Эрнест Маринин

Тете плохо, выезжай

Саврасову досталось неудобное кресло – спинка не откидывалась. И лицом против хода. Это действовало на нервы, и без того напряженные. За окном неслась мокрая ночь, чиркая дождем наискосок по стеклу. Время от времени поезд сбавлял ход, проплывали мимо высокие пригородные платформы с рябыми от ветра лужами под сиреневыми ртутными лампами на столбах. Потом платформы стали низкими – сюда уже не добегали от Москвы электрички. В Стогове поезд остановился на минуту. Захлопали двери, потянулись по проходу в поисках свободных мест лохматые парни в блестящих куртках под кожу, мужики постарше в синих тяжелых плащах, бабы в мокрых болоньях, с затянутыми мешковиной и выцветшим ситчиком плетеными корзинами… Лязгнули буфера, вагон качнуло, плеснулась скопившаяся в выщербленной оконной раме вода, сбежала прерывистой струйкой по темному линкрусту…

Снова заскользила в окне сырая тьма. Саврасов подумал, что все равно не уснет, и вытащил из портфеля книгу. Но после Паромного свет погасили. Вагон засыпал, стало тише. Только из угла доносился бубнящий басок, прерываемый иногда тихим кокетливым смехом – там сверхсрочник-музыкант обхаживал щекастую девчонку с мокрыми, распущенными по моде русыми волосами. Они сошли на станции со старинным названием Никонова Пустынь. В соседнем кресле неровно посапывал простуженный старик в промокшем польском плаще с погончиками. На остановках он просыпался, шмыгал носом, настороженно поглядывал в окно и снова засыпал…

Беспокойство не отпускало Саврасова, и от этого становилось еще тревожнее – нужно было расслабиться и заснуть, чтобы завтра быть свежим, в форме, иначе вся поездка теряла смысл. Он закрыл глаза и сосредоточился. В темноте вспыхивали неяркие круги желтого света. Они постепенно меркли по краям, стягивались в тусклую точку и исчезали, чтобы через некоторое время появиться снова. Их ритмичное мерцание замедлилось, потом совсем угасло. Стук колес стал глухим и неслышным, вагон перестало качать, и тут Саврасов увидел перед собой загороженную газетой настольную лампу, желтый свет которой падал на волосы и лицо Ольги. Ольга в старом синем платье и косынке спала, сидя на стуле, откинувшись на высокую спинку. Усталые руки расслабленно лежали на коленях ладонями кверху. В сознании вдруг возникло: «Чай, Олюшка опять калитку на завертку закрыла, как же Анатолий войдет-то, не по годам уж ему через забор лазать, да и грузен, поостережется…» А потом с облегчением подумалось: «Небось, озаботился, ножик свой припас, отвернет через щелочку завертку…»

Саврасов заснул, улыбаясь.

Утро было прохладное и чистое. Солнце еще не взошло, сиреневый рассвет растекался по небу, высоко над головой висел щербатый блеклый месяц. Поезд, выгнувшись влево, огибал поросший сосняком холм. Проплыл большой бурый валун на склоне, холм сполз в затянутый туманом старый торфяник, над дальним лесом заклубился мазутный густой дым – дымила старинная Чаевская мануфактура.

Саврасов вышел в тамбур. Чуть позже, когда поезд уже начал прыгать по стрелкам, появилась зевающая проводница.

– Чаево, – сообщила она, раскатив круглое и большое, как бочка, «о».

– Чай, оно, – в тон отозвался Саврасов. Короткий сон освежил его, он ощущал легкость и уверенность.

Тетка жила недалеко. Пять минут по короткой Вокзальной с ее новыми стандартными пятиэтажками, потом налево на старую Шестаковскую – пятнадцать минут ровным шагом.

Давно уже он здесь не был – четыре года. В тот раз у тети Глаши крепко прихватило сердце. Что ж удивительного – пятьдесят семь лет. Не старость еще, но и не мало. Два года тому, как стукнуло ей пятьдесят пять, вышла тетка на пенсию, бросила прядильню, где оттрубила тридцать годочков ровно, и укатила в Ташкент, к дочери своей Татьяне. Прожила там год с лишним – в новой хорошей квартире, в Чиланзаре. Нянчилась с внучатами – Вовка-то уже в садик пошел, а Милочке только-только шесть месяцев сравнялось. Все б ничего, да не шибко ладила она с Николаем, зятем. И то – поначалу хорошо шло, да потом мать Николаева вмешиваться стала. А чего бы ей, спрашивается, живет себе отдельно, в гости ходит; погостевала, чаю попила, про цены на урюк потолковала – ну и здорова будь, матушка. Дак не по вкусу ей, что Глафира не молчит, на Николая покрикивает, зачем, дескать, выпивает. А Глафире как же молчать, чай, не чужая, Татьяна ей дочь родная, да и внучата… В дом много всего надо. А Николай – что говорить, зарабатывает он прилично, шофер на автобусе, зарплата ему хорошая идет, да и сверх того… Но выпивать же зачем? Тем более Татьяну лупить. Она, конечно, баба норовистая выросла, но не гуляет ведь – за что ж лупить? Словом, не заладилось у Глафиры в Ташкенте, собралась она, у дочки из хозяйственных денег одолжила на самолет – и домой. Хорошо Ольгу не послушала. Та толковала, дескать, продай избу, зачем она тебе, старость не за горами, так с Таней и дотянешь, внучат рустить будешь, а в старости и они – дочь да внуки – тебе опорой станут. Однако Глафира избу не продала – вот и пригодилась в трудный момент жизни. Вернулась в Чаево, снова работать пошла – не в прядильню уж, где в ее годы меж веретен мотаться, – в контору, вахтершей при телефоне. Сильно, однако, переживала, вот они, переживания, и дали себя знать – прикрутило сердце, совсем помирать собралась. Слава богу, вовремя Анатолий подоспел, выходил…

Саврасов поймал себя на том, что оперирует теткиными понятиями и словами. Усмехнулся. У актеров это называется «входить в образ». Что ж, ему это нужнее, чем актеру. Тот, в крайнем случае, может всю жизнь себя самого играть. Если человек не пустой, даже интересно будет – в определенной мере. А у него работа начинается только после того, как войдет в образ. Иначе не может. Другие обходятся, говорят, Саврасов мудрствует, главное – вовремя вторгнуться в психопластику организма, решительно пресечь болезненные процессы, наладить генерацию здоровых ритмов. Верно, но все это потом, это уже вторая стадия, чистая техника. А раньше надо найти эти здоровые ритмы, поймать собственные частоты организма, чтобы навязанные извне, врачом, вынужденные колебания попали в резонанс. А иначе получалось, как если бы, скажем, человеку с сороковым размером ноги пересадили вместо отрезанной трамваем ногу сорок второго размера. Даже если в остальном попал хирург в точку – не пришил вторую левую ногу и длину правильно подогнал, – все равно человек нормально ходить не сможет. У правой и левой ног будут разные моменты инерции, а потому – разные собственные частоты колебаний. Человек будет все время уставать. Вот так и с внутренними органами, только несравненно сложнее… Конечно, ему самому не раз приходилось работать наспех: несчастный случай, больной в шоке, до смерти минуты, тут не до чистоты, главное – запустить организм, включить его, заставить работать. Зато потом – месяцы «вживания в образ», подбора оптимальных частот, многократные психокинетические воздействия… В технике это называют селективной сборкой – для каждого узла подбирают самую подходящую деталь из десятков почти одинаковых. А ведь там детали изготовляют по одному чертежу, со строгими допусками – и то о полной взаимозаменяемости речи нет. А здесь – человек…

«Хватит. Надо успокоиться. Вон уже видна осина у теткиных ворот. Через пять минут придется работать. Долой все посторонние мысли. Сейчас они – помеха. – Саврасов остановился у калитки. Тронул рычажок щеколды. Калитка, скрипнув, отворилась. – Молодец, Ольга, не повернула завертку. – Улыбнулся. – Тетя Глаша, душа беспокойная… Ладно. Хватит. Я спокоен, уверен, бодр. Я готов к работе».

Он прошел от калитки к крыльцу по выложенной из толстых сосновых плах дорожке, мельком оглядел дворик. Пустые грядки сбегали к забору, ежился в утренней прохладе малинник с облетевшей листвой. Кадка слева от крыльца, старая, зеленая внутри, полна до краев. И здесь вчера шел дождь…

Дверь в сени была не заперта. Открылась без скрипа – одна на весь дом такая. Был, правда, и у нее свой голос. Даже не голос, а так, шепот тихий, задушевный…

Он снял волглый после вчерашнего дождя плащ, повесил на деревянный колышек, вбитый в щель между бревнами. Заметил, что передняя стенка сеней вот-вот завалится – уже засветилось в углу. И отогнал эту мысль.

«Потом, все потом. После. Вот если б Ольга догадалась и внутреннюю дверь не закрывать на крючок… Впрочем, догадалась – не то слово. Если б закрыла, можно бы сказать „догадалась“. Баба она безалаберная и бесхитростная – всю жизнь у ней все нараспашку, и изба, и душа. Оттого и векует напару с Марьяшкой своей толстомясой, такой же дурехой, как маманя… – Саврасов улыбнулся. – Это что же, тетка не спит? Или, может, стены тут ее духом да мыслями пропитались? Или просто рефлекс собственной памяти?…»

Так, с улыбкой, и вошел в избу.

Все было, как во вчерашнем сне. Горела настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром, заслоненная газетой «Путь Октября», под лампой на вязанной крючком салфетке – алюминиевый патрончик с валидолом, пузырек валерьянки, стакан граненый с водой… Возле стола – стул с высокой деревянной спинкой, только Ольга перебралась со стула на диванчик. Сопела, уткнувшись носом в обтянутый тканью валик, натянув на ухо серый теплый платок, поджав по-детски коленки. Снилось Ольге, что стоит она, молодая, стройная, на высоком чистом крыльце своей избы, стоит, завернувшись в шаль. Локоны подвитые на щеки спадают, ветерок их шевелит. И уж такая она румяная да красивая, улыбка у ней на лице спокойная, уверенная. Знает Ольга, Иван сегодня с получки выпил, Альбина-ведьма его в дом не пустит, некуда ему деваться, придет, обязательно придет он нынче к ней…

Саврасов поморщился. «Мешает…» Склонился к Ольге, рукой по голове погладил, вторую на лоб положил. Повернулась Ольга поудобнее, задышала ровно, бесшумно, в черный теплый сон ушла… Саврасов заблокировал ее и повернулся к тетке.

Глафира Алексеевна спала беспокойно. Дыхание прерывалось иногда стонущим всхлипом, судорожно подергивались руки. «Господи, что с нею стало!» Кожа рук – совсем старческая, сухая, чешуйчатая – ввалилась между резко выступившими жилами, синими и фиолетовыми, покрылась бурыми пятнами. В слабом свете затененной лампы пролегли по исхудалым предплечьям темные ложбины между костями и дряблыми мышцами. Черными ямами ввалились глаза и рот. Залегли под глазами желто-синие мешки…

Саврасов стиснул зубы и сглотнул слюну. «Долой эмоции! Они сейчас – враги. Ты – прибор, железо, медь, транзисторы. Ты не смотришь – регистрируешь».

Хорошо, что пациент отлично знаком, что не нужна была томительная начальная стадия, расспросы, выяснения, перекрестные вопросы для контроля искренности и безошибочности воспоминаний. Голова и руки помнят все предыдущие состояния, стадии перестройки организма, эту подысторию человека, которая так разительно отличается от фактов биографии и так тесно сплетена с ними…

Он задержал дыхание и легко опустил ладони на влажный от испарины лоб больной. Закрыл глаза и усилием воли вызвал знакомое напряжение в лобной части своего мозга. «Прежде всего – закрепить сон и выровнять дыхание. Снять боль – ее фон забивает ритмы органов». Это заняло минут десять. Пальцы как будто отделились, стали чужими, вернее, самостоятельными, не подчиняются контролю. «Хорошо, пусть сами, мозг сейчас только сбивает». Вот возникло в подушечках ощущение миллионов крошечных иголок – как в ноге, когда отсидишь… Он врастал в чужое тело, с каждой минутой все полнее воспринимая его.

Обследование заняло около часа. Саврасов не мог бы полностью, в деталях, описать свои ощущения, но главное отфильтровалось: множественные мелкие изменения во всех органах, не страшные сами по себе, но ясно говорящие о болезни. Следующий этап – локализация. Пальцы его заскользили по рукам, вдоль тела, приостановились в подреберье… желудок, печень… «Нет, здесь нет, снова к голове. Шире раздвинуть пальцы, нужна стереоскопичность. Вот оно!» В левом полушарии прощупывалась уплотненная ткань. Опухоль… пока небольшая, с вишневую косточку, еще четко ограниченная, неразмытая… «Успел, на этот раз успел… Но что это? Кто мешает?… Ольга просыпается? Да, тебе пора на смену, беги, быстро, потом проснешься, во дворе, ну!.. Ушла… – Он расслабился и перевел дух. – Пять минут паузы. Полностью отключиться…» Мир взвихрился и исчез в черном провале. Податливая блестящая чернота… Тьма.

Через пять минут проснулось сознание и пробудило тело. «Стоп. Все – не нужно. Главное – руки. Включить все нервы. Давление – двести. Вывести все контуры на резонансные частоты. Кожный потенциал – на максимум. Начали! Первый импульс – в четверть силы, пристрелочный. Попадание. Теперь можно сильнее. Еще, еще!»

Он не знал, что это – ультразвук, сверхвысокие частоты, волны гравитации, – но разве важно, что это? Оно работает – плавно нарастает частота импульсов, пальцы ищут резонанс. «Еще чуть выше – нет, много, назад, вот он! А теперь – всю мощность, слева и справа со сдвигом по фазе на полупериод…» Поверхность уплотнения начала оплывать. Пора подключать кровь. Плотнее блок сознания пациента, взять управление сердцем на себя, наращивать амплитуду… Ничего, хорошее сердце, для него это не перегрузка, мощней толчки, удары, так, так, так…» В опухоли появились резонансные колебания, размахи закритичные, разрываются клеточные оболочки, турбулентные вихри в плазме рвут ядра, лейкоциты подхватывают обломки, уносят – дальше, дальше, к фильтрам. «Теперь выводить на предельные режимы все – спинной мозг, костный мозг, селезенку, печень, почки…» Опухоль уменьшается, меняется ее собственная частота. «Быстро варьировать импульсы, не упускать резонансы… Усилить дыхание – телу нужен повышенный приток энергии… Хватит, там уже месиво, беспорядочная толчея, это лишь мешает лейкоцитам… Плавно выводить амплитуду до нуля… Сердцу тяжело – помочь, бегущую волну на сосуды. Тормозят известковые отложения – ничего, сейчас они затрещат, чуть больше размахи, вот так… начисто можно потом, завтра, а сейчас только самые крупные бляшки, расколоть их, изломать, пусть работают как абразив, наложить ультразвук… Хорошо, можно понемногу отключаться, только поддерживать поток крови, это уже ерунда, это можно и во сне, только не сбивать ритм, просто поддерживать, а самому спать, спать, пусть работает сторож в мозгу, пальцы на запястье, вполне достаточно, а я посплю, утомительное это все-таки дело – знахарство…»

Так он и заснул – улыбаясь слегка тому, что он молодец, хоть и простой малограмотный знахарь со степенью…

В пятом часу прибежала Ольга – прямо с «мануфактуры», не заходя домой. Саврасов отложил топор и распрямился.

– Здорово, сестрица! – сказал он, старательно напирая на «о».

– Здравствуй, Толик! – засмущалась Ольга.

«Отвыкла все-таки. Столько лет вместе, выросли в одной семье, тетю Глашу маманей звали (хоть ни ему, ни ей даже и не родня она – в войну взяла сирот), да и потом, когда взрослыми стали, связи не теряли, – а все же смущается. Смешная. Как будто профессорское звание и вправду занесло названого брата в заоблачные выси. Господи, когда же отучится наш народ от слепого чинопочитания!.. А может, права она? Может, я и в самом деле так отдалился? Да нет, ерунда. Вон и тетка заметила, смеется».

– Что это ты, Олюшка? Глянь, зарделась как – чисто невеста!

– Да ну вас! – в сердцах крикнула Ольга, рукой махнула и сама рассмеялась. – Ну, отвыкла малость, вот и смущаюсь. Да и не смущаюсь вовсе, просто рада! Ой, маманюшка, а ты что ж это вскочила? Докторша лежать велела, покой тебе нужен!

– Да что мне докторша-то? Вишь, придворный лекарь мой прибыл, он лучше знает, что мне нужно – покой ли, беспокойство или еще что. Да и за ним приглядеть надо, чтоб ногу себе не оттяпал, по сучкам тюкаючи. Чай, как профессором заделался, так вовсе дрова колоть разучился, ему, небось, доценты да ассистенты колют. А как сам ради гимнастики порубить дровишек удумает, так ему топор медсестра-блондиночка подает, в намордничке белом, верно, Анатоль Максимыч?…

Ольга – вся удивление: рот распахнула, что твои ворота, глазищи – и того шире, руками разводит, плечами пожимает.

– Ну Толик, ну чудодей! Мигом излечил! Да ведь она уж и ехидничать начала, маманюшка наша! Примета верная, теперь десять лет здоровая будет! Слушай, ты б и надо мной пошептал, а то больно часто сердце заходиться стало…

– Олюшка, – запела Глафира Алексеевна, – да оно у тебя с пятнадцати годков заходится, ну каждый раз просто заходится, как мужика ближе ста метров завидишь!

Но Ольга на шутку не отозвалась. Саврасов взглянул на нее внимательно, нахмурился.

– Да, Оленька, вижу. Послушаю тебя вечерком. Часам к восьми приходи. И Марьяшу захвати. Давно я ее не видел, надо бы поглядеть уж.

Ольга, подхватив авоську с батонами, пакетами и банкой салаки в томате, убежала за калитку. Саврасов поднял топор, выбрал из груды чурбачок посимпатичней, начал умащивать стоймя на колоде. Тетка привстала:

– Как ставишь, профессор?! Погляди, другой же стороной нужно… – и вдруг замерла, прислушиваясь к себе, лицо стало сперва растерянным, а потом зарозовело от смущения. – Ну бог с тобой, коли, как хочешь, а я сейчас… – и умчалась прямиком через малинник к серой будочке в огороде.

Саврасов улыбнулся. «Все нормально, организм самоочищается. Нужно вывести продукты распада, усталостные токсины… Да и вообще такая встряска каждый раз омолаживает тело, заставляет все системы работать четче и интенсивнее. Очень хорошо… Только вот и тетка стесняется. Неужели я вправду так отдалился? За своими личными и служебными хлопотами забыл…» Резко всколыхнулось беспокойство и стыд, он скривился и с силой обрушил топор на белый березовый чурбак, слегка присыпанный рыжими опилками. Со звоном полетели в стороны поленья, снова и снова поднимался топор и, ускоряясь, падал, росла горка дров…

Его отвлек посторонний звук. Он выпрямился, утирая пот со лба, и посмотрел в сторону улицы. В распахнутой калитке стояла, замерев на мгновение, незнакомая женщина – среднего роста, худощавая, волосы черные, гладкие. Светлый плащ, кофейная сумка. Поглядела на него с недоумением, сдвинула брови, решительно пошла к крыльцу. Простучала твердыми каблуками по дорожке, по ступенькам крыльца, потянулась к ручке двери.

– А вы к кому? – спросил Саврасов.

– К больной. Я – районный врач.

– А больной там нет.

– То есть как нет? Что, неужели скорая?… – на ее лице появилась искренняя тревога. – Надо же было мне сразу сообщить, она ведь нетранспортабельна!

– Да вы успокойтесь. – Саврасов улыбнулся. Ему как-то вдруг понравилась эта женщина – тревога сразу изменила ее лицо, на мгновение сквозь профессиональную строгость и деловитость проглянуло совсем детское волнение. – Не волнуйтесь, она просто вышла в туалет.

– Да как же вы… Кто разрешил? Неужели так трудно было подать судно? Она тяжелая, ей нужен покой!

– Это я разрешил, коллега.

– Коллега? Вы что, тоже врач? А почему я вас не знаю?

Саврасов понял, что пора представиться по-настоящему. Перечислил свои титулы, объяснил, что больная ему приходится близкой родственницей, что он пользует ее достаточно давно, а потому счел возможным отменить постельный режим, тем более, что в состоянии больной произошли изменения к лучшему благодаря своевременным лечебным мерам.

Однако докторшу его титулы не успокоили, более того, почему-то настроили враждебно.

– Простите, – протянула она, – уж не тот ли вы доктор Саврасов, о котором была статья в «Медицинской газете»? С год тому назад.

– Вы имеете в виду статью «Знахарство в степени»? Тот самый. Знахарь и шарлатан. Только, осмелюсь сообщить, высокочтимый автор статьи своих безнадежных больных выписывает из клиники, чтоб не портили благополучную статистику, а ваш покорный слуга и иже с ним их принимают и лечат! И спасаем многих! Кого не успел угробить высокочтимый… – Он помрачнел и вздохнул. – Впрочем, что я на вас напустился. И посерьезнее спецы на всякий случай опасаются, коллега…

Она совсем не была убеждена его горячностью, но тут появилась тетка.

– Тамарочка! Докторша моя уважаемая! Да что ты такая сердитая, что надулась, ровно мышь на крупу? Это же Толик, Анатоль Максимыч, сынок мой разлюбезный! Да ты на него только глянь, это же чистое золото, такой из себя видный, весь холостой!

Видно, тетку совсем отпустило, и она резвилась вовсю. Самое это было у нее любимое занятие – сватать кого-нибудь. Шутя-шутя, а сама зорко этак глазом хитрым поглядывает – может, и всерьез получится?

Саврасов строго нахмурился:

– Глафира Алексеевна, матушка, ну-ка, хватит прыгать. Отправляйся немедля в постель, пора очередной сеанс проводить. – Он повернулся к докторше. – Можете присутствовать, Тамара…

– Васильевна, – автоматически отозвалась та.

– Тамара Васильевна. Только не вмешиваться и не отвлекать вопросами. По ходу буду комментировать. В пределах возможного.

Глафира Алексеевна прошла в избу, а он, пропуская Тамару вперед, объяснил вполголоса:

– У больной имелось новообразование в глубинных отделах левого полушария. К счастью, на ранней стадии, без метастазов. Разрушено психокинетическим воздействием, в основном за счет наложенных интерферирующих колебаний. Сейчас будет проведен третий сеанс – удаление остаточных продуктов разрушения из систем организма. Собственно, без этого можно обойтись, но я хорошо знаю пациентку, ей это не повредит, а выздоровление ускорит. На последующих стадиях лечения показаны общеукрепляющие средства, свежий воздух, возрастающая подвижность, со среды – гимнастика, через десять дней – на работу. Вот именно, матушка, – это он сказал уже прямо тетке, которая укладывалась на своей кровати, скрипя панцирной сеткой, – на работу, нечего бездельничать, голову всякими глупостями забивать. Лучше подумай, не сменить ли тебе работу. Хватит уж телефонной барышней сидеть. Иди лучше нянечкой в больницу. Или в детский садик. И людям польза, и тебе – работа нужная, будешь о других заботиться, себя жалеть некогда станет, а это сейчас наиважнейшее. Давай на живот перевернись.

Ему было бы удобнее работать со стороны груди, но он понимал, что при посторонней тетка будет больше стесняться его.

– Произвожу инспекцию зоны воздействия… – Он закрыл глаза, сосредоточился. Докторша мешала. – Коллега, прошу отвернуться чуть в сторону, смотреть только искоса, лучше боковым зрением, ни в коем случае не на меня… Накладываю кисти. Расслабляю мышцы, сосредоточиваюсь. Делайте, как я. Пальцами не давить, держать свободно. Ловить колебания обследуемого органа. Ощущаю характерный ритм регенерации нервной ткани. Норма. Вопросы?

– Вы сказали – регенерация нервной ткани?

– Вот именно! Это у высокочтимых нервы не регенерируют, они могут только выматывать людям нервы… ну, это так, фигура речи, а в общем при правильном воздействии регенерация идет. К сожалению, пока только на поврежденных участках, как обычное заживление без рубцов, такое ведь вы уже видели? Ничего, еще доберемся и до нормально состарившихся нервов, попробуем заставить и их восстанавливаться… Так, пошли дальше. Сейчас сводим до минимума адреналин. Это просто, обычное мысленное внушение полного спокойствия, безопасности, снятие возбуждения. Сосуды мозга хорошо раскрыты… А теперь сложнее – резко повысить частоту и интенсивность сокращений сердца. И без адреналина, чисто механическими резонансами. Левую руку – на грудную клетку. Подключаю свое сердце в режиме водителя, ищу собственную частоту пациента, подстраиваюсь, повышаю амплитуду… – В его голосе появилась напряженность, участилось дыхание, он говорил меньше, резко и отрывисто. – Промывка. Большим напором. Импульсами. Но осторожно. Ловить меру. Ткань свежая. Не допускать прорыва сосудов. Отключить часть внимания на фильтры. Руки на поясницу. Печень, почки. Перистальтику принудительно усилить… Можно снижать интенсивность промывки. Постепенно. Плавно. Резко опасно. Для индуктора тоже… теперь минут двадцать держать стабильный режим фильтров. Это уже просто, я чуть передохну, а потом можно спрашивать… Ну, что же вы не спрашиваете?

Он покосился на Тамару. Та исправно отводила взгляд, напряженные руки держала почти правильно, но губы ее были скептически поджаты. Саврасов отвернулся и потихоньку вздохнул. До конца режима он просидел молча, потом плавно отключил внушение, снял руки. Встал, отошел к дивану. Хотелось присесть, расслабиться. Но раздражало недоверчивое лицо докторши. И чем-то беспокоило.

– Тамара Васильевна, вы не могли бы подойти к окну? Мне нужен свет. Что-то мне ваше лицо не нравится…

– А это вовсе не обязательно!

– Не валяйте дурака. Я врач. Глаза выше. Теперь влево. Вниз. Вправо. Закройте. Так…

Он отвернулся к окну. Потер лоб руками, снимая напряженность.

– Послушайте, коллега. У вас начальная стадия нефрита. Возможно, вы еще ничего не чувствуете, и потому мне не верите. Месяца через два появятся боли в области поясницы. Около года вам понадобится, чтобы понять, что это не радикулит. Когда диета наскучит, приезжайте ко мне. Надеюсь, еще смогу помочь. Вот мои координаты, – он протянул визитную карточку.

– Уже, – ответила Тамара, не беря карточки. – Уже есть боли, есть правильный диагноз, есть лечение. Без шаманских штучек.

Саврасов поднял взгляд, внимательно всмотрелся в ее лицо.

– Да, действительно, это ведь просто загар… Верно, гораздо более поздняя стадия. Но даже сейчас правильный диагноз сделает честь любому врачу…

– Диагноз ставила машина.

– Да ну? В Чаеве?

– В Глебове, там терминал. Но это пока. Скоро будет и у нас.

– Будет. Когда вам выделят канал связи.

– Это только вопрос времени.

– Ну ладно, не в том дело. От того, что есть рентген, мы не перестали по старинке выслушивать пациента. И выстукивать. Так что и при самой совершенной технике нам, знахарям, работы хватит. И не только в диагностике. Что бы вы делали классическими методами с моей теткой? Вскрыли черепную коробку?

Но Тамара не сдавалась:

– И все же ваши методы абсолютно ненаучны! Это голая эмпирика. Вы знаете, что делать, но не знаете, как и почему это помогает. Фактически вы просто экспериментируете на людях!

– Тамара Васильевна, коллега, не надо повторять чужих глупостей. Разница между умным человеком и дураком та, что дурак повторяет чужие глупости, а умный придумывает свои. Шутка. А всерьез – да, многого мы не знаем. Может быть, самого главного – как. Но отлично знаем, что и почему. Вы, кстати, тоже частенько так поступаете. Знаете, что сделать, чтобы скатиться на санках с горы, знаете, почему это получается – потому что Земля притягивает. А вот как она это делает? Такие примеры можно приводить бесконечно… Да, я действительно не знаю, как ловлю колебания органов, как вызываю наведенные – кстати, именно к этому сводится вся активная психокинетика. Но я лечу, понимаете, лечу людей! Да я на голову стану, если это поможет больному!.. – Саврасов разгорячился, у него сошлись брови, разгорелись щеки.

– Что это ты, Анатоль Максимыч, разбушевался? – влезла в разговор тетка. – Это Тамара, что ли, твои методы хает да утесняет? Ты на них, на утеснителей, гневайся, а на Томочку нашу нечего, она у нас золото…

Саврасов с удивлением повернулся к ней.

– Эт-то еще что такое?! Ты почему не спишь? Ну как дитя малое, глаз да глаз за тобой нужен! Ну-ка, – он властно протянул руки, опустил их на лоб больной. – Спать!

Тетка пыталась сопротивляться – совсем ей не хотелось сейчас спать, чувствовала она себя бодро и прекрасно, а тут, тем более, состоялось интересное знакомство. Но долго не выдержала – веки опустились, руки расслабились, легли свободно, голова чуть откинулась на подушке влево. Она спала.

Саврасов вернулся на диван. «Хорошо бы сейчас самому лечь, нужна релаксация. Но здесь эта докторша… Молодец, в общем-то, медицина должна быть консервативной, все-таки имеешь дело с людьми. Наверное, просто недостаток своевременной информации делает возможными такие безобразия, что люди, принципиально излечимые тем или иным новым методом, страдают и умирают только потому, что не сразу повсюду доходят известия о прекращении гонений на иглотерапию, йогу и прочее. Или потому, что еще не вернулся из института усовершенствования врачей будущий специалист по этой самой йоге или акупунктуре. А хуже всего – из-за того, что на всякий случай не спешат отменить запрет. Ждут, к примеру, пока помрет или хоть отбудет на заслуженный отдых маститый увенчанный гонитель, который когда-то заклеймил эту йогу или что там еще, а потом отдал двадцать лет своей творческой деятельности тому, чтобы держать и не пущать… Ну спокойней, спокойней, Саврасов. Пятнадцать секунд полного расслабления. Тихо. Отключить мысли. Не думать…»

А если он прав? Ведь было уже со многими вещами так – кричат «бред», «реникса», «идеализм», а потом оказывается, что это настоящее. Так хочется, чтобы он был прав. Чтобы можно было действительно вылечиться, чтоб исчезла постоянная ноющая боль в пояснице, чтобы почувствовать себя человеком не хуже других, обыкновенной здоровой женщиной…

Саврасов вздрогнул и открыл глаза. Тамара сидела, отвернувшись к окну. Лицо ее, с прорезавшимися носогубными складками и сжатыми губами, было постаревшим и печальным.

«Я ее услышал, – подумал Саврасов. – Великолепно услышал. Усталый. Не собранный. Без настройки. Она работает точно на моей волне. И, кажется, она меня тоже слышала, только не поняла. Ведь это я вспомнил и рениксу, и идеализм… Проверим…»

Она сидела по-прежнему неподвижно, но вот лицо ее разгладилось, в нем появилась надежда, по губам скользнула улыбка. («Все они Моны Лизы», – усмехнулся про себя Саврасов.)

– Ну что ж, я мало знаю об этом. И действительно глупо обличать и вешать ярлыки, не разобравшись в сути. И ведь так хочется, чтобы все это была правда. Чтобы можно было пройти несколько сеансов у специалиста – и ты снова человек. Без диеты, режима, без болей. Без хирурга на горизонте…

– Все правда. Все можно.

– Ну что ж, когда я себя совсем уговорю, ждите в гости. Вернее, в пациенты. Вдруг заявлюсь, как снег на голову, в какую-нибудь пятницу прямо в клинику, в Марьину рощу. А пока – прощайте. И знаете, я очень рада за Глафиру Алексеевну. Просто от сердца отлегло – я ведь видела, к чему идет, а сделать ничего не могла…

Она улыбнулась и пошла к выходу. Саврасов проводил ее до калитки. Однажды поймав сигнал, он уже чувствовал его постоянно, это его волновало, он ощущал растущий интерес к этой женщине – в остальном, кстати, вполне ординарной. Ему не хотелось, чтобы она уходила, и ничего не стоило ее задержать, но он не стал прибегать к внушению. Никогда этого не делал после того единственного раза, когда утром на него взглянули такие чужие, такие холодные, брезгливые глаза…

Но она вернулась сама. Остановилась в трех шагах и сказала:

– Знаете, я вдруг подумала вот что. Любое новое лечебное явление порождает, как правило, новые знания о человеке и новую профилактику. Конечно, я простой участковый врач, мое дело – уметь писать КВДП, ОРЗ и двадцать шесть рецептов неразборчивой латынью, да вот хочется быть не только участковым, но и просто врачом. А врач, чтоб вы знали, – это прежде всего профилактик! Так скажите мне, практику, – что дает ваше шаманство нового в области профилактики?

– Хм… Вопрос сложнее, чем может показаться с первого взгляда, серьезно говорить на эту тему – пяти минут мало…

– Я тороплюсь сейчас… Может, вы бы проводили меня? Если, конечно… простите… – Она вдруг покраснела.

– С превеликим удовольствием, – очень серьезно ответил Саврасов. – Только надену пиджак.

Они шли по дорожке вдоль берега. Красный шар солнца, медленно сваливаясь к закату, подцветил небо, и оно всей своей нежной перламутровой красой отразилось в реке. Саврасов замедлил шаг. Ему хотелось постоять немного над водой, гладкой и блестящей, будто внутренняя поверхность раковины. Но он вспомнил, что Тамара торопится.

– Понимаете, – продолжил он прерванный разговор, – когда сложилось достаточно полное представление об организме, как комплексе колебательных систем, невольно возникло сравнение с радиоаппаратом. И как-то меня поразила одна мысль – и сейчас еще не дает покоя. Попов. Понимаете, вот он первый раз включил свой приемник. Сначала – ничего. Это ведь не паровая машина, ничего не крутится, не качается. Но вот наконец – звонок. Где-то ударила молния. Для него это была победа. А теперь поставим на его место современного радиста. Он выходит в эфир, нетерпеливо гонит стрелку вдоль шкалы – и ничего, кроме тресков и шорохов, полное одиночество. Понимаете?

– Нет. При чем тут ваша психокинетика? И профилактика?

– Человек – тоже в определенном смысле радиостанция. Очень сложная, сотни, если не тысячи, взаимодействующих колебательных контуров. Сплошной поток сигналов, шумов, наводок извне. И такой же непрерывный поток сигналов от него во внешний мир. Теперь – кто корреспонденты, собеседники? Конечно, Солнце, Земля, грозы, трамваи и троллейбусы с искрящими токосъемниками, но главное – люди. Чем больше людей, тем оживленнее работает станция. Больше контактов, интенсивнее обмен – информацией, энергией. И, конечно, наибольшая активность на своей волне, на волне, общей с близкими людьми – родственникам, друзьями, женой, детьми. Допустим, человек заболевает. Нарушаются нормальные ритмы работы каких-то органов, сбивается настройка, возникают биения. Но от близких людей продолжают поступать сигналы на своей волне, они накладывают извне правильные ритмы, помогают удержать или восстановить настройку. Чем больше вокруг нас по-настоящему близких людей, тем успешнее идет подрегулировка, восстановление нормы. А когда человек одинок, ему намного труднее сохранить стабильность ритмов. Он подвержен частым сбоям настроения, ухудшается информационный и энергетический обмен, а за ним летит к черту и обмен веществ. Создаются условия для прогрессирующих заболеваний… Отсюда вытекает смысл профилактики. Постоянное активное общение с подлинно близкими людьми. Здоровая семья, настоящие друзья, благожелательные отношения на работе – вот профилактика…

– И все? Так просто? – разочарованно протянула Тамара.

– Даже банально. А что поделаешь? Ведь банальные истины житейского плана выковывались веками – чисто эмпирически, без обоснования и осмысления. Это правильно, потому что много раз давало положительный результат – вот стандартный путь возникновения банальной истины. Человек не должен быть одиноким. Нельзя расставаться с близкими. Мы нужны им, они – нам. Есть какой-то печальный парадокс в том, что, став взрослыми, мы покидаем своих родителей. Биологически тут все на месте: когда дети выросли, родители уже не нужны. Сами по себе они ценности не представляют, продление рода обеспечено, пусть себе помирают. Законы биологии жестоки. Постоянное омоложение популяции, быстрая смена поколений – все способствует ускорению эволюции, повышает приспособляемость вида… Но мы уже не просто биологические объекты, мы люди! Разум и социальный характер популяции «гомо сапиенс» резко меняют шкалу ценностей. Мы теперь сохраняем свой вид не за счет биологической эволюции, а за счет социального и научно-технического прогресса. В этих условиях наличие здоровых людей с большим жизненным опытом становится выгодным для популяции, независимо от того, произвели они потомство или еще нет…

– Послушайте, Анатолий Максимович, но ведь все это – самая обыкновенная мораль, только загороженная учеными словами.

– А вы чего хотели? Мораль – это эмпирически выработанные правила оптимального поведения человека в обществе. А под ними – всегда железный фундамент биологической, социальной, экономической необходимости. И если научные выводы начинают противоречить морали, не спешите пересматривать мораль, лучше проверить выкладки…

– Какой у нас странный разговор. Потому что необычный. Не о еде, быте, конкретной работе, а о самом важном, общем. Очень нужный. Как генеральная уборка – помогает все расставить по своим местам… Вы понимаете? А то я так смутно, нечетко говорю…

– Я вас очень хорошо понимаю. Мне легко вас понимать. Мы работаем на одной волне.

– Это значит, мы могли бы стать близкими друзьями?

– Да.

– Но вы уезжаете.

– Вы приедете ко мне лечиться. В Марьину рощу, в клинику, в пятницу к девяти утра.

– Вы уже говорили.

– Не говорил – передавал. Вы приняли. Кстати, подумайте о переквалификации. Не знаю, сможете ли вы активно лечить, но чутье у вас есть. Карьера шамана-диагноста вам обеспечена.

– Я приеду. И подумаю. А пока – до свидания.

– До встречи. И простите, что внес в вашу душу смятение.

– Прощаю. И благодарна за это.

– И еще… – Он вдруг поймал себя на том, что затягивает прощание. – нет, ничего. Все.

Замолк, улыбнулся, резко махнул рукой – и сбежал.

* * *

На следующий вечер Саврасов уехал в Москву. Больше оставаться в Чаеве он не мог. Завтра наступит новая рабочая неделя: клиника, обходы, дежурства, амбулаторный прием по пятницам. Ночные вызовы из неотложки. Заполненная, насыщенная жизнь умелого и известного врача. Особо модного, потому как недавно опального. И все же, несмотря на прошедшую опалу и непрекращающиеся интриги, нужного людям… Такая жизнь облегчает одиночество, не оставляет на него времени.

Мысли его снова обратились к Чаеву: «В общем, все здесь осталось в порядке. Тетка через месяц будет практически здорова – и надолго, года на три. Особенно, если пойдет в нянечки. Да и Ольге я строго-настрого приказал забегать каждый день, заботиться, помогать. Завтра вечером надо позвонить Татьяне в Ташкент, отругать, чтоб чаще писала. Конечно, письма – это не то, но ритмический настрой они передают… А сам? Сам когда писал последний раз? Когда приезжал – просто так, не по вызову? Вон как красиво проповедовал о пользе морали, распинался, что нельзя расставаться с близкими, оставлять их в одиночестве – а что же сам? Почему должна о мамане заботиться безалаберная Ольга? Ей самой нужна забота, вон, сердце уже уходила, как старая баба. Конечно, я ее малость подлатал, на первое время полегчает, но это халтура, ей нужен настоящий курс лечения. И девчонку запустила, балда… Может быть, хватит уже? Хватит Москвы, напряженности, интриг, дрязг, дискуссий. Уехать в Чаево, поселиться у тетки, работать в больнице – есть и здесь больные. Учить молодых. Тамару вот. Славная она… Впрочем, Тамара – не проблема. Ее-то и в Москву выписать можно, если что заладится… А вот тетка… Уехать. И бросить дело. Не довести. Угробят. Опала кончилась, но так недавно, что ее и возродить можно. Нет, ни за что нельзя уезжать…»

Плохо было на душе у Саврасова. Он попросил у соседа сигарету и спички, вышел в тамбур, закурил и прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи неслась зябкая сырая ночь, иссеченная косым осенним дождем. В выщербленной раме подрагивала вода. На стрелках она выплескивалась и неровной струйкой сбегала по грязной двери…

1976

Content

Эрнест Маринин
Тете плохо, выезжай