Эрнест Маринин

Не торопись домой

– Юрис Якобович! – наконец заговорил Казарян, тщательно умостившись в кресле.

– Слушаю вас, Альберт Тамразович, – так же корректно и торжественно отозвался Альтманис и сдвинул брови.

Обычно Тамразович врывался в кабинет пулей, прямо с порога вопил: «Юра, дорогой!» и тут же начинал выкладывать жалобы и предложения. Но если уж начинаются китайские церемонии, жди беды. Предохранительный клапан залип, пар не стравливается, давление растет, и когда наконец рванет – полетят клочки по закоулочкам. Так, кажется, это формулируется в русском фольклоре.

– Сотрудник капитан, я пришел доложить, что задание экспедиции под угрозой срыва, – Казарян выговаривал каждое слово медленно и четко.

Альтманис сделал вид, что не понимает:

– Сотрудник Казарян, вы меня удивляете. Межзвездный инерционный привод испытан успешно. Система альфы Центавра обследована, открыты двенадцать планет, все изучены дистанционными методами и зондами, на семи побывали комплексные исследовательские группы. Собрана необходимая информация и образцы. Выявлено, что четвертая планета Альфы-Б, названная по вашему предложению Вивида, имеет пригодные для кислородно-углеродной жизни условия и даже некоторую растительность. Все члены экипажа и экспедиции живы и здоровы. Смешанный коллектив из представителей различных государств вполне сработался, психологическая обстановка на борту удовлетворительная. «Кентавр» сохраняет полностью работоспособное состояние и успешно стартовал в сторону Земли. Так о каком же срыве задания идет речь?

– Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь! – В глазах Казаряна засверкали искры, в голосе прорезался кавказский акцент, почти стершийся за годы полета. – Я говорю об астрономических наблюдениях и прежде всего об астрометрии!

«Все, теперь не остановишь. Теперь он сорок минут будет рассказывать, что уточнение координат небесных светил, их истинных скоростей и прочей небесной бухгалтерии важнее всего на свете».

Альтманис вздохнул:

– Алик, дорогой, я с удовольствием буду тебя слушать, только чаю налью, ладно? А то в глотке что-то сухо, а в желудке зябко. А потом ты мне все-все расскажешь: и о постоянной Хаббла, и о красном смещении, и о Большом Взрыве, и о масштабе Вселенной… А я буду слушать, раскрыв глаза и отвалив челюсть, как будто первый раз в жизни – ты ведь так красиво рассказываешь. Можно, я тебя буду звать Шехерезад Тамразович?

Казарян задергался в кресле и побагровел:

– Сотрудник капитан, извольте не отшучиваться! Я никогда еще не был так серьезен! Что вы мне тут расписываете успехи экспедиции! Подумаешь, обследовали звездную систему! Нашли инопланетный саксаул! А кому от того тепло или холодно? Испытали межзвездный привод! Твой нахальный друг Ваня его прекрасно испытал, когда гонял спутник с орбиты на орбиту, чтобы привлечь внимание. Как хулиган… А дальше мы просто проверяли арифметику, умеем ли считать! Бестактно задавать природе вопросы, ответы на которые прекрасно известны!

Альтманис нахмурился:

– Алик, не надо принижать чужую работу.

– Юра! Все чужие работы уже сделаны! Осталась только моя – самая главная!

Альтманис истово закивал головой:

– Совершенно верно, моя– самая главная.

– А что, твоя самая главная? Ты ж понимаешь, то же мне отец командир, первый после Бога! Психологическая обстановка на борту, понимаешь, благополучная! Вах, а почему ей не быть благополучной? Отбирали интеллигентных людей, проверяли на совместимость, тренировали. Воспитанных, между прочим… Кроме хулигана Вани, – пробурчал Казарян напоследок умильным тоном – так говорят о шкодливом, но любимом щенке.

Альтманис глубоко вздохнул и сделался серьезным:

– Альберто, ты попал в самое яблочко. Да, меня тревожит психологическая обстановка на борту. Сегодня она благополучная, пока люди при деле – заканчивают обработку собранных материалов. А что будет завтра? Они же одуреют от безделья!

– Так дай же мне людей, у меня работы через голову, а рук не хватает!

– Тамразович, только не нагоняй на меня страхов. Ты свою работу уже тоже сделал: все возможные параллаксы уточнил сто сорок тысяч раз, постоянную Хаббла ниспроверг и даже между делом в полтора раза увеличил Вселенную.

Казарян вскочил и забегал по каюте, подпрыгивая и зависая в воздухе, – все-таки Ванин привод давал недостаточное ускорение, маловата гравитация…

– В полтора, да? А может, в один и четыре или один и семь?

– А какая разница?

– Что?! Опять тебе рассказывать?

– Не надо опять.

– Юра, дорогой! Великие открытия начинаются после шестого знака! Точность, понимаешь, точность – вот главное в нашем деле! Астрофизики радуются, если у них расчеты расходятся с наблюдениями не больше, чем на три порядка – это что, точность?! Юра, мне надо набирать статистику, пока мы далеко от Земли, пока база для параллактических замеров самая большая! Через год я уже потеряю один знак! А Иван забрал людей! Тебе известно, чем они так срочно занимаются, а?

Альтманису не было известно, это его беспокоило, но Ваня от ответа уклонялся, говорил: «Прости, кэп, сюрприз делаем». – «Такой сюрприз, что важнее задания и плановой работы?» – «В сто раз! Куда там той работе-нудоте!» – «И долго вы свой сюрприз делать будете?» – «Не-е, уже скоро, уже вот-вот…»

– Альберт, ты знаешь Ивана. Конечно, ему нужен цирковой эффект, но пустяками он не занимается.

«Да уж – закон сохранения импульса опрокинул! Без этого Товстокорого Вани сидели бы мы сейчас на орбитальной станции и мечтали, как через тысячу лет умные потомки полетят к звездам…»

– Так я тебе скажу, Юрис Якобович! Он делает вечный двигатель! Или философский камень! А у меня стоит работа!

«Ох, не дай бог, и вправду Иван затеял вечный двигатель. Не жалко, пусть бы игрался, он одним инерцоидом отработал все долги перед человечеством. Но это можно там, на Земле, где кроме него есть еще три миллиарда работников. А тут, где всех штыков двадцать одна персона, отсутствие пяти человек грозит осложнениями.

И все же Казарян прав, хотя забывает о главном. Ну да, он астроном, а не физик (хотя, конечно, лучшего физика в экипаже нет). Но голова у него не туда нацелена. Его беспокоит масштаб и модель Вселенной – важный вопрос, но не самый главный. А самый – это теория фундаментального поля. Или единого, не в названии дело. Чтобы доказать ее или опровергнуть, нужны астрометрические данные, причем с самой большей точностью…

Ну что ж, а если так – надо все отложить и дать Казаряну людей. По крайней мере на ближайшие полгода, пока мы еще близко от Альфы и каждый лишний замер позволяет существенно повысить точность общего результата. Да, так».

– Хорошо, Альберт Тамразович. Философский камень – это действительно никуда не годится. Где я ему тут возьму печень василиска и веревку самоубийцы? Не печалься, иди себе с богом. А на пятнадцать часов соберем руководителей групп.

Первым пришел Виктор Глебов, руководитель геологов, за ним – Казарян и тут же старший биолог Бойченко. Трудно было назвать его руководителем группы, всех подчиненных у него была аж одна Валентина, микробиолог, врач и жена. Последним ввалился главный инженер («чиф») Ваня Товстокорый – грязный, небритый и с комком ветоши в руках.

– Надолго? – спросил он прямо с порога.

– Садись. И все садитесь.

Сам Альтманис остался стоять, только сжал пальцами обеих рук спинку кресла. Наконец расселись, замолчали.

– Предлагаю с восьми утра завтрашнего дня организовать непрерывную круглосуточную работу на астрометрических измерениях. Силами всех групп, – подчеркнул капитан. – В каждую смену должны работать не менее пяти человек.

– Как понимать слово «предлагаю»? – поинтересовался Бойченко.

– Как вежливую форму приказа, – ровным голосом ответил Альтманис.

– Что, международный астрометрический год? – саркастическим тоном спросил Товстокорый.

– Нет, полугодие.

– Ни хрена себе! А на кой нам такое мероприятие?

– Причиной такого решения явилась угроза срыва плана астрометрических исследований.

Когда Альтманис сдерживался, речь его приобретала явно выраженный канцелярский характер.

– А что за спешка? Звезды, что ли, разбегутся? Восемь лет еще лететь, успеем намерить.

– Иван Сергеевич, тебе прекрасно известно назначение наших исследований в области астрометрии. Начальный и конечный этапы полета наиболее благоприятны для параллактических замеров.

– Состояние биологических образцов вынуждает настаивать на безотлагательном проведении намеченных работ, – вмешался Бойченко. – У растений начинается период бурного размножения. Прошу не распространять приказ на нашу группу.

– Я подумаю. Могу согласиться, если в течение полугода биологи будут исполнять обязанности кока. Обсудите этот вариант.

– Во-во! – загоготал Иван. – Обсуди, Леха, обсуди. Тебе твоя группа устроит вариант!

– Я думаю, Валентина Тарасовна согласится, – заметил Альтманис. – В особенности, если Алексей Яковлевич передаст ей, что я, высоко ценя ее искусство, прошу от имени всего экипажа… Так, Виктор Михайлович, что-то вашего голоса не слышно?

– А что мне говорить? Я, конечно, не в восторге, но у меня образцы не размножаются, могут и потерпеть…

– Благодарю вас… Иван, ну что ты подскакиваешь, как крышка на чайнике? Говори, только по делу.

– Значит так, сотрудники. Мы пока не хотели поднимать шум, но раз так поворачивается… Делаем мы одну штуку. И получается. Модель работала хорошо. А сейчас заканчиваем переоборудование одного из посадочных ботов… В общем, через месяц можем быть дома. На Земле.

Альтманис сильнее сжал пальцы на спинке кресла.

«Та-ак… Значит, не Ньютон, не Майер, а Эйнштейн. Прощай, наука физика. Пустите-ка Ивана Сергеича…»

– Ваня… Ты уж давай подробнее. После инерцоида я поверю всему, что ты скажешь, но как-то хочется детальнее, все же интересно узнать, как ты собираешься с Эйнштейном управиться.

– Чего ж собираюсь? Уже управились. Только не с Эйнштейном, он чего ж, у него все правильно. И не мы, а ТФП – теория фундаментального поля. Вы ж помните… ну, неважно… в общем, есть в ТФП вариант частицы, лишенной внешне проявляемых свойств: заряда, спина, момента, массы. Всех, в общем. И частицу можно довести до такого дивного состояния воздействием того самого фундаментального поля. А оно, кстати, на некотором расстоянии от частицы проявляется как обычное электромагнитное поле. В общем, я поморочил голову Саше Литвину… ну, он посчитал, вроде вышло. Еще там один частный случай выскочил, когда масса зануляется, а заряд – нет…

– Так это же!.. – у Глебова перехватило дух.

– Во-во. Тело массы не имеет, а целостность сохраняет за счет электрических сил… Ну, решили попробовать…

– И на ком же попробовали? – в голосе Альтманиса прорезались ледяные торосы.

– Та ни-и, ну чего ж сразу на ком-то… Сперва на буйке. Смонтировали на нем генератор, включили – и толкнули в сторону Альфы. Ну да, это когда к ней летели и еще сто восемнадцать световых суток оставалось… Автоматику наладили, чтоб буек возле Альфы затормозился и начал передавать сигналы… Ну, получилось, вот Альберт Тамразович нам этот сигнал поймал…

– Па-а-адажди, дорогой! – вскочил Казарян. Кавказский акцент у него вскипел и запузырился. – Ты же, уважаемый, мерзавец такой, мне сказал, что надо ловить сигналы автоматического зонда, запущенного тобой лично двадцать лет назад!

– Так я ж не знал, получится или нет, вот и наврал про зонд. Та и не так уж наврал – я и вправду отправил зонд с приводом от тарахтелки. Только не к Центавру, а на Сириус. Он еще не долетел.

– Ладно, об этом потом, а когда же пришел сигнал?

– Через сто шестьдесят два дня.

– Па-а-адажди, дай посчитаю!

– Та мы ж сами тогда и посчитали. Примерно в двенадцать раз быстрее света.

– А как остановили буек? – поинтересовался Глебов.

– Когда до Альфы мало осталось, фотореле, настроенное на определенную освещенность, включило тормоз – посадочную фару – и сразу выключило генератор. Он немного инерционный, пока в фаре нить нагревалась, он еще не все частицы вернул в норму, а только несколько штук, наверно… в общем, столько, что реакция светового потока фары погасила их инерцию. А потом уже вся масса восстановилась.

– Ну, это вам просто повезло, что так подгадали! – восхитился Глебов.

– Ну чего же повезло, мы считали, – возразил Иван.

– Так. Вроде ясно, – подытожил Альтманис и с усилием разжал пальцы. – А сейчас вы переделываете посадочный бот, правильно? Что ж не весь корабль?

– Ну, все же риск есть. И потом «Кентавр» очень большой. На такой генератор у нас материалов не хватит, мы считали…

– Так. Сколько времени требуется для окончания работ по переоборудованию бота?

– Думаем за неделю управиться.

– Добро. Неделю даю. Так. Альберт Тамразович, вам пока выделяю в помощь всех геологов и одного штурмана.

– Только не Тимохина!

– Почему? – удивился Альтманис. – Он же грамотный вычислитель!

– Вычислитель! Программу мы и без него набрать можем! Понимаешь, он считает, как штурман. А нам это не годится, это грубо. Параллакс, понимаешь? Это же не счисление… Дайте Кима.

– Хорошо. Итого шесть человек. Рекомендую разбиться на две смены и работать по двенадцать часов. В следующий раз соберемся, когда инженеры доложат о готовности. До испытания переоборудованного бота прошу никому ничего не сообщать. Все.

Альтманис включил обзорный экран. Правую часть его занимало созвездие Кассиопеи – чуть растянутое дубль-вэ, четко различимое среди неярких соседей. А левее Кассиопеи, в шаге от зигзагообразного рисунка созвездия, светилась спокойным светом большая звезда, не знакомая земным наблюдателем. Здесь, в экспедиции, для нее придумали название – аз Кассиопеи. Солнце… Стоило глянуть на эту звезду, и душу охватывало странное смятение. Упорядоченный строй мыслей сменялся бурным вихрем эмоций и образов, щемящих и тревожащих. Он ощущал, как из спокойного, здравомыслящего, рационального человека превращается в переполненное чувствами и полуосознанными стремлениями существо.

«Не годится. Это на Земле, на рыбалке, можно жить чувствами и полуосознанными стремлениями и ощущать себя свободной личностью. А здесь нет и быть не может свободных личностей. Здесь есть система Звездная экспедиция и есть ее разумные функциональные элементы. И капитан – тоже функциональный элемент, может, даже главный. В экипаже нет заурядных людей. Многие превосходят капитана – кто по уму, кто по талантам, не говоря уже о физических данных: силе, выносливости, красоте, наконец. А у меня одно преимущество – организованность. Наверное, именно ею и определяется моя функциональная пригодность. Я никогда не изобрел бы инерцоид, как Иван, не написал симфонию, как астрофизик Игорь Рыжков, или живописный шедевр, как жена Игоря Элеонора, геологиня… Надо наконец с ней побеседовать. Мягко и ненавязчиво объяснить, чтоб оставила в покое Глебова. Конечно, Ольга у Глебова красавица, да и ему самому не так просто заморочить голову. Но, с другой стороны, в этой чертовой Элеоноре столько огня и этого… шарма. Да и напора, как в бульдозере. Не хватает мне только любовных коллизий на борту. Обязательно поговорить. А она сразу обязательно послушается… Ха-ха. Впрочем, если они все завтра засядут за астрометрию по двенадцать часов в сутки, тут им будет не до коллизий.

Ох, скучно живу, только мне и разбираться с чужими любовями, забот у меня мало… Один Ваня чего стоит. Изобретатель чертов! Говорит, за неделю сделает. Значит, так и будет. Допустим, еще неделю они потратят на испытания. Тут предсказывать сложно, но раз делает Иван, то должны испытания пройти успешно. И что дальше?»

Альтманис глубоко и надолго задумался.

Ирина Потоцкая из астрогруппы искала капитана по всему кораблю. Казарян послал ее согласовать список смен. «Все видел, все чувствовал этот Казарян… Мог сам пойти со списком, мог вообще не согласовывать. Нашел повод, чтобы лишний раз послать меня к Альтманису… – Ирина остановилась, опустила голову и покраснела. Но потом закусила губу и выпрямилась. – Ну и пусть! Пусть видят, пусть знают. Чувство – не позор. Любить – мое право. Моя радость, моя беда. Я ведь не навязываюсь силой, а остальное никого не касается…»

Капитана нигде не было. Ирина заглядывала во все двери подряд. Мимо холла она сперва проскочила, потому что в такое время там всегда было пусто, но все же вернулась, приоткрыла дверь – и увидела темный силуэт на фоне обзорного экрана. Удивилась, обрадовалась, но потом присмотрелась – и замерла. Так необычна была фигура Альтманиса – склоненная голова, ладонь правой руки прикрывает глаза, пальцы левой охватили правый локоть, – так это было непохоже на всегда собранного, волевого капитана, что Ирина не решилась подойти.

Медленно и бесшумно она закрыла дверь. Ей очень хотелось обнять его, погладить по голове, как ребенка, но она тоже все понимала и чувствовала. Человек должен сам преодолеть минуту слабости – чтобы не потерять уважения к себе. Чтобы не ощущать стыд и вину перед тем, кто оказался рядом. Чтобы не быть ему ничем обязанным…

Инженеры справились за неделю. Посадочный бот «Кентавр-3», густо опутанный толстыми медными решетками, выглядел дико и непривычно. В носовой части у него был установлен второй отражатель с радиатором системы охлаждения.

– Зачем второй отражатель? – спросил Альтманис.

– Тормозной. Вообще инфракрасный привод лучше – срабатывает плавнее. Потеря времени тут уже не важна, зато можно очень точно синхронизировать генератор, обнуляющий массу, с приводом. Ладно, кэп, пробовать будем?

– Будем, Ваня.

– Полетишь со мной?

– Побуду здесь с тобой. Сначала пусть полетает без людей.

– Так там же нет автоматики!

– Так сделайте. И еще загрузите биообъекты, установите съемочную аппаратуру…

– Та зачем оно все?

– Чтобы знать, что сверхсветовой полет не повредит людям.

– Та не повредит…

– Иван, я очень ценю твою интуицию, но здесь надо быть уверенным.

– А я уверен. Ну чего он кому-то повредит, мне ведь не повредил?

Альтманис закашлялся. Страшно захотелось выпить водки. Господи, вот уж действительно мерзавец этот Иван, вот хулиган…

– Летал, значит?

– Та… разок всего, на полчаса. Надо ж было проверить монтаж!

– Ладно. Полетим теперь вдвоем.

– Может, и Марию возьмем? Сильно просится…

– Иван… Ты с твоей Марией вместе… – он с чувством произнес что-то не по-русски, потом перевел дух и некоторое время молчал, постукивая пальцами по раме иллюминатора. – Ладно. Бери Марию, бери деда Виноградова, бери Шуру с женой… Грудных младенцев у вас там не найдется, чтобы взять в испытательный полет?

Иван подавленно молчал.

Капитан его хорошо понимал: «Приказ он, конечно, выполнит, но для Марии приказ – не аргумент. Тем более, кто приказывает – Юрис, еще с Большого Зеркала друг, свой парень… Ничего, иногда полезно напоминать женам, что есть вещи серьезнее, чем их желания».

Полет был скучноват. Когда включился генератор, довольно противно загудело, волосы наэлектризовались и встали дыбом, а часы остановились. Потом Иван отключил носовой отражатель. Прошло несколько секунд, пока остыл радиатор. В течение этого времени «Кентавр» все заметнее отставал от бота, а потом, когда носовой отражатель перестал излучать, корабль на экране мгновенно сжался в светящуюся точку и исчез. И все звезды исчезли, и впереди, и сзади. Только на боковых экранах изредка посверкивало. Минут через пять Иван отключил кормовой радиатор и снова включил передний. А потом, в какой-то момент, который он высчитал, как показалось Альтманису, на пальцах, перекинул тумблер генератора. Гудение смолкло. На экране вновь возникли звезды.

Иван кинулся к спектрографу, нацелил его на Солнце, пощелкал кнопками калькулятора.

– Вот что мне не нравится, так это остаточная скорость после выхода – больше ста километров в секунду! Сколько ж еще тормозить потом! Час летишь на самолете, три часа едешь на автобусе…

– Ничего, для первого раза сойдет. Давай радиосигнал.

Иван взял микрофон, откашлялся и заговорил:

– Алло, «Кентавр», алло… Говорит Товстокорый. Даю настройку: раз, два, три… Слушай, Юрис, а чего им говорить?

– Стихи читай.

– Э-э… «Бразды пушистые вздымая, летит кибитка удалая…» О! Я получше придумал! Маша, ты меня слышишь? Привет тебе из черных глубин космоса от Юриса Якобовича и от твоего благоверного супружника, с наилучшими пожеланиями, в чем и расписуюсь… Раз, два, три, раз, два, три, конец связи.

– Ох, Иван, – вздохнул Альтманис, – не дай бог тебе еще что-то изобрести, совсем в детство впадешь…

– Та ну… какая ж разница, что говорить? Сигнал – и все. А Марии приятно. Она ж там дуется, что мы ее не взяли…

«Человеческий фактор», – снова вздохнул Альтманис и велел отправляться обратно.

Они вернулись на «Кентавр» через полчаса после старта. Сигнал пришел через сутки. Это значило, что бот летел как минимум в сто раз быстрее света. Точнее посчитать не удалось – ни одни часы на боте после включения генератора не шли. Альтманиса это очень тревожило: какая навигация без счета времени? Но Иван с Шурой энтузиазма не теряли и тут же взялись собирать какую-то чертовню с короткоживущими изотопами.

Среди экипажа уже вовсю ходили слухи, так что на следующий день Альтманис собрал всех в кают-компании. Начал он без предисловий:

– Сотрудники! На борту «Кентавра» изобретен, построен на базе посадочного бота номер три и испытан космический корабль, скорость которого в сто раз превышает скорость света. Авторы – Товстокорый и Литвин. Скорость переоборудованного бота позволяет достичь солнечной системы за тридцать дней. Поэтому запасы продовольствия, воды и кислорода могут быть совсем невелики. Таким образом, через месяц весь экипаж может быть дома, на Земле.

В зале стало тихо. Те, кто знал, ждали реакции остальных. Те, кто не знал, еще не переварили. Наконец прозвучал нерешительный вопрос:

– Капитан, сегодня ж вроде не первое апреля?

– Нет, – отвечал Альтманис без капли юмора, – сегодня восьмое июля по бортовому календарю. Я понимаю, что вы еще не восприняли полностью эту новость, тем более не оценили и не обдумали. Заверяю вас, это не шутка, не розыгрыш, а совершенно серьезная информация. Прошу вас, Иван Сергеевич и Александр Борисович, описать технические основы и принцип работы корабля.

Иван выпихнул вперед Шуру Литвина и тот, смущаясь и время от времени сбиваясь на формулы, объяснил суть. Потом Товстокорый, сияя горделивым румянцем, описал историю создания опытного образца, из коей следовало, что если б не великолепные теоретические познания Литвина, не золотые руки Виноградова, не знания и умения прекрасных инженеров Инны и Марии, так ничего бы и не было; впрочем, он сам, Ваня Товстокорый, тоже кой-чего значит. С большим юмором, хоть и без больших подробностей, он рассказал об испытаниях.

Потом Казарян сухо изложил методику и результаты оценки скорости бота.

Детали создают убедительность. Теперь уже все верили, все понимали, о чем идет речь, и с трудом сдерживали восторг. Принято считать, что официальные собрания – не место для эмоций. Но тут вскочил Анвар Караев из геологической группы и заорал:

– Ну чего мы сидим, чего мы молчим, а? Ведь это же – ура!

Его крик подействовал, как спущенный предохранитель. Люди вскакивали с мест, кричали, целовались, несколько раз кидались качать инженеров… Потом немного успокоились, и тут женщины набросились на Машу Товстокорую и Инну Ртищеву: как это они столько времени знали и молчали?!

Ирина Потоцкая, стоя сбоку у стены, не отрывала глаз от капитана. Он сидел спокойно, слегка улыбался, но было в его лице что-то такое грустное, что у Ирины перехватило дыхание и сжалось сердце. Вдруг она поняла, что сказано далеко не все, что все гораздо сложнее – и для капитана, которого не радует близкое возвращение, и для нее, – ведь на Земле она уже не сможет быть рядом с ним, если не… Но, может быть, на Земле он перестанет быть командиром и станет просто человеком?

Тем временем Иван Товстокорый высвободился и, перекрывая гвалт, гаркнул:

– Тихо, хлопцы!

Шагнул к Альтманису и, сияя улыбкой, спросил:

– Так что, Юрис Якобович, когда стартуем?

В кают-компании стало тихо. Все повернулись к капитану.

А он ответил не сразу, будто подбирал слова:

– Полагаю, сначала надо выяснить, кто решит лететь.

– То есть как? – удивленно спросил Рыжков. – Вы же сказали, что в боте поместятся все…

– Верно. Но вопрос в том, могут ли все покинуть корабль.

Они еще не понимали. Альтманис продолжил:

– Да, мы имеем техническую возможность через месяц вернуться на Землю. Домой. Но имеем ли мы на это право? Вынужден напомнить, что экспедиция имела ряд заданий, из которых выполнены не все. В частности, далеки от завершения астрометрические наблюдения, результаты которых необходимы для уточнения масштаба Вселенной и для однозначного выбора ее модели.

– Капитан! – в голосе Товстокорого появилась напряженность. – А разве немедленно известить человечество о возможности путешествовать быстрее света менее важно? За десять лет, которые мы сэкономим, можно будет облететь половину Галактики и собрать сколько хошь астрометрических данных… не говоря уже об остальном!

– Я думаю, Иван Сергеевич, что ты преувеличиваешь. Да, нужно скорее сообщить людям и представить опытный образец. Но от него до реальных галактических кораблей еще очень далеко. То, что вы собрали – работоспособная модель, но не более. Нужна автоматика, нужны рациональные излучатели, принципиально иные энергетические установки, совершенно новые методы контроля и средства навигации. Нужны серьезные эксперименты – мы не знаем, как поведет себя ваша система вблизи тяготеющих тел и в мощных электромагнитных полях. Наконец, неясно, как повлияет существование без массы и движение со сверхсветовой скоростью на человеческий организм. Да, мы с тобой попробовали и субъективно как будто все нормально. А как это отразится, к примеру, на тонких механизмах передачи наследственной информации? Даже в одном-единственном полете отсюда до Земли столько риска, что я не задумываясь запретил бы его… Кстати, – он поискал глазами биологов, – Алексей Яковлевич, скажите, можно ли в наших условиях провести хотя бы простейшие генетические пробы?

– Да, Юрис Якобович, конечно! Это можно сделать очень быстро, у нас есть чистые колонии кишечной палочки, есть гетерозиготные дрозофилы разных линий. Надеюсь, через два месяца я смогу определенно сказать…

– Ничего себе, два месяца! – возмущенно выкрикнул кто-то.

– Быстрее не выйдет, у дрозофил поколения сменяются через две недели, а чтобы выловить рецессивные аллели, нужно не меньше трех поколений…

– А если ограничиться пробами на бактериях?

– Бактерии слишком просты… и наблюдать их неудобно… Конечно, с ними будет намного быстрее, но мы можем просто не заметить мутаций…

Альтманис поднялся:

– Так. Сотрудник Бойченко, прошу подготовить биообъекты для экспериментального полета. За два часа справитесь?

– Да.

– Хорошо. Иван Сергеевич, получаешь у Алексея Яковлевича контейнеры с образцами, инструктаж – и немедленно совершаешь вылет. В одиночку. С собой никого не брать.

– Простите, Юрис Якобович… – приподнялся Бойченко.

– Повторяю: никого. Это – приказ. Дальше. До окончания биоэксперимента инженеры должны подготовить необходимые запасы, материалы и имущество из расчета трехмесячного полета на семнадцать человек. Сотрудникам других групп приготовить к отправке все собранные материалы. Астрономам изготовить и упаковать копии снимков, спектрограмм и расчетов; начиная с этого момента все результаты наблюдений дублировать и готовить к отправке. Так. Гюльчехра Азизовна, – Альтманис повернулся к сидевшей справа Караевой, – вы как палеонтолог имеете определенные познания в биологии, так? Прошу помочь нашим биологам. Нужно получить заключение через семь суток. Все прочие сотрудники работают с астрономами.

– А как же подготовка к отправке? – вскочил Бойченко.

– В личное время. Ну и в паузах, если таковые случатся… Альберт Тамразович, надеюсь, вы сможете загрузить всех людей и использовать их наиболее рационально?

– Не беспокойтесь, уважаемый Юрис Якобович. – Улыбка Казаряна была многообещающей.

– Юрис, – спросил Глебов, – а почему именно семнадцать человек?

– Минимальный состав дежурной смены – два человека: пилот и инженер. Нужно иметь хотя бы две смены. Одним из пилотов, естественно, буду я. – Он опустил голову, сложил руки за спиной и прошелся по залу. Потом снова повернулся к экипажу и заговорил, но теперь голос его как-то изменился – стал мягче и, может быть, взволнованнее. – Я хорошо понимаю чувства, которые сейчас испытывает каждый. Да, всем хотелось бы вернуться домой на восемь лет раньше, несмотря на риск, связанный со сверхсветовым полетом. Но что поделаешь? Сейчас не шестнадцатый век, а мы не моряки с каравелл и галеонов. Для них главное было найти дорогу к новым землям и привезти оттуда добычу. А мы – ученые. Наша добыча – знания. У нас есть задание… Результаты астрометрии не менее важны, чем добыча геологов и биологов. А когда-нибудь они могут стать жизненно важными для всего человечества… Но я не чувствую морального права лишить вас всех нормальной, полной жизни человека Земли… – Он снова отвернулся. Долго смотрел на экран, как глядит иногда человек в окно, за которым темная дождливая ночь. Наконец добавил, не поворачиваясь: – Я не буду решать ни за кого. Пусть никто не чувствует себя связанным. Решайте каждый за себя. Времени на обдумывание – неделя. За эту неделю пусть каждый придет ко мне и скажет о своем решении. Все. Все свободны.

Иван принял один за другим контейнеры, которые подавала ему Валя Бойченко, махнул ей рукой и задраил люк. Включил инерцоид, отвел бот от «Кентавра», тщательно развернул на строго параллельный курс и щелкнул тумблером генератора. Он уже немного привык к внешним эффектам сверхсветового полета, которые не захватывали теперь все внимание и не отвлекали от мыслей…

«Чертов Юрис вывернул все дюже как-то коряво и несимпатично, хотя как всегда прав. Начальство и жена всегда правы… Вот же паразит, так все испортить! Какую штуку сделали, а он – задание, человечество… Тоже мне, большое дело – постоянная Хаббла! Та кого она печет? Ну пускай пятьдесят, или семьдесят, или триста, хоть и три – какая кому разница?! Та ладно, положим, есть разница. Пятьдесят или семьдесят – то один черт… Триста – значит, ни черта мы с Земли не можем мерить и, значит, ни черта не знаем надежно. А если, не дай бог, три, плюс если правда про старение фотонов, значит, галактики вообще не разбегаются, а сбегаются… Будь оно проклято, это ж страх подумать, что тут начнется, как они посбегаются!

Ладно, то с самого начала было понятно, что Юрис прав. Вопрос, кого оставить. Ну, деда забрать – пусть напоследок поживет на Земле как человек. Само собой, оставлять надо мужа с женой. А тогда – кто больше заслужил, если по-честному, Шура или я? Идея моя, от начала до конца. Зато теория его – не теория, допустим, но все расчеты. Сделал бы я без расчетов? Может, и сделал когда-то, только не скоро – пока режимы поймаешь наугад… А для чего сообщать на Землю? Чтоб скорее начать освоение галактики. А для этого сперва наладить испытания и производство. Пробьет Шура? Ни черта. Не тот он человек. А посчитать? Он, конечно, быстрее всех посчитает. Но если эту штуку показать в работе, любой грамотный посчитает. Само собой, Шуре они все в подметки не годятся, ну так возьмут числом… Так выходит, лететь надо мне. Только как это сказать Шуре? Инка на голову встанет. А Мария? Что она скажет?…»

Он спохватился, что залетит слишком далеко, и перебросил тумблер. На экране вспыхнуло Солнце. Иван проверил ориентацию бота, покачал головой и включил передний отражатель.

Мануш закрыла за собой дверь каюты и опустилась на диванчик.

– Алик… Ты только подумай: всего месяц – и дома! Я целый месяц буду гулять по проспекту Баграмяна, как девчонка! А потом на Севан поедем…

– Па-а-аслушай, дорогая! – вскипел Казарян. – Какой Севан, какой проспект? Ты понимаешь, что говоришь, а? Это они могут так говорить, геологи-биологи всякие, они свое дело сделали, везут, понимаешь, свой саксаул и свои булыжники! Да! Вот они сидят, пластинки проявляют – это они нам одолжение делают! – Он взмахнул рукой и забегал по каюте. – Ты понимаешь, понимаешь, а? Казаряну делают одолжение! Ладно, хорошо, Казарян не гордый, ему не тяжело спасибо сказать, Казарян умеет уважать людей! Но, между прочим, это Казаряна работа, а не геологов-биологов! Как это так Казарян бросит работу, не выполнит задания? Ты меня первая уважать перестанешь, я сам себя уважать перестану, я небритый ходить буду, па-атаму что постыжусь к зеркалу подойти, понимаешь…

– Ты говоришь «задание», да? А я говорю: моему отцу сейчас семьдесят девять лет! Моей матери семьдесят пять! Если мы вернемся через месяц, мы их застанем живыми, мы почтим их старость, сделаем ее легкой и светлой. А через десять лет? Застанем мы их через десять лет?

– Послушай, Мануш… Я глубоко уважаю Ованеса Петросовича. Я уважаю и люблю Веру Степановну, как родную маму люблю… Любить и уважать родителей – наш долг, да? Перед ними долг. А долг перед Землей, а? Мое дело – мой долг перед людьми. На кого я похож буду, если все брошу, а через десять лет прилетит Альтманис и скажет: «Да-арагой, успокойся, не переживай, я за тебя все сделал!» А что он сделает, а? Он не астрометрист, я астрометрист, понимаешь? Я! Может, самый лучший на Земле. Почему, думаешь, меня послали? А за меня работу будет делать Альтманис, да? Нет!

Он рубанул рукой воздух, уселся на диван, положив ногу на ногу, и отвернулся к стене.

– Альберт, дорогой… А дети? Петросик школу кончает, ему в университет поступать, а я здесь буду сидеть, да? Аветик в седьмой класс ходит, наверно, совсем хулиган, кто его воспитывает, бабушка с дедушкой, да? Он у них по головам ходит, я знаю!

Казарян вскочил с дивана.

– Что ты знаешь, что, а? Ему полтора года было, когда мы улетели, почему хулиган? По-моему, очень хороший мальчик…

– Ты ничего не понимаешь! Неужели непонятно, что дети – это мой первый долг перед Землей и перед людьми! – выкрикнула Мануш и на глазах у нее появились слезы.

Казарян взглянул на жену, открыл рот – и ничего не сказал. Снова заходил по каюте, но теперь медленнее, сунув большие пальцы за пояс. Остановился у стены, долго смотрел на картину, изображающую горный пейзаж с Алагезом на заднем плане. Потом протянул руку к рамке и повернул выключатель. Картина сменилась. Теперь это была взлетевшая над морской волной пена, сквозь которую просвечивались силуэты кораблей на рейде.

– Хорошо. Ты права – и я прав. Я не могу – и ты не можешь. Я понимаю твои мотивы и уважаю их. Уезжай. А я останусь. Ты тоже должна понимать и уважать мои мотивы…

Иван Товстокорый оставил в биолаборатории контейнеры и пошел в машинное отделение. Мария сейчас на вахте. Хорошо бы ее одну застать, чтобы поговорить спокойно. Он уже принял решение, и это его смущало – привык советоваться с женой, мнение ее уважал и считался с ним.

Но Мария была не одна. В пультовой собралась вся машинная команда, как они называли себя по старинке.

Мария сидела в кресле вахтенного перед главным пультом, только повернулась лицом к остальным. Виноградов шабрил зажатый в тисках вкладыш.

– Что, Саныч? – подошел к нему Иван. – Опять полетели вкладыши?

– Нет еще. Завтра полетят на втором агрегате. В третьем и пятом блоках.

– Опять третий… На него шабришь?

– Нет, на пятый. На третий у меня запас есть.

– Во сколько полетят?

– После четырнадцати – может, в полтретьего.

– Что машина говорит?

– Говорит, до четырех продержатся.

– Ладно, в двенадцать останавливаем второй агрегат…

Иван повернулся к Литвину, который ковырял паяльником в вытащенном из пульта блоке сравнения. Жена Литвина, Инна Ртищева, за соседним верстаком гоняла на стенде шестислойную плату.

– Ребята, а вы чего здесь? Был же приказ Казаряну помогать.

– Он нас во вторую смену поставил, – отозвалась Инна.

Шура молчал, и Иван снова остро почувствовал вину перед ним. Можно не спешить с разговором, но чем дальше, тем будет трудней. «Ох, – подумал Иван, – где б Серка взять, чтобы очи занять?…» Вздохнул – и решился.

Но тут Виноградов отложил шабер и, обтирая руки ветошью, заговорил:

– Ладно, чиф. Хватит уже друг другу нервы тянуть. Мы тут посовещались, пока тебя не было, и решили вот как: вы с Машей летите, мы втроем остаемся.

– А почему так?

– Ты полетишь, потому что надо людей доставить на Землю. Ты доставишь. И потом, – Виноградов ухмыльнулся, – в старину, когда инженер строил мост и по нему пропускали первый поезд, так инженер внизу, под мостом стоял… Ну, Мария – как говорится, куда иголка, туда и нитка. А что касается меня, так мне здесь интересней. На Земле я уже давно пенсионером был бы, а тут еще восемь лет возле дела похожу. Вот так.

– Ну, Шура не хуже меня довел бы бот…

– Хуже, – возразил Литвин. – А кроме того, я – хозяин реактора, я не имею права покинуть экспедицию, пока он включен. Да и не сладишь ты с ним, Сергеич.

– Ну, хлопцы-девчата… Сняли вы камень у меня с души, честно скажу. Я ведь тоже прикидывал, и у меня тоже так вышло, что лучше нам с Марией лететь, потому что…

– Ваня, – мягко остановила его жена, – хватит тебе уже. Все ж и так все понимают, хоть и не много от того радости. Лучше выдал бы ты по капелюшке тонизирующего…

– Ух ты, ну, если уж жинка говорит! Значит так, сотрудник вахтенный, приказываю выдать двести миллилитров для промывки эксцентриситета.

– Валюша, что там палочки, погляди, – виноватым голосом сказал Бойченко.

– Сам погляди, не перетрудишься. И вообще – что на них глядеть! Это же одноклеточные. Если мутация произошла, то она уже произошла, ее видно после первого деления.

– Значит, все в порядке?

– Что в порядке? – в голосе Валентины зазвучали рыдающие нотки. – Ты улетишь, я останусь – это называется порядок?!

– Валечка, ну что можно сделать? Ты врач, единственный на борту врач, ты не можешь оставить экспедицию. А экспонаты надо поскорее доставить на Землю – мы не знаем срока их жизни, не знаем, проживут ли они эти восемь лет в условиях повышенного тяготения, там все-таки в полтора раза меньше…

– Алексей, перестань выдумывать для себя оправдания! ты прекрасно знаешь, что растения спокойно переносят сотни и тысячи «же»!

– Земные растения! Потом, здесь нет магнитного поля, а на Земле, хоть и другое, все-таки есть. Наконец, это же пустынные растения, представь, если они приживутся на Земле, как можно будет двинуть вперед освоение пустынь…

– Что за чушь ты несешь! По-твоему, саксаул и кандым плохо приспособлены для пустыни? Их растет там ровно столько, на сколько хватает воды. Экологическая ниша заполнена! Подсади туда эту колючку – такая пойдет борьба за существование, кто кого!.. Боже мой, да неужели ты думаешь, что мне непонятны твои побуждения? Во-первых, ты хочешь, чтобы это первое растение с чужой звезды называлось твоим именем!.. Только не вздумай назвать его «колючка Бойченко», а то все решат, что это в честь жены!

– А хоть бы и так – что тут зазорного? То есть, я не имею в виду тебя…

– Хотя бы то, что не ты его открыл, а Виталий Красовский.

– Но я его первый описал!.. И, в конце концов, зачем это Виталию? Какая ему польза?

– А тебе какая? Ладно. Кроме во-первых, есть еще и во-вторых. Ведь ты просто хочешь сбежать от меня на десять лет! Ты бы никогда не решился порвать со мной явно и открыто – хотя это не повредит ни твоему реноме, ни карьере, сейчас не прошлый век, но тебе все равно надо быть высокоморальным на самый допотопный, академический манер… А тут – прекрасный повод на десять лет избавиться от надоевшей жены! Мужественный герой космоса, одинокий, не старый – тебе отбоя от баб не будет! И главное, никакой угрозы твоей свободе – как же, он ждет жену, которая когда-то там должна вернуться!

Лицо Алексея постепенно наливалось краской. Но если бы жена присмотрелась к нему внимательно, то поняла бы, что это краска не стыда, а гнева. Он поднялся с кресла, охватил себя руками за плечи и заговорил. Его голос поразил Валентину – ровный, сдержанный и холодный.

– Я всегда молчал. А теперь скажу. Ты глупа. Ты хорошо натасканный специалист – и только. А в остальном ты глупа, как… как… ладно, не важно. Ты ничего не понимаешь ни в жизни, ни в людях. Ты даже меня не понимаешь, хотя мы пятнадцать лет вместе. У тебя совершенно необузданное честолюбие, воля и целеустремленность. Да, ты сильный человек, ты сильнее меня. Это ты решила, что я должен быть твоим мужем, – и добилась, ты решила, что мы должны попасть в звездную экспедицию – добилась. А что ты сделала со мной? Из-за тебя я утратил последние остатки воли и духовной самостоятельности. Зачем они мне, когда рядом такая практичная, такая целеустремленная и здравомыслящая жена? А ты не здравомыслящая, ты вообще не мыслишь. Усвоила в юности шкалу ценностей, набор стереотипов и мыслительных блоков – самый банальный набор самых банальных банальностей. Не помню, слышал ли я от тебя хоть раз в жизни что-то оригинальное, свое… Да, ты права – но только в одном. Я хочу вырваться от тебя. Десять лет я буду жить один – своей головой, своим сердцем. Человеку никогда не поздно осознать свои ошибки. Хотя иногда поздно их исправить… А у тебя будет время подумать – даже если сперва придется этому научиться. Попробуй.

– Может, я и дура, но чтобы тебя понимать, не нужно иметь семь пядей во лбу! Достаточно тебя просто видеть! Ничтожество – вот ты кто! Ничтожество, тряпка и мелкий подлец. Да ты ведь не изменял мне только потому, что боялся! А твое стремление к признанию – неважно, заслужил ты его или нет! Господи, зачем я с тобой связалась? Могла же найти себе настоящего мужчину, человека с характером…

– Такой человек выгнал бы тебя через неделю… Ладно. Весь наш разговор – сплошная низость. Прекратим его. Вопрос решен: я улетаю, ты остаешься. А сейчас пойди и займись делом.

Штурманы обрабатывали пластинки. Тимохин обмерял, Ким считал. Коля Тимохин и в самом деле не любил считать, зато обмерять ему нравилось. Имел он необычайную даже для глазастых штурманов остроту зрения и точный глазомер. И работал так, что смотреть приятно. Вот взял очередной негатив, подобрал на этажерке соответствующую маску, точным движением вставил ее в гнездо просмотрового столика, а потом наложил сверху пластинку и слегка подвигал, совмещая точки на негативе с метками на маске. Не глядя ввел номер негатива, наименование опорного квазара, дату съемки. Компьютер вывел расчетное расстояние от «Кентавра» до Солнца, список контрольных точек и результаты прежнего замера, выполненного в начале полета. Тем временем Николай подвел столик к оси микроскопа и, ловко покручивая сразу два винта, поймал в перекрестие слабенькую точку квазара.

– Ну-ка, Димчик, взгляни! Глаз-ватерпас, скажу вам без хвастовства, милорд!

Дима склонился к бинокуляру и восхищенно отозвался:

– Здорово! И как это ты ухитрянешься – ведь почти не крутил, вот так с ходу…

Он повернул призму, отбрасывающую луч на матрицу, и, осторожно трогая винты, не отрывая глаз от окуляров, отрегулировал совмещение по стандартной методике. Посмотрел на нониусы и с завистью констатировал:

– Да уж, что глаз, то глаз… Ошибка всего сорок микрометров! Противоестественно!

– И затратил на наводку раз в сорок меньше времени, – самодовольным тоном добавил Тимохин.

– Ну, все-таки снижает точность…

– Грех спешить с выводами, милорд, – загадочно ответил Коля. И повел микроскоп к первой контрольной точке.

А Дима углубился в расчеты. Точность считывания не превышала восьми знаков, но считал он до двенадцатого – сказывался характер.

Через час Николай перебросил к нему на стол карточку с результатами замеров и небрежно, как бы между прочим, сообщил:

– Кстати, прибор дает против глазомера систематическую ошибку в среднем на тридцать семь микрон…

– Микрометров, – привычно поправил Ким.

– Видно, ось матрицы сбита, – продолжил Николай.

– Или глаз у тебя сбит. То есть косой. В смысле, дает систематическую ошибку, – так же незаинтересованно отозвался Ким.

– А на спор! Позовем деда Виноградова, пусть проверит технику!

– Можно, естественно. Даже нужно. Но все равно с прибором точнее. Естестве… гм… конечно.

– А производительность?

– Это не главное. Времени хватит. Точность – вот что нужно.

– И ты туда же! По-моему, Казарян выпендривается. Конечно, я меряю точнее, чем компьютер, но при таких объемах выборок все погрешности все равно усреднятся, и точность эта на фиг не нужна… Ладно, – Тимохин повернулся вместе со стулом. – Все это лабуда. Кончай считать. Давно поговорить надо.

– Давай поговорим, – согласился Дима Ким и отключил монитор.

– На корабле три штурмана – кэп и мы. Кэп остается. Ему нужен сменщик. И на бот нужен штурман, хотя бы один. Выходит, одному из нас лететь, другому – оставаться. Уяснил?

– Естественно. Давно уяснил. Ты летишь, я остаюсь.

– А что ж так, милорд? Если дозволено будет полюбопытствовать…

– Есте… пожалуйста. Ты халтуришь в расчетах. Поэтому Казарян не любит с тобой работать. А у того, кто останется, вся работа будет с Казаряном.

– И все?

– С другой стороны, у тебя лучше глазомер и реакция. На боте это будет важно.

– Теперь уже все?

– Естественно. Что ж еще?

– Не морочьте мне уши, милорд! А Ирина? Ты что думаешь, все кругом слепые? Ты же до сих пор влюблен в нее как мальчишка!

– Об этом я с тобой говорить не хочу. Ты циничен.

– Это не цинизм – это прямота. Ирина без ума от кэпа. Она останется… Ну что ты вылупился?! Сам не видишь, что ли?…

И замолчал. Дима прикрыл глаза, облизал губы, плотно сжал челюсти. Кадык прыгнул вверх и вниз.

– Ты что, правда не знал?… С ума сойти… – Коля покачал головой, но потом упрямо продолжил: – Так вот знай: без ума! Она останется. Ты без ума от Ирины, ты тоже останешься. Ах, как это романтично, как трогательно! Так вот: это просто глупо. Сопли это, понял? Она все равно тебя не заметит. С кэпом тебе не тягаться. А страдать от неразделенной любви в ваши тридцать два года – это, милорд, идиотизм… Между прочим, она ведь выше тебя ростом, – совсем уж невинным голосом добавил Тимохин.

– Я не верю, что ты и в самом деле так думаешь, – тихо ответил Ким. – Я знаю, ты сам любил Ирину раньше, я мог бы подумать, что ты уговариваешь меня улететь, чтобы самому добиваться, но ведь ты уже… или нет? – Он растерянно уставился на Николая, на его внезапно побелевшие сцепленные пальцы и плотно сжатые губы. – Ты… действительно хочешь остаться?

– Да!

– Теперь мне понятно… Но я все равно не уступлю.

Тимохин встал и прошелся по лаборатории. Криво улыбнулся:

– Ладно, милорд. Не драться же с тобой, коротышкой. Убьешь ненароком, а кто на боте рулить будет? Остается бросить жребий.

– Не милорд. И вообще – нет. Решать жизненные проблемы жребием – извини, противоестественно.

– Та-а-ак. Ну тогда идем к капитану.

– После смены. А пока надо работать.

Он опустил голову и включил монитор.

Зина Жукова закрыла проявочную машину и повернулась к мужу.

– Виталий… а почему ты сказал мне об этом только сейчас?

– А что толку было говорить раньше? До вчерашнего вечера это оставалось просто несбыточной мечтой…

– Скажи, это и в самом деле единственная причина, побуждающая тебя… бежать из экспедиции?

– Ну конечно, – удивленно отозвался Красовский. – Неужели ты, Зина… Ну послушай, я попытаюсь снова… ведь если я не смогу объяснить тебе, как я объясню другим?

– Не надо. Суть я запомнила хорошо: ты любишь свою профессию, но полного удовлетворения она тебе не дает; не хватает ежедневного ощущения конкретной пользы для конкретных людей, так? Ты понял, что такое ощущение могла бы дать медицина – ежедневно избавлять людей от боли и страданий. Но понял поздно, уже в экспедиции. Все верно?

– Да, конечно. Значит, тебе все понятно, правда?

– Нет, мне не все понятно.

– Но как же, все так просто – раньше это было пустой мечтой, а теперь, когда мы через месяц будем на Земле, это вполне реальные и осуществимые планы. Разве можно не воспользоваться таким случаем? Ведь я потом всю жизнь буду казниться…

– И так будешь – слишком ты честный и щепетильный. Не надейся, что обретешь равновесие духа, бросив неоконченную работу. Здесь, сейчас, решение капитана освободит тебя от этого долга. А там, на Земле? Каждую минуту ждать слова «дезертир»?

– Зина, что ты говоришь?! Это ужасно! Я совершенно не думал… Просто хотел быть нужным людям. Ведь я учился уже здесь, в экспедиции, у Валентины практиковался, мне легко было бы сдать экстерном.

– Вита-алик… Так это была учеба… Ты ведь мне ничего не сказал – поставь себя на мое место. Каково видеть, что твой муж все свободное время проводит с другой женщиной? Может, давно надо было объясниться, но у меня же есть гордость, в конце концов… Я и работала по ночам, чтобы реже видеть людей…

– Зиночка, господи… но зачем же ты молчала?! Мы ведь всегда все говорили друг другу прямо!

– А сам ты не понимал? Я надеялась, что ты научился хоть немного думать обо мне. Как это для тебя характерно – страдать от того, что не можешь ежедневно приносить пользу людям, и в то же время причинять страдания близкому человеку – и ничего не замечать… Но ладно. Все. Больше не буду говорить об этом.

– Да, действительно, мы говорили о другом.

– Если ты решил окончательно – что поделаешь, я твоя жена, как ты, так и я. Скажут люди что-то плохое – так о нас двоих, не о тебе одном… Но может ты решил не окончательно? Может, ты хочешь посоветоваться со мной?

– Зин, ну конечно я должен знать твое мнение, и конечно я не стану ничего решать сам, пока мы не придем к общей точке зрения!

– Тогда давай лучше останемся, а? Мы живем среди людей, и только очень плохой человек может плевать на мнение всех. Нас так ранят несправедливые упреки, а что же сделают справедливые?

– Да, ты права… Но с другой стороны, подумай, сколько людей я смогу вылечить, если начну на восемь лет раньше!

– Наверное, многих. Но скажи честно: ты уверен, что будешь лучшим врачом, чем другие? Допустим, ты многому научился у… у Бойченко. Но ведь и ее знания устарели на двенадцать лет. Так кто нужнее людям – врач-недоучка или один из лучших в мире специалистов по астрографии? Виталик, я очень люблю тебя, хочу всегда гордиться тобой и уважать…

– Я понимаю, Зина. Если ты уважаешь меня, значит, и я могу уважать себя. Ты права. Мы остаемся. – Он обнял жену, прижал к груди, а она, судорожно вцепившись в его куртку, вдруг заплакала, не сдерживаясь, и сквозь слезы пробормотала:

– Вита-алик… как хочется домой!..

Альтманис ужинал у себя в каюте и думал, что когда Ким принимал вахту, лицо у него было какое-то такое. «Нужно потом к нему наведаться невзначай… Прекрасно все же готовит Валя. Интересно, останется ли она? Наверное, да. Врачебный долг не может не пересилить… Хорошо они сделали биопробы – достоверно и быстро. Можно надеяться, что полет будет действительно безопасным…»

Послышался зуммер интеркома, на экране возникло напряженное лицо Глебова.

– Юрис, можно к тебе зайти?

– Зайди, Виктор. Или прямо так давай, если тебе удобно.

– Да как тебе… А-а, ладно. Удобно. В общем, так: мы, геологи, все улетаем. Образцы надо побыстрее доставить на Землю, за ними ведь летали. А без них нам тут делать нечего. С другой стороны, наши сборы без наших голов – не то, согласен? В общем, улетаем. С Рыжковой только неясно.

– Хорошо бы она осталась. А ты улетел. Понимаешь?

– Эх, сказал бы я тебе как другу… Мне эта Элеонора с ее художествами уже во, – он провел рукой поперек шеи. – Ну ее. Но я хотел вот чего… ладно, что слова выбирать… В общем, не держи меня за скотину. Было у нас дело общее, а сейчас твое дело и мое разного требуют, так?

– Так, так, Виктор. Не расстраивайся. Я тебя понимаю и ничуть на тебя не в обиде. Ольге кланяйся.

Лицо Виктора отвернулось, донеслось негромкое:

– Оля, тебе поклон от Юриса… – и экран погас.

Альтманис в замешательстве потер рукой подбородок: «Ольга все слышала! Ну удружил Виктору! Хотя… лицо у него было спокойное, похоже, все в порядке. Ну что ж, одной заботой меньше…»

Он сел за работу – надо было подготовить к отправке на Землю копию бортжурнала и еще массу документов, до актов списания включительно. Но скоро отключил компьютер – нервы совсем расходились. «Поспать бы… Тем более, что под утро надо пойти к астрономам, помочь». Не раздеваясь прилег на койку.

Тут же постучали в дверь. «Так. Интересно, кто теперь?»

В дверях появился штурман Тимохин.

– Юрис Якобович. Я говорил с Кимом. Мы прекрасно понимаем, что одному из нас надо остаться, а другому лететь, чтобы прокладывать курс для бота…

– Можете лететь оба, я придумал вариант, как управиться.

– Но мы оба хотим остаться! – Тимохин хотел было изложить суть спора, не касаясь личных мотивов, но сообразил, что так не получится, – и замолчал.

– Николай Александрович, я так понял, сами вы не можете решить и хотите, чтобы я это сделал за вас? И Ким тоже этого хочет?

– Ким? Не знаю. Думаю, он улетит только по прямому приказу.

Альтманис задумался (при этом у него смешно поджались кверху губы). А потом сказал:

– Так. Останется Ким.

– Почему? – вскинулся Тимохин.

– Могу сказать. Потому что Казарян не любит работать с вами, предпочитает его. А это очень важно.

– И это – единственная причина?

– Нет, не единственная. Но решающая.

– А какие еще – пусть не решающие?

Альтманис помедлил.

– Все второстепенные причины перечислять не стоит. А одну назову: я тоже предпочитаю работать с Кимом. Как специалист вы вполне на уровне, даже способнее, ярче Кима. Но он мне симпатичнее как человек. А когда речь идет о спутнике и близком сотруднике на много лет, личные симпатии играют роль. Тем более в маленьком коллективе.

Тимохин стоял вытянувшись, глядя в угол, красный и злой. А Альтманис думал: «Поможет ли эта оплеуха? Поймет ли он ее как нужно? Или озлобится? Что ж, через восемь лет узнаю. Может быть».

– Вот так, Николай. Чтобы прекратить ваши сомнения и муки, официально приказываю вам принять пост штурмана сверхсветового корабля. Прошу использовать свободное время для проверки и подготовки штурманского обеспечения полета. Соответствующий приказ в письменном виде будет вам выдан на руки… Кстати, есть у меня смутные подозрения, что в сверхсветовом режиме траектории будут странными. Подумайте. Придет в голову какая-то мысль – зайдите, обсудим.

Тимохин не сказал ни слова. Повернулся и вышел, крепко хлопнув дверью. Капитан некоторое время смотрел вслед, а потом вызвал рубку управления. На экране появилось лицо Кима.

– Слушаю вас, сотрудник капитан.

– Только что у меня был Тимохин. Он изложил существо вашего спора и просил решить за вас. Я назначил его штурманом сверхсветового корабля. Вы остаетесь моим сменщиком.

– Спасибо, Юрис Якобович. Мне очень нужно остаться…

– Я примерно так и думал.

– И поэтому оставили?

– Нет. Будь только это, я не стал бы вмешиваться в ваш спор с Тимохиным. Просто Казарян предпочитает работать с вами.

– Знаешь, Рыжков, а наши все улетают, – сказал Элеонора.

– Разумно. А ты что ж?

– А ты как считаешь, что мне лучше сделать?

– Прости, тут я плохой советчик.

– А все же?

– Что ж, раз ты настаиваешь… Улетай.

– Улететь? И бросить тебя, бедненького, одного?

– Элеонора, радость моя, когда все улетят, ты со своим бурным темпераментом здесь зачахнешь. Ну прикинь – кто останется? Я для тебя интереса не представляю, для Казаряна не представляешь интереса ты. Геологи все летят, Бойченко тоже. Виноградов от этих проблем уже далек. Литвин слишком недавно женился, для него кроме жены никто не существует. Вот Иван – кандидатура. Но только он не останется. Виталик Красовский слишком… воспитан, что ли. Капитан тебе не по зубам. Остаются еще мальчишки-штурманы… Нет, нельзя тебе оставаться, квалификацию потеряешь.

– Ты так говоришь, будто считаешь меня…

– Ага, считаю. Но не порицаю – это у тебя на генетическом уровне, а против генов не попрешь…

– Эх, Рыжков, было бы в тебе чуть больше огня… Куда ты весь делся? Был же парень как парень когда-то. А сейчас – так, рыба. Лещ вяленый.

– Ах, Эллочка…

– Норочка, если можно.

– Миль пардон, Норочка. Как говаривали в старину, не надо скандалов, разойдемся красиво. Меня твои эскапады уже не волнуют, тебя перестало бесить мое равнодушие к ним. Все тихо, спокойно – что нас теперь связывает? Конечно, ты не утратила своей прелести, но я приобрел иммунитет. А что касается «бросить бедненького одного» – потерплю как-нибудь.

– Все-таки придется терпеть? Я думала, ты и не заметишь.

– Ну, Норочка, не надо преувеличивать. Но что поделаешь? У меня есть дело, есть, наконец, собственная работа, я хочу привезти готовую диссертацию. Ты, возможно, не обратила внимания, но последнее время я работал над новой моделью микродеформаций пространства. Знаешь, наклевывается очень интересная штука… Ах, прости, что это я, право…

– Рыжков, я остаюсь.

– Ах, если бы у меня было пенснэ-э, я бы снял его и в замешательстве принялся протирать стекла. Господи, зачем тебе оставаться?

– Ну, скажем, чтобы охранять тебя от посягательств врачихи. Я давно заметила, как она на тебя поглядывает!

– Да ну! Поразительные вещи иногда узнаёшь! А я-то, лопух, зеваю!.. Но в какой мере это тебя волнует?

– Рыжков, а ведь ты меня никогда не понимал! Да ты хоть знаешь, что я тебя люблю?

– Ну как же, как же! Конечно знаю. Вижу…

– Ничего ты не видишь! Потому что ты дурак и вяленый лещ! Но ничего, погоди… Знаешь что? Сыграй мне Моцарта!

Рыжков удивленно пожал плечами и пошел к электриано. «Поразительная женщина! Впрочем, ей ведь еще ни разу не приходилось завоевывать собственного мужа! Интересно, на сколько хватит этой идеи? И за кого она возьмется потом?»

Он открыл клавиатуру и придвинул стул. Но вдруг повернулся.

– Норочка, но ведь тут придется работать, да еще как!

– Рыжков, ты меня удивляешь. Когда это я боялась работы?

«И в самом деле, – подумал Рыжков, – что-что, а работать она умеет. Поразительно, сколь разные таланты сочетаются в этой женщине! Не в том ли и заключается ее прелесть?» Он снова пожал плечами, покачал головой – и опустил руки на клавиши.

В дверь постучали. Альтманис поднял голову.

– Войдите!

Это была Ирина Потоцкая.

– Юрис Якобович, я пришла сказать, что остаюсь. Вы сказали, чтобы каждый решил сам за себя и сказал. Вот я и говорю.

– Благодарю вас, Ира. Правда, я и не сомневался. Потому что вы – славная девушка и добросовестный работник.

– Я хотела объяснить вам свое решение.

«Что ж тут объяснять? – подумал Альтманис. – Если бы ты решила улететь… Совсем как ребенок… Почему, интересно? Может быть, дело в том, что десять лет в экспедиции, на всем готовом, без всяких забот, сохранили в них эту детскую простоту и ясность? Научных проблем им хватало, но не жизненных. А ведь это они старят ум, делают его холодным и изощренным. А мы это называем взрослостью. Вот эта девочка… Смешно – ей тридцать три, а по сути – девчонка. Как будто остановилась в развитии. А может, так и надо, чтобы мы, накапливая знания и умения, сохраняли детскую душу?»

Он глядел на Ирину, слегка улыбаясь, и ждал, пока она заговорит. А она все молчала.

– Ну что же вы, Ира? Говорите, я слушаю.

– Капитан… Я хочу спросить: вы знаете, что я люблю вас?

– Простите? – переспросил Альтманис. Он прекрасно расслышал ее слова, но не поверил – а может и испугался.

– Я спросила, знаете ли вы, что я люблю вас.

– Гм… Нет, я этого не знал.

– Ну вот. Теперь вы знаете. Я пойду.

– Но… нет, подождите. Сядьте, Ира, прошу вас. Простите, но это для меня так неожиданно…

«Так. Вот это сюрприз напоследок. А что ответить? Что действительно не знал, что со стороны всех видишь, а себя – нет? Что слишком помнил Светлану? А что Ирина знает о жизни, чтобы это понять? Или рассказать ей, как наблюдал за соперничеством штурманов? Как старался не столкнуть их по другим поводам? Как наконец однажды что-то заподозрил – и сразу полностью обрубил даже мысли об этом? В самом деле, двое мальчишек соперничают, а тут является в ореоле давних геройств и славы сам кэп – да какие же шансы это оставляет парням?… Нет, это нельзя…»

Так ничего и не придумав, он заговорил:

– Ира… простите, но я ничего не могу ответить вам. Вот встречаются мужчина и женщина, присматриваются друг к другу, постепенно сближаются… Наконец происходит объяснение. Оно не сюрприз для обоих, это просто явное подтверждение уже известного факта. А у нас с вами получается так странно, – он развел руками, плечи его поднялись, брови полезли вверх, глаза наружу, а губы смешно надулись.

Ирина, напряженно глядевшая ему в лицо, вдруг расхохоталась. Наверное, это была чисто нервная реакция, но девушке ее хохот показался оскорбительным, а сдержаться она не могла. Капитан добродушно рассмеялся и поднес ей стакан воды.

– Ну-ну, успокойтесь. Видите, а вы и не знали, каким смешным я могу быть. – Он снова стал серьезным. – Я ничего не скажу вам сейчас. Любой определенный ответ был бы оскорбительным для настоящего чувства, а я ничем не хочу обидеть вас. Давайте попробуем чаще встречаться, проводить время вместе, разговаривать – узнаем друг друга лучше. Вот и все, что я могу сказать…

Он замолчал. Кажется, Ирина его поняла. Она уже успокоилась, и тут он заметил перемену в ее лице – исчезла напряженность. Понятно – объяснилась, сняла камень с души, вот лицо и просветлело.

Альтманис встал. Ирина тоже поднялась. Он спросил:

– Вы в какой смене сегодня?

– Во второй. Буду работать на главном зеркале.

– Может быть, приду помогать. Если Казарян пустит, – улыбнулся Альтманис. – А пока – до свидания.

Он наклонился и поцеловал ей руку. Специально так сделал – пусть разглядит начинающуюся проглядывать лысинку на макушке, может, чуть-чуть остынет? Она ушла, а Альтманис долго ходил по каюте, недовольно морщась и думая, что, наверное, надо было говорить совсем иначе… Потом подумалось, что человек, снимая камень со своей души, часто перекладывает его на чью-то другую… И тогда он позвал Ивана посидеть – просто так.

Альтманис в очередной раз обежал глазами приборную доску, куда были вынесены индикаторы обобщающих параметров всех систем корабля, и опустил голову.

«Вахты, вахты… Изо дня в день, подряд, по двенадцать часов в сутки – и так уже три месяца со дня отлета сверхсветового корабля. А осталось… – Он потянулся было включить табло, но передумал. – Не стоит. Лишний раз расстраиваться… Лучше на часы поглядеть – сколько до конца вахты. А ведь только что смотрел – и не заметил. Что это? Переутомление? Апатия? Или… старость?! – Он сжал зубы. – Так. А впереди еще больше семи лет пути. Что будет под конец?»

Мягко хлопнула дверь.

– Сотрудник капитан! – сдержанно отрапортовал Ким. – Штурман Ким на вахту прибыл!

– Курс, скорость – расчетные, матчасть – без отклонений, больных нет, наружных работ не производится. Вахту сдал, – доложил по форме Альтманис, расписался в бортжурнале и встал.

– Вахту принял, – отозвался Ким, сел в кресло и сделал запись в журнале. Прошелся взглядом по индикаторам главного пульта и замер, устремив взгляд куда-то за экран курсографа.

– Выспались, Дима?

– Да, сотрудник капитан. Самочувствие нормальное, к работе готов, – и голосом, и выражением лица он подчеркивал, что согласен вести разговор только в служебном ключе.

Альтманис помолчал. «Поговорить бы с ним, объясниться, что ли… Хотя что говорить – и так все ясно. Причина конфликта очевидна, взаимно приятного решения такие конфликты не имеют по определению – так о чем говорить?…» Он пробормотал «Спокойной вахты» и вышел, не дожидаясь ответа.

Капитан только успел одеться после душа, как раздался стук в дверь и появилась Бойченко с подносом в руках.

– Ужин, Юрис Якобович, – сказала она и улыбнулась.

– Спасибо, Валюша, – улыбнулся в ответ Альтманис. И тут же посерьезнел: – Но прошу вас больше этого не делать.

– Почему? Мне же не трудно. Приятно даже…

– Валентина Тарасовна, каждому из нас необходимо переключение. Любое дополнительное движение – капля здоровья. К сожалению, слишком много работы, чтобы тренироваться в полном объеме. Вот такие элементарные вещи – убрать за собой, согреть еду, вымыть посуду, пройтись на камбуз и обратно – это необходимо. Потому прошу правильно меня понять.

Но, похоже, понимать она не хотела. Удивилась, повела плечом:

– Ну как скажете. Хотела как лучше.

Развернулась – и вылетела. Альтманис поглядел ей вслед и задумчиво выпятил нижнюю губу. «Брось, Валентина Тарасовна, ты человек простой, отлично все понимаешь… Но в общем это проблема. Это очень серьезная проблема, и чем дальше, тем она будет серьезнее. Долг долгом, дело делом, но природа работе люпус эст. Сколько Валентине? Тридцать девять? Так. Проблема…».

Он вздохнул и сел ужинать. Через минуту ворвался Казарян.

– Капитан, уважаемый, надо снижать ускорение!

– Нет.

– Слуша-ай! Мы зачем остались, а? Мы остались делать астрометрию, да? Но нас мало, мы ничего не успеваем!

– Альберт, не кричи, у меня от шума угнетается перистальтика.

– А я не могу не кричать, у меня дело!

– Чего ты не успеваешь?

– Считать не успеваем! Ты машинных часов не даешь, как успеть? На персоналках, да? И некому считать – Потоцкая снимает, я снимаю, Красовские проявляют, Рыжков… диссертацию делает, вот!

– Пусть делает.

– Пусть – кто говорит нет? Но кто считает? Ты с Кимом считаешь – по два часа в день! Элеонора считает, да? У-увлекательная женщина, фейерверк! Когда она садится считать, у компьютера глюки начинаются! А как же, он что, железный?! Капитан, дорогой, снижай ускорение! Или вообще выключи это безобразие на месяц, а?

– Казарян, ты не расстраивайся, ты сядь. Хочешь компоту?

– А-а, какой компот!

– Яблочный. Так вот слушай: ускорение будет увеличено на двадцать процентов. Корабль облегчен, так что движки могут дать большее ускорение. Перегрузка небольшая, выдержим.

– Замечательно! – вскочил Казарян. – Сейчас на месяц выключи совсем, потом нагоним!

– Ну ты сядь лучше, ты компоту выпей. И слушай, что скажу: сейчас ты всех брось на съемки. Снимай и сразу проявляй, чтоб переснять, если что не так. И на полочку. А через год у тебя время лишнее появится, вот и посчитаешь.

– Слуша-ай! А совесть, а? Совесть у тебя есть?

– Нету. Ничего у меня нет. Вот проблемы – это есть. Тебя бы, Везувия, на мое место… Слуша-ай, лучше научи меня петь.

– Зачем тебе петь?

– Да так – не умею, понимаешь? То ною, то вою. Научи, а?

– А-а, ну тебя к черту! Когда ускорение увеличишь, а?

– Завтра днем.

– Чтоб предупредил за два часа, мне зеркало закрепить надо. Удивительно, почему такой несерьезный человек – мой начальник? Почему не наоборот?… Считать придешь?

– Приду.

Казарян умчался. Альтманис поулыбался ему вслед – и опять вздохнул: «Эх, было бы со всеми так просто…» Он доел, собрал посуду, чтобы унести на камбуз, но в дверях столкнулся с Сашей Литвином.

– Капитан, у нас новость! Только не говорите никому, а то Инна стесняется… У нас ребенок будет, вот…

Альтманис крепко сжал посуду и посчитал про себя до пяти. Перевел дух, улыбнулся и сказал:

– Поздравляю, Саша. Это большая радость. И как вы решились?…

– Да оно само как-то…

– А не боитесь? Неясно все-таки, как он будет развиваться на корабле. Тяжесть у нас нормальная, но нет магнитного поля.

– Ну, мы же без него живем – и здоровы.

– Мы-то давно сформировались, – с сомнением заметил Альтманис и посоветовал: – Проконсультируйтесь у Вали.

– Да вот Инна стесняется. Глупо, да?

– Ну, Валентины она стесняться не будет. Ты лучше подумай: можно вокруг корабля сделать поле?

– Корабль – экран, не пропустит. А в каютах, пожалуй, можно.

– В каютах? Во всех? Зачем? А вообще… Шура, а ты умница! И об этом поговори с Валей, она подскажет – какая напряженность, полярность, частота. Ты вообще почаще с ней советуйся. А Инна пусть каждый день ходит, проверяется – скажи, это приказ.

«Так. Кажется, одну проблему удалось если не решить, так хоть отдалить. Пока что будет ей занятие… – У Альтманиса немного исправилось настроение. – Что ж, минус на минус дает плюс. Пусть дитенок этот поработает громоотводом».

Через час он пошел к астрономам. По дороге думал, что отношения с Потоцкой у него какие-то невнятные: «Даже то, что обещал – бывать вместе, – получалось лишь изредка. Ну да, дел невпроворот, но все же можно выкраивать чуть больше времени для нее. А почему ты этого не делаешь? Не подумал – или не хочешь, подсознательно избегаешь? Если так – то что это? Какая-то неосознанная неприязнь? Вроде нет… Или, извините, стеснительность? Юношеская робость на старости лет?»

Он в задумчивости остановился у лаборатории и не сразу осознал, что из-за двери доносится голос… да, Рыжковой.

– …какая-то сама не своя. Ты ж красотка – дай бог любой! Мне б твою морду – да тут бы все передрались! Ну чего ты молчишь? Бож-же мой, что ты секреты строишь? У тебя на лице все написано! И вот так ты столько лет терпишь? Ну и дура же! Что ты мучаешься – иди к нему и оставайся, и все! У меня бы он…

– То у тебя, – ответил другой голос.

Альтманис обомлел. «Ирина!..» Тут до него вдруг дошло, что он самым банальным образом подслушивает. Щеки вспыхнули, он поскорее прошел дальше по коридору. Через раскрытую дверь астрофизической лаборатории доносился мелодичный свист – это Рыжков, глубоко задумавшись, что-то импровизировал.

– Можно к вам, Игорь Глебович? – спросил Альтманис.

– Прошу, капитан. Садитесь. Что привело ко мне высокое начальство?

– Да так, давно с вами не беседовал.

– Капитан, наука – враг неопределенностей. Кто вас беспокоит – я или моя благоверная?

– Хм… – Альтманис поднял брови в удивлении. – Ну, что касается Элеоноры Максимовны, то беспокоит она Казаряна. Он жалуется, что при ее появлении компьютер дает сбои.

– Не верьте, капитан, это легенды.

– Хорошо, если так. Но я пришел из-за вас.

– А что, при моем появлении дает сбои система навигации?

– Видите ли, Игорь Глебович, мне кажется, что вы последнее время впали в некую… апатию, что ли. Или прострацию.

– Вы наблюдательны, капитан. – Лицо Рыжкова стало серьезным и грустным. – Да, настроение у меня не самое бодрое. Все думаю – не напрасно ли наше пребывание здесь? На Земле прошло больше двенадцати лет. Может, все, над чем мы бьемся, для них – пройденный этап: и звездная картография, и постоянная Хаббла…

– Не думаю, Игорь Глебович. Через два года после нашего отлета собирались начать наблюдения с орбиты Сатурна, но это тоже лет на двадцать, база для параллаксирования крошечная по сравнению с нашей, значит, и точность не та.

– Допустим. Но почему вы полагаете, Юрис Якобович, что там за это время не изобрели сверхсветовой полет?

– Полностью исключить нельзя… но вряд ли – Ваня-то был здесь. – Альтманис улыбнулся. – Как вы думаете, наши уже долетели?

– Думаю, да. Вот только куда? Как шло время относительно Земли? Они могли попасть в какой-нибудь тридцать пятый век. Или, того не легче, в пятнадцатый.

– Вряд ли. После пробных полетов бот возвращался, как и положено, в недалекое будущее – где-то через полчаса.

– По часам на «Кентавре», верно? А тут тонкость: у нас скорость субсветовая, а у Земли – в тысячи раз медленнее. Совершенно не представляю себе…

– Вы остались по этой причине?

– О нет! Конечно, наличествовали соображения долга, но главное – хотел довести до конца свою работу. Вы ведь понимаете, что такое своя работа?

– Не знаю… Как-то у меня все получалось, что задание – это и есть самая «своя» работа. Вот сейчас моя работа – привести на Землю «Кентавр», причем со всеми выполненными заданиями. А на этом пути нас ждут мно-огие проблемы… Развеселитесь, Игорь Глебович, нам предстоит еще столкнуться с такими заботами, перед которыми сегодняшние тягостные раздумья покажутся вам ленивыми послеобеденными мечтами…

– Капитан, да вы оптимист!

– Но кто это ценит? – Альтманис вздохнул и поднялся.

И в этот момент включился интерком.

– Вахтенный просит капитана Альтманиса срочно прибыть в ходовую рубку! Повторяю…

Альтманис выпрыгнул за дверь, а Рыжков растерянно пробормотал:

– Капитан, с правого траверза к нам приближается шкуна под черным флагом…

– Капитан, по правому борту параллельным курсом следует неизвестный объект!

– Давно?

– Появился за тридцать секунд до моего вызова.

– Радар не дает размеров?

– Слишком далеко.

Альтманис наклонился к микрофону.

– Тревога! Общая тревога! Команде занять места по боевому расписанию! Сотрудник Казарян!

– Слушаю, капитан!

– Прошу исследовать с помощью главного зеркала объект с координатами… – он покосился на экран, – сто семь – девяносто два.

– Есть! – отозвался Казарян.

А через несколько минут донеслось растерянное:

– Вах! Капитан, это бот!

– Какой бот?

– Наш бот, переоборудованный, с двумя отражателями!

– Что у них могло случиться?… Вахтенный! Включить ходовые огни! Дать сигнал прожектором в сторону бота!

– Слуша-ай, капитан, он поворачивает в нашу сторону!

– Вахтенный, что там в радиодиапазоне?

– Молчат. Но локатор показывает, что приближаются.

– Ладно. Сотрудник Бойченко, медпункт готов?

– Да, капитан!

– Вторая палуба!

– Слушаю! – отозвался Красовский.

– Приготовить шлюзовую камеру к экстренному заполнению. Приготовить кислородные баллоны. Расчету второй палубы надеть скафандры. Связи с ботом нет, причина возвращения неясна. Возможна авария, болезнь – сохранять состояние полной готовности!

– Он совсем близко! – донесся гортанный крик Казаряна.

– Мы уже видим на экране локатора…

Бот на экране быстро вырастал. Приближаясь, он повернулся боком и выдвинул причальные стойки. Альтманис поднялся.

– Вахтенный, прошу провести прием бота на борт.

Еще раз взглянул на экран и пошел на вторую палубу.

Бот причалил плавно. Привычно лязгнули сработавшие замки, зашипел воздух, заполняя шлюзовую камеру. Наконец дверь открылась – и из шлюза появился Иван Товстокорый, весь в широкой улыбке.

– Здорово, капитан! – закричал он и бросился к Альтманису.

– Иван! Что случилось? Почему вернулись?

– Та ничего такого – вот, бумагу привез.

– Какую бумагу? Что все это значит?

– Какую? Письмо от председателя Комитета. Держи!

Альтманис машинально взял конверт – и замер.

– Так ты уже с Земли?!

– Тю! А откуда ж?

– Все нормально, все здоровы?

– Та нормально, нормально, читай цидулю!

Альтманис пробежал глазами текст:

Командиру Первой Звездной экспедиции

Альтманису Ю.Я.

С получением сего приказываю:

1) реверсировать приводные агрегаты звездолета «Кентавр»;

2) передать корабль и незавершенные работы сменному экипажу;

3) личному составу экспедиции вернуться на Землю с обратным рейсом сверхсветового корабля «Кентавр-3».

Председатель Комитета космических исследований

А. Архипов

Альтманис поднял глаза от бумаги:

– Ваня! Что все это значит?

– Что значит? А вот – гляди! – Товстокорый повернулся в сторону шлюза и лихо свистнул.

– Ты что, Иван?

– Та ничего, у извозчиков так принято.

Тем временем из шлюзовой камеры один за другим выходили люди – молодые незнакомые парни и девушки. Один из них подошел к капитану и представился:

– Трошин Георгий Юрьевич. Командир первого сменного экипажа.

– Георгий Юрьевич, объясните толком, что происходит?

– Когда два месяца назад «Кентавр-3» успешно приземлился, было принято решение о превращении базового корабля Первой Звездной экспедиции в постоянную космическую станцию в системе альфы Центавра. Станция будет обслуживаться сменными экипажами. Мы – первая смена. Главная задача – продолжение исследований планет и астрометрия.

– А мы что же?

– Вы, насколько я понимаю, немного отдохнете, а потом – снова за работу. Слышал, вам лично Архипов намерен предложить командование Второй Звездной.

– Куда?

– На дзету Сетки.

– Понятно… – Альтманис кивнул и подошел к интеркому. – Вахтенный! Отбой тревоги! Передайте в машину, пусть готовят реверс. Так. Сотрудник Трошин, когда ваш экипаж сможет принять вахту?

– Да хоть сейчас!

– Ну, так уж сейчас… скажем, через месяц, когда войдете в курс дела. Пока будете стоять дублерами вахтенных. А сейчас устраивайтесь. Потеснимся. Ваня, ты тут свой, помоги… Э! А почему ты нас не вызвал по радио?

– Сюрприз хотел сделать! – На лице Ивана расплылась довольная улыбка.

– Получилось, – сухо кивнул Альтманис. – Господи, и этот тоже ребенок…

Он ушел в холл и сел перед обзорным экраном. «Ну вот. Конец тревогам, конец проблемам. Здорово, но как-то непривычно… На Дзету, к разумным. Что ж, дело хорошее… Но почему меня? Отстал ведь от уровня Земли…»

– Капитан… – послышалось за спиной.

– Да? А, это вы, Ирина. Присаживайтесь, отдохнем.

– Не везет мне. Так и не успели мы с вами узнать друг друга.

– Не расстраивайтесь, Ира. Месяц будем вводить сменный экипаж, месяц пути домой, потом отдых, потом начнется подготовка новой экспедиции. Наконец, если я выскажу какие-то пожелания о составе экипажа, ко мне прислушаются… надеюсь. Если и вторая экспедиция будет международной. Из ближнего зарубежья.

– А вы выскажете?

Альтманис заколебался – он все еще не был готов к окончательному ответу. Но тут в затененном холле вспыхнул свет и загремел голос Ивана:

– Эй, кэп, ты тут?

– Здесь, Ваня.

– Слушай… ой, да ты занят! Ладно, я после…

Но Ирина уже вскочила.

– Нет, мне все равно пора. До свидания.

Альтманис хмуро смотрел ей вслед. Он был недоволен собой.

– Слушай, Юрис, – тихо сказал Товстокорый, – ты сможешь когда-нибудь простить? Мне и ребятам…

– Чепуху говоришь. Что тут прощать?

– Есть что, сам знаешь.

– Перестань. Что ты лезешь со своими комплексами? Откуда они? У тебя сейчас должно быть непрерывное состояние сверхценной идеи, а ты себе и людям голову морочишь. Что прощать? Ведь не было вины. Каждый решал свободно, каждый имел на это право – я сам дал вам такое право.

– Наверное, для того у человека совесть – чтобы решать, имеет ли он право воспользоваться своим правом…

Альтманис промолчал. Было что-то в Ивановых словах.

– Ты уже думал про состав второй звездной? Из наших кого возьмешь?

– Да я еще не опомнился…

«Вот так оно будет всегда, – думал Альтманис. – Каждый день будет открывать нам новые дороги, но всегда останутся проблемы. Потому что люди меняются не так быстро – меняются знания, мода, вкусы, но не глубинные мотивы. У нас… да и вообще в экспедициях… считай, полный коммунизм… а все равно остаются любовь и ревность, честолюбие и соперничество, стремление к личному успеху – так мы же люди. Можно ли быть человеком без этого? Может быть, но мы пока так не умеем… И потому, наверное, всегда останется вот эта самая проблема – кого взять с собой…»

1978, 1997

Content

Эрнест Маринин
Не торопись домой