Лаго выловил там рыбу с человечьим лицом и двумя зрачками в каждом глазу…'

Но это раньше, а теперь замок Дэм Таллиан был пуст и покинут, несколько лет, если не десятилетий, назад. Выбитые окна башни были печальны и темны, как глазницы черепа. Внутри гнездились альбатросы и чайки. Внутренние перегородки обветшали и обрушились, лестницы покосились, занавеси истлели, ковры выцвели и расползлись, полы провалились. Всюду царили пыль и запустение, птичий помет пятнал полы и подоконники. Они все-таки обыскали башню сверху донизу, надеясь напасть на какой-нибудь след, но усилия их были тщетны. Нога кавалера Ахайре не ступала сюда, равно как и любого другого человека.

Сгустились сумерки. Море грозно шумело, в окна залетали брызги, на горизонте мелькали зарницы. Они развели костер из обломков стульев, лаковых панелей и туалетных столиков. Стаскали в кучу пыльные ковры, накрыли плащом, улеглись, прижавшись друг к другу, молчаливые и печальные. Говорить не хотелось, и сон не шел.

Кинтаро положил эльфу ладонь ниже уха, под волосы, и большим пальцем принялся водить по скуле, подбородку, шее.

Итильдин порозовел и отвел глаза.

– Прекрати это, – сказал он чуть хрипло.

– Прекратить что?

– Вспоминать, как… ты взял меня в первый раз.

– Зачем бы мне? С тобой каждый раз как первый.

Итильдин покраснел еще сильнее, уловив легкую непристойность в словах степняка.

– Нет, я имею в виду не это, – усмехнулся Кинтаро. – Не то, что ты узкий и тесный, как мальчик. А то, какой ты нежный, и как ты всегда дрожишь подо мной, и вздыхаешь так сладко…

– Перестань, – прошептал эльф, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки и ягодицы сжимаются от желания.

– С рыжим не так, он как тысяча разных любовников. Всегда неуловимый, непостоянный. Сегодня ему нравится так, завтра эдак, и никогда не знаешь, с какой стороны к нему подступиться.

Эльф невольно улыбнулся.

– Вот уж не сказал бы. Ты всегда прямолинеен, как таран.

Кинтаро не стал спорить. Он повел ладонь ниже, положил ее на грудь Итильдину и большим пальцем принялся ласкать сосок – теми же медленными движениями.

– Ты так спокойно о нем говоришь! Как будто он вышел на минутку за вином в лавку! А вдруг мы никогда… – эльф не закончил фразы. В глазах его стояли слезы.

Кинтаро наклонился над ним, опираясь на локоть.

– Я верю, что мы суждены друг другу. И мы снова будем вместе, несмотря ни на что. И если бы ему грозила опасность, мы бы знали об этом.

– Я так тоскую по нему! – вырвалось у Итильдина. – Как полевой цветок по солнечному свету, и тоскую, и сохну…

– Солнце всегда здесь, даже если оно скрывается за тучи или садится за горизонт. Солнце всегда с нами, цветочек. Помни об этом. Я никогда не рассказывал, но у нас в племени тоже были истории, не хуже настоящих романов, про любовь, путешествия и всякое такое. И вот одна была про воина, влюбившегося в солнце. С юных лет он только о нем и думал, только на него и смотрел, и даже мог это делать не моргая. Звали его Асато. Однажды он решил отправиться на восток и достичь того края, откуда по утрам поднимается солнце. Решил он, что утром будет проще захватить его врасплох. И вот он двинулся на восток, прошел степи, поля и Древний лес, встретившись в пути со многими опасностями. И наконец дошел до края земли. Увидел он там огромную пещеру, богато украшенную яркими самоцветами. Вдруг из нее вышел юноша, окруженный столь сильным сиянием, что любой бы зажмурился. Любой, но не Асато. Посмотрел он пристально на юношу и увидел, что тот прекрасен лицом, и станом строен, и весь золотого цвета с головы до ног, одежды же на нем никакой. Догадался он, что это и есть солнце. При виде его желание взыграло в Асато. Схватил он юношу-солнце в объятия, и стал его целовать, и зажег его не меньшей страстью. И они легли и предались любви, и солнце в этот день взошло только к полудню. С той поры стал Асато жить в чертогах солнца и тешиться с ним всю ночь напролет. Потому зимой ночи длиннее, что не хочет солнце расставаться со своим жарким любовником и выходить на холод и снег. А иногда солнце берет Асато с собой на небо, и тогда случается затмение, когда накрывает степняк его своим телом.

– Невежественные варвары. Всякий знает, что затмения происходят потому, что луна закрывает собой солнце. Вряд ли луна похожа на смуглого степняка. Уж скорее на эльфа.

– Это моя история, куколка, – усмехнулся Кинтаро. – И ты понял, что я хотел сказать.

Наутро, привычно собрав свою одежду, разбросанную повсюду нетерпеливой рукой степняка, Итильдин снова обрел присутствие духа и способность размышлять. Он задумчиво тронул рукой рассыпавшийся в пыль гобелен.

– Знаешь, требуется лет сто, чтобы жилище приобрело такой вид. Может, больше. Тогда рыбаки не были бы свидетелями всех тех странных событий, о которых нам рассказали. Дэм Таллиан жила здесь, и жила не так давно.

– К чему ты клонишь, куколка? Теперь здесь живут только птицы.

– Она ведь маг Воды, верно? Я читал про магию Воды. Сильный маг может поворачивать время вспять. Уходя, она состарила башню лет на сто, а вернувшись, восстановит все как было. Это требует огромных затрат магической энергии, но ведь она маг Первой ступени.

– Значит, у нее где-то еще одна хата, про которую никто не знает. А это так, летний замок. Спасибо, куколка, мне сразу полегчало, – сказал мрачно Кинтаро. Слова о могуществе Дэм Таллиан явно его не обрадовали.

– До сих пор мы пытались найти чародейку и потерпели неудачу. Она слишком сильна и легко может замести следы. Но у любого могущества есть слабая сторона. И если Альва хочет, чтобы его нашли, мы его найдем.

– Как? Погадаем на кофейной гуще?

– У нас есть вещи Альвы. Любая деревенская ведьма, которая ищет заплутавших овец, укажет нам направление. А если нет, нам поможет моя сестра.

– Ты не говорил, что у тебя есть сестра.

– Ты не спрашивал.

– И что, ты предлагаешь отправиться в Великий лес, чтобы спросить твою сестру-эльфийку, где искать твоего любовника-смертного, из-за которого тебя выставили из дома? – Кинтаро задрал бровь.

– Примерно так, – отозвался Итильдин. – Только в Великий лес ты отправишься один. Меня там сразу убьют. А тебя не сразу.

Лицо степняка просветлело.

– Натянуть Древних? Это по мне.

– Я знал, что тебе понравится.

Вера двигает горы и осушает реки – так было написано в одном философском трактате. И если любовь – это факел, освещающий темный лес, то вера – тропинка в лесу, ведущая к счастью.

Глава 9

Собираясь в долгое и опасное путешествие на Край Мира, кажется, можно предусмотреть все. Горцы Хаэлгиры за сотни лет придумали множество приспособлений, позволяющих выжить среди снегов и льдов. Лыжи и нарты, запряженные собаками, гарпуны и остроги для охоты, снасти для ловли в полыньях. Легкие прочные палатки из нерпичьих шкур, плошки с тюленьим жиром для освещения, маленькие переносные жаровни. Магические горшки, в которых сам собой тает лед и закипает вода, хотя снаружи горшок остается холодным. Особый способ вялить мясо и печь лепешки, чтобы они хранились годами. Одежда из кожи и меха, позволяющая долго сохранять тепло. Маски с узкими прорезями для глаз, защищающие от холодного ветра и слепящего блеска снежных равнин. Трех месяцев достаточно, чтобы научиться охотиться на лыжах, разбивать лагерь в снегу, спасаться от снежной бури, искать в ледяных пещерах волшебный снежный виноград, восстанавливающий силы.

Но когда они зайдут дальше, чем заходил кто-либо из горцев, – так что в дымке горизонта растворятся исполинские вершины Хаэлгиры, – там, где древнее море, скованное льдом, когда-то лизало берега, путь им преградят ледяные торосы, нагроможденные без системы и цели, обрывы, трещины, разломы, промоины во льду в тех местах, где теплые течения подходят ближе к поверхности. Придется бросить бесполезные нарты и нести снаряжение на себе. Где по прямой миля, придется проходить пять, и десять, и двадцать. Другой бы давно заблудился в сверкающем лабиринте, но эти двое наделены нечеловеческим чутьем, и черная башня, поднимающаяся вдали из застывших белых волн, еще не видимая глазу, уже зовет их. Но путешествие затянется, припасы начнут таять, в бесплодной замерзшей пустыне редко будет попадаться добыча. Короткое полярное лето быстро закончится, тусклое солнце будет подниматься над горизонтом все реже, все ниже.

Оборотень все дольше станет оставаться в облике зверя, в котором он выносливей, сильнее, быстрее; Древний все чаще станет уходить в аванирэ – особое состояние, похожее на спячку животных, когда замедляется дыхание и пульс, падает температура тела. В неблагоприятных условиях Древний может провести так хоть тысячу лет.

Иногда черному зверю удастся поймать в полынье нерпу или крупную рыбу. Тогда их силы на короткое время восстановятся.

Но путь до черной башни покажется им бесконечным.

Глаза Итильдина были открыты, но он видел одну только черноту. Он испугался, что потерял зрение. Слепящий блеск ледяных кристаллов оказался невыносимым для его эльфийских глаз. «Снежная слепота» – так это называют горцы.

Потом он увидел разноцветные искры высоко над собой. Звезды! Чернота была всего лишь ночной тьмой, и поняв это, он ощутил ни с чем не сравнимое облегчение. Но на смену ему пришло беспокойство: если полярная ночь уже наступила, значит, он провел в аванирэ куда больше времени, чем ему показалось.

Эти мысли промелькнули в сознании эльфа с быстротой, непостижимой для человеческого ума. В тот же момент он заметил, что звезды над его головой двигаются короткими рывками. Его волокли по снегу за шиворот, медленно, но очень упорно. Он слышал сопение зверя, обонял его запах. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: зверь Кинтаро тоже истощен. Прежде он был для пятисотфунтовой пантеры легким, как игрушка. Как куколка. Она могла закинуть его на спину или таскать в зубах, словно котенка, хоть сутки.

Итильдин мог наконец признаться себе, что восхищается этим человеком. Даже если Кинтаро уже и не человек вовсе. Он был силен, но его воля превосходила даже силу. Несокрушимый воин, готовый вступить в схватку с самой судьбой.

Зверь остановился и принялся дышать в лицо Итильдину, отогревая побелевшие щеки. Потом лег, прижавшись к нему, грея своим теплом. Превозмогая слабость, эльф поднял голову и зарылся лицом в черный мех.

Кинтаро в теле зверя дрожал. Его зверю не нравился холод, и снег, и острые льдинки, в кровь изрезавшие подушечки лап. Его зверь скучал по сырым и жарким джунглям, где началась его жизнь. Его зверь был голоден, и не будь эльф таким худосочным, холодным и слабым, кто знает, не перешел бы он из разряда «свой» в разряд «добыча». Кинтаро издал совсем человеческий вздох и вновь потащил эльфа по слежавшемуся насту. Поземка заметала следы; приближалась метель. Звезды мерцали и гасли, когда ветер гнал по небу клочковатые облака, сбивая их в снежные тучи.

Повалил снег, как будто бы со всех сторон сразу, огромные снежинки под порывами ветра летели то справа, то слева, вились под ногами, как маленькие смерчи. В двух шагах уже ничего нельзя было различить. Чувство направления все еще было с ними, и оба знали, в какой стороне черная башня, но в такую погоду легче легкого провалиться в трещину или, того хуже, в промоину во льду. Пантера остановилась, встряхнулась, будто мокрая кошка. Ее длинные усы заиндевели. Она свернулась клубочком, положив Итильдина между лап, и их стало заносить снегом. Холод как будто отступал, но эльф знал, что это ощущение обманчиво. Если метель продлится достаточно долго, они замерзнут насмерть. Или задохнутся под толщей снега. До чего же бессмысленно умирать вот так, в двух шагах от цели, даже не увидев Лиэлле…

Однако у судьбы были другие планы. Эльф и пантера почуяли их одновременно – людей из башни, пробивающихся сквозь буран навстречу. Знают, где и кого искать, подумал Итильдин с горечью. Глупо было надеяться, что их появление станет для Дэм Таллиан сюрпризом. Однако она отправила навстречу им спасителей, не убийц: иначе смысла не было ступать за порог. Зачем утруждать себя расправой с пришельцами, если буран убьет их вернее холодной стали. Но все же пантера предостерегающе зарычала, когда в нескольких шагах замелькал свет фонарей.

– Прижми уши, кошак облезлый! – отозвался молодой голос. Он говорил грубо, с ужасающим арисланским акцентом. – А то брошу вас тут в снегу подыхать!

Эльф успокаивающе погладил пантеру по лоснящемуся черному боку. Кто-то склонился над ним, посветил в лицо фонарем.

– Древний, ты живой? – спросил тот же голос. Не дожидаясь ответа, крикнул своим спутникам: – Протаптывайте дорогу, я сам его понесу.

Он приложил к губам Итильдина фляжку, поддержав ему голову. Знакомый вкус ледяной пьянящей свежести – чистейший снежный виноград в серебряной фляжке, инкрустированной перламутром. Сознание эльфа прояснилось, и слабость отступила, но не слишком далеко. Даже снежный виноград был неспособен превозмочь долгие месяцы лишений.

– Какой ты легкий. Кожа да кости, – сказал человек, поднимая его на руки. Голос его будто бы дрогнул. – Никому еще не удавалось дойти до Края Мира. Никому.

На мгновение Итильдину показалось, что вместо лица у человека сгусток черноты, окруженный шевелящимися змеями, а вместо глаз – всполохи голубого огня. Он моргнул, и наваждение исчезло. На него смотрел темнокожий фарри, волосы его, заплетенные в множество косичек, выбивались из-под капюшона. Без сомнения, он вел свой род от банухидов – кочевников, что населяют восточные пустыни Арислана. Банухиды отличались более темным цветом кожи и белками глаз с синеватым отливом. А еще религиозным фанатизмом и жестокими нравами. Но человек прижимал его к себе нежно, будто ребенка, и в глазах его стояли слезы. Это было последнее, что запомнил Итильдин, перед тем как позволить себе соскользнуть в беспамятство.

Он очнулся на широкой кровати под парчовым балдахином, расшитым узором «северное сияние». Комната была убрана богато, но безлико. Вряд ли кто-то использовал ее постоянно. Окон не было, только камин и массивная дверь с крошечным витражным окошком. Другая дверь, скрытая занавеской, по всей видимости, вела в уборную и купальню.

Рядом, сбросив с себя шкуру белого медведя, служившую одеялом, спал обнаженный Кинтаро. Как видно, зверя его накормили, и он набрал достаточно сил для метаморфозы. Итильдину хотелось прикоснуться к нему, обнять, но другая жажда заглушила его порыв. Где-то здесь, в башне, был Лиэлле. Или хотя бы его следы, его вещи. Или хотя бы коварная чародейка, с которой наконец можно встретиться лицом к лицу. Он спустил ноги с кровати, проверил дверь. Заперта, как и следовало ожидать. Дверь открывалась вовнутрь, так что выбить ее невозможно. За ней, насколько можно разглядеть из окошечка, тянулся пустой коридор без окон. Наверное, подвал или нижние этажи башни. Он заглянул в камин. Дымоход перегораживала железная решетка. Понятно, что-то вроде роскошной тюрьмы.

Прежде чем вернуться в кровать, Итильдин сбросил облегающие шелковые штаны – единственный предмет одежды, которым его снабдили из уважения к эльфийской стыдливости. Можно подумать, от нее хоть что-нибудь осталось за эти годы. Он залихватски стиснул член Кинтаро, который тотчас под его рукой воспрянул к жизни, и сообщил без обиняков:

– Я не трахался пятьдесят семь дней! – понимая, что в точности копирует кавалера Ахайре, его развратный тон и шаловливые жесты.

– А я даже не дрочил, – хриплым со сна голосом отозвался Кинтаро. – Лапами неудобно.

Он посадил эльфа к себе на грудь и потянулся губами к его паху. Итильдин выдержал только несколько мгновений сладкой пытки, ему не хотелось долгих прелюдий. Приподнявшись, эльф оседлал бедра степняка и принял в себя его напряженную плоть, не заботясь о смазке. Сейчас он приветствовал даже боль: она как нельзя лучше напоминала, что они все еще живы. Тело жаждало чувствовать, наслаждаться, любить. Итильдин припал к груди Кинтаро, как к шее жеребца, и задал ему такую скачку, что запыхались оба. Пятьдесят семь дней без секса – это чертовски много. Итильдин наверняка был единственным эльфом, кому могла прийти в голову подобная мысль.

– Он смотрит на нас. В дверное окошко, – прошептал он, склонившись к уху Кинтаро. – Тот фарри с косичками, что встретил нас.

– Пусть обзавидуется, – ухмыльнулся вождь.

Видно, отчаявшись дождаться, пока они займут более благопристойную позицию, человек вошел, ногой отворив дверь, поскольку руки были заняты. Его губы, и так узкие, были сжаты чуть ли не в линию, брови нахмурены. Он пробормотал довольно отчетливо:

– Отвратительно. Хоть бы прикрылись.

Но от эльфа не ускользнул его мимолетный взгляд. Для благочестивого последователя Пророка в нем было слишком много похоти.

Ханжа, как и все арисланцы. «Мой варвар обработал бы его за неделю», – подумал Итильдин и сам изумился своим мыслям. «Мой варвар», ну надо же.

Фарри поставил поднос с едой на столик, сбросил с плеча на кровать ворох одежды.

– Хватит лизаться, одевайтесь, – сказал он нетерпеливо. – Госпожа ждет вас. Не вздумайте играть в героев и устраивать скачки по коридорам. Я сам вас провожу, и даже без кандалов.

Он говорил на всеобщем свободно, но его твердый акцент буквально резал слух. Это выглядело нарочито, будто он презирал чужой язык, на котором приходится говорить, и заодно собеседников. По виду и одежде слуга, а не охранник – у него не было никакого оружия, кроме короткого арисланского кинжала за поясом. Слишком нагл для слуги. Похоже, в доме Дэм Таллиан он занимает не последнее место и теперь злится, что его так унизили, приставив служить пленникам, в придачу еще и мужеложцам. Однако Итильдин помнил его глаза, мокрые от слез. Грубость фарри могла быть маской, скрывающей истинные чувства.

Кинтаро раскопал в ворохе одежды широкие штаны из черного атласа, похожие на те, что он носил в Искендеруне. Они так нравились Лиэлле, вспомнил эльф, и тоска сжала его сердце с новой силой. Если Альва здесь, почему он не встретил их?

Слуга между тем разливал вино по бокалам, звякая стеклом о стекло, будто у него дрожали руки. Боится он их, что ли? В буран он не побоялся подойти к зверю. Впрочем, тогда они были истощены и не представляли опасности. А сейчас даже сдержанный эльф боролся с желанием броситься прочь из комнаты, во всю мощь легких призывая Лиэлле.

– Парни, вы того, не волнуйтесь, – сказал слуга миролюбиво. – Здесь он, ваш рыжий. Что ему сделается!

Да уж, похоже, по их лицам можно было читать, как по книге. Слегка расслабившись, они оделись и поели, вдруг обнаружив в себе зверский аппетит. Слуга наблюдал за ними, сидя на кровати и болтая ногой. Дверь он прикрыл, но не запер, и это успокаивало. Все-таки они не были пленниками, просто Дэм Таллиан не хотела, чтобы они разгуливали по ее владениям без присмотра.

Слуга был не юн и не стар – молодой мужчина, лицо которого носило отпечаток отсутствия возраста, свойственный всем тем, кто имеет дело с магией. Он не был ни красив, ни миловиден, но обладал той привлекательностью, что дает уверенность в себе и внутренняя сила. Искусный воин с тренированными мышцами; не исключено, что не менее искусный любовник. Итильдин вдруг ощутил к нему беспричинную симпатию. Один из немногих в черной башне, этот человек не желал им зла.

– Меня звать Хатт-аль-Хиде, – сообщил слуга внезапно, будто устав прикидываться молчуном. – Это значит «сердце пустыни». Можно просто Хатталь. Я из бану килаб, слыхали?

– «Сыны собак», нэ? – осклабился Кинтаро, припомнив свой скудный фарисский словарь. Он любил обламывать наглецов, а фарри был такой наглец, что у степняка руки чесались задать ему трепку. И не только руки, если говорить откровенно.

Хатталь ничуть не смутился.

– Мы псы Пророка, – с достоинством парировал он.

– Ты пес Дэм Таллиан, – проворчал степняк.

– Никак на ссору нарываешься, вождь? – Хатталь явно был доволен, что удалось вывести варвара из равновесия. Обращение выдавало, что он много знает о них. Тогда, в буране, он назвал Итильдина Древним, и раньше, чем смог взглянуть на его лицо и уши.

Эльф будто невзначай наступил степняку на ногу и сказал примирительно:

– Извини моего друга, Хатталь. Он нервничает, так же как и я. («Ни хрена я не нервничаю», – проворчал Кинтаро). Благодарим тебя за спасение. Меня зовут…

– Я знаю, кто вы такие, – Хатталь оборвал его без всякой учтивости. Любит дразнить гусей, как видно. – Моя госпожа вас давно поджидает. И уже начинает терять терпение. Так что не будете ли вы так любезны приподнять свои задницы и последовать за мной?

Так они и поступили не прекословя, хотя Кинтаро сверкнул глазами, и на скулах его заиграли желваки.

Зала, в которой приняла их Дэм Таллиан, поражала великолепием, из чего можно было с уверенностью заключить, что она любит пускать пыль в глаза, как все маги. Мраморный пол с серебряными прожилками, молочно-белые ониксовые колонны и потолок такой высокий, что едва можно было разглядеть покрывающую его резьбу. По всей окружности залы шли огромные стрельчатые окна, покрытые морозными узорами, искусственными или настоящими, трудно сказать. Чародейка сидела на троне, вырезанном из цельного куска горного хрусталя, в платиновой короне и в платье, на которое ушло не меньше ста ярдов снежно-белого муара. Волосы ее и лицо были густо припудрены, глаза и губы подведены перламутровой краской. Королева снегов и льдов, не меньше. «Да кому нужны эти бесплодные замерзшие земли?» – сказал себе Итильдин, и эффект величия тут же поблек.

– Добро пожаловать в мое скромное жилище, – пропела чародейка с откровенной насмешкой.

Кинтаро набрал воздуху в легкие и шумно выдохнул, сверля ее взглядом. Прежде он думал: стоит подлой магичке оказаться в пределах его досягаемости, и ничто не удержит его руки вдали от ее тощей шейки. Но теперь, во плоти, она пугала. Степняк слишком хорошо ощущал ауру ее могущества, всем телом, как надвигающуюся грозу, так что волосы на загривке шевелились.

Итильдин, у которого хорошие манеры были в крови, поклонился и произнес:

– Благодарим вас за гостеприимство, леди Таллиан. Мы пришли сюда, чтобы увидеться с кавалером Ахайре. Надеюсь, вы не откажете нам в такой любезности.

– Вы напрасно проделали столь далекий и тяжелый путь. Кавалер Ахайре не нуждается в вашем обществе. Разве он вам не сказал при прощании, чтобы вы не пытались его искать? – чародейка лениво цедила слова, играя в учтивость с видимой неохотой.

– Позвольте нам услышать это от него лично, – твердо сказал Итильдин.

– Налей вина и пригласи сюда молодого хозяина, – бросила она Хатталю, застывшему у дверей неподвижно, как ледяная скульптура.

Он низко поклонился, прошел через всю залу и распахнул неприметную дверь в стене.

«Молодого хозяина»? Сердце Итильдина пропустило два удара. Подавшись вперед, он стиснул руку Кинтаро так, что побелели пальцы.

Кавалер Ахайре вошел своей летящей походкой, красивый и стройный, в облегающем камзоле алого бархата с золотым шитьем, с пламенеющими кудрями – будто солнце взошло и осветило ледяной грот. На губах его играла улыбка, но она была предназначена не им. Увидев своих любовников, кавалер будто натолкнулся на невидимую стену, и улыбка сползла с его лица, сменившись замешательством.

– Дэм, ты же обещала, что они никогда меня не найдут! – воскликнул он, поворачиваясь к своей госпоже, и взбежал по ступеням к ее трону, словно ища защиты. Усевшись у ее ног, он поднес к губам руку чародейки и поцеловал. Столько слепого обожания было в этом жесте, что Итильдину стало трудно дышать.

Мир вокруг него померк.

Но Кинтаро обнял его одной рукой за плечи и сказал с неподражаемой наглостью:

– Откуда нам знать, что ты не навела на него какие-нибудь чары? А может, это вообще не он, а, дамочка?

Дэм Таллиан смерила его скучающим взором.

– Я смотрю, ты не из тех, кто умеет смиряться с неизбежностью. Неужели так трудно поверить, что кто-то может тобой пренебречь? Разумеется, намного проще валить вину на чары и приворотные зелья. А правда в том, дорогой мой степняк, что Альва хочет остаться здесь. Здесь он и останется. Верно, милый?

– Зря вы пришли, – сказал Альва, пряча глаза. – Так только тяжелее.

Но Кинтаро нелегко было сбить с толку.

– Правда в том, что ты маг Первой ступени. Для тебя навести чары или сотворить призрак – раз плюнуть. Почему я должен верить, что это настоящий Альва? Мой рыжий никому не лижет рук!

– Для варвара ты не так уж глуп, – задумчиво произнесла она и щелкнула пальцами.

Хатталь снова открыл ту же дверь, и на пороге снова появился кавалер Ахайре. Только на этот раз он был худ и бледен, одет в грязные лохмотья и прикрывал глаза тыльной стороной ладони, как человек, отвыкший от яркого света. Оба его запястья были закованы в наручники, соединенные длинной цепью, волосы в беспорядке падали на плечи.

Вскрикнув, Итильдин бросился к нему навстречу. Они упали друг другу в объятия, смеясь и плача. Закинув скованные руки эльфу на шею, Альва повторял:

– Господи всеблагой и всемилостивый, вы пришли! Вы все-таки пришли!

Больше всего на свете Кинтаро хотелось сгрести рыжего в охапку, прижать к себе, вдыхая его аромат, ища его сладкие губы. Но он был не столь легковерен. Переводя глаза с Альвы в цепях на Альву в алом бархате, он хмурился, и подозрительность его только росла.

– Думаешь, я поверю, что ты не нашла ему лучшего применения, кроме как держать на цепи? – сказал пренебрежительно степняк, когда ему наконец удалось облечь свои сомнения в слова.

Безусловно, прежде сам он не раз представлял себе Альву в плену, в тюрьме, скованным, страдающим, и в душе его поднималась темная ярость. Но это были его собственные страхи, ничем не оправданные. Если подумать, зачем такие примитивные методы магу Первой ступени? Она бы добилась повиновения от Альвы куда проще.

Дэм Таллиан безмятежно улыбнулась.

– Ну что ж, мой недоверчивый друг, ты получишь копию и для себя. Я одену его в синее, чтобы проще было отличить.

И кавалер Ахайре соткался рядом с ним из воздуха. На нем был синий гвардейский мундир, на боку церемониальная шпага, как в тот вечер, когда вождь эссанти только прибыл в Трианесс и рыжий пришел к нему в полутемную спальню, возбужденный и пьяный, с такими бесстыдными глазами, что захватывало дух. Каждой черточкой, каждым движением он был его сладенький рыжий, ходячий соблазн, прекрасная греза.

– А я надеялся, что ты с места в карьер начнешь меня лапать, – сказал он весело. – Ну что ты стоишь столбом, Кинтаро? Ты сердишься на меня? Клянусь, я не мог поступить иначе. Эта женщина коварнее чародейки Азгун! Она поймала меня на дурацкий договор, как рыбку на крючок.

– Ты сам попался, и не без собственного желания, – возразила Дэм Таллиан с несвойственной теплотой в голосе.

– Да, черт возьми, но я уже отработал все, что был тебе должен. Ты двадцать раз обещала отправить меня домой!

– Куда домой, мой серебряный? Вот тебе твой эльф и твой варвар. Даю вам три дня на постельные забавы, а потом возвращайся к занятиям магией. Ты ведь не собираешься бросить все именно теперь, когда у тебя только-только начало получаться?

Альва провел ладонью по волосам, будто не зная, что делать, потом обернулся и крикнул:

– Эй, Динэ, хватит тискать эту бледную подделку, иди сюда! Мне столько нужно вам рассказать, и вы не представляете, как я по вам скучал!

С этими словами он припал к широкой груди степняка, подставляя губы для поцелуя.

Кинтаро с каменным лицом снял с себя его руки и отступил на шаг. Рядом с ним встал Итильдин, уже оправившийся от потрясения. Щеки его цвели бледным румянцем, ноздри раздувались от сдерживаемого гнева.

– Вы что, не верите мне? – жалобно сказал Альва в синем мундире. – Дьявольское пламя, как выражается Лэй, я же специально выбрал этот мундир, вы меня в нем видели миллион раз! Я могу доказать, что я настоящий! Рассказать, как мы встретились? Сколько раз ты поимел меня в своем шатре, вождь эссанти, после того большого пира в становище в честь моего освобождения? Я бы сказал точную цифру, если бы, черт возьми, считал! Или сказать, какого цвета были стены в нашей спальне в Фаннешту? Они были розовые, и этот цвет меня дико раздражал! А вот амулет, который мне подарили в Уджаи, я никогда его не снимал! – крикнул он, доставая серебряную вещицу из кармана и швыряя им под ноги.

Двое других кавалеров Ахайре хранили молчание. Тот, что в цепях, прислонился к колонне и закрыл руками лицо, явно пребывая в отчаянии. Второй, у ног чародейки, смотрел на них свысока, губы его презрительно кривились.

– Может быть, хотите еще один экземпляр? Не стесняйтесь, заказывайте, – произнесла Дэм Таллиан с издевательской вежливостью.

Звенящим от гнева голосом ей ответил Итильдин:

– Вы насмехаетесь над любовью, леди, а это значит, вы никогда ее не знали. Судьба накажет вас за это, помяните мое слово.

– Что ты знаешь о любви, эльф! – Чародейка даже приподнялась, упираясь в подлокотники трона, потеряв свою напускную холодность. – Воображаешь себя опытным, много страдавшим? Я старше тебя и познала куда больше лишений, чем ты можешь себе представить. Ты был разлучен со своим возлюбленным – сколько, год? И уже требуешь, хнычешь, грозишься, хотя уж Древний-то народ должен быть привычен к терпению. А мне осталось ждать побольше, чем тебе. Триста сорок три года семь месяцев и шестнадцать дней, – она не сделала паузы для подсчета. Как будто всегда, каждый день помнила точную цифру. – Я делаю вам королевский подарок: берите того Альву, который больше нравится, и убирайтесь. Даю вам неделю на размышления. – И она исчезла во вспышке голубого пламени.

Альва в алом камзоле немедленно занял ее трон и развалился в нем, закинув ногу на подлокотник.

– Вы же знаете, что я настоящий, – сказал он надменно, задирая подбородок. – Только вам не хочется в это верить. Не тратьте время на уговоры, я все равно не собираюсь покидать эту уютную башню. Впрочем, – он провел рукой по бедру, – кое-какие аргументы я готов выслушать…

Альва в цепях тихо рыдал у колонны.

Альва в синем мундире подошел к Хатталю, безмолвно держащему в руках поднос с вином, и осушил полный бокал не отрываясь.

Хатталь смотрел через его плечо, и в глазах его было сочувствие. Сожаление. Горечь. Можно было поставить что угодно: он не слишком доволен своей службой и своей хозяйкой. Может быть, в его лице они найдут союзника против Дэм Таллиан.

Беглое дознание показало, что все три кавалера Ахайре обладают вполне точными знаниями о своем прошлом, а если что-то и забыли, то не больше, чем мог забыть настоящий Альва. Тот, что казался самым живым и близким, в гвардейском мундире, хлестал вино абсолютно так, как это делал Альва, и абсолютно так же вредничал, отказываясь отвечать на вопросы. Однако было понятно, что ответы он знает.

Когда Итильдин рискнул задать пару вопросов, на которые он и сам не знал ответа, например, какие цветы выращивала матушка Альвы в цветнике их фамильного поместья, они тоже не стушевались.

– Флоксы, – лениво протянул Альва в красном. – Глупые цветы.

– Анютины глазки и бархатцы, – отозвался Альва в цепях.

– Идиоты, – пожал плечами Альва в мундире. – Это были тигровые лилии. Она всегда говорила, что они напоминают ей отца. Вам еще не надоело? Я знаю способ лучше.

Он прижал эльфа к стене и принялся целовать взасос с таким пылом, что Хатталь со стуком поставил поднос и сквозь зубы проворчал:

– Чертовы извращенцы.

Кинтаро с трудом поборол желание заехать ему в зубы. Вместо этого он двинулся к трону Дэм Таллиан. Альва в алом камзоле взвизгнул и спрятался за трон.

– Н-не п-подходи! – крикнул он, как будто это могло остановить варвара.

Несколько обманных движений – и Кинтаро поймал его, без труда удерживая одной рукой за оба запястья, а другой за затылок. Альва сопротивлялся, тяжело дыша, но его сопротивление выглядело не слишком убедительно, особенно когда он застонал в рот Кинтаро и обмяк, прильнув к нему всем телом.

– Сволочь… грязный варвар… животное… – шептал он в перерывах между поцелуями, и это звучало, как просьба трахнуть его здесь и сейчас.

Кинтаро первым прервал поцелуй и расцепил руки, хотя ему понадобилось все его самообладание. Отрезвила только мысль о данном обете. Это мог быть Альва. А мог и не быть. Почему-то мысль о том, чтобы переспать с другим человеком в теле рыжего, была омерзительной.

Он оттащил Альву номер три от Итильдина и схватил эльфа за руку.

– Пойдем. Надо поговорить.

Хатталь проводил их обратно в комнату на нижнем этаже. Он взялся было заправлять постель, но Итильдин отстранил его и улегся лицом вниз на кровать, доведенный отчаянием до предела физических сил. Кинтаро сел рядом, поглаживая его по спине, по распущенным волосам. Прикосновение к эльфу успокаивало его самого, помогало собрать разбегающиеся мысли.

– Слушайте, мне правда жаль, что так вышло, – сказал Хатталь неловко, стесняясь своего сочувствия.

Кинтаро взглянул на него зло:

– Ты же знаешь, который из них настоящий.

– Знаю, – согласился фарри. – Но вам не скажу. Это ваш квест.

– Я знаю много способов развязывать язык. – Кинтаро встал и теперь был лицом к лицу с Хатталем, угрожающе нависая над ним. Кулаки его сжались.

Хатталь не выглядел испуганным. Он вызывающе посмотрел на степняка, пожал плечами.

– Попробуй. У меня найдется, чем охладить твой пыл. Думаешь, ты крутой, да, вождь? Может, у себя в степи ты крутой, но только не здесь.

– Оставь его, Кинтаро, – сказал с кровати Итильдин. – Он наверняка под заклятием. Не сможет рассказать, даже если захочет.

– Слушай своего любовничка, вождь, у него есть мозги, – подтвердил Хатталь.

– Тогда почему бы тебе не убраться отсюда? – раздраженно спросил Кинтаро, садясь на кровать.

– Клянусь бородой Пророка, твоя тупость не знает границ. Только представь: я тут торчу уже хрен знает сколько времени, света белого не вижу, ни одного человеческого лица, кроме хозяйки и ее хахалей. И тут появляетесь вы. Не бог весть что, конечно, но на безбабье и рыбу раком, как говорится.

Кинтаро обнаружил, что губы его против воли растягиваются в улыбке. Безграничное нахальство фарри чем-то даже ему импонировало.

– Хочешь, расскажу, как трахал вашего халиддина?

– А я расскажу, как трахал вашего рыжего. Шучу-шучу! – замахал он руками, видя, как в глазах степняка нарисовалось обещание скорой и мучительной смерти.

В ближайшие пару часов они еще не раз и не два гавкали друг на друга, но в целом беседа прошла в мирной, дружественной обстановке, как принято выражаться в дипломатических кругах. К концу вечера у эльфа и варвара уже было чувство, что они знают Хатталя чуть ли не всю жизнь. В обмен на новости о внешнем мире (правда, устаревшие в лучшем случае на полгода, а то и больше) он насплетничал с три короба, но не рассказал ничего из того, что бы они не знали или предполагали. Выйти из черной башни можно только через магический портал, который кавалер Ахайре ставить еще не умеет и нескоро научится, – ну, и пешочком по льду замерзшего моря, как они, собственно, и пришли. Им еще повезло, что Дэм Таллиан подкинула всего трех одинаковых рыжих, а могла бы и тридцать трех – не зря она носит титул Мастера Иллюзий, который дают не за красивые глаза. Еще она носит титул Леди Моря, в отличие, скажем, от Озерной Леди или Речного Царя. Море – источник ее силы, энергетический канал, поэтому она возводит свои жилища среди волн и украшает себя всякими там дохлыми рыбками и мокрыми водорослями. Дэм Таллиан, как и положено Высшему магу, никогда не опускается до прямой лжи, зато мастерица полуправд и недомолвок, что позволило ей подловить беднягу дворянчика так ловко, что комар носа не подточит.

О своей хозяйке он говорил с обычной для слуг фамильярностью, с нотками хвастовства, как будто сам был причастен к ее могуществу. Долго рассуждал о фаллических символах в магической культуре, о волшебных посохах и больших черных башнях, пока Кинтаро не сказал, подмигнув:

– Ну давай уже достанем и померяемся. Сразу предупреждаю: у меня больше!

– Бескультурщина! – припечатал его Хатталь, едва сдерживая смех.

Он был вовсе не такой ханжа и грубиян, каким хотел показаться при первой встрече. Если кто-то и мог оказать им помощь, то только он. Но когда они пытались задавать наводящие вопросы об Альве, он ловко переводил разговор на другое или хмуро умолкал. Застать его врасплох было трудно: Хатталь говорил ровно столько, сколько собирался сказать, и ни словом больше.

– Он слишком крепко себя держит, – сказал задумчиво Итильдин, когда они остались одни. – Не хочет расслабиться. Нам надо его разговорить. Приручить. Разгадку он нам дать не сможет, а вот пару ключей подбросит.

– Приручить? Как же, интересно?

– Не знаю пока. Ты же у нас специалист по совращению фарри.

– Этот какой-то уж слишком упертый.

– Из того, что я знаю о магах, можно заключить, что у них слуги быстро теряют предрассудки. Он что, совсем тебе не нравится?

– Да как сказать… Я клятву дал, между прочим.

– Если дело не выгорит, эту клятву тебе придется соблюдать до скончания века.

– Поверить не могу, что ты – чистый целомудренный эльф – уговариваешь меня пойти налево.

– Поверить не могу, что тебя – развратного ненасытного варвара – приходится уговаривать.

В итоге они сошлись на том, что попробуют фарри напоить, а там как получится.

День и ночь на Краю Мира были понятиями условными, с трудом поддающимися подсчету. Однако Дэм Таллиан позаботилась о том, чтобы не попасться на собственную уловку, и снабдила гостей песочными часами с шестью делениями, по числу дней недели. Вместо песка в часах были крошечные жемчужины. С тихим стуком ударяясь о стеклянную колбу, они отмечали бег неумолимого времени. Первое деление уже было пройдено и до середины второго оставалось немного, когда Итильдин с Кинтаро снова взялись за свое расследование.

На этот раз они попробовали отключить логику и действовать на уровне интуиции, ощущений, чутья. Однако все попытки применить особые способности словно наталкивались на глухую стену. Без сомнения, Дэм Таллиан позаботилась о том, чтобы в их распоряжении было только пять обыкновенных человеческих чувств. И даже провидческий дар Итильдина был бесполезен, поскольку никому из них не грозила смертельная опасность.

На вид, запах, вкус, слух и ощупь все три кавалера Ахайре казались идентичными, как близнецы. Лишь по характеру они слегка различались. Это ничего не давало: настоящий Альва был переменчив, как погода в сентябре, и мог выбрать для себя любую линию поведения. Приходилось признать, что нет никакого способа узнать наверняка, который из трех настоящий. Только угадать случайно.

Дэм Таллиан была хитра, как демон. Вместо цепей и оков она использовала слова и договоры, иллюзии и обман. Можно порвать цепи, сломать оковы, вырваться из заточения силой или хитростью. Но трудно бороться с туманом, окутавшим тебя, скрывшим верную дорогу, отнявшим ясность ума и уверенность в своих силах.

Кинтаро был мрачен, и эльф понимал его без слов. Каково думать, что твою любовь может подделать какая-то чародейка, да еще так искусно?

Мрачность степняка объяснялась еще и тем, что все три рыжих совершенно одинаково воздействовали на его половую функцию, а значит, он возбуждался в тройном размере. Но по-прежнему отказывался упасть в кровать с любым из них, пока не станет ясно, кто есть кто. Кинтаро бы никогда не сознался, но его преследовал страх увидеть, как в самый неподходящий момент Альва в его объятиях превращается в кого-то другого. Или во что-то другое.

Для успокоения нервов он решил устроить разврат и пьянку. Но Хатталь неожиданно заартачился.

– Мы не пьем вина, Пророк запрещает.

– Ага, вы пьете самогонку из кактусов!

– Это нам Пророк не запрещает. Нельзя только перебродивший сок виноградной лозы. Зато можно кумыс и кхамру.

– Просто он писал свои правила, когда кхамру еще не придумали. А то бы добавил. Это все равно что запретить трахаться в задницу, а минет разрешить.

– Ну, так, в общем, и есть. Неверного трахнуть – грех небольшой. Сто раз прочел молитву и очистился. Но я с мужиками не сплю и в рот не беру… Спиртного, болван!

Кинтаро неприлично заржал. Подобные оговорки в своем присутствии он расценивал как завуалированное приглашение. Поэтому, когда фарри направился в купальню, он выждал некоторое время, подмигнул Итильдину и вошел следом.

Парень стоял, упираясь в умывальник, и разглядывал себя в зеркало.

– Что, меряться пришел? – успел он сказать, прежде чем был прижат к стене и рот его Кинтаро запечатал своим.

Хатталь начал вырываться, но степняк прижал его крепче, сунул колено между ног и присвистнул. У фарри стоял, как боевое знамя.

– На себя самого, что ли, так завелся? – насмешливо осведомился Кинтаро, дыша в ухо Хатталю и тиская его за задницу.

– Пусти, – прошипел тот, извиваясь. – Я не хочу.

– Хочешь. От тебя так и несет похотью, фарри.

Хатталь отвернул лицо, и Кинтаро принялся целовать его в шею. С губ парня сорвался предательский стон, по телу прошла дрожь.

– Давно не было мужика, лапочка? – вкрадчиво прошептал степняк, одной рукой пытаясь развязать широкий кушак Хатталя.

Судя по прошлому опыту, примерно сейчас жертва должна обмякнуть и прекратить сопротивление, а то и накинуться с ответными ласками.

Но не тут-то было. Хатталь с неожиданной силой стиснул его запястье, и пальцы его впились в кожу, причиняя невыносимую, обжигающую боль. От неожиданности Кинтаро отпрянул, выругавшись сквозь зубы. Посмотрел на свою правую руку и в первый момент глазам не поверил. На коже пламенели ожоги – следы от пальцев.

Глаза Хатталя горели. В прямом смысле слова. Расширенные зрачки полыхали желто-оранжевым пламенем.

– Это заклинание называется 'Рука Ашурран', – сказал он насмешливо. Теперь была его очередь глумиться.

– Гляжу, ты прямо сгораешь от страсти, – скаламбурил Кинтаро, снова приближаясь к нему плавным движением хищника. – Хочешь разжечь мой пыл?

– Ты здорово рискуешь, вождь. Я тебе задницу надеру.

Степняк задрал бровь:

– Вот так бы сразу и сказал, а то «не хочу, не хочу»…

– Я тебе яйца оторву и в глотку засуну! – прошипел фарри. Его арисланский акцент совсем исчез.

Кинтаро объяснил ему просто и доступно, что именно и кому он сейчас сам засунет в глотку.

Хатталь кинулся на него, и они сцепились.

Он был быстр, как пляшущие языки пламени, горяч, как огонь в горне, и через пять минут уже Кинтаро был прижат к полу, а Хатталь тискал его за задницу и дышал в ухо.

– Хочешь меня? Сейчас ты меня получишь, – промурлыкал он, пытаясь стащить со степняка штаны.

Самое ужасное было то, что Кинтаро весь горел от возбуждения, и грубые прикосновения фарри будили в нем звериную похоть. Отдаться тому, кто оказался сильнее в схватке, не стыдно ни по обычаям эссанти, ни даже по законам джунглей, которые вошли в его плоть и кровь после метаморфозы в оборотня. Но Кинтаро терпеть не мог подчиняться силе. Поэтому он стиснул зубы, напрягся и отчаянным рывком отшвырнул от себя Хатталя.

Тот оказался на ногах едва ли не раньше Кинтаро.

– Целку корчишь, вождь? – сказал, усмехаясь. – Чтобы посильнее меня завести?

Кинтаро, тяжело дыша, прожигал его глазами. Они тоже горели желтым огнем – огнем зверя. Хатталь поманил его пальцем:

– Иди сюда, киска.

Невыносимо. Проклятый фарри украл его роль, говорил его словами, взял над ним верх, практически поимел!

– Если что, дверь у тебя за спиной, – подсказал, ухмыляясь, Хатталь.

Тоже собственная реплика Кинтаро. Скольким надменным столичным аристократам, вопившим: «Наглец, руки прочь!» – он отвечал: «Дверь у тебя за спиной, детка!» Альва спросил его, наслушавшись подобных рассказов: «Ну хоть один-то сбежал?» – «Нет, ни один».

Кинтаро сбежал. Как ошпаренный выскочил за дверь.

– Как надумаешь, обращайся, – сказал ему в спину Хатталь невыносимо самодовольным тоном.

Степняк чуть не взвыл от ярости.

Оставшееся время Хатталь ни словом не упоминал об инциденте. Только иногда поглядывал на Кинтаро, будто раздевая глазами. Уходя, выманил его в коридор:

– Вождь, на пару слов.

Но вместо пары слов урвал поцелуй, который был слишком долгим и жарким для взятого силой.

Третий день принес много сюрпризов. Для начала Альву номер два вытащили из петли. Никакого вреда он себе причинить не смог, потому что был под магической защитой. Это значило, что отточенное лезвие не оставляло на его коже следов, и если бы даже он выпрыгнул с верхней площадки башни, то ни одной шишки бы себе не набил.

– Как еще мне доказать, что я настоящий? – рыдал он, уткнувшись в плечо сердобольному Итильдину.

Кинтаро наблюдал мизансцену с видимым неудовольствием, прислонившись к стене и засунув большие пальцы за ремень.

– Этого я, пожалуй, не возьму, – сказал он вполголоса, с оттенком брезгливости.

– Щенков, что ли, выбираешь? – так же вполголоса возмутился Хатталь. – Между прочим, только этот рвется пойти с вами.

– Мало ли кто куда рвется.

– А ты бы подумал, чего хочет твой рыжий. Его желания с твоими могут не совпадать, тебе это в голову приходило?

– Если бы он мог выйти и послать нас обоих к черту, твоей хозяйке не понадобилась бы вся эта канитель.

– Молодец, соображаешь. Ну, а если… – Хатталь помедлил, – …он хочет вас испытать? Узнать, что вы любите больше – его самого или ваши представления о нем?

Кинтаро открыл было рот, чтобы возразить, и понял, что ему нечего сказать. Зато фарри явно сказал больше, чем собирался. И решил незамедлительно сменить тему, небрежно бросив:

– Я с ним спал пару раз, еще когда он только здесь появился.

– Всего пару? – чужим голосом отозвался Кинтаро, отворачиваясь.

– А я думал, ты кинешься меня полосовать, если узнаешь.

– С чего бы? Ежу понятно, это он тебя совратил. Надо же ему с кем-то трахаться, пока нас нет.

Заткнуть Хатталя было не так-то легко.

– Он клевый. Понятно, почему ты так хочешь его вернуть.

Кинтаро развернулся и посмотрел на Хатталя в упор.

– По-твоему, я поперся за тридевять земель только потому, что с рыжим хорошо в постели?

– Так почему?

– Потому что я его люблю.

– А ты ему когда-нибудь это говорил? Держу пари, что нет. Такие, как ты, вечно корчат из себя суровых мачо.

– Таких, как я, цивилизованные люди называют суеверными дикарями, – сказал степняк резко. – Но у цивилизованных людей предрассудков и суеверий не меньше. Например, что надо обязательно говорить о любви. Для таких, как я, любовь – она как солнце, как ветер, как вода. Она просто есть. – Кинтаро помолчал и добавил: – Если уж на то пошло, Альва тоже никогда не говорил, что любит меня. Я сам это знаю. Потому и не отступлюсь.

На этот раз Хатталь не нашелся, что сказать.

Белая тронная зала оказалась пустой, но после недолгих поисков два прочих кавалера Ахайре обнаружились в неприметном алькове, и положение, в котором их застали, было абсолютно недвусмысленным.

– А что, я всегда мечтал сам себя трахнуть, – задиристо сказал тот, что был сверху. Поскольку оба были полураздеты, определить, который это номер, первый или третий, не представлялось возможным.

Итильдин буквально прилип к ним взглядом, но степняк отодвинул его и задернул занавески. Он не любил быть пассивным наблюдателем.

– Интересно, как делаются такие иллюзии? – сказал задумчиво эльф. – Обман зрения и прочих чувств? На самом деле там, за занавеской, никого нет? Или это заклинание личины?

– Это заклинание подобия, – не удержался Хатталь, на что эльф и рассчитывал. Легко уклониться от прямого вопроса, но мало кому удается смолчать, когда есть возможность блеснуть эрудицией. – Берется нормальный человек, из плоти и крови. Чем он больше похож, внешне и по характеру, тем лучше приживется иллюзия. Потом он не помнит, что с ним было. Ведет себя в точности как тот, в кого его превратили.

– Откуда он знает, как надо себя вести?

– А он и не знает. Просто делает то, что от него ждут. Как бы читает мысли.

– Тогда почему они ведут себя по-разному?

– Так подобие же, не полное соответствие. Кто-то одни черты берет, кто-то другие.

– А может человек под заклинанием подобия сохранить свою настоящую личность? – спросил Итильдин под влиянием внезапного озарения.

– Может, отчего нет. Если тот, кто наложил чары, захочет. Но человек все равно будет вести себя так, как ему положено по роли.

Закрывшись со степняком в комнате, эльф долго и жарко трахал ему мозги на пушистом ковре перед камином.

– Хатталь дал нам ключ! – блестя глазами, говорил Итильдин. – Прежде я думал, что каждый из трех – персонификация противоречий реального Альвы… в нем уживаются совершенно разные желания и стремления: какая-то часть его хочет вернуться к нам, какая-то – остаться с Дэм Таллиан. Я думал, можно выбрать любого или всех сразу. Но это неверно, теперь я понял. Я начал подозревать, еще когда вы разговаривали там, у окна, когда ты говорил, что любишь Альву. Понимаешь, Таро, эти подделки скованы нашими мыслями, они не могут выйти за рамки наших представлений об Альве. У нас в голове сложился определенный его портрет. Но личность – нечто большее, чем набор черт лица и характера. Все меняются, даже Древние, а уж вы, люди, делаете это вообще молниеносно. Мы должны найти того, кто изменился за год, перестал быть тем Альвой, которого мы знаем. Только настоящий Альва может удивить нас, быть другим, непривычным, неожиданным. Совсем не похожим на прежнего.

– Тогда либо первый, либо второй. Третий уж больно похож, прямо мороз по коже, – подытожил Кинтаро. – Но подстава в том, что ни первый, ни второй мне не нравятся. Они слишком… чужие.

– Может, правильный ответ заключается в том, чтобы предоставить выбор самому Альве? Он наверняка знал, что собирается сделать Дэм Таллиан, и подыскал бы способ привлечь наше внимание.

– Если б хотел, – мрачно закончил степняк. – Может, Хатталь прав, и он просто сомневается в нас, проверяет. Тьфу, легок на помине!

– Все мучаетесь, мозгами скрипите? – жизнерадостно сказал Хатталь, просовывая голову в дверь. – Да киньте монетку, и дело с концом.

– С тремя сторонами монеток еще не придумали. – Итильдин посмотрел на фарри из-под ресниц, прикидывая, как бы половчее развести его на очередную подсказку.

– Хватит и двух. Орел – «ну его нахрен», решка – «ну его в баню».

– Тебе делать, что ли, нечего? – спросил Кинтаро беззлобно. – Что ты здесь-то все время ошиваешься?

– А тебе жалко? – Хатталь, не дожидаясь приглашения, вошел и уселся рядом с ними на ковре, скрестив ноги. – У меня договор с Дэм Таллиан насчет вас.

– Что еще за договор?

Парень хитро прищурился:

– Поцелуешь – скажу.

Пожав плечами, Кинтаро привстал и только собрался запечатлеть на его губах поцелуй, как Хатталь уточнил, ухмыляясь:

– Не сюда.

Кинтаро ругнулся и лег обратно. Итильдин не сдержался – прыснул.

– Ну ладно, просто так скажу. Я тоже хочу отсюда свалить. Хватит с меня этой службы. Дэм Таллиан обещала меня отпустить, если вы меня с собой заберете.

– Дался ты нам, – проворчал степняк.

– Если поможешь нам узнать настоящего Альву, почему бы не забрать, – сказал рассудительный Итильдин.

– Ты не понял. Если заберете меня с собой вместо Альвы.

Кинтаро присвистнул:

– Совсем охренела магичка! Без мазы, парень. Прощайся с волей.

– Ну вот, и я так же подумал, – беззаботно сказал Хатталь. – Может, ты мне хотя бы отсосешь по-быстрому?

Прозвучало это так похоже на степняка, что Итильдин вздрогнул и вскинул глаза на Хатталя.

– Может, я подойду? – спросил он, подчиняясь неведомому порыву.

– А я думал, ты недотрога, как все Древние.

Вместо ответа Итильдин начал подчеркнуто медленно расстегивать ворот туники. Стянул ее через голову. Положил руки Хатталю на плечи и коснулся его губ своими, сначала легко, дразняще, потом сильнее, раскрывая их языком. Кинтаро посмотрел-посмотрел, не выдержал и запустил руки Хатталю под рубаху.

– Я понял, – сказал фарри, переводя дух. – Вы хотите меня совратить и выведать секреты Дэм Таллиан.

– Да мы просто хотим трахаться, – честно сознался Кинтаро.

Одной рукой Хатталь развязал пояс шаровар, а другой пригнул его голову вниз. Ощутив влажный рот степняка на своем члене, фарри всхлипнул и выгнулся. Должно быть, и правда у него давно не было мужика. Воспламенился он мигом. Даже зрачки снова запылали. С той же нечеловеческой силой толкнул Кинтаро на ковер, на колени и локти, содрал с него и с себя штаны, наскоро подготовил и вошел.

Итильдин, обнаженный, лег на спину, и Кинтаро взял его в рот.

Фарри был хорош, очень хорош. Он умел доставлять наслаждение. Кинтаро подчинился его ритму, не забывая ласкать эльфа. Кончая, Хатталь прижался щекой к его спине, шепча на фарис: «Ана бахабэк… ана бахабэк…»

Потом они умудрились, не вставая с ковра, подкинуть дров в камин и укрыться стащенной с кровати медвежьей шкурой. Темнокожий Хатталь в полумраке казался невидимкой – только белки глаз блестели, но он почти сразу закрыл глаза и провалился в сон, позволив себе наконец расслабиться. Эльф и степняк последовали его примеру.

Когда они проснулись, в камине остались одни догорающие угли. Хатталя не было.

– Я ненавижу эту башню, и эту чародейку, и этих фальшивых рыжих, и этого черномазого, который меня оттрахал, – сообщил Кинтаро мечтательным тоном, который сильно противоречил смыслу сказанного. – И особенно ненавижу то, что мне это понравилось.

Не исключено, что упомянутый черномазый подслушивал у дверей, потому что вошел с подносом буквально через пару минут, и уголки его губ подрагивали, норовя сложиться в самодовольную улыбку.

– Кстати, что значит «ана бахабэк»? – спохватился степняк.

– Э-э-э… клевая задница, если прилично, – бросил фарри с самым похабным выражением лица.

В сопровождении Хатталя Итильдин с Кинтаро полдня прослонялись по башне, открывая все двери и заглядывая в замочные скважины, если двери не открывались. У них была смутная надежда, что где-нибудь за секретной дверью найдется четвертый Альва, настоящий до мозга костей. Если секретные двери имелись, то были слишком хорошо запрятаны. Кроме нескольких слуг, поваров, садовника в зимнем саду и двух вальяжных белоснежных кошек, они не встретили ни единой живой души. Еще полдня они потратили на треп с кавалерами Ахайре, старательно пытаясь понять, к кому их тянет больше, кто вызывает отклик в душе, ощущение близости, сердечную склонность. Однако чувства их до крайности были отравлены недоверием, и подозрения до такой степени разъедали душу, что общение стало тягостным.

Зато с Хатталем час от часу становилось все легче. Его грубость уравновешивалась откровенностью, развязность – веселым нравом, навязчивость – искренним желанием услужить.

– Подлизываешься? – сумрачно сказал степняк, когда фарри полез разминать ему спину.

– Ляг и не бухти, – огрызнулся Хатталь, железной рукой прижимая его к кровати. Правда, сам забухтел себе под нос, массируя могучие плечи вождя: – Вот человек, нет чтобы спасибо сказать. От своих-то, небось, ни разу не дождался.

– Я их для другого использую.

– Хорошая мысль. – Руки Хатталя спустились ниже.

Напряженные мышцы будто плавились под ладонями фарри, Кинтаро чувствовал, как превращается в податливый воск. Он поймал запястье Хатталя и потянул его на себя.

Итильдина влекло к ним, как иголку к магниту. Собственные желания смущали его. Он легко мог бы отдаться Хатталю, и судя по стонам Кинтаро, это будет очень даже приятно. Перед собой можно оправдаться тем, что секс ослабляет самоконтроль парня, делает его более уязвимым. Но у него есть возлюбленный; единственный раз, когда Итильдин чуть не изменил Альве, закончился очень, очень плохо. Впрочем, по строгим эльфийским канонам, вчерашний день уже считается изменой, когда он так бесстыдно получал удовольствие на глазах у Хатталя.

Проблема в том, что он сам хотел. Коснуться этих губ, этой темной кожи, тугих косичек, ощутить эти сильные руки на своих бедрах. «Развратная тварь, как ты можешь желать кого-то, кроме Лиэлле и Таро?» – сказал он себе, отворачиваясь от того, что творилось в постели. Но голый Хатталь обнял его со спины, и думать эльф перестал.

Когда они снова лежали втроем под медвежьей шкурой, Итильдин вдруг сказал:

– Ты плакал, когда нашел нас в снегу. Почему?

Фарри помолчал и сказал со вздохом:

– Позавидовал вашему рыжему. Вы бы ради него и по горящим угольям прошли.

– Прошли бы, – охотно согласился Кинтаро. – Эльф не обожжется, а у меня все заживет в момент.

– Капризный аристократ. Он вас не заслужил. Ну что в нем есть, кроме красивой мордашки?

– Еще задница очень ничего, и ноги, – серьезно сказал Итильдин, хотя в глазах у него плясали озорные бесенята.

Хатталь фыркнул:

– Не думал, что у Древних есть чувство юмора.

– У Древних есть еще мужик, который может больно вдарить, – мрачно пробурчал Кинтаро, не делая, впрочем, угрожающих жестов.

– Да что я, вру, что ли? Как есть, капризный, как девка.

– Капризный… – мечтательно протянул эльф, погружаясь в воспоминания, как в нагретую солнцем воду. – Избалованный, циничный, надменный…

– Упрямый, ехидный, стервозный, – подхватил Кинтаро с тем же блаженным выражением. – Горячий, рыженький, сладкий…

– Нежный, ласковый, страстный…

– Образованный, остроумный, изящный…

– Доверчивый, светлый, сердечный…

– Вот доверчивый – это в точку, – вставил Хатталь. – Нет ума – считай, калека. Каким надо быть идиотом, чтобы пойти на договор с Мастером Иллюзий!

– Так в чем заключался договор? – не выдержал Кинтаро.

И Хатталь рассказал, почему б не рассказать.

– …Ну вот, а через полгода, когда солнце встало, он обрадовался, как дитя. Стащил кольцо да и вышвырнул из окна. Между прочим, кого искать посылали? Меня, конечно. Только рано он радовался. Кольцо снял, договор кончился, иди на все четыре стороны – это с Края Мира-то! Госпожа смеется: учился бы ты магии, смог бы портал поставить. Он зубы стиснул и взялся за книги. Мы только диву давались. Чародеи на эту науку лет пять тратят. Правда, они последовательно все изучают, а этот блаженный выбрал, что ему больше интересно. Нахватался по верхам, впору фокусы на ярмарках показывать. Госпожа говорит: никогда из тебя настоящего мага не выйдет. Чтобы магом стать, нужно отказаться от земных привязанностей, магию полюбить, как ты в жизни ничего не любил. А тут вы, как гири на ногах. Она его убеждает: они, дескать, не способны тебя оценить, они тебя не стоят, им все равно, что ты, что какой-нибудь рыжий невольник с твоим лицом. Дескать, нет никакой судьбы, никакого предопределения, только тоска плоти, будь ты каким-нибудь черномазым банухидом, вот как Хатталь, без красоты, без обаяния, без таланта, они на тебя и не взглянут… – голос его дрогнул, будто от сдерживаемых рыданий, он хмуро выбрался из постели и скрылся в купальне. Оттуда послышался плеск воды.

– Он влюблен, – еле слышно шепнул Итильдин, в голосе его слышалось удивление. – Влюблен до безумия, хоть и пытается скрывать свои чувства.

Степняк заложил руки за голову, глядя в потолок.

– Иногда мне кажется, а не лучше ли взять его, чем одну из кукол Дэм Таллиан. По крайней мере, без обмана. Получаешь то, за что платишь. Потому что мы можем сделать выбор, и она скажет: молодцы, выбрали верно! – и отправит нас домой с подделкой. У этой задачи нет решения, понимаешь?

– Решение есть, и я его найду, – сказал эльф с уверенностью, которой вовсе не испытывал.

Оставалось два дня, если считать шестой день за полный.

Вернулся Хатталь и как ни в чем не бывало влез обратно под одеяло.

– Извиняюсь, если что не то сказал. От вас, парни, просто башню сносит, – и фыркнул над своей невольной остротой.

Итильдин мимолетно подумал: не странно ли, что с ними сейчас в постели не Альва, а слуга Дэм Таллиан, которого они знают без году неделя. Не странно ли, что ни один из кавалеров Ахайре не увязался за ними и не искал так назойливо их компании, как Хатталь. Может, потому, что они сами этого не хотели. Или потому, что так распорядилась хозяйка.

«Что с нами случилось? – спросил он себя. – Мы потеряли его год назад – и живем, как ни в чем не бывало, занимаемся любовью, едим и пьем, и в нашей постели уже другой».

Но Хатталь занимал место между ними на кровати так, будто имел на него полное право.

Утром (так называлось время, когда они просыпались, потому что другого утра на Краю Мира быть не могло) эльф попросил Хатталя проводить его на верхнюю площадку башни. Ему требовалось уединение, чтобы подумать. Укрывшись медвежьей шкурой, он провел там несколько часов, глядя невидящими глазами в пространство.

Он размышлял о многом сразу, как умеют делать эльфы: отбирал, анализировал, связывал предположения и факты. Что такое человек, если не сочетание лица, фигуры, черт характера и жизненного опыта, и чем он отличается от своего магического подобия? Что остается неизменным, когда меняется человек? Почему люди так чувствительны к малейшим переменам в себе и других? Кинтаро чуть не покончил с собой, когда потерял руку; Альва ради возвращения своей красоты попал в кабалу к чародейке. В смертных глубоко укоренилось убеждение: лишившись хоть малой частицы своей индивидуальности, они перестанут быть достойными любви.

С другой стороны, разве не мы сами сковываем другого своими представлениями о нем? Разве не внушаем ему страх измениться и потерять нашу любовь? Разве не принуждаем его вести себя в соответствии с нашими ожиданиями? Почему, надев маску, отказавшись от своей личности, человек иногда становится больше собой, чем прежде, обретает бoльшую свободу?

Действительно ли они любят Лиэлле, а не свои представления о нем? Вправе ли они закрывать ему дорогу к магическому могуществу? И если бы они все еще были дороги Альве, что бы он сделал, чтобы это показать? Что бы он сделал, если б хотел быть с ними рядом, но знал, что Дэм Таллиан не позволит? Кем бы он стал, если б ему пришлось выбирать?

Ответ пришел сам собой.

Тем, на кого Альва похож меньше всего. Хамоватым темнокожим фарри, напрочь лишенным всякой утонченности, с простонародной речью и жутким арисланским акцентом, который Альва терпеть не мог, но хорошо имитировал. Носящим простую одежду слуги, без каких-либо украшений. Религиозным фанатиком, отказывающимся от вина и от секса с мужчинами, по крайней мере, поначалу. Слугой, который мог сопровождать их где угодно и болтать, что в голову взбредет. Человеком, который спас их в снежном буране и проводил ночи с ними в постели. Тем, кого Дэм Таллиан обещала отпустить, если они возьмут его с собой.

Люди придумали несметное количество волшебных сказок о том, как любовь снимает заклятие, превращая чудовище в принца или принцессу; о том, как узнают давно потерянного возлюбленного в обличье согбенного старца или дикого зверя; как тянутся друг к другу разлученные во младенчестве брат и сестра. Но любовь сама по себе похожа на волшебство: как река, она каждую минуту другая и все-таки прежняя; как один и тот же сад, каждую весну распускается новыми цветами. И если человек меняется, любовь меняется вместе с ним.

Вернувшись в комнату, Итильдин долго стоял у кровати и смотрел. Они уснули в обнимку, «ложечкой», как всегда любил спать кавалер Ахайре. Только, в отличие от кавалера Ахайре, Хатталь прижимался к степняку сзади, положив руку поперек его живота.

Они так привыкли думать о своем возлюбленном, как о капризном избалованном ребенке, которого нужно постоянно защищать и оберегать. Дэм Таллиан почти их обманула, подсунув искусные фальшивки, полные обаяния и огня, красоты и блеска. Но истинный Альва сам жаждет защищать и оберегать их. Он способен отказаться от всего, что ему было дорого и ценно, только ради того, чтобы быть с ними.

Теперь он был уверен, что нашел правильный ответ. Итильдин разделся и скользнул под одеяло, прижавшись к мускулистой темнокожей спине.

Когда пересыпались последние жемчужины в часах, Дэм Таллиан снова приняла их в тронной зале.

– Готовы ли вы дать ответ? – спросила она скучающим голосом. Однако ее напряженная поза помимо воли выдавала нетерпеливый интерес к происходящему.

– Прежде чем дать ответ, леди Таллиан, мы хотели бы получить гарантии, – произнес Итильдин с изящным поклоном. – Иначе испытание превращается в фарс.

Надменно она ждала, что последует дальше. Он продолжал:

– Не хочу усомниться в вашем слове, леди, но позволю себе напомнить, что в случае с кавалером Ахайре вы не погнушались использовать Кольцо Правды. Я прошу вас надеть кольцо и поклясться, что настоящий кавалер Ахайре находится в этом зале, и как только мы его укажем, вы немедленно снимете с него любые наложенные чары и доставите его туда, куда он пожелает, и с теми, с кем он пожелает.

– И ничего для себя? – насмешливо сказала она. – Никаких гарантий безопасности тебе и твоему варвару? Я удивлена. Вы можете оказаться очень разочарованы, когда сделаете свой выбор.

– Для себя нам ничего не нужно, – твердо ответил эльф. – И мы не собираемся выбирать. Это право принадлежит кавалеру Ахайре. Мы лишь хотим увидеть, что Альва делает свой выбор свободно.

Чародейка нахмурилась. Предложение эльфа не вызвало в ней энтузиазма. Она могла бы отказаться, но тогда попала бы в такой же тупик, в какой пыталась загнать своих гостей. Должна быть хоть видимость справедливости, чтоб получить хотя бы видимость доброй воли. А без доброй воли Альва не представляет для нее особенной ценности. На это и рассчитывал Итильдин.

Помедлив, она приказала Хатталю принести кольцо. Дэм Таллиан храбро надела его на палец и поклялась во всем, что от нее требовал эльф.

– Ты точно знаешь, что делаешь? – тихо спросил Кинтаро.

– Если я ошибся, можешь свернуть мне шею, – прошептал Итильдин.

Он подошел к трону Дэм Таллиан и, прежде чем кто-либо успел опомниться, влепил Хатталю хлесткую пощечину.

Вина, плеснувшаяся в глазах фарри, все ему сказала. Настоящий Хатталь закричал бы: 'Чего дерешься, белобрысый ублюдок?' Но он не закричал. Он был готов принять что угодно.

– Это тебе за тот год, что ты провел без нас. Это, – он ударил его по другой щеке, – за ту неделю, что мы не знали, кто ты такой. А это… – оборвав себя, эльф поцеловал его жадно, взасос. – Если это не кавалер Ахайре, нам не нужен никто другой, – сказал он, когда смог говорить.

Чародейка хлопнула в ладоши – и…

На него смотрели зеленые глаза Альвы, и руки обнимали его, и рыжие кудри, заплетенные в сотню косичек, спадали на плечи, а на губах играла нахальная и нежная улыбка Хатталя.

– Ты знал, ты догадался, благодарение небу! – И по старинной привычке кавалер Ахайре совсем было собрался упасть в обморок, но его подхватил Кинтаро.

– Что значит «ана бахабэк»? – прорычал он низким, рокочущим голосом, который можно было бы счесть угрожающим. Но они хорошо знали эти нотки.

– «Я тебя люблю», идиот! Это значит «я тебя люблю»! Зря ты столько времени провел в Арислане? – завопил Альва, и они стиснули друг друга так, что чуть не затрещали кости.

Кажется, они на несколько минут забыли обо всем, в том числе и о чародейке. Первым о ней вспомнил Альва. Он высвободился из объятий, подошел к ней и поднес к губам ее руку, не почтительным, а скорее фамильярным жестом.

– Благодарю за наставничество, желаю счастья в личной жизни и надеюсь больше никогда с тобой не встречаться. А теперь, будь любезна, отправь нас в Селхир, пока кольцо не начало действовать.

– Ты пожалеешь, что бросил обучение! – сказала она безжизненным голосом.

Кавалер Ахайре беззаботно пожал плечами:

– Не больше, чем пожалел мой отец, что отправился в Иршаван.

…Когда они шагнули на землю из портала, солнце садилось. Кругом простиралась широкая однообразная равнина, заросшая вереском. Лишь на западе ее оживляли холмы и купы кустарников.

– Обманула, чертова баба! – сказал с досадой Альва, еще не забросивший лексикон Хатталя.

– Не так чтобы очень, – возразил Кинтаро. – Там илмайрская граница, а вон там Селхир. Дня три пути, не больше.

Способность Кинтаро ориентироваться в Дикой степи никогда не подвергалась сомнению. Итильдин на мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к внутренним ощущениям, и протянул завороженно:

– Я знаю эти места. Милях в тридцати к востоку мы приняли бой.

– Верно. Это равнина Терайса, куколка. Земля эссанти. Здесь все началось между нами.

– Не хотелось бы, чтоб здесь и закончилось, – нервно хихикнул Альва.

– Да брось, рыженький. Это же степь. Утром загоним какое-нибудь четвероногое мясо, зажарим на костре. На дым наверняка припрутся наши, если далеко не откочевали. Или разъезд из Селхира встретим – не придется добираться пешком. А заночевать можно вон в той ложбинке. Только спать тебе не придется, мой сладкий, сразу предупреждаю, – степняк прищурился, многообещающе глядя на Альву. – В степи на меня такая охота нападает!

Пока они шли, сгустились сумерки, и тут, словно по волшебству, в намеченной ими ложбинке вспыхнул костер.

– О, не иначе нас дожидаются, – беспечно сказал Кинтаро, даже не замедлив шага.

– Хоть меч-то достань, – попробовал удержать его Альва.

– Это степь. Чего нам тут бояться, рыженький? Если уж на то пошло, чего вообще нам бояться?

– И то верно, – признал Альва, и настороженность его как рукой сняло.

В первый момент, подойдя к костру, они опешили. Сам лагерь не внушал ни малейших опасений: ожившая картина «Ужин в степи» – расставленный пестрый шатер, какими пользуются купцы с юга, оленина, аппетитно шкворчащая над огнем, небольшой походный бочонок пинт на десять с выбитым донцем, полный темного вина. Но те, кто раскинул лагерь, казались по меньшей мере странными.

– С маскарада, что ли, сбежали? – пробормотал Альва, единственный, кто сумел облечь свое изумление в слова.

Высокая черноволосая женщина, черпавшая вино из бочонка, с улыбкой отсалютовала им кружкой. Не то чтобы приветливо, а так, будто давно поджидала гостей, и вот они наконец соизволили явиться. Пожалуй, из трех обитателей лагеря она выглядела наименее экзотично. Смуглая кожа, волосы заплетены в четыре косы по степному обычаю. Высокие сапоги с отворотами, старинный кожаный панцирь с золотым тиснением на груди: геральдический дракон. Барсова шкура театрально повязана вокруг пояса, пальцы унизаны дорогими и дешевыми перстнями, искрящимися в свете костра – сапфиры, рубины, кошачий глаз. Сочетание крикливой роскоши и походной одежды навевало мысли о разбойничьем промысле или о традициях минимум трехтысячелетней давности. Оружия при ней не было, разве что нож в сапоге. Зато поодаль, у входа в шатер, лежал дивной красоты черный щит с искусно вырезанной головой льва. Позолоченная голова выступала из щита по самую гриву – натуральный криданский герб. Не может же она быть из цельного золота, верно? Тогда щит был бы неподъемным.

Двое других были мужчины, не напоминавшие высокую женщину ни одеждой, ни внешностью, ни даже расой. Один был закутан с ног до головы в ослепительной белизны плащ, как будто дело происходило не в степи за несколько десятков миль до любых, самых примитивных благ цивилизации, а в саду криданского королевского дворца. Вместо капюшона его укрывали длинные светлые волосы, стекая на плечи и спину, как расплавленное серебро. Глаза тоже были светлые, сияющие в сумерках, будто звезды. Плащ на груди был сколот фибулой в виде листа с капельками росы, невиданно тонкой работы, безошибочно указывающей на эльфийское происхождение. Или на крайне умелое подражание. Рядом с ним к опоре шатра был прислонен типично эльфийский клинок, больше напоминающий косу или копье: с длинной рукоятью, с широким лезвием в форме побега остролиста.

Третий член компании и вовсе вызывал оторопь. По виду явный степняк, причем степняк-эссанти: плечистый, высокий, всей одежды – кожаные штаны без признаков белья под ними, в косах орлиные перья, в ушах и на груди украшения из полированной яшмы, за спиной традиционный атаринк (а вот традиционного круглого щита не наблюдалось). Удивительным молодого воина делало другое. Его бронзовая кожа была сплошь покрыта замысловатым узором – то ли татуировка, то ли боевая раскраска, то ли ритуальные шрамы. На лбу выделялся стилизованный рисунок меча, направленного острием к переносице. Ни Альва, ни Итильдин никогда прежде не видели подобного образца варварского искусства. Выглядело диковато, но эротично.

Кинтаро, похоже, нисколько не был удивлен. Он первым шагнул к костру, и воин эссанти встал ему навстречу. Они хлопнули друг друга по плечам, пожали руки, как это делают в степи – за предплечья, а не за ладони; белозубо улыбаясь, обменялись фразами на своем языке.

– Милости прошу к нашему шалашу, – сказала женщина на всеобщем. По ухваткам она до боли напоминала капитана кавалерии или авантюристку из портовых кварталов Трианесса.

Несколько ошеломленные, Альва с Итильдином уселись у костра, причем как-то само собой получилось, что Альва оказался рядом с авантюристкой, а Итильдин – с мужчиной нечеловеческой наружности. Альва дорого был дал, чтобы взглянуть на его уши! А Кинтаро не отлипал от разукрашенного воина, глядя на него с таким восхищением, будто собирался отдаться ему прямо не сходя с места. Не исключено, что собирался.

Как принято всюду, где существуют традиции гостеприимства, их накормили, не задавая вопросов. Вино было густым и сладким, хлеб – душистым и свежим, оленина – хорошо прожаренной, отдающей пряными степными травами. Трапеза прошла в молчании, которое вовсе не вызывало неловкости. Все наслаждались едой и умиротворенным спокойствием, воцарившимся в лагере.

Имен никто не спрашивал и не называл. Создавалось впечатление, что таинственные незнакомцы и так все о них знают. Они то и дело обменивались многозначительными взглядами, будто общались без слов. Альве хотелось завести разговор, но он не знал, с чего начать. Спросить, как они оказались в таких нарядах посреди степи, да еще без лошадей? Спросить, как они узнали, что портал приведет именно сюда, а не в Селхир? Спросить, кто они такие и чего хотят? Внутреннее чувство подсказывало Альве, что ему все равно не ответят. Здесь, у этого костра, под этим небом, любые вопросы прозвучали бы неуместно. Разрушили бы ореол волшебства, тайны, окружавший пришельцев. И разве он сам в глубине души не догадывался, с кем столкнула их бархатная степная ночь?

Глаза у женщины были темно-синие, как грозовое небо. Она смотрела в упор, и взгляд ее смущал Альву. Отведя глаза, он увидел, как Кинтаро с молодым воином встали, берясь за мечи, и отошли подальше от костра – всласть порубиться. Два серебряных эльфа застыли в молчании, глаза в глаза, ладони в ладонях. Слова были не нужны.

Женщина взяла его за подбородок и повернула лицом к себе.

– Похож на отца, – шепнула она, прежде чем прижаться к его губам горячим ртом.

Они целовались долго и страстно; она смаковала поцелуи, будто пила нектар с его губ, будто стремилась вобрать в себя каждый его вздох. Захоти она большего, кавалеру Ахайре и в голову бы не пришло отказать. Но ей было достаточно поцелуев. Необязательно срывать розу, чтобы насладиться ее ароматом. Просто она была из тех, кто не пропускает ни одной розы.

А потом все кончилось, будто развеялся сон, и они остались в лагере одни: Альва с блаженной улыбкой на губах, потный и запыхавшийся Кинтаро с мечом – видно, новый знакомый успел его как следует погонять – и раскрасневшийся от волнения Итильдин, утративший всю свою сдержанность.

– Ты видел клинок? – воскликнул он возбужденно. – Это Агларос, Рассветный Луч. А панцирь под плащом? Мифриловый, с узором «летящие лебеди»! Не может быть, чтобы ты его не узнал, – добавил он, видя непонимающие глаза Альвы. – Его статуя стоит перед входом в Нэт Сэйлин.

– Хочешь сказать, парень вырядился Дирфионом?

– Это и есть Дирфион. Мой давно умерший предок. Тот, к кому мы взываем в минуту опасности. Величайший эльфийский воитель.

Альва открыл было рот, чтобы отпустить ехидный комментарий, и снова его закрыл. Разве он сам не думал примерно о том же? Но одно дело подозревать, а другое – признать вслух, что они только что отужинали с легендарными героями древности.

– Я никогда особенно не верил в небожителей, – пробормотал он.

– Эх вы, образованные люди, – патетически провозгласил Кинтаро. – У вас боги живут в храмах да в книжках. А у нас они приходят, садятся к костру и спрашивают, как прошла зима, удачной ли была охота, сколько народилось крепких мальчишек и черных жеребят. Вот я его и спросил: правду ли сказывал Тэнмару, что видел его рядом с собой в бою. А он говорит: «Тэнмару до тебя был самым доблестным воином эссанти, с таким рядом сражаться – удовольствие». Эх, хотел бы я посмотреть на него в бою. В поединке-то против него еле выстоял, да и то потому, что он дрался вполсилы.

– Не понял?

– Это был Аманодзаки, – терпеливо пояснил степняк. – Бог войны. Видел у него меч на лбу? Он похож на брата своего Китабаяши как две капли воды, только брат его носит щит, и на лбу у него тоже щит нарисован, в знак того, что он бог мира. Говорят, молния ударила в камень, камень раскололся, и внутри нашли их, крошечных, совсем младенцев, с узорами по всему телу. Всегда было интересно – неужто у них и это дело тоже разрисовано? – Кинтаро ухмыльнулся, похлопав себя по ширинке.

– Ну да, а дамочка была сама воительница Ашурран, – с ехидцей протянул Альва… и осекся.

Потому что именно Ашурран, как ее описывают легенды, она и напоминала. А щит ее был щитом Золотого Льва, добытым у морского дракона.

Ну и дела.

Альва долго еще мог бы размышлять, кого же все-таки они встретили на равнине Терайса, если бы не вспомнил вдруг, что они провели в разлуке целый год. Сколько предстоит наверстать упущенного! Он крепко взял Кинтаро за косу и потянул к приоткрытому пологу шатра.

– Я хочу трахнуть тебя в моем настоящем обличье. И сказать «я тебя люблю» на всеобщем. А ты, мой серебряный эльф, подберешь выживших.

Не было ничьих нескромных глаз, и некому рассказать, как это было. Наверное, так же, как и всегда – человечество за тысячелетия своего существования придумало не так много способов для любви. Обычная, повседневная магия, которой владеет всякий, кто искренне любит и любим, кто желанен и желает своего возлюбленного, кто изучил каждую родинку, каждую трещинку на губах своего партнера, но не потерял новизны ощущений. Страсть переполняла их, страсть и яростная жажда: прикосновения, проникновения, слияния. И даже если бы вокруг царило белое безмолвие снежной пустыни, им бы не было холодно.

Удовольствие – не апельсин и не яблоко: становится больше, если его разделить. Наслаждение – не колодец: сколько ни черпай, не иссякнет. Любовь – не золото: сколько ни раздаривай, все прибавляется.

До утра они так и не уснули, переходя от ласк к разговорам и обратно. Не говорили только о странных пришельцах, которых никогда прежде не видели, но сразу узнали. Да и вообще забыли, как будто никого и не было. Такова особенность общения с Младшими богами: человек забывает все, что они сказали, и их самих, кроме того, о чем они сами бы хотели оставить память. Так, они знали, что за холмами археологи из столицы раскинули лагерь, и в этом лагере они найдут самый радушный прием. Знали, что портал промахнулся на пятьдесят миль по воле богов, а не по вине Дэм Таллиан. Знали, что они снова вместе, что любят друг друга и счастливы, как никто другой в целом мире – но это они знали и без Младших богов.

…Ашурран ступила на мраморные плиты Небесного дворца, расположенного всюду и нигде: в лунном свете, в полярном сиянии, в солнечных бликах на воде, в тени ледников, в отражении неба в водной глади.

Воительница бросилась на ложе, застеленное леопардовой шкурой, и перекатилась с боку на бок, будто игривая кошка.

– Как похож на отца! – мечтательно сказала она, касаясь губ кончиками пальцев.

– Вижу, ты довольна своим потомком, – пророкотал, появляясь рядом с ней, Аманодзаки. Он говорил на оман эссанти, на архаичном его варианте, бывшем в ходу полтысячи лет назад, но она без труда его понимала. – В следующий раз заставлю тебя поделиться. Женщина, как только сумела ты породить такой ходячий соблазн?

– Молчи, пока твой брат тебя не услышал, – засмеялась Ашурран.

Дирфион, прекрасный, как зимняя сказка, присел на край ее ложа и заговорил по-эльфийски:

– Мой возлюбленный брат будет доволен. У этого аланна его душа, хотя мое лицо. И через поколение наша с ним кровь опять сольется.

– До этого еще далеко. Но девочка, в жилах которой течет кровь трех небожителей, уже давно научилась говорить. Позови Фаэливрина, и мы навестим ее, чтобы посмотреть, как она растет. Эй, Амано, составишь нам компанию?

– Девчонка! На что она годна? – пренебрежительно отозвался степной бог. – Я пойду с вами, чтобы убедиться в этом.

– У нее твоя драчливость, Амано, и мой неукротимый дух. А еще любовь к прекрасному, как у ее эльфийских предков. Душа моя, Фаэливрин, ты обрадуешься, увидев, как она тянет ручонки к книгам прямо из колыбели.

– До чего ты беспокойна, возлюбленная моя Ашурран, – улыбнулся стройный эльф со снежно-белыми волосами и глазами цвета лесной фиалки, появляясь из ниоткуда. – Наши братья и сестры ждут, что вы поведаете о своих потомках.

И Дирфион с Аманодзаки в один голос сказали:

– В избытке обладают они семью божественными качествами: силой, славой, доблестью, знанием, красотой, любовью и отречением. Хоть сегодня достойны они занять место в Небесном дворце и вместе с нами вершить волю Создателя.

– И я того же мнения, – вступила Ашурран. – Но к чему торопиться? Они проживут долгую жизнь и преодолеют множество испытаний, прежде чем обретут новое рождение и войдут в число Младших богов. В их потомках соединится то, что разделено тысячелетиями, и родится новая раса людей, равных богам, и наступит Золотой век. Но сейчас до него так же далеко, как до Луны пешком. Так что возвращайтесь к своим делам, братья и сестры. Нам предстоит еще много работы.

И те, кто был когда-то существом из плоти и крови, эльфом или смертным, воином или магом, отцом или матерью, а теперь стал вершителем судеб смертных, разошлись по миру, шагая сквозь пространство и время.

Они поднялись на холм и задержались на мгновение, освещенные восходящим солнцем – будущие Младшие боги этого мира, воплощение красоты, преданности и силы.

А за холмом – будто бы другой мир, будто они переступили невидимую границу. Только что расстилалась безбрежная, безмолвная степь – и вдруг множество людей, палаток, телег и фургонов, на ветру трепещут ленты и флажки, огораживающие раскопы, мелькают лопаты и мотыги, несмотря на ранний час, пыль стоит коромыслом, отовсюду торчат жерди, доски, 'журавли', щиты с планами, измерительные приборы, лестницы, расстелены брезентовые полотнища с добычей, над которой трудятся люди. Мелькают пятнисто-зеленые мундиры криданской кавалерии, бронзовые тела кочевников, красные куртки рабочих. Дым от полевых кухонь поднимается к небу, распространяя запах рисовой каши с изюмом и пряностями, на веревках сушится белье, и над всем этим развевается бело-золотой флаг Криды, ярким двуцветным пятном в нежной лазури неба.

Сначала глаз не вычленяет отдельных лиц в этом скопище народа. Но вдруг высокий светловолосый парень, одетый (или, скорее, раздетый) как эссанти, радостно свистит в два пальца и оказывается Рэнхиро.

Слышно, как он кричит:

– Кинтаро! Кинтаро киёку! Кинтаро дэ!

Отвечает ему многоголосый рев, который может издать только степняцкая луженая глотка. И Кинтаро видит: вот Акира с Инаги, вот Тацуя-Кречет, Хидео, Морита, Цурока – и вообще тут добрая половина племени собралась!

Женщина в зеленой походной форме криданской кавалерии, с двумя кимдисскими клинками за спиной, оборачивается, и лицо ее меняется мгновенно и неудержимо, как сад, омытый весенним дождем. Она смеется, приложив пальцы к губам, вскидывает коня на дыбы, мчится навстречу, и теперь видно, что грудь ее украшают полковничьи нашивки, золотые волосы падают на лоб, голубые глаза сияют. Она спрыгивает с коня, хватает Альву в охапку и оказывается Лэйтис Лизандер.

Она все еще чуть выше Альвы – но только потому, что носит сапоги с каблуками. Если б могла, подкинула его в воздух от избытка чувств, но даже плечистая полковница кавалерии не способна на это с тех пор, как кавалеру Ахайре исполнилось двадцать.

Кавалеристы издалека свистят и улюлюкают. Альва видит капитана Кано Кунедду, лейтенантов Ньярру, Винсенте, Дженет, Рамирес и еще с десяток старых знакомых из селхирского гарнизона.

Итильдин обнимает Лэйтис и целует в уголок губ. Она смеется:

– А с вами был еще такой тихий и застенчивый эльф, который глаз на меня не поднимал, куда вы его дели?

Они идут к лагерю, и она сыплет словами, пытаясь рассказать сразу все: это Галадон, город Древних, четыре тысячи лет назад сожженный воительницей Ашурран, чокнутая Иньес Исабель наконец нашла его, не может быть никаких сомнений, потому что вчера показался гребень окаменевшего дракона, говорили, это миф, сказка, а он просто ушел в землю на тридцать саженей, и Древним послали официальное приглашение, это может быть началом дипломатических отношений, но пока что из Великого леса не прибыл никто, кроме…

Высокий эльф, стройный, в зеленой одежде, с волосами, убранными по-походному в косы, будто бы двойник Итильдина, когда он в первый раз появился в доме кавалера Ахайре, встает на пригорке, и на его бесстрастном лице расцветает радость, как волшебный цветок папоротника в потаенном лесу. У него лицо Итильдина, и Итильдин будто спотыкается, хватаясь за руку своего Лиэлле, глаза его прикованы к эльфу, и выражение их невозможно описать. Он прикрывается рукавом, забыв, что на нем вовсе не традиционный эльфийский наряд с рукавами до пола, а рубашка из грубого льна, рукавов которой не хватит, чтобы осушить слезы радости. И эльф бросается ему на грудь, оказываясь девушкой, и потрясенный Альва говорит: «Ты не сказал, что вы близнецы!» – а они не говорят ничего, просто молча сжимают друг друга в объятиях.

Одна из загадок прошлого, наконец, разрешена: именно сюда, на развалины Галадона, эльфийскую принцессу Итэльдайн позвал ее дар, и ради ее благополучного возвращения с найденной реликвией в Великий лес четверо сопровождающих пожертвовали жизнью, а пятый – свободой и честью. Несмотря на это, она нашла в себе мужество вернуться в степь и вступить в сотрудничество с людьми ради новых знаний, ради общей истории двух рас.

– Если брат мой пренебрег законами и обычаями аланнов по зову сердца, то я решила, что тоже могу так поступить, – она выговаривает слова всеобщего языка куда нежнее и мягче, чем полагается, и голос ее звучит как музыка для ушей кавалера Ахайре.

Закат этого сумасшедшего дня застает их у большого костра. Места так мало, что некуда поставить кружки с вином, но им все равно не дают коснуться земли, передавая по кругу. Кажется, что земля мягко покачивается, будто морская гладь, голоса и смех шумят, как прибой. Положив рыжую голову на колени Лэйтис, Альва впитывает кожей степную ночь, и запах дыма, и свет огромной червонно-золотой луны.

– В Селхире черт знает что творится, – рассказывает она. – Понабежали историки, археологи и прочие кабинетные крысы со всего континента. Говорят, раскопали остатки погребальных курганов Солха: кости, доспехи, оружие. Город гудит, как улей. Квартиры вздорожали, так эти раскидывают палатки прямо на раскопках, днями и ночами оттуда не вылезают, как стемнеет, копают при фонарях. Туристов сколько! Ну да, когда еще такой цирк увидишь. Из самого Арислана приезжают. Был там один ученый фарри, по имени Бахрияр, твой большой поклонник. «Нэужэли я выжу славный Сэлхир, вдахнавивший на прэкрасные стихи кавалэра Ахайрэ!» – передразнила она, имитируя арисланский акцент.

– Бахрияр Тамани? Милейшей души человек. Мы прожили месяца три на его вилле под Исфаханом.

– Вот змей, ведь ни словом не обмолвился! Ну, и я ему не сказала, что с Форет Форратьер ему ничего не светит, она поматросит и бросит. Знаешь ее? Столичная журналистка, моя старинная приятельница.

– Знаю, а как же, – отозвался Альва. В этот момент он любил весь мир и даже вздорную леди Форратьер, помешанную на том, кто кого на самом деле трахал в истории Ашурран-воительницы.

– У нее новый бзик – перевести наконец «Кефейрут» на всеобщий. Для того ей Бахрияр и нужен. Очаровала беднягу, а ему и невдомек, что как только книгу издадут, она чем-нибудь другим увлечется и ускачет на другой конец мира. А сам-то надолго к нам? Все-таки ты поросенок, Алэ, столько времени не подавать вестей. Когда я увидела Итэльдайн, чуть в обморок не грохнулась: твой эльф – и один? Она меня успокоила, сказала, что брат ее жив и здоров, она чувствует. А Рэн говорит: что им может грозить, когда они с Кинтаро. Они с ним старые кореша, как я поняла.

– Гляжу, подарочек-то прижился, – лукаво усмехнулся кавалер.

– У нас как раз был свободен пост консультанта по степным обычаям. Так что теперь его вожделеют все новобранцы и половина лейтенантов обоего пола, – сказала она с явным самодовольством, не смущаясь, что Рэнхиро, сидящий в двух шагах, может ее слышать. То, что он уже засунул Кинтаро язык в рот и руку в штаны, тоже, похоже, ее не смущало. Она только прикрикнула: – В палатках обжиматься! – и они встали и скрылись в темноте, и вместе с ними еще десяток степняков и кавалеристов, занимавшихся тем же самым.

– Принцесса Тэллиран родила дочку. Славную такую, чернявенькую, и глаза фиолетово-синие, как у короля. Ей уж два года стукнуло, а то и больше. Немногие из эссанти могут похвалиться, что знают своих детей. Так что я бы на его месте съездила посмотреть. Ты ведь все равно подашься в столицу?

– Лэй, ты меня гонишь?

– Ты же знаешь, что нет. – Она засмеялась, таким смешным показалось предположение. – Но ты все еще числишься на королевской службе. И жалованье капает. Когда ты прислал письмо из степи, я выждала немного и доложила государю. Он сказал, что даст тебе отставку в любой момент, но только если попросишь лично. А Реннарте из столицы сослали, не поверишь, в Адуаннах, якобы для архивной работы. Тьфу, дьявольское пламя, ты же совсем ничего не знаешь. Таргая больше нет, вождя энкинов. Похоже, его старшему сыну надоело дожидаться, когда отец умрет, и он ему немножечко помог. Так что для тебя теперь везде безопасно, насколько может быть безопасно для такого красавчика. Солнце рыжее, Алэ, я когда-нибудь узнаю, где тебя демоны носили все это время?

– В приватной беседе. А где я буду спать?

– Со мной, в смысле, в моей палатке. Пойдем, я покажу. – И продолжала говорить, пока они шли: – Твой эльфенок сейчас у сестры, думаю, им надо о многом поговорить, и я не стану его отвлекать. А твой степняк умотал к своим, их лагерь неподалеку, у озера Кисегач, и половина моих кавалеристов ночует там же.

– Так что я твой на эту ночь. – Альва посмотрел на нее, и в глазах его было приглашение.

Лэйтис растерялась только на мгновение или два, а потом жадно прильнула к его губам. Может, она и удивилась, что на него нашло, но не стала тратить время на глупые вопросы.

– Ох… не спеши так, я не передумаю, обещаю, – шепнул он, пытаясь перехватить инициативу.

Она была такой же сильной и яростной, какой он помнил ее все эти годы. Такой же горячей и щедрой. В ней были его детство и юность, Селхир и вся Крида.

– Ты не меняешься, – сказал он после, когда она лежала головой на его груди. – Как Белая крепость Селхира.

– Зато ты изменился.

– Надеюсь, в лучшую сторону?

– Мудрость и сила. Прежде в тебе этого не было. Ну да, Древний и варвар – вот чья школа, надо полагать. Послушай, – она поднялась на локте и взглянула ему в лицо, – я не моралистка, но все же. Разве не странно, что вы трое взяли и разбежались по разным постелям?

– Лэй, мы всегда вместе, где бы ни находились. Прошедший год был нелегким, но я научился кое-чему. Неважно, кто ты и где ты, с кем ты спишь, чем занимаешься, чего достиг, чем обладаешь. Я нашел истинного себя. Душу, должно быть, – то, что нельзя увидеть, потрогать, описать словами. Динэ и Таро стали частью моей души. Они всегда со мной, всегда рядом.

– Слишком сложная философия для моих солдатских мозгов, – пробормотала Лэйтис. – Но выводы из нее мне нравятся. – Она провела ладонью по обнаженному телу Альвы извечным жестом «и это все мое!»

– Ты погоди, я даже еще не начал умничать. Есть философская теория триады, триединой души. Три части ее воплощаются в разных личностях, которые стремятся соединиться, слиться в гармонии, изменяя друг друга и самих себя. Это путь любви, совершенства и счастья. Может быть, именно так Создатель улучшает мир – наделив нас частицами самого себя, отправляя жить, искать и бороться. И когда мы находим родную душу, обретаем любовь, совмещаем несовместимое, то становимся вровень с Создателем. Представь, если бы соединились Ашурран, Дирфион и Фаэливрин, ярость, рассудок и любовь, они изменили бы лицо земли, переписали историю Пандеи.

Лицо его было вдохновенным, будто он пророчествовал; зрачки пылали. Он больше не был тем мальчиком из соседнего поместья, в которого Лэйтис Лизандер влюбилась на празднике его совершеннолетия. Можно было бы сказать «не человек» или «больше чем человек». Но он был именно человеком – таким, каким он и должен быть.

Тому, кто любит, живет и творит, улыбаются боги.

Content

Эклипсис

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9