Суворов Виктор

Мельтюхов Михаил

Невежин Владимир

Фельштинский Юрий

Веллер Михаил

Хмельницкий Дмитрий

Гогун Александр

ПРАВДА ВИКТОРА СУВОРОВА

ПРАВДА ВИКТОРА СУВОРОВА

От составителя

Дискуссии вокруг книг Виктора Суворова длятся с начала 90-х годов. Собственно говоря, это дискуссии не о Суворове, а о Сталине. В них в концентрированном виде выявился главный и нерешенный вопрос всей советской истории — чего добивался Сталин, ломая и калеча страну и людей, выстраивая личную, неповторимую и ни на что не похожую систему власти? Ради чего происходило все то, что происходило в его правление? Какова была его цель?

Вариантов ответа по существу может быть всего два. Первый — лестный для советского прошлого. Второй — уничтожительный.

Первый ответ множество поколений советских людей разучивало, начиная с детского сада. Он гласит: СССР всегда последовательно боролся за мир. Сталин не стремился развязать мировую войну. Пакт 1939 г. и захват по договоренности с Гитлером территорий нескольких европейских стран был вынужденным оборонительным шагом. Сталин к нападению на Германию в 1941 г. не готовился, он готовился к обороне и именно с этой целью вывел на границу всю Красную Армию. Но защищаться почему-то не смог, и армия, которая к нападению не готовилась, но и к обороне почему-то оказалась не готовой, погибла летом 1941 г. в результате коварной агрессии Германии.

Второй ответ впервые в полном виде дал в своих книгах Виктор Суворов. Он звучит так: Сталин сознательно, с первого же момента прихода к единоличной власти в конце 20-х годов начал готовить завоевание Европы. Его цель была — милитаризовать страну, спровоцировать мировую войну, вступить в нее в самый удобный момент и остаться в конечном счете единственным победителем. Провокация войны удалась в 1939 г. Кульминация советского нападения на Европу должна была прийтись на лето 1941 г., но Сталин ошибся в сроках и позволил Гитлеру напасть первому.

Иногда встречается и третий вариант — Сталин вообще ни о чем не думал, ни к обороне, ни к нападению не готовился, никаких планов не имел, а войска двигал туда-сюда без всякой цели. Но рассматривать всерьез вариант Сталина-идиота не имеет смысла.

В научных спорах вокруг сталинской политики с обеих сторон участвует множество людей, но имя Виктора Суворова по-прежнему остается в центре полемики. Обойти его невозможно, хотя сам Суворов в прямых дискуссиях практически не участвует. Виктор Суворов первым сформулировал проблему, расставил точки над «i» и привел множество доказательств правоты своей концепции сталинской истории. И поставил своих противников перед необходимостью не только опровергнуть его доводы в пользу версии «Сталин-агрессор», но и последовательно аргументировать альтернативный вариант — тезис о «Сталине-миротворце».

Всего в России вышло к 2005 г. около двух десятков книг против Виктора Суворова. Большая часть из них направлена против него лично. Это поношения «предателя Резуна», авторов которых даже с большой натяжкой невозможно рассматривать как дискутантов в научном споре. Попытки опровергнуть концепцию Суворова более или менее корректными способами до сих пор ни к чему не привели.

Ситуация оказалась для его оппонентов крайне неудобной. Практически вся связная «антисуворовская» деятельность свелась к малоуспешному оспариванию второстепенных и третьестепенных деталей его книг, до упора набитых аргументацией. Главных контраргументов, то есть доказательств того, что Сталин нападение на Европу вообще, и на Германию в частности, в 1941 г. НЕ готовил, а, наоборот, готовил оборону, никто не привел. И, похоже, в природе их не существует.

Выстроить последовательную защиту альтернативного варианта советской истории тоже до сих пор никто не решился. Для этого следовало бы доказать, что Сталин не только в принципе не готовил захват Европы, но и что у его внешней, внутренней, экономической и культурной политики были какие-то другие, неизвестные пока цели. Сегодня мы достаточно много знаем о Сталине, чтобы с большой долей уверенности утверждать — такая версия недоказуема.

Остается суворовский вариант развития советской истории, но согласиться с ним мешает очень многое. В первую очередь это означает пересмотр — «ревизию» — устоявшихся и канонизированных послевоенной политкорректностью взглядов на историю Второй мировой войны. В той ее части, где речь идет о роли Советского Союза. Смена статуса сталинского СССР с «жертвы и освободителя» на статус «палача и агрессора» тяжело дается даже людям, не испытывающим симпатий к сталинизму. Даже если они специалисты по истории СССР. И тем более, если они — советские специалисты по военной истории СССР.

Впрочем, и на Западе, скажем в Германии, научный истеблишмент крайне раздраженно реагирует на книги Суворова. Причина раздражения прямо противоположна мотивам российских «антиревизионистов». Последние защищают благородную репутацию СССР во Второй мировой войне.

Немецкие исследователи (не все, но очень многие) боятся неожиданного обеления репутации Гитлера. Логика здесь простая и до странности абсурдная. Если Суворов прав и Гитлер опередил нападение Сталина всего на несколько недель, значит, нападение было превентивным и оправданным. Значит, Гитлер был прав.

Логика абсурдная, поскольку ни одного слова, оправдывающего Гитлера, в книгах Суворова нет. Гитлер остается Гитлером. Мотивы его поведения, его мораль и его политика нисколько не зависели от того, собирался Сталин на него напасть или нет. Заподозрить Гитлера в симпатиях к СССР так и так невозможно. И вынужденность — «превентивность» — нападения Германии на СССР именно летом 1941 г., а не в другое, более удобное для этого время никак не может оправдать Гитлера. С какой стати? Не напал бы в 1941 м, напал бы в другое время. И вообще непонятно, почему репутация Гитлера, уже развязавшего (вместе со Сталиным) Вторую мировую войну, совершившего агрессию против множества стран и установившего нацистский режим на половине Европы, вообще может зависеть от того, напал он на своего союзника по агрессии превентивно или просто потому, что очень этого захотел.

Но зато репутация Сталина и СССР, в отличие от репутации Гитлера, весьма сильно зависит от ответа на вопрос, было нападение Гитлера «превентивным» или нет. В первом случае Сталин — агрессор, хоть и не вполне состоявшийся, во втором — практически невинная жертва.

Накал эмоций очень сильно мешает спокойным научным исследованиям и превращает дискуссию вокруг теории Виктора Суворова в постоянный общественный скандал, сам по себе заслуживающий изучения с социологической и психологической точек зрения.

В дискуссиях российских историков о причинах и характере Второй мировой войны есть один любопытный момент. Обе стороны оперируют второстепенными или косвенными материалами. Ключевых архивных документов нет. Точнее, считается, что как бы нет.

В книге М.И. Мельтюхова «Упущенный шанс Сталина» — фундаментальнейшем исследовании по предыстории Второй мировой войны — в главе «Советское военное планирование в 1940–1941 гг.» из 122 ссылок только семь — на документы из архивов (Российского государственного военного архива и РГАСПИ). Это все, что было доступно исследователю. Мельтюхов пишет: «…Комплексное исследование всех этих материалов, в совокупности составлявших советский оперативный план, обеспечивающий организованное развертывание и вступление в боевые действия Красной Армии в соответствии с целями и задачами первых стратегических операций, все еще остается, к сожалению, неосуществимым. Пока же мы вынуждены ограничиться рассмотрением доступных текстов четырех докладных записок на имя И.В. Сталина и В.М. Молотова, содержащих основные идеи военных планов…».

В опубликованном журнале посетителей кремлевского кабинета Сталина можно легко выяснить, что Жуков, с момента его назначения начальником Генерального штаба 2 января 1941 г. и до 21 июня, побывал в кремлевском кабинете Сталина 33 раза. В среднем каждые 5 дней. Только в июне — 10 раз. Ни малейшей информации о том, чем они там занимались, нет. Хотя можно легко догадаться, что именно военным планированием.

Мельтюхов: «…В конкретных военных приготовлениях СССР ключевое место занимала деятельность Генерального штаба по военному планированию, до сих пор содержащая, к сожалению, значительное количество «белых пятен», что связано с сохранением секретности соответствующих документов 1939–1941 гг. Ныне отечественная историография располагает довольно цельной картиной хода выработки документов военного планирования на стратегическом уровне, однако их содержание, а также связь с планированием на уровне военных округов все еще остаются слабо изученными».

Иными словами, хорошо известно, где именно находятся все документы, касающиеся предвоенного военного планирования. Легко вычислить людей, которым эти документы доступны, которые могут любоваться ими хоть каждый день. Это сотрудники архива Генерального штаба и Президентского архива, бывшего архива Политбюро. Ну, и их начальство. То есть самые главные противники суворовской концепции. А прочие ученые в целом уже догадываются о том, как именно происходила разработка этих документов, но ничего не знают об их содержании…

Получается, что где-то совсем рядом лежат буквально тонны недоступных для исследования бумаг — ключевых документов, публикация которых мгновенно разъяснила бы ситуацию и ответила на все вопросы. А дискуссии разворачиваются лишь вокруг нескольких, случайно выпавших из папок и из контекста. При этом есть люди, по долгу службы прекрасно обо всем осведомленные, — хранители секретных архивов. Но они в дискуссиях не участвуют. А может, и участвуют, но информацию свою держат в секрете.

Совершенно ясно, что никакой пользы для своих теорий из обладания секретами архивов Генерального штаба казенные российские военные историки извлечь не могут, иначе бы давно все с восторгом рассекретили. Единственное, что они могут, — скрывать информацию, не подпуская к ней своих противников.

Такая экзотическая ситуация придает борьбе этих людей с «ревизионистами» дополнительный фарсовый характер. «Ревизионистам» легче. Документы документами, но реальные процессы, захватившие всю страну, спрятать невозможно. А изучать процессы можно вполне успешно и без секретных архивов.

Собственно говоря, с научной точки зрения спор закончен. То, что Сталин готовил нападение на Германию летом 1941 г., однозначно доказано М. Мельтюховым, В. Невежиным, И. Павловой и целым рядом других исследователей. Доказано независимо друг от друга и на разном материале.

Доказательств того, что Сталин готовил страну в 1941 г. не к агрессии на Запад, а к обороне, никем не найдено.

Но дискуссии вокруг предвоенных планов Сталина и книг Виктора Суворова еще долго будут будоражить общественное сознание.

Идея этого сборника состоит в том, чтобы впервые собрать под одной обложкой статьи «ревизионистов», то есть людей, чьи исследования опровергают казенный советский (и постсоветский) тезис о миролюбивом сталинском СССР.

Не все авторы полностью согласны с Виктором Суворовым, не все по тем или иным причинам согласились бы назвать себя его сторонниками. Объединяет их, как нам кажется, серьезное, непредвзятое, не зависящее от идеологических и политических пристрастий отношение к теме дискуссии.

Виктор Суворов

«Военная наука» на советский манер

Это даже не математика, а арифметика.

С. Иванов, министр обороны РФ

(«Красная звезда» 4 марта 2005)

Заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза А. Щербаков разгромил меня играючи. Однажды я вскользь помянул германский истребитель Ме-209, тут-то он меня и припечатал к стене: не было такого самолета! И тут же целая свора крикунов, вся троекуровская псарня дружно в меня вцепилась: не было! Ура! «Ледокол» опровергнут!

В борт «Ледокола» все новыми разоблачительными книгами бьют. Как торпедами. Счет опровергающих книг уже через третий десяток перевалил. А количество статей не поддается никакому учету. В каждой новой книге меня клеймят и позорят. Заслуженный летчик-испытатель дал обильную пищу моим критикам. И каждый повторяет: вот ты нам про Ме-209 врешь, а такого самолета просто не было! Как можно верить «Ледоколу», если ты чепуху несешь?

Меня ловят на мелочах. Казалось бы, ну какая разница, был такой самолет или нет? В систему моих доказательств Ме-209 не входит. Никак. Просто однажды (один только раз!) наряду со множеством фактов я назвал этот злополучный Ме-209. Допустим, не было его. Допустим, ошибся. Что от этого меняется? Но нет. Слово не воробей. Не открутиться, не отвертеться. Раз путаешься в таких мелочах, злорадно объявляют критики, как можно верить всей твоей теории? Раз однажды такое сказал, отвечай!

Отвечаю: не путаюсь я в мелочах! Шибко грамотные эксперты нашли уйму ошибок в моих книгах. На множество придирок и замечаний я просто не реагирую. Потому как на все и не ответишь. И создается впечатление, раз я не спорю с крикунами, значит, возразить мне нечего. А я не отвечаю на множество замечаний по другой причине. Просто потому, что в подавляющем большинстве замечания и придирки — глупейшие. Вроде этой про Ме-209. Перед тем как уличать меня в невежестве, заслуженный летчик-испытатель был просто обязан полистать соответствующие справочники, журналы и книги. Думаю, что заслуженному летчику-испытателю было бы интересно узнать что-нибудь об авиации. Разве не так? В «Ледоколе» — речь о Второй мировой войне, точнее, о ее начале. Так вот, в момент начала Второй мировой войны Ме-209 не просто существовал, он был самым знаменитым самолетом мира.

Гонка в те годы шла за дальность, за высоту, за грузоподъемность. Но главная — за скорость. И Гитлер, и Сталин первостепенное внимание уделяли именно скорости самолетов. И вот 26 апреля 1939 года, вскоре после дня рождения Адольфа Гитлера, летчик-испытатель Фриц Вендель в качестве подарка фюреру на Ме-209 установил мировой рекорд скорости 755,138 км/час. На планете Земля Вендель стал человеком, который передвигался быстрее всех. До 1 сентября 1939 года его рекорд не был побит. Подчеркиваю, речь об официальном мировом рекорде скорости.

Если какой-то человек с улицы не знает про Юрия Гагарина и корабль «Восток», то в этом нет ничего страшного. Если про Гагарина и «Восток» никогда не слышал некий космонавт, то это серьезнее. Но пока он молчит, тоже терпимо. Страшно, если вдруг некий космонавт бросится яростно доказывать, что не было никогда Гагарина и не было «Востока». Да не просто друзьям в тесном кругу доказывать будет, а ударит в колокола на весь мир.

Именно так ведет себя заслуженный летчик-испытатель, который не знает фундаментальных основ истории мировой авиации, который не только не слышал про Венделя и Ме-209, но и бросился в «Военно-историческом журнале» отрицать их существование. Ужасно не то, что заслуженный испытатель чего-то не знает, а то, что не осознает своего незнайства. Безобразнее невежества застенчивого бывает только невежество воинствующее. И очень жаль, что изучением военной истории государства Российского заведуют люди с таким же кругозором в области авиации, как и у заслуженного летчика-испытателя. Если не хуже. Ученые товарищи из «Военно-исторического журнала» могли бы заслуженному испытателю подсказать: не позорься. Но они почему-то этого делать не стали. И над нами смеется весь мир. «Военноисторический журнал» поступает в основные библиотеки всех цивилизованных стран. И народы впадают в панику: если русские доверяют современное оружие воинствующим невеждам, то надо быть готовым ко всяким неожиданностям.

А у нас в стране на открытия гражданина Щербакова не отреагировал никто. Редакцию «Военно-исторического журнала» не завалили опровержениями и протестами. Наоборот. Собралась целая орава официальных кремлевских знатоков, которые повторили откровения испытателя в качестве главного аргумента, опровергающего «Ледокол».

Но не мешает вспомнить, что Ме-209 в свое время был детально изучен советскими авиационными конструкторами. На нем летали наши славные летчики-испытатели, среди них С.П. Супрун. То были другие люди. Они знали авиацию, они любили ее.

Как же совершенно секретный германский самолет мог быть изучен нашими конструкторами и летчиками? Да очень просто. Сталин, повторяю, уделял особое внимание скорости самолетов. Поэтому взял да и приказал закупить в Германии 36 новейших самолетов 12 типов. Не мог великий вождь пройти мимо машины, которая летает быстрее всех в мире. А наивный Гитлер, как известно, доверился Сталину. Он взял да и продал свои самые лучшие самолеты. В их числе и Ме-209.

Испытания новейших германских самолетов проводились под Москвой в Летно-испытательном институте, который в настоящее время носит имя выдающегося летчика-испытателя Громова. Интересно, слышал ли гражданин Щербаков когда-нибудь о Громове и этом институте? Или тоже бросится яростно опровергать их существование?

А вот примеры другого рода.

Маршал Советского Союза Конев Иван Степанович сразил мир заявлением о том, что германский танк «Тигр» был вооружен 100-мм пушкой (Сорок пятый. М.: Воениздат, 1966. С. 123). Со дня сталинградского перелома Красная Армия наступала, и самый страшный зверь, который встречался на ее пути, — «Тигр». Этот хищник был способен останавливать броневые лавины Красной Армии, иногда весьма мощные и многочисленные. Чтобы бороться с ним, надо было знать, в чем его сила и в чем слабость. Каждый солдат на фронте был обязан помнить основные тактико-технические данные «Тигра». Первая и главная характеристика танка, как и любого другого оружия, — способность убивать. Фронтовикам прежде всего важно было помнить наизусть, кому и на каких дистанциях этот зверь опасен, т. е. — характеристики его пушки. А они начинаются с калибра. Каждому солдату вбивали в голову: 88-мм. И каждому сержанту. И офицеру. И генералу. А командующий фронтом на главном стратегическом направлении войны Маршал Советского Союза И.С. Конев этого не знал. И если так, то помолчал бы. Зачем взялся мемуары писать?

Мне возражают: да не он все это писал!

Не надо возражать. Я и сам знаю, что не он писал. Вопрос другой: а почему он этого не читал? Неужели маршалу было неинтересно хотя бы бегло ознакомиться с собственными воспоминаниями?

И еще вопрос: как эта чушь прошла через проверку Института военной истории Министерства обороны и Военно-исторического отдела Генерального штаба? И как Военное издательство Министерства обороны могло такое напечатать? А ведь это не опечатка. На той же странице люди, которые сочиняли мемуары маршала Конева, ошарашили прогрессивное человечество открытием: «Королевские тигры» были еще более мощными». Оттого что в рассказе про «Тигра» была упомянута только одна его характеристика — калибр орудия, то фраза о «Королевском тигре» воспринимается в том смысле, что на нем стояло орудие еще большего калибра. Однако любой нормальный человек, который самостоятельно изучает войну, знает, что «Королевский тигр» имел орудие того же калибра — 88-мм. На предыдущей странице выдающийся полководец сразил читателей новостью о том, что советский танк Т-26 был быстроходным. Иными словами, люди, которые писали мемуары маршала Конева, не имели понятия не только о германских танках, в частности — о самых мощных, но и о советских танках, в частности — о самых массовых на 22 июня 1941 года. А ведь любой школьник, который интересуется историей войны, знает, что максимальная скорость Т-26 — 30 км/час.

Это только три примера на двух страницах. Но все книги маршала Конева состоят только из таких примеров. Все это переводится на иностранные языки и вызывает веселое оживление в читательских массах. А у нас на это не реагирует никто. По мемуарам Конева 40 лет проводятся читательские конференции во всех военных академиях и училищах, и никто не возмущается, не протестует, не строчит опровергающих статей, книг и диссертаций. А ведь уровень невежества в мемуарах Жукова несравненно выше, чем в мемуарах Конева. Но мои многочисленные критики (включая заслуженных летчиков-испытателей) этого как будто и не замечают. Незнание основ плодит новое и более глубокое незнание.

И вот результат. В апреле 2005 года — грандиозная научная конференция: лампасы, эполеты, ученые звания, доклады, дискуссии, шампанское. С эпохальной речью выступил заместитель министра обороны РФ, начальник вооружений ВС РФ генерал армии А. Московский. И не в том ужас, что порол тарабарщину, а в том, что никто не возражал. Генерал армии Московский, к примеру, поведал о том, что за два года до нападения Германии на СССР в Советском Союзе «было сформировано 125 новых дивизий». Это списано из мемуаров маршала Жукова. Интерес генерала армии понятен. Ему приказали врать, что наша страна к войне вовсе не готовилась. Или готовилась спустя рукава. Но Советский Союз готовился. И достаточно серьезно. И мог бы следующий докладчик, заместитель главкома ВВС генерал-полковник А. Наговицын, возразить: не за два года, а только с начала июня 1940 года по начало июня 1941 года, т. е. за один год, только в составе ВВС было сформировано 79 новых авиационных дивизий. Но заместитель главкома ВВС генерал-полковник Наговицин в вопросах авиации разбирается не шибко, потому не возражал. А кто-нибудь из присутствующих мог бы добавить: за тот же год была сформирована 61 танковая дивизия. Итого за один только год — 140 одних только авиационных и танковых дивизий. Но ведь больше всего формировалось стрелковых дивизий. А еще моторизованные. В воздушно-десантных войсках формировались новые бригады (это меньше дивизий) и корпуса (это больше дивизий), но дивизий как таковых не было. Но это не значит, что ВДВ надо сбрасывать со счета. А кроме того — дивизии НКВД.

Генерал армии Московский — мыслитель жуковского калибра. Он не просто говорит и мыслит как Жуков, но делает это с потрясающей точностью, вплоть до запятых.

Маршал Советского Союза Жуков: «С января 1939 года по 22 июня 1941 года Красная Армия получила более семи тысяч танков. В 1941 году промышленность уже могла дать около 5,5 тысячи танков всех типов. Что касается KB и Т-34, то к началу войны заводы успели выпустить 1861 танк» («Воспоминания и размышления». 1969. С. 205).

Генерал армии Московский: «С января 1939 года по 22 июня 1941 года Красная Армия получила более семи тысяч танков. В 1941 году промышленность уже могла дать около 5,5 тысячи танков. Что касается новых танков типа KB и Т-34, то к началу войны заводы успели выпустить 1861 танк» («Красная звезда», 13 апреля 2005).

Цифры эти давно опровергнуты. Рекомендую генералу Московскому и всем, кто ему аплодировал, «Статистический сборник № 1», выпущенный Министерством обороны в 1994 году: танков KB на 21 июня было 711, Т-34 — ровно 1400. Так что Т-34 и KB было не 1861, а 2111. Справочник тем хорош, что указывает, кто, когда и сколько танков выпустил, какой завод, когда, кому и сколько отгрузил. Цифры из «Статистического сборника» обоснованы и подтверждены архивными данными, а данные Жукова—Московского высосаны неизвестно откуда.

Далее генерал армии Московский объявил, что за время войны советская промышленность произвела 490 тысяч артиллерийских орудий…

История вопроса такова: в 60-х годах XX века эта цифра была официальной и хрестоматийной. Именно ее Жуков вписал в свою «самую правдивую книгу о войне». В 1974 году Жуков умер, а цифру тем временем объявили другую: за годы войны советская промышленность произвела не 490 тысяч орудий и минометов всех калибров, а 825 тысяч. Разница, как видим, немалая — 335 тысяч стволов. Треть миллиона. Также были пересмотрены цифры производства самолетов, танков и другого вооружения. Новую цифирь вписали в «Советскую Военную энциклопедию». И под нею подписались Маршал Советского Союза А.А. Гречко, адмирал флота Советского Союза С.Г. Горшков, Главный маршал авиации П.С. Кутахов, генералы армии А.А. Епишев, СП. Иванов, Н.В. Огарков, И.Г. Павловский, И.Е. Шавров, И.Н. Шкадов, целый взвод генерал-полковников, полтора легиона академиков, профессоров и докторов.

Что прикажете делать мертвому Жукову? Ужели так и настаивать на неправильных, явно заниженных цифрах, подсунутых ему чьей-то вражьей рукой? Нет, конечно! Мертвый Маршал Победы тут же решительно исправил свою ошибку. А чтобы не возникло всяких там нежеланных разговоров, объяснил в сносочке: взята сия цифирь не с потолка, а переписана мной из «Советской Военной энциклопедии», которая вышла через два года после моей смерти.

Беда генерала армии Московского в том, что он мыслит по первому изданию мемуаров Жукова. Но время-то идет. Никто не спорит, в свое время первое издание «Воспоминаний и размышлений» было самой правдивой книгой о войне. Но продолжалось это совсем недолго. До момента, пока не вышло второе издание, которое полностью опровергало первое. А потом вышло третье издание, которое опровергло первые два. Появляются новые факты, новые толкования истории, новые документы и цифры, в соответствии с этим меняются и взгляды Жукова. Генерал армии Московский не понял простой истины: «Воспоминания и размышления» — основа всех основ. Но ссылаться надо не на первое попавшееся под руку издание, а только на то, которое в данный момент является последним. В настоящее время действует тринадцатое издание. Все предыдущие издания — полная чепуха. Мертвый Жуков двенадцать предыдущих изданий своих воспоминаний опроверг. И только тринадцатое может считаться самой правдивой книгой о войне. Мертвый Жуков идет в ногу со временем, а живой генерал Московский за стремительно меняющимися взглядами Маршала Победы не поспевает.

И сидят в зале большие чины, в ладоши хлопают. Им один черт: что 490 тысяч орудий и минометов, что 825 тысяч. Интересно, когда об их персональных доходах речь заходит, столь же им безразлична разница в 335 тысяч?

Между тем Центральный орган Министерства обороны внес ясность: за годы войны «фронт получил 300 тысяч орудий» («Красная звезда», 7 мая 2005).

Та же газета в том же номере сообщила: «За войну труженики тыла дали фронту 96 тысяч танков, 108 тысяч самолетов, около двух миллионов артиллерийских орудий и минометов различных калибров».

Я понимаю, что министр обороны может не знать тонкостей военного дела. Но тут же не тонкости! На мой взгляд, министр обороны должен читать центральную военную газету. Допускаю, что министр ничего не понимает в зеленых пушках. Простительно. Но пусть представит себе некие иные зеленые предметы. Интересно, способен ли гражданин министр уловить разницу: триста тысяч или два миллиона?

Если бы кто-то сказал: раньше мы думали так, а теперь считаем иначе. Но нет. Разные цифры соседствуют в режиме мирного сосуществования: и 300 тысяч орудий и минометов, и 490 тысяч, и 825 тысяч, и «около двух миллионов».

Самое удивительное, что речь идет об официальных цифрах, изрекаемых на весь мир лицами весьма ответственными (имею в виду их должности, но не поступки). Разнобой в официальной авиационной и танковой статистике не столь впечатляет, но тоже представляет интерес. Тут тоже мирно сожительствуют официально объявленные Министерством обороны и Генеральным штабом очень разные цифры. Они объявляются не просто в один и тот же год, но, как мы видели, в один и тот же день, в одной и той же газете. Правда, на разных страницах. Боевых самолетов Советский Союз за время войны произвел 108 тысяч. А может быть, 112 тысяч. Или 134 тысячи. Или 136. Или 137 тысяч. Каждый может выбрать для себя любую цифру. И каждая будет правильной. И каждая имеет официальное подтверждение Министерства обороны РФ.

Танков и САУ на их базе было произведено 96 тысяч. Или 102 тысячи. Или 108,2 тысячи.

На фоне пары этих примеров каждый сам может себе представить, что творится в других областях российской военно-исторической науки. Например, в вопросе о людских потерях в войне. Легко посчитать, сколько было дивизий в Красной Армии накануне войны. Сегодня любой школьник, используя открытые источники, способен сам лично составить список всех дивизий с указанием места дислокации, подчиненности, состава и имени командира. А министр обороны, его заместители, главнокомандующие и все нижестоящие структуры, в руках которых находятся все секретные и совершенно секретные архивы, на это не способны. Они не знают числа советских дивизий на 22 июня 1941 года даже приблизительно.

Легко посчитать, сколько танков, пушек, самолетов промышленность произвела до войны и в ходе войны. Ибо вся отчетность лежит в архивах. Ибо по приказу Сталина, начиная с октября 1938 года, каждый вечер каждый директор военного завода лично отчитывался перед Москвой за выполнение дневного плана. За обман — расстрел. Обмануть нельзя, ибо был заказчик — армия. Промышленность, к примеру, отчиталась за сдачу сотни танков, а армия получила девяносто. Где остальные? Так вот: имея все статистические данные, Министерство обороны РФ все еще с полной уверенностью оперирует в один и тот же день данными о том, что армия получила 300 тысяч орудий и одновременно — «почти два миллиона орудий». Прикиньте, что творится в области подсчета людских потерь, где счет идет на десятки миллионов, где статистика запутана, противоречива, недостоверна, а то и вовсе не велась в ходе боев?

Парадокс вот в чем: самые невежественные генералы мира собраны в Министерстве обороны и Генеральном штабе России, а самая яростная борьба за правду истории ведется у нас. Этими самыми генералами.

Нигде в мире битва против фальсификаторов истории Второй мировой войны не ведется с таким остервенением, с таким размахом и ожесточением, как в нашей стране. Листаешь заморские журнальчики военно-исторические — редко-редко какой полковничек выскажется… А у нас! А у нас на борьбу подняты массы. У нас генералы фалангой прут, громя и сокрушая охальников гневными статьями и речами. Да что там генералы. У нас на борьбу брошены силы неисчислимые. Склоним головы перед могуществом: Генеральный штаб! Академия наук! Академия военных наук! И вместе с ними — институты всех мастей и калибров, пресса, радио, телевидение, легионы бойцов невидимого фронта в Интернете срывают все и всяческие маски. Государственная дума в стороне не осталась, народные избранники высказались четко и категорично: фальсификаторам — бой! Фальсификация не пройдет! Защитим правду истории! В законодательном порядке!

Да что там академики и генералы! Что там избранники народные и душ человеческих инженеры! У нас на борьбу с фальсификаторами истории войны подняты Вооруженные силы. У нас органы недремлющие этой проблемой озаботились. Да у нас глава правительства… Мало того… У нас сам Верховный главнокомандующий поднял карающий меч правды в готовности обрушить его на голову любого прохвоста, который посмеет очернительством заниматься. Размах борьбы таков и таков накал страстей, что незаметно для самих борцов их святое и правое дело уже стало национальной идеей новой, свободной, демократической России. Мудрецы в пыльных учебниках искали Идею, а она нежданно воссияла над их головами. У нас вновь появилась Великая Цель, и заключается она в том, чтобы уберечь наше светлое прошлое от очернения. Великая Цель хороша тем, что близка. Всего только написать новый десятитомник! Еще одну конференцию собрать! Сочинить комплексную программу патриотического воспитания! И миллиардов на ее выполнение не пожалеть! Книжку доходчивую заказать лихому сочинителю! Фильм отснять да раскрутить! Раскрыть документ архивный, да им и припечатать мерзавцев к стене позора!

И в то же время Великая Цель — недостижима. Сколько конференций ни проводи, не уйти от факта: сталинские людоеды и головорезы, истребившие десятки миллионов собственных граждан, никому никакой свободы дать не могли. Просто потому, что не было им резона убивать свободу в своей стране и тут же нести ее соседним народам. Не было им толку одной рукой загонять своих людей за решетки и колючую проволоку, а другой — срывать оковы с соседних народов. Незачем им было держать своих мужиков в колхозах, а зарубежных землепашцев награждать землей и правом свободного творческого хозяйствования. Никакие десятитомники не смогут никому доказать, что орды коммунистических рабов, подгоняемые в затылок пулеметными очередями заградительных отрядов, могли быть освободителями. Не могли! И не были. Просто потому, что не имели о свободе никакого понятия. Просто потому, что результатом разгрома Германии стало невиданное усиление вертухайско-стукаческой власти в собственной стране. И сколько ни издавай популярных статей и книжек, не замазать того факта, что товарищ Сталин вступил в войну союзником Гитлера, вместе Европу делили и терзали. Не увернуться нам от прошлого, не отстирать забрызганные кровью мундиры завоевателей, не перекрасить их в радостные тона: в 1941 году главные силы Красной Армии вступили в войну на оккупированных территориях растерзанных и покоренных соседних стран и в 1945 году завершили войну оккупацией, которую замышляли на вечные времена.

Итак, Великая Цель — сокрушение фальсификаторов — и близка, и принципиально недостижима. Как морковка на веревочке перед мордой ишака. В этом вся прелесть и заключается. Бороться за правду истории можно вечно. Борцам за Идею гарантированы хлебно-масляные должности, почетные звания, эфирное время и новые миллиарды на патриотическое воспитание. Я на себя, мелкого враженка, с гордостью взираю: скольких генералов работой обеспечил! Граждане генералы, да ведь я же ваш кормилец! Не будь меня, как не впасть вам в отчаяние! А так — никакого отчаяния: премии, ордена, тиражи, хлебосольные симпозиумы и пожизненные гарантии от безработицы.

Есть и еще одна причина, которая не позволит сразить фальсификаторов истории Второй мировой войны железным кулаком государственной идеологии. Заключается она в том, что главные борцы с фальсификацией являются одновременно и главными фальсификаторами. У нас во всем так заведено: с воровством борются воры, да не мелкие, а центровые; с продажностью чиновников — самые из них продажные; и правду истории защищают те, кому по должности положено ее извращать. Генерал-полковник Д.А. Волкогонов, к примеру, был главным военным историком. А чуть раньше — начальником управления спецпропаганды Главпура, т. е. главным вралем Советской Армии. 40 лет Волкогонов преподавал марксизм-ленинизм, а потом его бросили на военную историю. Считалось, раз идеологически подкован на все четыре ноги, то ему и карты в руки.

И до Волкогонова, и после нашей военной исторической наукой заправляли не стратеги, а агитаторы и горлопаны. Генерал-лейтенант П.А. Жилин, к примеру. Он вам и доктор наук, и профессор, и член-корр, и лауреат всяческих премий. А перед тем как возглавить Институт военной истории Министерства обороны СССР, сей ученый муж занимал высокую должность проректора Академии общественных наук при ЦК КПСС, т. е. курсов марксистского словоблудия.

Военная история в нашей стране проходит по разряду агитации и пропаганды. В нормальных странах военная история — повелительница и мать всех военных наук, а у нас она — прелестница идеологического борделя. Под водительством Тельпуховских, Жилиных, Волкогоновых в нашей стране выросли целые поколения полностью безграмотных генералов и маршалов. Примеры — смотри выше. А история войны на каждом новом историческом этапе предстает в совершенно новом, непохожем, но всегда — обольстительном виде. Наша история войны мгновенно меняет свою внешность в соответствии с желаниями каждого нового похотливого клиента.

Сталин понимал, что правдивую историю войны между Советским Союзом и Германией написать нельзя. Слишком уж история эта выходила неприглядной и неприличной. Оставалось либо молчать, либо врать безмерно, безгранично и беспредельно. Сталин выбрал молчание. При нем попыток написать историю войны не предпринималось. Вместо этого вышел сборник выступлений товарища Сталина: «Братья и сестры… К вам обращаюсь я, друзья мои!» И это все.

А после Сталина на трон вскарабкалась сразу целая ватага вождей — коллективное руководство. К осени 1957 года после непрерывной череды яростных побоищ на вершине власти остались двое. Вот они-то, Жуков и Хрущев, и решили написать историю войны, наперед зная, что правду сказать нельзя. 12 сентября 1957 года началась работа над капитальной пятитомной «Историей Великой Отечественной войны». Это грандиозное произведение должно было утвердить в веках простую истину: вопреки Верховному главнокомандующему победу одержал его заместитель…

Через три недели после начала работ Жуков отбыл с визитом в Югославию, на этом его правление завершилось, соответственно, завершилась и работа над грандиозным историческим исследованием. Вместо несостоявшегося пятитомника через три года начал выходить шеститомник, и главный герой там был уже иной.

Но кое-кто успел проскочить — еще до свержения Жукова выпустить труд, угодный величайшему стратегу всех времен и народов. 24 сентября 1957 года была подписана в печать книга «Танковые сражения» германского генерала Меллентина, редактор — Герой Советского Союза генерал-лейтенант танковых войск А.П. Панфилов. В книге этой содержалась оценка Висло-Одерской операции Красной Армии: «Невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времен гибели Римской империи».

Собственно, из-за этой цитаты книгу переводили и издавали. Не возразишь — фраза звонкая. По признанию битого гитлеровского генерала, в этой операции войска Жукова и Конева продемонстрировали такой уровень военного искусства, какого Европа не знала за последние полторы тысячи лет. В этой фразе совершенно ясно сказано, что на завершающем этапе войны полководческий талант советских маршалов и генералов достиг такого расцвета и уровня, с которым не сравниться ни Бонапарту с Кутузовым и Кромвелем, ни Фридриху с Тюренном и Конде. Фраза лестная. Уже 8 октября 1957 года Жуков, выступая перед диктатором Югославии, ее впервые зачитал. Озвучил, как выразились бы новоявленные ревнители изящной словесности.

А пока стратег расслаблялся в кругу югославских и албанских товарищей, кремлевские паханы учинили толковище и вышибли великого полководца из своей шайки. Жуков вернулся домой никому не нужным пенсионером. Его тут же вызвали на разборку и высказали все, что о нем думали. Стратег, бия себя в грудь, лебезил и унижался, а в доказательство своих заслуг повторял цитату: «Невозможно описать… Европа не знала со времен гибели…»

Эту цитату Жуков твердил множество раз из года в год. Вот, ради примера, отрывок из письма Хрущеву от 18 апреля 1964 года: «Висло-Одерская операция, как Вам известно, является одной из грандиознейших операций. Советские войска провели ее блестяще, чем и заслужили всеобщее восхищение. Даже враги — и те вынуждены были признать…» И Георгий Константинович победно, как козырного туза из рукава, швыряет на стол цитату о том, что Европа не знала ничего подобного со времен гибели Римской империи…

Вслед за Жуковым эту цитату десятилетиями долбят наши генералы, маршалы и академики. Висло-Одерская операция считается вершиной военного искусства и предметом особой гордости нашего военного руководства. Не проходит года, чтобы в официальных военных трудах десятки раз не прозвучало: «…со времен гибели Римской империи»… И кто только эти слова не повторял! Как только заходит речь о выдающихся военных достижениях, вспоминают Меллентина: «Невозможно описать…» Вот и новое тысячелетие на дворе. И Красной Армии давно нет, а начальник Генерального штаба Российской армии генерал армии Ю.Н. Балуевский описывает грандиозную Висло-Одерскую операцию Красной Армии словами германского генерала: «Невозможно описать… Европа не знала ничего подобного со времен…» («Красная звезда», 7 мая 2005).

Все вроде бы здорово. Битый гитлеровец признает невероятно высокий уровень стратегического мастерства высшего командного состава Красной Армии на заключительном этапе войны, в частности — Жукова и Конева, которые в тот момент командовали войсками двух фронтов на главном стратегическом направлении войны. Почему бы не повторить столь лестные для нашего военного самолюбия слова?

Да потому, что это не похвала, а обвинение.

В немецком оригинале и во всех переводах речь идет вовсе не о блистательных победах Красной Армии: «Это была трагедия невиданного масштаба. В старых германских землях — Восточной Пруссии, Померании и Силезии — русские проявили звериную жестокость. Невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времен гибели Римской империи».

Сразу после войны недобитый гитлеровец обвинил Красную Армию в варварстве, вандализме, в бесцельном и массовом уничтожении людей и материальных ценностей, воровстве, грабежах, насилии, мародерстве. Нашим генералам и маршалам следовало или ответить на обвинения, или помолчать. Но Герой Советского Союза генерал-лейтенант танковых войск А.П. Панфилов в угоду величайшему стратегу всех времен и народов, подобно мелкому шулеру, передернул карту. В русском переводе слова о звериной жестокости выпали, и обвинение превратилось в гимн. И мы полвека тешим себя фальшивой похвалой, которая сотворена с помощью ловких рук и длинных ножниц. За полвека ни один офицер, ни один генерал, ни один маршал, профессор или академик не удосужился прочитать эту книгу в оригинале или в переводе на любой язык, кроме русского. Никто фальши не усмотрел. Скажу больше. Начальник Генерального штаба РФ генерал армии Балуевский не читал эту книгу и на русском языке. И есть тому доказательство. Когда-то давно, лет 30 назад, кто-то по ошибке написал имя германского генерала — О. Меллентин. Так и прилипло. Цитату Меллентина референты не из книги переписывают, а друг у друга. Ребята, которые писали статью генерала Балуевского, написали именно так — О. Меллентин. И это доказательство того, что цитата списана из чужой статьи или доклада. Ибо если бы они переписывали цитату из книги, пусть и фальсифицированной, то написали бы — Ф.В. фон Меллентин.

Возразят: в данном случае генерал армии Балуевский просто жертва шулеров, вралей и неучей, которые заправляли нашей наукой полвека назад, которые в 1957 году, на радость величайшему полководцу всех времен и народов, выпустили фальсифицированный перевод книги Меллентина, вылепив из негожего материала конфетку.

На это возражаю: генерал армии Балуевский обязан знать, что представляла собой советская военно-историческая наука во времена правления выдающихся полководцев Жукова, Хрущева, Брежнева, Андропова. Поэтому, заняв высокий пост начальника Генерального штаба, он был обязан отдать распоряжение о проверке правильности переводов всех военных книг, изданных в нашей стране. И пока данная книга такой проверки не прошла, следует воздержаться от ее публичного цитирования. По крайней мере, не проверяя всех книг, можно было проверить по оригиналу только те цитаты, которые сам генерал решил повторить в своей статье.

Я вовсе не настаиваю на том, чтобы каждый наш генерал, маршал, профессор и академик читал в оригинале военные книги на чужих языках. Но не могу считать нормальной ситуацию, когда за полвека тысячи раз стратеги самого высшего уровня как заводные повторяли одну набившую оскомину цитату, и ни один из них не удосужился прочитать книгу в оригинале или в переводе на любой язык, кроме русского. Да и на русском языке ее, как видно, читали не все, кому по должности положено.

Ситуация предельно проста: мы единственная в мире страна, в которой история Второй мировой войны на государственном уровне не изучается. За 60 лет упорных трудов Военно-историческое управление Генерального штаба, Институт военной истории Министерства обороны, множество кафедр в военных академиях и училищах не удосужились даже пересчитать наши дивизии. Они даже приблизительно не представляют, сколько и какого оружия армия имела накануне германского вторжения и сколько получила в ходе войны. И было бы простительно, если бы они держались одной какой-то линии. Тогда было бы ясно — люди ошибаются и заблуждаются. Так нет же. Наши стратеги называют одновременно и 300 тысяч орудий, и 490 тысяч, и 825 тысяч, и два миллиона. Думаю, что даже пьяный дебил мог бы сообразить: тут что-то не так. Только одна из этих цифр может быть правильной. Но все четыре одновременно правильными быть не могут. А вот наши Московско-Балуевские стратеги на такое умственное усилие не способны.

Если так, то решение напрашивается простое: запретить любые выступления официальных лиц России по вопросам, связанным с историей Второй мировой войны, изъять из продажи и библиотек все мемуары безграмотных советских генералов, адмиралов и маршалов. Когда будет наведен элементарный порядок в военно-исторической науке, когда будут собраны, обработаны и проверены самые основополагающие сведения о войне, тогда запрет можно будет снять. Иначе министр обороны, его прямые и непосредственные начальники и его подчиненные выглядят глупейшим образом в глазах всего мира.

Что же делают высшие руководители Министерства обороны и Генерального штаба? Они делают прямо противоположное тому, что требует обстановка. Они поощряют грандиозные конференции безграмотных, безалаберных генералов, адмиралов и академиков от военной истории. Материалы этих сборищ широко публикуются, демонстрируя миру невероятную степень незнайства и возмутительную безответственность высшего командного состава Российской армии. Такого военного невежества Европа не знала со времен гибели Римской империи.

В Советском Союзе свирепствовало военно-историческое варварство. После крушения коммунизма государство Российское не сделало ничего для борьбы против этого зла. Наоборот, государство это невежество насаждает.

Начиная с 1917 года из нашего народа планомерно вышибали интерес к истории вообще и к военной истории в частности. А между тем нельзя постигнуть современную военную науку, не изучая постоянно и упорно опыт прошлых веков и тысячелетий, так же как нельзя постигнуть интегральные исчисления, не зная арифметики. Россия проиграла XX век. Просадила. Прошляпила. Товарищ Сталин на этот счет выражался и еще круче. И одна из главных причин распада Советского Союза и грядущего распада России — военная дикость высшего стратегического и политического руководства страны.

Самое ужасное в том, что незнание элементарных основ военных наук, и военной истории в частности, никого не пугает и не возмущает. А знание кажется странным и подозрительным. Граждане критики, разоблачайте меня, обличайте и опровергайте. Но не забывайте и наших стратегов, на погонах которых сияют звезды первой величины. Если я допустил ошибку, в этом нет ничего страшного. Это никому не повредит. А вот их безалаберное и безответственное отношение к военной истории и своим публичным выступлениям отраженным светом выдает столь же безответственное отношение к выполнению прямых служебных обязанностей. А ведь в их руках судьба России.

Странная вещь: против «Ледокола» написано уже 32 книги, защищено несколько десятков докторских диссертаций. И в чем меня только не уличали, и к чему только не придирались. Но почему-то никто не желает замечать бронебойнозубодробительного невежества наших генералов, помноженного на безалаберность мегатонного класса!

Правильность любой теории измеряется ее объясняющей силой. Моя теория разъясняет многое из того, что раньше объяснению не поддавалось. Прочитайте «Ледокол», и вы найдете ответы даже на те вопросы, которые в моих книгах не затронуты. Моим оппонентам не надо меня ни разоблачать, ни уличать. Им надо найти другое — простое, понятное, логичное объяснение тому, что случилось в 1941 году. Пока они другой теории не придумают, «Ледокол» будет продолжать свое победное плавание.

Михаил Мельтюхов

Преддверие Великой Отечественной войны 1939–1941 гг.: становление великой державы

С конца 1980-х годов военно-политические события кануна Великой Отечественной войны стали объектом оживленной дискуссии в российской историографии, в ходе которой в научный оборот было введено большое количество новых, еще недавно секретных документов, появилось немало исследований, более объективно освещающих этот период отечественной истории. В результате ныне совершенно очевидно, что созданная еще в советский период концепция событий 1939–1941 гг. нуждается в существенной модернизации. Прежде всего, следует отрешиться от навеянной советской пропагандой совершенно фантастической идеи о некоем патологическом миролюбии СССР, благодаря которой в историографии сложилась довольно оригинальная картина. Если все прочие государства в своей международной политике руководствовались собственными интересами, то Советский Союз занимался лишь тем, что демонстрировал свое миролюбие и боролся за мир. В принципе, конечно, признавалось, что у СССР также есть собственные интересы, но обычно о них говорилось столь невнятно, что понять побудительные мотивы советской внешней политики было практически невозможно.

Рассмотрение международной ситуации в рамках историко-политологического анализа развития систем международных отношений показывает, что советское руководство в начале 1920-х гг. столкнулось со сложной, но довольно традиционной проблемой. В годы Революции и Гражданской войны Советская Россия утратила завоеванные Российской империей позиции на международной арене и территории в Восточной Европе. По уровню своего влияния в Европе страна оказалась отброшенной на 200 лет в прошлое. В этих условиях советское руководство могло либо согласиться с региональным статусом СССР, либо вновь начать борьбу за возвращение в клуб великих держав. Сделав выбор в пользу второй альтернативы, советское руководство взяло на вооружение концепцию «мировой революции», совмещавшую новую идеологию и традиционные задачи внешней политики по усилению влияния страны в мире. Стратегической целью внешней политики Москвы стало глобальное переустройство системы международных отношений, что делало основными противниками Англию, Францию и их союзников.

В 1920-е гг. Советскому Союзу удалось добиться дипломатического признания, но попытки усилить свои позиции в Европе и на Дальнем Востоке не дали заметных результатов. Кроме того, события конца 1920-х гг. высветили целый ряд внутренних проблем СССР, ограничивавших внешнеполитическую активность страны. Поэтому период мирового экономического кризиса был в целом удачно использован советским руководством для начала радикальной экономической модернизации с опорой на новейшие технологические достижения Запада.

В 1930-е гг. международная ситуация существенно изменилась в связи с началом открытой борьбы ряда великих держав за пересмотр Версальско-Вашингтонской системы. Сделав ставку на неизбежность возникновения нового межимпериалистического конфликта, СССР стремился не допустить консолидации остальных великих держав, справедливо воспринимая это как главную угрозу своим интересам. Советское руководство умело использовало официальные дипломатические каналы, нелегальные возможности Коминтерна, социальную пропаганду, пацифистские идеи, антифашизм, помощь некоторым жертвам агрессоров для создания имиджа главного борца за мир и социальный прогресс. Борьба за «коллективную безопасность» стала внешнеполитической тактикой Москвы, направленной на усиление веса СССР в международных делах и на недопущение консолидации остальных великих держав без своего участия. Однако события 1938 г. наглядно показали, что СССР не только все еще далек от того, чтобы стать равноправным субъектом европейской политики, но и продолжает рассматриваться европейскими великими державами как объект их политики. В этих условиях только новое обострение кризиса в Европе позволяло СССР вернуться в большую политику в качестве великой державы.

Этим устремлениям Москвы способствовало то, что в ходе политических кризисов 1930-х гг. Версальско-Вашингтонская система в Европе и на Дальнем Востоке оказалась практически разрушенной, что не могло не привести к очередному столкновению между великими державами. В этом смысле можно говорить о том, что Вторая мировая война была закономерным явлением в период смены систем международных отношений и вряд ли могла бы быть предотвращена, поскольку неравномерность экономического развития вела к изменению баланса сил великих держав, каждая из которых в той или иной степени оказалась заинтересованной в реорганизации Версальско-Вашингтонской системы международных отношений. Германия, США и СССР стремились к полному переустройству системы международных отношений, Англия и Франция были готовы на некоторые изменения, не затрагивающие их ведущего положения в мире, а Италия и Япония старались расширить свое влияние на региональном уровне. Вторая мировая война явилась отражением столкновения интересов великих держав в условиях краха Версальско-Вашингтонской системы и так же, как и предыдущие конфликты великих держав, носила империалистический характер, дополняемый освободительной борьбой оккупированных стран и территорий. Таким образом, мы рассматриваем Вторую мировую войну как совокупность войн великих держав между собой и другими странами за расширение своего влияния и пересмотр границ, сложившихся в 1919–1922 гг.

Разрыв Германией Мюнхенского соглашения (оккупация 15 марта 1939 г. Чехии и провозглашение независимости Словакии), оккупация Германией Мемеля (Клайпеды) 22 марта, а Италией Албании (7 апреля) положили начало предвоенному политическому кризису. Естественно, что в этих условиях каждая великая держава рассчитывала использовать ситуацию в собственных интересах. Англия и Франция стремились направить германскую экспансию на Восток, что должно было привести к столкновению Германии с СССР, их взаимному ослаблению и упрочило бы положение Лондона и Парижа на мировой арене. Естественно, Москве вовсе не улыбалась роль «жертвенного агнца», и советское руководство сделало все, чтобы отвести угрозу втягивания в возможную европейскую войну, которая должна была ослабить Германию, Англию и Францию. Это, в свою очередь, позволило бы СССР занять позицию своеобразного арбитра, от которого зависит исход войны, и максимально расширить свое влияние на континенте. Со своей стороны Германия, прекрасно понимая невозможность одновременного столкновения с коалицией великих держав, рассчитывала на локальную операцию против Польши, что улучшило бы ее стратегическое положение для дальнейшей борьбы за гегемонию в Европе с Англией, Францией и СССР. Италия стремилась получить новые уступки от Англии и Франции в результате их конфликта с Германией, но сама не торопилась воевать. США была нужна война в Европе, чтобы исключить возможность англо-германского союза, окончательно занять место Англии в мире и ослабить СССР, что позволило бы им стать основной мировой силой. Япония, пользуясь занятостью остальных великих держав в Европе, намеревалась закончить на своих условиях войну в Китае, добиться от США согласия на усиление японского влияния на Дальнем Востоке и при благоприятных условиях поучаствовать в войне против СССР.

В ходе политического кризиса 1939 г. в Европе сложилось два военно-политических блока: англо-французский и германо-итальянский, каждый из которых был заинтересован в соглашении с СССР. Со своей стороны, Москва получила возможность выбирать, с кем и на каких условиях ей договариваться, и максимально ее использовала, балансируя между этими военно-политическими блоками. Международные отношения весны — лета 1939 г. в Европе представляли собой запутанный клубок дипломатической деятельности великих держав, каждая из которых стремилась к достижению собственных целей. События параллельно развивались по нескольким направлениям: шли тайные и явные англо-франко-советские, англо-германские и советско-германские переговоры, происходило оформление англо-франко-польской и германо-итальянской коалиций. Москва в своих расчетах исходила из того, что возникновение войны в Европе — как при участии СССР в англо-французском блоке, так и при сохранении им нейтралитета — открывало новые перспективы для усиления советского влияния на континенте. Союз с Англией и Францией делал бы Москву равноправным партнером со всеми вытекающими из этого последствиями, а сохранение Советским Союзом нейтралитета в условиях ослабления обеих воюющих сторон позволяло ему занять позицию своеобразного арбитра, от которого зависит исход войны. Исходя из подобных расчетов, был определен советский внешнеполитический курс.

Продолжая действовать в рамках концепции «коллективной безопасности», советское руководство попыталось добиться заключения союза с Англией и Францией. Однако неудачные англо-франко-советские переговоры, показавшие, что Лондон и Париж не готовы к равноправному партнерству с Москвой, и угроза англо-германского соглашения заставили Советский Союз более внимательно отнестись к германским предложениям о нормализации двусторонних отношений. Подписанный 23 августа 1939 г. советско-германский договор о ненападении стал значительным успехом советской дипломатии. СССР удалось остаться вне европейской войны, получив при этом значительную свободу рук в Восточной Европе и более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах. Благодаря соглашению с Германией СССР впервые за всю свою историю получил признание своих интересов в Восточной Европе со стороны одной из великих европейских держав. В 1939 г. Европа оказалась расколотой на три военно-политических лагеря: англо-французский, германо-итальянский и советский, каждый из которых стремился к достижению собственных целей, что не могло не привести к войне.

Вместе с тем следует помнить, что никаких реальных территориальных изменений или оккупации «сфер интересов» советско-германский договор не предусматривал. К сожалению, теперь, зная дальнейшие события, некоторые исследователи склонны полагать, что Гитлер и Сталин уже тогда, в ночь на 24 августа, заранее знали, что именно произойдет в ближайшие 38 дней. Естественно, что в действительности этого не было. Вообще ситуация конца августа 1939 г. была столь запутанной, что политики и дипломаты всех стран, в том числе и Советского Союза, старались подписывать максимально расплывчатые соглашения, которые в зависимости от обстановки можно было бы трактовать как угодно. Более того, 24 августа никто не знал, возникнет ли вообще германо-польская война или будет достигнут какой-то компромисс, как это было в 1938 г. В этой ситуации употребленный в секретном дополнительном протоколе к договору о ненападении термин «территориально-политическое переустройство» Восточной Европы мог трактоваться и как вариант нового Мюнхена, то есть позволил бы Москве заявить о своих интересах на возможной международной конференции. А понятие «сфера интересов» вообще можно было трактовать как угодно. В любом случае советско-германский пакт был соглашением, рассчитанным на любую ситуацию.

Конечно, Москва была заинтересована в отстаивании своих интересов, в том числе и за счет интересов других, но это, вообще-то, является аксиомой внешнеполитической стратегии любого государства. Почему же лишь Советскому Союзу подобные действия ставят в вину?

Важной проблемой историографии событий 1939 г. является вопрос о связи советско-германского пакта с началом Второй мировой войны. В этом вопросе мнения исследователей разделились. Многие авторы вслед за западной историографией, которая основывается на позиции английского руководства, сформулированной 30 августа 1939 г., что «судьба войны и мира находится сейчас в руках СССР» и его вмешательство может предотвратить войну, полагают, что пакт способствовал началу Второй мировой войны. По мнению других, пакт не оказал никакого влияния на начало германо-польской войны (и Второй мировой тоже), поскольку оно было запланировано еще в апреле 1939 г. Р.А. Медведев полагает даже, что пакт заставил Англию и Францию объявить Германии войну, никак, впрочем, не аргументируя этот тезис. Чтобы дать аргументированный ответ на этот, вероятно, наиболее важный вопрос, следует обратиться к рассмотрению событий, произошедших с 23 августа по 1 сентября в Европе.

В августе 1939 г. вопрос о выяснении позиции Англии и СССР в случае войны в Польше вступил для Германии в решающую фазу. 2–3 августа Германия активно зондировала Москву, 7 августа — Лондон, 10 августа — Москву, 11 августа — Лондон, 14–15 августа — Москву. 21 августа Лондону было предложено принять 23 августа для переговоров Геринга, а Москве — Риббентропа для подписания пакта о ненападении. И СССР, и Англия ответили согласием! Исходя из необходимости прежде всего подписать договор с СССР, 22 августа Гитлер отменил полет Геринга, хотя об этом в Лондон было сообщено только 24 августа. Пока же английское руководство, опасаясь сорвать визит Геринга, запретило мобилизацию. Выбор Гитлера можно объяснить рядом факторов. Во-первых, германское командование было уверено, что вермахт в состоянии разгромить Польшу, даже если ее поддержат Англия и Франция. Тогда как выступление СССР на стороне антигерманской коалиции означало катастрофу. Во-вторых, соглашение с Москвой должно было локализовать германо-польскую войну, удержать Англию и Францию от вмешательства и дать Германии возможность противостоять вероятной экономической блокаде западных держав. В-третьих, не последнюю роль играл и субъективный момент: Англия слишком часто шла на уступки Германии, и в Берлине, видимо, в определенной степени привыкли к этому. СССР же, напротив, был слишком неуступчивым, и выраженную Москвой готовность к соглашению следовало использовать без промедления. Кроме того, это окончательно похоронило бы и так не слишком успешные англо-франко-советские военные переговоры.

22 августа Гитлер вновь выступил перед военными. Обрисовав общее политическое положение, он сделал вывод, что обстановка благоприятствует Германии, вмешательство Англии и Франции в германо-польский конфликт маловероятно, они не смогут помочь Польше, а с СССР будет заключен договор, что также снизит угрозу экономической блокады Германии. В этих условиях стоит рискнуть и разгромить Польшу, одновременно сдерживая Запад. При этом следовало быстро разгромить польские войска, поскольку «уничтожение Польши остается на первом плане, даже если начнется война на Западе». Занятый локализацией похода в Польшу, Гитлер рассматривал «договор (с СССР) как разумную сделку. По отношению к Сталину, конечно, надо всегда быть начеку, но в данный момент он (Гитлер) видит в пакте со Сталиным шанс на выключение Англии из конфликта с Польшей». Уверенный в том, что ему это удастся, Гитлер в первой половине дня 23 августа, когда Риббентроп еще летел в Москву, отдал приказ о нападении на Польшу в 4.30 утра 26 августа.

23 августа Франция заявила, что поддержит Польшу, но Верховный совет национальной обороны решил, что никаких военных мер против Германии предпринято не будет, если она сама не нападет на Францию. В тот же день Гитлеру было передано письмо Чемберлена, в котором Лондон извещал о том, что в случае войны Англия поддержит Польшу, но при этом демонстрировал готовность к соглашению с Германией. В Англии все еще ожидали визита Геринга, и лишь 24 августа стало ясно, что он не приедет. В тот же день Германия уведомила Польшу, что препятствием к урегулированию конфликта являются английские гарантии. Опасаясь, что Варшава пойдет на уступки и сближение с Берлином, Англия 25 августа подписала с Польшей договор о взаимопомощи, но военного соглашения заключено не было. В тот же день Германия уведомила Англию, что «после решения польской проблемы» она предложит всеобъемлющее соглашение сотрудничества и мира вплоть до гарантий существования и помощи Британской империи. Но вечером 25 августа в Берлине стало известно об англо-польском договоре, а Италия, которая и ранее высказывала опасения в связи с угрозой возникновения мировой войны, известила об отказе участвовать в войне. Все это привело к тому, что около 20 часов был отдан приказ об отмене нападения на Польшу, и армию удалось удержать буквально в последний момент.

26 августа западные союзники порекомендовали Польше дать приказ войскам воздерживаться от вооруженного ответа на германские провокации. На следующий день Лондон и Париж предложили Варшаве организовать взаимный обмен населением с Германией. Тем не менее в Польше были уверены, что «до настоящего времени Гитлер не принял еще решения начать войну… ни в коем случае в ближайшее время не произойдет ничего решающего». Англия и Франция также все еще не были уверены, что Германия решится воевать. 26 августа в Англии вместо 300 тыс. резервистов было призвано всего 35 тыс., поскольку считалось, что англо-польский договор удержит Германию от войны. В тот же день из Лондона в Берлин поступили сведения, что Англия не вмешается в случае германского нападения на Польшу или объявит войну, но воевать не будет. 28 августа Англия отказалась от германских предложений о гарантии империи, порекомендовав Берлину начать прямые переговоры с Варшавой. Если Германия пойдет на мирное урегулирование, то Англия соглашалась рассмотреть на будущей конференции общие проблемы англо-германских отношений. Лондон вновь предупредил Берлин, что в случае войны Англия поддержит Польшу, но при этом обещал воздействовать на поляков в пользу переговоров с Германией.

Одновременно Польше было рекомендовано ускорить переговоры с Германией. Также Лондон просил Муссолини намекнуть Гитлеру, что «если урегулирование нынешнего кризиса ограничится возвращением Данцига и участков «коридора» Германии, то, как нам кажется, можно найти, в пределах разумного периода времени, решение без войны». Естественно, Варшава не должна была знать об этом. Если бы германо-польские «переговоры привели к соглашению, на что рассчитывает правительство Великобритании, то был бы открыт путь к широкому соглашению между Германией и Англией».

Во второй половине дня 28 августа Гитлер установил ориентировочный срок наступления на 1 сентября. Используя английские предложения о переговорах, германское руководство решило потребовать «присоединения Данцига, прохода через польский коридор и референдума [подобно проведенному в Саарской области]. Англия, возможно, примет наши условия. Польша, по-видимому, нет. Раскол. 29 августа Германия дала согласие на прямые переговоры с Польшей на условиях передачи Данцига, плебисцита в «польском коридоре» и гарантии новых границ Польши Германией, Италией, Англией, Францией и СССР. Прибытие польских представителей на переговоры ожидалось 30 августа. Передавая эти предложения Англии, Гитлер надеялся, что «он вобьет клин между Англией, Францией и Польшей». В тот же день Берлин уведомил Москву о предложениях Англии об урегулировании германо-польского конфликта и о том, что Германия в качестве условия поставила сохранение договора с СССР, союза с Италией и не будет участвовать в международной конференции без участия СССР, вместе с которым следует решать все вопросы Восточной Европы.

30 августа Англия вновь подтвердила свое согласие воздействовать на Польшу при условии, что войны не будет и Германия прекратит антипольскую кампанию в печати. В этом случае Лондон подтверждал свое согласие на созыв в будущем международной конференции. В этот день вермахт все еще не получил приказа о нападении на Польшу, поскольку существовала возможность того, что Англия пойдет на уступки и тогда наступление будет отсрочено до 2 сентября, причем в этом случае «войны уже не будет совсем», поскольку «приезд поляков в Берлин = подчинению». 30 августа Англия получила точные сведения о предложениях Германии по урегулированию польской проблемы. Однако Лондон не известил Варшаву об этих предложениях, а, надеясь еще отсрочить войну, в ночь на 31 августа уведомил Берлин об одобрении прямых германо-польских переговоров, которые должны были начаться через некоторое время. Рано утром 31 августа Гитлер подписал Директиву № 1, согласно которой нападение на Польшу должно было начаться в 4.45 утра 1 сентября 1939 г. Лишь днем 31 августа германские предложения об урегулировании кризиса были переданы Англией Польше с рекомендацией положительно ответить на них и ускорить переговоры с Германией.

В 12.00 31 августа Варшава заявила Лондону, что готова к переговорам с Берлином при условии, что Германия и Польша взаимно гарантируют неприменение силы, законсервируют ситуацию в Данциге, а Англия в ходе переговоров будет оказывать поддержку польской стороне. Однако польскому послу в Берлине было приказано тянуть время, поскольку в Варшаве все еще считали, что «Гитлер не решится начать войну. Гитлер только играет на нервах и натягивает струны до крайних пределов». В итоге в 18.00 Риббентроп в беседе с польским послом в Берлине констатировал отсутствие польского чрезвычайного уполномоченного и отказался от переговоров. В 21.15–21.45 Германия официально вручила свои предложения, переданные Польше, послам Англии, Франции и США и заявила, что Варшава отказалась от переговоров. В это же время германское радио сообщило об этих предложениях по урегулированию кризиса и о польских провокациях на границе. В тот же день Италия предложила Германии посреднические услуги в урегулировании кризиса, но, получив отказ, уведомила Англию и Францию, что не будет воевать.1 сентября Германия напала на Польшу, а европейский кризис перерос в войну, в которую 3 сентября вступили Англия и Франция.

Таким образом, советско-германский договор о ненападении не был детонатором войны в Европе. Вместо честного выполнения своих союзнических обязательств перед Польшей Англия и Франция продолжали добиваться соглашения с Германией, что, естественно, порождало в Берлине уверенность в невмешательстве западных союзников в возможную германо-польскую войну. Фактически именно дипломатические игры Лондона и Парижа подтолкнули Германию к войне с Польшей. Тем не менее ныне самым неожиданным образом виноватым в этом оказался Советский Союз. В сентябре 1939 г. Англия и Франция имели прекрасную возможность довольно быстро разгромить Германию, но, как известно, в силу различных причин этого не произошло. После разгрома Польши у Германии появился шанс вести войну на одном фронте, который и был ею удачно использован в 1940–1941 гг.

Еще одну фантастическую версию с обвинениями в адрес СССР выдвинул В. Суворов, который указывает, что «точный день, когда Сталин начал Вторую мировую войну, — это 19 августа 1939 года». Этот вывод объясняется очень просто: «начало тайной мобилизации было фактическим вступлением во Вторую мировую войну. Сталин это понимал и сознательно отдал приказ о тайной мобилизации 19 августа 1939 года. С этого дня при любом развитии событий войну уже остановить было нельзя».

Формулируя столь категоричный вывод, В. Суворов оставляет читателя в неведении, почему «начало тайной мобилизации было фактическим вступлением» в войну? Вся военная история человечества свидетельствует, что фактическое вступление в войну означает либо ее формальное объявление, либо непосредственное начало боевых действий. Никакие другие действия сторон вступлением в войну не являются. Тайная мобилизация, безусловно, является подготовкой к вступлению в войну, но война может и не начаться (это решает политическое руководство), и тогда, как правило, следует демобилизация. Примером такого развития событий служит «чехословацкий кризис» сентября 1938 г., когда в ряде стран, в том числе и в СССР, проводилась частичная или общая мобилизация, но кризис был «улажен» Мюнхенским соглашением, и никакой войны не возникло. Почему бы, исходя из того, что советское правительство 26 июня 1938 г. решило проводить мобилизационные мероприятия на случай войны в Европе, не объявить именно эту дату «точным» днем, «когда Сталин начал Вторую мировую войну»?

Даже если встать на точку зрения В. Суворова, то и тогда не ясно, почему именно действия СССР являются началом Второй мировой войны? Ведь Германия начала тайную мобилизацию еще 16 августа 1939 г. сначала в Восточной Пруссии, а с 18 августа предмобилизационные мероприятия охватили всю страну, вылившись 25 августа в общую тайную мобилизацию вермахта. С 24 августа 1939 г. проводила скрытые частичные мобилизации и Франция. Однако никуда не уйти от того факта, что именно нападение Германии на Польшу положило начало Второй мировой войне. Таким образом, тезис В. Суворова о том, что Вторую мировую войну начал Сталин, является откровенной ложью.

Столь же бездоказательно и утверждение В. Суворова о том, что Сталин отдал приказ о тайной мобилизации 19 августа 1939 г. Некоторые исследователи в качестве подтверждения этой версии приводят так называемую «речь Сталина», якобы произнесенную в этот день перед членами Политбюро. Однако, как убедительно показал С.З. Случ, этот «документ» является фальсификацией французских спецслужб. Как известно, 19 августа советское правительство дало согласие на приезд германского министра иностранных дел И. Риббентропа в Москву 26–27 августа для заключения пакта о ненападении. Мероприятия в Красной Армии по переводу стрелковых дивизий тройного развертывания в ординарные дивизии начались в соответствии с решениями Главного военного совета (ГВС) РККА от 15 и 21 июля и приказами наркома обороны от 15 августа, а 1 сентября 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «План реорганизации сухопутных сил Красной Армии на 1939–1940 гг.» Действительно, 30 августа в советской прессе появилось опровержение ТАСС, согласно которому «ввиду обострения положения в восточных районах Европы и ввиду возможности всяких неожиданностей советское командование решило усилить численный состав гарнизонов западных границ СССР». Однако лишь поздно вечером 6 сентября 1939 г. был отдан приказ о начале скрытой мобилизации в Ленинградском, Калининском, Московском, Белорусском и Киевском особых, Орловском и Харьковском военных округах, которая охватила более 2,6 млн. военнослужащих запаса.

Пассивная позиция Англии и Франции в начавшейся Второй мировой войне позволила Советскому Союзу активизировать свою внешнюю политику в Восточной Европе и приступить к ревизии западных границ, навязанных ему в 1920–1921 гг. Осенью 1939-летом 1940 г. в состав СССР вошли Западная Украина, Западная Белоруссия, Карельский перешеек, Приладожская Карелия, Прибалтика, Бессарабия и Северная Буковина, общей площадью около 452 тыс. кв. км и с населением в 23 млн. человек. В результате западные границы были отодвинуты от жизненно важных центров страны и были созданы новые возможности для развертывания советских Вооруженных Сил. Это значительно улучшило стратегические позиции и укрепило обороноспособность СССР. Таким образом, успешно лавируя между двумя воюющими блоками, советское руководство смогло значительно расширить территорию Советского Союза, вернув контроль над стратегически важными регионами, большая часть которых ранее входила в состав Российской империи и была утрачена в годы Гражданской войны в результате внешней агрессии. Поэтому события 1939–1940 гг. были в определенном смысле советским реваншем за поражения времен Гражданской войны. Кроме того, эти присоединения стали прецедентом, на который советское руководство могло ссылаться при решении проблемы послевоенного устройства Европы. В международно-правовом плане все эти территории были закреплены в составе СССР договорами 1945–1947 гг.

Были ли действия СССР в отношении Польши, Финляндии, Прибалтийских стран и Румынии агрессией? Согласно конвенции об определении агрессии 1933 года, предложенной именно советской стороной, агрессором признавался тот, кто совершит «объявление войны другому государству; вторжение своих вооруженных сил, хотя бы без объявления войны, на территорию другого государства; нападение своими сухопутными, морскими или воздушными силами, хотя бы без объявления войны, на территорию, суда или воздушные суда другого государства; морскую блокаду берегов или портов другого государства; поддержку, оказанную вооруженным бандам, которые, будучи образованными на его территории, вторгнутся на территорию другого государства, или отказ, несмотря на требование государства, подвергшегося вторжению, принять на своей собственной территории все зависящие от него меры для лишения названных банд всякой помощи или покровительства». Причем в конвенции специально оговаривалось, что «никакое соображение политического, военного, экономического или иного порядка не может служить оправданием агрессии» (в том числе внутренний строй и его недостатки; беспорядки, вызванные забастовками, революциями, контрреволюциями или гражданской войной; нарушение интересов другого государства; разрыв дипломатических и экономических отношений; экономическая или финансовая блокада; споры, в том числе и территориальные, и пограничные инциденты).

Исходя из содержания конвенции, получается, что Советский Союз совершил агрессию против Польши и Финляндии. Однако в отношении стран Прибалтики и Румынии ни о какой агрессии не было и речи, поскольку вступлению советских войск на территорию Эстонии, Латвии, Литвы, Бессарабии и Северной Буковины предшествовали дипломатические переговоры, завершившиеся согласием прибалтийских и румынского правительств с советским вариантом решения проблем в двусторонних отношениях. Не говоря уже о том, что применение термина «советская агрессия» к оккупированной Румынией территории Бессарабии вообще невозможно. Как справедливо отметил А. Тэйлор, «права России на балтийские государства и восточную часть Польши (а тем более Бессарабию. — М.М.) были гораздо более обоснованными по сравнению с правами Соединенных Штатов на Нью-Мексико». В этом смысле невозможно не присоединиться к мнению Н.М. Карамзина: «Пусть иноземцы осуждают раздел Польши: мы взяли свое». В итоге Советскому Союзу вновь удалось совместить политическую и геополитическую границы между «Западной» и «Российской» цивилизациями, как это уже имело место в конце XVIII века.

Советское руководство, как и руководство остальных великих держав, стремилось достичь своих собственных целей, рассматривая Вторую мировую войну как уникальный шанс для реализации идей «мировой революции». Не случайно еще 1 октября 1938 г. на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда И.В. Сталин объяснял, что «бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны. То, что мы кричим об обороне, — это вуаль, вуаль. Все государства маскируются».

Интересные оценки событий 1939–1941 гг. содержатся в ставшем лишь недавно доступным исследователям дневнике писателя В.В. Вишневского, хотя и не причастного к выработке важнейших военно-политических решений, но тем не менее в силу своих должностных обязанностей и политических функций хорошо осведомленного о настроениях «наверху», имевшего возможность получать достоверную, широкую и разнообразную информацию о деятельности советского руководства, о подготовке к войне. Оценивая советско-германский пакт о ненападении, писатель 1 сентября 1939 г. заносит в дневник: «СССР выиграл свободу рук, время. […] Ныне мы берем инициативу, не отступаем, а наступаем… Дипломатия с Берлином ясна: они хотят нашего нейтралитета и потом расправы с СССР; мы хотим их увязания в войне и затем расправы с ними». Передавая распространенные настроения: «Мы через год будем бить Гитлера», Вишневский отмечает, что «это наиболее вероятный вариант. […] Для СССР пришла пора внешних мировых выступлений. […] Гадать, как сложится игра, трудно. Но ясно одно: мир будет вновь перекроен. В данной войне мы постараемся сохранить до конца свои выигрышные позиции. Привлечь к себе ряд стран. Исподволь, где лаской, где силой. Это новая глава в истории партии и страны. СССР начал активную мировую внешнюю политику».

Оценивая начавшуюся войну в Европе, Сталин в беседе с руководством Коминтерна 7 сентября 1939 г. заявил, что «война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. д.) за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расстраивает, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону». Это сталинское высказывание не осталось втайне, и 10 ноября 1939 г. начальник Политуправления РККА армейский комиссар 1-го ранга Л.З. Мехлис на совещании с писателями заявил, что «Германия делает, в общем, полезное дело, расшатывая Британскую империю. Разрушение ее поведет к общему краху капитализма — это ясно».

Схожие идеи были высказаны в беседе Председателя СНК и наркома иностранных дел СССР Молотова с заместителем премьер-министра и министром иностранных дел Литвы В. Креве-Мицкявичусом в ночь на 3 июля 1940 г. в Москве. «Сейчас, — сказал Молотов своему собеседнику, — мы убеждены более чем когда-либо еще, что гениальный Ленин не ошибался, уверяя нас, что вторая мировая война позволит нам завоевать власть во всей Европе, как первая мировая война позволила захватить власть в России. Сегодня мы поддерживаем Германию, однако ровно настолько, чтобы удержать ее от принятия предложений о мире до тех пор, пока голодающие массы воюющих наций не расстанутся с иллюзиями и не поднимутся против своих руководителей. Тогда германская буржуазия договорится со своим врагом, буржуазией союзных государств, с тем, чтобы объединенными усилиями подавить восставший пролетариат. Но в этот момент мы придем к нему на помощь, мы придем со свежими силами, хорошо подготовленные, и на территории Западной Европы… произойдет решающая битва между пролетариатом и загнивающей буржуазией, которая и решит навсегда судьбу Европы».

10 февраля 1941 г. эта идея в несколько иной формулировке попала и в дневник В. Вишневского: «Мы пользуемся старым методом «разделяй и властвуй». Мы вне войны, кое-что платим за это, многое получаем. Ведем торговые сношения с различными странами, пользуемся их техникой, кое-что полезное приобретаем и для армии, и для флота и пр. Помогаем вести войну той же Германии, питая ее по «порциям», на минимуме. Не мешаем империалистам вести войну еще год, два […]. Выжидаем их ослабления. Затем — выступаем в роли суперарбитра, «маклера» и т. п.».

С весны 1940 г. пока еще в узких, но довольно высокопоставленных аудиториях стали все громче раздаваться голоса о необходимости более активной политики. Тон этим высказываниям задал сам Сталин. Выступая на заседании комиссии ГВС Красной Армии 21 апреля 1940 г., он предложил «коренным образом переделать нашу военную идеологию. […] Мы должны воспитывать свой комсостав в духе активной обороны, включающей в себя и наступление. Надо эти идеи популяризировать под лозунгами безопасности, защиты нашего отечества, наших границ».

На заседании комиссии ГВС по вопросам военной идеологии 10 мая с основным докладом выступил начальник Политуправления РККА армейский комиссар 1-го ранга Л.З. Мехлис, который утверждал, что «Красная Армия, как и всякая армия, есть инструмент войны. Весь личный состав Красной Армии должен воспитываться в мирное время, исходя из общей цели — подготовки к войне. Наша война с капиталистическим миром будет войной справедливой, прогрессивной. Красная Армия будет действовать активно, добиваясь полного сокрушения и разгрома врага, перенося боевые действия на территорию противника… Речь идет об активном действии победившего пролетариата и трудящихся капиталистических стран против буржуазии, о таком активном действии, когда инициатором справедливой войны выступит наше государство и его Рабоче-Крестьянская Красная Армия». На пленарном заседании комиссии 13–14 мая 1940 г. схожие идеи высказывали и другие участники. В частности, командующий Ленинградским военным округом командарм 2-го ранга К.А. Мерецков заявил, что «наша армия готовится к нападению, и это нападение нам нужно для обороны. Это совершенно правильно… Мы должны обеспечить нашу страну не обороной, а наступлением… Наша армия существует для обеспечения нашего государства, нашей страны, а для того, чтобы обеспечить это, надо разгромить, разбить врага, а для этого надо наступать».

Высказанные идеи уже 25 июня были преподнесены в качестве директивных указаний на созванном по инициативе редакций газеты «Красная звезда», журнала «Знамя» и оборонной комиссии Союза советских писателей совещании писателей, разрабатывающих военную тематику. Главный редактор «Красной звезды» Е.А. Болтин следующим образом инструктировал «инженеров человеческих душ»: «Доктрина Красной Армии — это наступательная доктрина, исходящая из известной ворошиловской формулировки «бить врага на его территории». Это положение остается в силе сегодня. Мы должны быть готовы, если понадобится, первыми нанести удар, а не только отвечать на удар ударом». Следовало избавиться от настроений типа: «мы будем обороняться, а сами в драку не полезем» и «воспитывать людей в понимании того, что Красная Армия есть инструмент войны, а не инструмент мира. Надо воспитывать людей так, что будущая война с любым капиталистическим государством будет войной справедливой, независимо оттого, кто эту войну начал». Но пока не следовало открыто говорить о Германии как о будущем противнике, поскольку «политически это вредно». В силу сложной международной обстановки Болтин советовал писать о внешней политике СССР «внушительно, прямо, откровенно, но весьма осторожно и спокойно». «Почему обязательно нам нужно прямо говорить, кто наш будущий враг?» — спрашивал он, предлагая искать такие формы пропаганды, которые «позволили бы… добиться нужного эффекта и в то же время соблюсти внешний декорум», чтобы «ни тех, ни других не обижать и не дразнить».

По мере роста военных успехов Германии росла напряженность в советско-германских отношениях. Обе стороны видели друг в друге противников и готовились к схватке за господство в Европе. Переломным моментом стали советско-германские переговоры в Берлине в ноябре 1940 г., на которых выявились реальные узлы советско-германских противоречий. Наиболее остро интересы обеих стран сталкивались на Балканах, в Финляндии и на Ближнем Востоке. Если в 1939 г. Берлин пошел на уступки Москве, которая смогла к осени 1940 г. в основном реализовать достигнутые договоренности, то с конца 1940 г. экспансионистские устремления Германии и Советского Союза пришли в столкновение и урегулировать их на основе компромисса не удалось, что и продемонстрировали переговоры в ноябре 1940 г. После победы над Францией Германия считала себя гегемоном Европы и не собиралась идти на уступки. Со своей стороны, СССР, довольно легко присоединив новые территории, считал Финляндию, Балканы и черноморские проливы теми регионами, где он имеет преимущественные интересы, и тоже не уступал. В принципе, советское руководство не исключало возможности продолжения сотрудничества с Германией. Однако германское руководство не желало идти на новые уступки Москве, расценивая СССР как слабого противника, разгром которого не потребует больших усилий.

Война между Германией и СССР была порождена борьбой за господство в Европе, ускорили же ее столкновения советских и германских интересов по конкретным политическим вопросам. С ноября 1940 г. советско-германские отношения вступили в новую фазу — фазу непосредственной подготовки к войне. Своеобразной «лакмусовой бумажкой» действительных намерений Германии стала для советского руководства ситуация, сложившаяся вокруг Болгарии в ноябре 1940 — марте 1941 г. Несмотря на прямые заявления Москвы о советских интересах, Германия игнорировала их, добившись присоединения Болгарии к Тройственному пакту. Видимо, это наглядно показало советскому руководству, что его интересы в Европе не признаются Берлином, и подготовка войны с Германией вступила в заключительную стадию.

Введенные в последние годы в научный оборот советские дипломатические и военные документы 1939–1941 гг. показывают, что никакие внешнеполитические зигзаги не мешали советскому руководству рассматривать Германию в качестве вероятного противника и тщательно готовиться к войне. С возникновением советско-германской границы в октябре 1939 г. Генеральный штаб Красной Армии начал разработку плана на случай войны с Германией. Особую интенсивность этот процесс приобрел со второй половины марта 1940 г., и в 1940–1941 гг. было разработано пять вариантов плана оперативного использования Красной Армии в случае войны. Это, конечно, не исключает наличия и других рабочих вариантов, которые все еще не доступны для исследователей, что затрудняет анализ хода выработки этих документов.

Вместе с тем не следует забывать, что опубликованные документы хотя и играли важную роль в советском военном планировании, но не исчерпывали его. Во-первых, к этим документам имелся ряд приложений графического и текстуального характера, детализировавших их содержание. Во-вторых, кроме того, имелись записка о порядке стратегического развертывания вооруженных сил (задачи фронтов и флотов) с приложением карты и сводной таблицы распределения войсковых соединений, авиации и частей РГК по фронтам и армиям; план стратегических перевозок для сосредоточения вооруженных сил на ТВД; планы прикрытия стратегического развертывания; план устройства тыла и материального обеспечения действующей армии; планы по связи, военным сообщениям, ПВО и другие документы. Комплексное исследование всех этих материалов все еще остается, к сожалению, неосуществимым. Пока же мы вынуждены ограничиться рассмотрением доступных текстов четырех докладных записок на имя И.В. Сталина и В.М. Молотова, содержащих основные идеи военных планов.

Прежде чем переходить к анализу этих документов, следует хотя бы кратко остановиться на хронологии процесса их разработки. Документ под условным названием «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 гг.» начал разрабатываться после установления советско-германской границы согласно договору от 28 сентября 1939 г. Первый вариант плана был подготовлен к концу июля 1940 г. Относительно судьбы этого документа в литературе имеется две дополняющие друг друга версии. Одни авторы считают, что изменение западных границ СССР в августе 1940 г. и формирование новых соединений Красной Армии потребовало существенной доработки документа. По мнению же других, этот план был доложен наркому обороны маршалу С.К. Тимошенко, который не одобрил его, поскольку считал, что в нем излишнее значение придается группировке противника, расположенной севернее Варшавы и в Восточной Пруссии, и настаивал на более тщательной проработке варианта, когда основные силы противника развернулись бы южнее Варшавы.

Как бы то ни было, к 18 сентября был подготовлен новый вариант плана, который учитывал возможность использования главных сил Красной Армии в зависимости от обстановки на Северо-Западном или Юго-Западном направлениях. Именно эти варианты развертывания советских войск именуются в историографии соответственно «северным» и «южным». Подобная особенность планирования была своеобразной традицией советского Генштаба, поскольку в 1921 — гг. Западный театр военных действий (ТВД) разделялся почти точно посередине рекой Припять. С сентября 1939 г. эта река полностью протекала по территории СССР, но по привычке именно эта линия, экстраполированная далее на запад, делила ТВД на два основных направления. 5 октября г. этот вариант плана был доложен Сталину и Молотову. В ходе обсуждения Генштабу было поручено доработать план с учетом развертывания еще более сильной главной группировки в составе Юго-Западного фронта. В результате было предусмотрено увеличить численность войск Юго-Западного фронта на 31,25 % по дивизиям, на 300 % по танковым бригадам и на 59 % по авиаполкам.

14 октября доработанный «южный» вариант плана был утвержден в качестве основного, но при этом было решено переработать и «северный» вариант. Разработку обоих вариантов на местах планировалось закончить к 1 мая 1941 г. Тем самым советские вооруженные силы получили действующий документ, на основе которого велось более детальное военное планирование. В Генеральный штаб вызывались командующие войсками, члены военных советов и начальники штабов военных округов для разработки оперативных документов, которые сразу же утверждались наркомом обороны. Кроме этого документа советскому руководству докладывались планы боевых действий против Финляндии, Румынии и Турции, что, по мнению их разработчиков, придавало всему оперативному плану необходимую полноту и гибкость, давало возможность действовать в зависимости от конкретной военно-политической обстановки. К сожалению, большинство этих документов все еще засекречены и вряд ли историки в скором времени смогут исследовать их.

Однако разработка военных планов на этом не завершилась. Военное руководство стремилось всесторонне оценить оба варианта действий Красной Армии, заложенных в оперативный план. Для отработки «северного» и «южного» вариантов 2–6 и 8—11 января 1941 г. в Генштабе проводились две оперативно-стратегических игры. В первой игре разыгрывались наступательные действия Красной Армии на Северо-Западном направлении (Восточная Пруссия), а во второй — на Юго-Западном (Южная Польша, Венгрия и Румыния). Оборонительные операции начального периода войны на играх вообще не проигрывались, для сохранения в тайне основного замысла плана в заданиях сторон просто отмечалось, что «синие» напали, но их отбросили к границе, а на Юго-Западном направлении даже к линии Вислы и Дунайца на территории Польши и с этих рубежей уже шла игра. На территории Восточной Пруссии наступление «красных» захлебнулось, а на Юго-Западе они добились значительных успехов, что и привело к отказу от «северного» варианта действий Красной Армии. Тем самым главным направлением советского наступления была определена Южная Польша.

Переработку документов оперативного плана с учетом опыта январских игр возглавил новый начальник Генштаба генерал армии Г.К. Жуков. Согласно «Плану разработки оперативных планов» требовалось уточнить документы по «южному» варианту к 22 марта, а по «северному» варианту — к 8 марта 1941 г. К сожалению, не ясно, была ли выполнена эта задача, ибо подготовленный к 11 марта 1941 г. новый вариант плана окончательно закрепил отказ от «северного» варианта и переориентировал основные усилия войск на Юго-Западное направление. Судьба этого варианта плана вызывает в литературе разногласия, поскольку некоторые авторы считают, что «уточненному в марте 1941 года плану не был дан ход». Однако при отсутствии доступа к другим документам военного планирования и без анализа все еще секретных военных планов округов решение этого вопроса невозможно.

Как бы то ни было, работа над уточнением оперативного плана продолжалась, и к 15 мая 1941 г. был разработан еще один вариант. Для обсуждения сложившейся обстановки и задач войск западных приграничных округов, вытекавших из этого плана, 24 мая 1941 г. в Кремле состоялось совещание недавно занявшего пост главы правительства Сталина и его заместителя Молотова с наркомом обороны, начальником Генштаба, командующими войсками, членами военных советов и командующими ВВС Прибалтийского (ПрибОВО), Западного (ЗапОВО) и Киевского (КОВО) особых, Ленинградского (ЛВО) и Одесского (ОдВО) военных округов. В июне уточнение этого документа продолжалось. 13 июня заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин подготовил справку о развертывании Вооруженных Сил СССР на Западном ТВД, уточнявшую состав войск и их распределение по фронтам. В это же время прорабатывалась идея о создании еще одного фронта — Южного, который был создан согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 21 июня 1941 г.

Такова обобщенная картина хода советского стратегического планирования 1939–1941 гг. Теперь следует обратиться непосредственно к анализу содержания доступных материалов.

Первые части документов были посвящены рассмотрению вооруженных сил и возможных действий вероятных противников. В качестве таковых фигурировали Германия, Италия, Финляндия, Венгрия, Румыния, Турция и Япония, т. е. практически все соседи СССР. Разработчики документов предполагали, что против западных границ Советского Союза Германия, Финляндия, Венгрия и Румыния смогут развернуть от 240 до 270 дивизий, более 10 тыс. танков и от 12 до 15 тыс. самолетов. В документе от 15 мая 1941 г. эта часть дана в существенном сокращении, что связано, вероятно, с тем, что этот документ содержит план боевых действий в основном только против Германии. Все эти данные основывались на сведениях советской разведки и были существенно завышенными.

Излагая «вероятные оперативные планы противников», разработчики документов постоянно подчеркивали, что «документальными данными об оперативных планах вероятных противников как по Западу, так и по Востоку Генеральный штаб Красной Армии не располагает». И далее излагались лишь наиболее вероятные предположения на этот счет.

Намерения Германии оценивались в июльском плане 1940 г. следующим образом. Развернув основные силы к северу от устья реки Сан, она из Восточной Пруссии нанесет «главный удар на Ригу, на Ковно, Вильно и далее на Минск». Одновременно вспомогательные удары наносятся в Белоруссии от Бреста на Минск, а из южной Польши с целью овладения Западной Украиной. Согласно этому варианту, для нанесения главного удара будет сосредоточено до 130 дивизий, а остальные 50 будут действовать на юге. Однако не исключался и обратный вариант, когда главный удар будет наноситься на Украине, а севернее развернутся вспомогательные действия. В этом случае вермахт будет развернут в обратной пропорции. Предполагались наступательные действия с территории Румынии на Жмеринку и из Финляндии на Карельском перешейке, а позднее на Кандалакшу и Петрозаводск.

Изложив оба варианта действий Германии, авторы документа делали следующий вывод: «Основным наиболее политически выгодным для Германии, а следовательно, и наиболее вероятным является 1-й вариант ее действий, т. е. с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья р. Сан».

В ходе дальнейшей переработки этой части документа в текст вносились лишь частные изменения относительно направлений развития германских наступательных операций и развертываемых сил. Гораздо более важными являются изменения в оценке основного варианта действий вооруженных сил Германии. Если в плане от 18 сентября 1940 г. он оставался без изменений, то в плане от 11 марта 1941 г. считалось, что главный удар вермахта будет нанесен по Украине, а в Прибалтике и Белоруссии будут наноситься вспомогательные удары, правда, северный вариант полностью не исключался. Документ от 15 мая 1941 г. исходит уже из вероятности только южного направления главного удара вермахта.

Таким образом, оценка намерений противника за исключением возможного направления главного удара не претерпела существенных изменений. Вместе с тем нельзя не отметить, что в условиях отсутствия конкретных данных о действительных планах Германии подобные оценки исходили лишь из конфигурации советско-германской границы. Не ясно также, почему авторы документов полностью исключили вариант нанесения главного удара вермахта в Белоруссии и на каком основании ими делался вывод о северном или южном направлениях главных ударов противника. При анализе этих разделов документов постоянно возникает ощущение, что их авторы занимаются простым гаданием, хотя если они действительно готовились к отражению ударов врага, то именно точное определение его намерений должно было стать основной задачей советского Генштаба.

Планируя оперативное использование Красной Армии, авторы документов тщательно отработали вопросы ее стратегического развертывания. Документы военного планирования позволяют проследить динамику усиления Западного ТВД, на который предполагалось выделить основные силы советских войск. Согласно июльскому плану 1940 г., для действий на Западе выделялось 68,7 % наличных сил сухопутных войск; по сентябрьскому плану — 68,9 %; мартовский план 1941 г. предполагал выделение 83,5 %, майский — 85,1 %, а июньские документы — 79,2 %.

Какие же задачи возлагались на все эти войска? Согласно документу от июля 1940 г., «основной задачей наших войск является нанесение поражения германским силам, сосредотачивающимся в Восточной Пруссии и в районе Варшавы; вспомогательным ударом нанести поражение группировкам противника в районе Ивангород [Демблин], Люблин, Грубешов, Томашов, Сандомир». Соответственно войскам Северо-Западного фронта (8-я, 11-я армии, 37 дивизий и 2 бригады) ставилась задача — «по сосредоточении атаковать противника с конечной целью совместно с Западным фронтом нанести поражение его группировке в Восточной Пруссии и овладеть последней».

Западный фронт (3-я, 10-я, 13-я, 4-я армии, 51 дивизия и 4 бригады) должен был «ударом севернее р. Буг, в общем направлении на Алленштейн, совместно с армиями Северо-Западного фронта нанести решительное поражение германской армии, сосредотачивающейся в Восточной Пруссии, овладеть последней и выйти на нижнее течение р. Висла. Одновременно ударом левофланговой армии в общем направлении на Ивангород [Демблин], совместно с армиями Юго-Западного фронта нанести поражение Ивангород-Люблинской группировке противника и также выйти на р. Висла».

Перед войсками Юго-Западного фронта (5-я, 6-я, 12-я, 18-я, 9-я армии, Конно-механизированная группа, 57 дивизий и 4 бригады) ставилась задача «активной обороной в Карпатах и по границе с Румынией прикрыть Западную Украину и Бессарабию, одновременно ударом с фронта Мосты-Великие, Рава-Русска, Сенява в общем направлении на Люблин, совместно с левофланговой армией Западного фронта нанести поражение Ивангород-Люблинской группировке противника, выйти и закрепиться на среднем течении р. Висла».

Согласно плану от 18 сентября 1940 г., «главные силы Красной Армии на Западе, в зависимости от обстановки, могут быть развернуты или к югу от Брест-Литовска, с тем чтобы мощным ударом в направлении Люблин и Краков и далее на Бреслау (Братислав) (так в тексте. — М.М.) в первый же этап войны отрезать Германию от Балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз и решительно воздействовать на Балканские страны в вопросах участия их в войне; или к северу от Брест-Литовска с задачей нанести поражение главным силам германской армии в пределах Восточной Пруссии и овладеть последней». Надо отметить, что, излагая два варианта использования Красной Армии, авторы документа подчеркивают, что именно «южный» вариант является основным. Интересно также обоснование этого вывода: «Удар наших сил в направлении Краков, Братислава, отрезая Германию от Балканских стран, приобретает исключительное политическое значение. Кроме того, удар в этом направлении будет проходить по слабо еще подготовленной в оборонном отношении территории бывшей Польши».

Общая задача Красной Армии на Западе была сформулирована следующим образом: «1. Активной обороной прочно прикрыть наши границы в период сосредоточения войск; 2. Во взаимодействии с левофланговой армией Западного фронта силами Юго-Западного фронта нанести решительное поражение люблинско-сандомирской группировке противника и выйти на р. Висла. В дальнейшем нанести удар в общем направлении на Кельце, Краков и выйти на р. Пилица и верхнее течение р. Одер; 3. В процессе операции прочно прикрывать границы Северной Буковины и Бессарабии; 4. Активными действиями Северо-Западного и Западного фронтов сковать большую часть сил немцев к северу от Брест-Литовска и в Восточной Пруссии, прочно прикрывая при этом минское и псковское направления».

Соответствующие задачи получили и фронты. Северо-Западному фронту (8-я, 11-я армии, 23 дивизии и 2 бригады) были поставлены задачи: «1. Обороняя побережье Балтийского моря, совместно с Балтфлотом не допустить высадки морских десантов противника; 2. Прочно прикрывать минское и псковское направления и ни в коем случае не допустить вторжения немцев на нашу территорию; 3. С целью сокращения фронта 11 — й армии и занятия ею более выгодного исходного положения для наступления в период сосредоточения войск во взаимодействии с 3-й армией Западного фронта овладеть районом Сейны, Сувалки и выйти на фронт Шиткемен, Филипово, Рачки; 4. По сосредоточении войск ударом в общем направлении на Инстербург, Алленштейн совместно с Западным фронтом сковать силы немцев в Восточной Пруссии».

Западный фронт (3-я, 10-я, 13-я, 4-я армии, 42 дивизии и 4 бригады) получил задачу «прочно прикрывая минское направление, по сосредоточении войск одновременным ударом с Северо-Западным фронтом в общем направлении на Алленштейн, сковать немецкие силы, сосредотачивающиеся в Восточной Пруссии. С переходом армий Юго-Западного фронта в наступление ударом левофланговой армии в общем направлении на Ивангород способствовать Юго-Западному фронту разбить люблинскую группировку противника и, развивая в дальнейшем операцию на Радом, обеспечивать действия Юго-Западного фронта с севера».

Юго-Западный фронт (5-я, 19-я, 6-я, 12-я, 18-я, 9-я Конно-механизированная армии, 96 дивизий и 5 бригад) получил задачу «прочно прикрывая границы Бессарабии и Северной Буковины, по сосредоточении войск во взаимодействии с 4-й армией Западного фронта нанести решительное поражение люблинско-сандомирской группировке противника и выйти на р. Висла. В дальнейшем нанести удар в направлении Кельце, Петроков и на Краков, овладеть районом Кельце, Петроков и выйти на р. Пилица и верхнее течение р. Одер».

Основными задачами «северного» варианта развертывания советских войск должны были быть: «1. Прочное прикрытие направлений на Минск и Псков в период сосредоточения войск. 2. Нанесение решительного поражения главным силам германской армии, сосредотачивающимся в Восточной Пруссии, и захват последней. 3. Вспомогательным ударом от Львова не только прочно прикрыть Западную Украину, Северную Буковину и Бессарабию, но и нанести поражение группировке противника в районе Люблин, Грубешов, Томашев». Разработчики документа подчеркивали, что «разгром немцев в Восточной Пруссии и захват последней имеет исключительное экономическое и, прежде всего, политическое значение для Германии, которое неизбежно скажется на всем дальнейшем ходе борьбы с Германией». Однако «возникают опасения, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям, свяжет наши главные силы и не даст надежного и быстрого эффекта, что, в свою очередь, сделает неизбежным и ускорит выступление Балканских стран в войну против нас». Основные задачи фронтов оставались такими же, как и в предыдущем варианте плана.

Мы позволили себе столь пространное цитирование, поскольку этот материал демонстрирует отсутствие всякой связи действий Красной Армии с возможными действиями противника, о которых говорилось выше. Из документа четко вырисовывается действительный сценарий начала войны, положенный в основу оперативного планирования: Красная Армия проводит сосредоточение и развертывание на Западном ТВД, ведя одновременно частные наступательные операции, завершение сосредоточения служит сигналом к переходу в общее наступление по всему фронту от Балтики до Карпат с нанесением главного удара по южной Польше. Немецкие войска, как и в первом варианте плана, обозначены термином «сосредотачивающиеся», а значит, инициатива начала войны будет исходить полностью с советской стороны, которая первой начинает и заканчивает развертывание войск на ТВД. Этот вывод подтверждается прямым указанием в документе, что в случае сосредоточения основных сил на Северо-Западном направлении «при условии работы железных дорог в полном соответствии с планом перевозок, днем перехода в общее наступление должен быть установлен 25-й день от начала мобилизации, т. е. 20-й день от начала сосредоточения войск». То есть переход в наступление связан не с ситуацией на фронте, а с завершением сосредоточения Красной Армии.

Широко распространенное мнение о том, что СССР ждал нападения врага, а уже потом планировал наступление, не учитывает, что в этом случае стратегическая инициатива фактически добровольно отдавалась бы в руки противника, а советские войска ставились бы в заведомо невыгодные условия. Тем более что сам переход от обороны к наступлению, столь простой в абстракции, является очень сложным процессом, требующим тщательной и всесторонней подготовки, которая должна была начинаться с оборудования четырех оборонительных рубежей на 150 км в глубину. Но ничего подобного до начала войны не делалось, и вряд ли стоит всерьез отстаивать тезис о том, что Красная Армия могла успешно обороняться на неподготовленной местности да еще при внезапном нападении противника, которое советскими планами вообще не предусматривалось. Ведь «отражать агрессию мыслилось путем ведения на главных направлениях стратегических (фронтовых) наступательных операций». Кроме того, неясно, зачем надо планировать наступательные операции, если войскам предстоит оборона от нападающего противника. Ведь никто не знает, как сложится ситуация на фронте в ходе оборонительной операции, где окажутся наши войска, в каком они будут состоянии и т. п. К тому же ожидание нападения противника не позволит своевременно провести мобилизацию, что соответственно сделает невозможным осуществление всех этих планов.

В плане от 11 марта 1940 г. был окончательно закреплен отказ «северного» варианта, поскольку «развертывание главных сил Красной Армии на Западе с группировкой главных сил против Восточной Пруссии и на Варшавском направлении вызывает серьезные опасения в том, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям», и основное внимание уделялось дальнейшей отработке «южного» варианта. В этом документе отмечалось, что «наиболее выгодным является развертывание наших главных сил к югу от р. Припять с тем, чтобы мощными ударами на Люблин, Радом и на Краков поставить себе первую стратегическую цель: разбить главные силы немцев и в первый этап войны отрезать Германию от балканских стран, лишить ее важнейших экономических баз и решительно воздействовать на балканские страны в вопросах участия их в войне против нас». Как указывает С.Н. Михалев, в этом плане «стратегическая наступательная операция советских войск на Западном театре получила четкое оформление. Замысел ее предусматривал: 1) прочной (видимо, активной. — ММ) обороной сковать силы противника на флангах на участках Мемель, Остроленка и вдоль границ с Венгрией и Румынией; 2) главными силами Юго-Западного фронта во взаимодействии с левым крылом Западного фронта нанести удар с целью решительного поражения люблинско-радомско-сандомирской группировки противника, овладеть Краковом и Варшавой и выйти на фронт Варшава, Лодзь, Оппельн». «Дальнейшей стратегической целью для главных сил Красной Армии в зависимости от обстановки может быть поставлено — развитие операции через Познань на Берлин, или действия на юго-запад на Прагу и Вену, или удар на север на Торунь и Данциг с целью обхода Восточной Пруссии».

Теперь, благодаря исследованию С.Н. Михалева, мы имеем возможность ознакомиться с задачами Западного и Юго-Западного фронтов по этому плану. Западному фронту «предстояло ударом левым крылом в общем направлении на Седлец, Радом способствовать Юго-Западному фронту в разгроме противника в районе Люблина, а для обеспечения действий на главном направлении нанести вспомогательный удар в направлении Варшавы, овладеть ею и «вынести оборону» на р. Нарев. Ближайшей задачей фронта являлось овладение районами Седлец, Луков и захват переправ через р. Висла. В дальнейшем имелись в виду действия в направлении Радом с целью окружения люблинской группировки противника во взаимодействии с Юго-Западным фронтом».

Юго-Западному фронту была поставлена задача «концентрическим ударом армий правого крыла во взаимодействии с Западным фронтом окружить и уничтожить основную группировку противника восточнее р. Висла с одновременным выносом действий подвижной группы (механизированных корпусов два) на западный берег р. Висла для овладения Кельце. Главными силами фронта по завершении разгрома люблинской группировки на десятый день операции быть готовым к форсированию р. Висла. Одновременно левым крылом главной группировки нанести удар на Краковском направлении и, развивая успех силами подвижных групп (механизированных корпусов четыре), на восьмой день операции овладеть Краковом, на десятый день операции главные силы этой группировки вывести в район Мехув, Краков, Тарное».

Вышеприведенный материал однозначно свидетельствует о продолжении отработки наступательных операций советских войск. Высказанное в литературе мнение о том, что «план от 11 марта 1941 г. является самым точным итоговым выражением общепринятых взглядов и наиболее точно отражает персональную позицию Сталина», можно принять лишь частично. Действительно, в этом документе изложена квинтэссенция «общепринятых взглядов» советского руководства на начало войны, но он не был итоговым, поскольку процесс разработки советского оперативного плана продолжался. Версия о том, что «в основу документа была положена оборонительная стратегия», не имеет никакого основания. Дело в том, что в нем было четко указано: «Наступление начать 12.б». Точный срок начала наступления, как известно, определяется стороной, которая планирует располагать инициативой начала боевых действий. Правда, этот срок не был выдержан, но его появление в документе очень показательно, как и то, что это единственный документ советского военного планирования, который опубликован в новейшем документальном сборнике в извлечении.

Уточнение задач советских войск нашло свое дальнейшее развитие в документе от 15 мая 1941 г. В нем впервые открыто и четко сформулирована мысль, что Красная Армия должна «упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие войск». Эта мысль, как мы видели выше, в скрытой форме присутствовала во всех предыдущих вариантах плана. Естественно, что разработчики этого документа говорят о возможности нападения Германии на СССР лишь предположительно.

Войскам Красной Армии ставилась задача нанести удар по германской армии, для чего «первой стратегической целью действий войск Красной Армии поставить — разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест — Демблин и выход к 30-му дню операции на фронт Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц. Последующей стратегической целью иметь наступлением из района Катовице в северном или северо-западном направлении разгромить крупные силы центра и северного крыла германского фронта и овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии. Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее р. Висла и на Краковском направлении, выйти на p.p. Нарев, Висла и овладеть районом Катовице, для чего: а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от ее южных союзников; б) вспомогательный удар левым крылом Западного фронта нанести в направлении Седлец, Демблин с целью сковывания варшавской группировки и овладеть Варшавой, а также содействовать Юго-Западному фронту в разгроме люблинской группировки противника; в) вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии и быть готовым к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке.

Таким образом, Красная Армия начнет наступательные действия с фронта Чижов, Лютовиска силами 152 дивизий против 100 германских. На остальных участках госграницы предусматривается активная оборона».

Термин «активная оборона» не должен вводить в заблуждение, так как он означал совокупность оборонительных и наступательных операций. Поскольку в документе неоднократно подчеркивается, что именно Красная Армия будет инициатором военных действий, этот термин, скорее всего, скрывает частные наступательные операции для сковывания противника.

Фронты получили следующие задачи. Северный фронт (14-я, 7-я, 23-я армии, 21 дивизия) должен был обеспечить оборону «г. Ленинграда, порта Мурманск, Кировской желдороги и совместно с Балтийским военно-морским флотом обеспечить за нами полное господство в водах Финского залива». При этом Северный флот должен содействовать 14-й армии этого фронта «в захвате Петсамо», а Балтийский флот «содействовать сухопутным войскам на побережье Финского залива и на п-ове Ханко, обеспечивая их фланг», в первый же день войны перебросить одну стрелковую дивизию из Эстонии на Ханко и быть готовым к высадке десанта на Аландские острова. Таким образом, речь явно идет о наступательной операции советских войск в Финляндии.

Северо-Западный фронт (8-я, 11-я, 27-я армии, 23 дивизии) должен был «упорной обороной прочно прикрывать Рижское и Виленское направления, не допустив вторжения противника из Восточной Пруссии; обороной западного побережья и островов Эзель и Даго не допустить высадки морских десантов противника». Вместе с тем в директиве наркома обороны командованию Прибалтийского особого военного округа от 14 мая 1941 г. предусматривалось: «При благоприятных условиях всем обороняющимся войскам и резервам армий и округа быть готовыми по указанию Главного Командования к нанесению стремительных ударов».

Западный фронт (3-я, 10-я, 13-я, 4-я армии, 45 дивизий) должен был «упорной обороной на фронте Друскеники, Остроленка прочно прикрыть Лидское и Белостокское направления; с переходом армий Юго-Западного фронта в наступление ударом левого крыла фронта в общем направлении на Варшаву и Седлец, Радом разбить варшавскую группировку и овладеть Варшавой, во взаимодействии с Юго-Западным фронтом разбить Люблинско-Радомскую группировку противника, выйти на р. Висла и подвижными частями овладеть Радом».

Юго-Западный фронт (5-я, 20-я, 6-я, 26-я, 21-я, 12-я, 18-я, 9-я армии, 122 дивизии) имел ближайшими задачами: «а) концентрическим ударом армий правого крыла фронта окружить и уничтожить основную группировку противника восточнее р. Висла в районе Люблина; б) одновременно ударом с фронта Сенява, Перемышль, Лютовиска разбить силы противника на Краковском и Сандомирско-Елецком направлениях и овладеть районом Краков, Катовице, Кельце, имея ввиду в дальнейшем наступать из этого района в северном или северо-западном направлении для разгрома крупных сил северного крыла фронта противника и овладения территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии; в) прочно оборонять госграницу с Венгрией и Румынией и быть готовым к нанесению концентрических ударов против Румынии из районов Черновицы и Кишинев с ближайшей целью разгромить сев[ерное] крыло Румынской армии и выйти на рубеж р. Молдова, Яссы».

Таким образом, как справедливо указывает С.Н. Михалев, майский «план представлял собой несколько трансформированную разработку идеи, заложенной ранее» в мартовском плане, а достижение ближайших стратегических целей планировалось обеспечить наступательными действиями, прежде всего войск Юго-Западного направления, на котором развертывалось более половины всех дивизий, предназначенных для действий на Западе. Для обеспечения сильного первоначального удара по противнику основные силы планировалось развернуть в армиях первого эшелона, куда включалась большая часть подвижных соединений.

Важной проблемой вступления Красной Армии в войну был вопрос прикрытия мобилизации, сосредоточения и развертывания войск. Планы прикрытия западных приграничных округов были разработаны в мае — июне 1941 г. на основании директив наркома обороны, направленных 5 мая командованию ЗапОВО и КОВО, 6 мая — ОдВО, а 14 мая — ЛВО и ПрибОВО. Запланированная группировка войск западных приграничных округов на прикрытие включала 15 армий, в состав которых выделялось 107 дивизий и 2 бригады, в резерве фронтов оставалась 51 дивизия, а в распоряжении Главного Командования — 8 дивизий. По мнению В.А. Анфилова, Б.Н. Петрова и В.А. Семидетко, такая группировка была более приспособлена к наступлению, чем к оборон, что не могло не сказаться в случае нападения противника, поскольку, как справедливо указывает М.А. Гареев, «невыгодное положение советских войск усугублялось тем, что войска пограничных военных округов имели задачи не на оборонительные операции, а лишь на прикрытие развертывания войск».

Ввод этих планов в действие вовсе не совпадал с нападением противника. Например, в плане прикрытия ПрибОВО отмечалось, что «цель разведки — с первого дня войны вскрыть намерения противника, его группировку и сроки готовности к переходу в наступление». Таким образом, ввод в действие планов прикрытия зависел не от действий противника, а от решения советского командования. По справедливому мнению М.А. Гареева, «накануне войны в какой-то момент было упущено из виду то важнейшее обстоятельство, что в случае начала военных действий и в политическом, и в военном отношении нельзя исходить только из собственных пожеланий и побуждений, не учитывая, что противник будет стремиться делать все так и тогда, когда это удобно и выгодно ему», а «идея непременного перенесения войны с самого ее начала на территорию противника… настолько увлекла некоторых руководящих военных работников, что возможность ведения военных действий на своей территории практически исключалась. Конечно, это отрицательно сказалось на подготовке не только обороны, но и в целом театров военных действий в глубине своей территории».

Этот вывод подтверждают и опубликованные документы по планам прикрытия, не предусматривавшие серьезного противодействия сосредоточению советских войск со стороны противника. Так, полное развертывание войск приграничных округов в полосах прикрытия занимало по планам до 15 дней, что, естественно, было бы крайне затруднено при наступлении противника. Причем при нападении противника войска первого эшелона не успевали бы занять свои полосы обороны на границе. Как справедливо отметил В.П. Крикунов, «характерная черта планов прикрытия состояла в том, что они исходили из такого варианта начала войны и создавшейся обстановки, при котором удастся без помех со стороны вероятного противника выдвинуться к границе, занять назначенные полосы прикрытия, подготовиться к отражению нападения, провести отмобилизование… Особенностью всех армейских планов прикрытия было отсутствие в них оценки возможных действий противника, в первую очередь варианта внезапного перехода в наступление превосходящих вражеских сил… Сущность тактического маневра сводилась к тому, что надо быстро собраться и выйти к границе… Предполагалось, что в районах сосредоточения будет дано время для окончательной подготовки к бою».

Если бы войска прикрытия действительно готовились к отражению ударов противника, то это бы «означало, — по справедливому мнению М.А. Гареева, — что приграничные военные округа должны иметь тщательно разработанные планы отражения вторжения противника, то есть планы оборонительных операций, так как отражение наступления превосходящих сил противника невозможно осуществить мимоходом, просто как промежуточную задачу. Для этого требуется ведение целого ряда длительных ожесточенных оборонительных сражений и операций. Если бы такие планы были, то в соответствии с ними совсем по-другому, а именно с учетом оборонительных задач, располагались бы группировки сил и средств этих округов, по-иному строилось бы управление и осуществлялось эшелонирование материальных запасов и других мобилизационных ресурсов. Готовность к отражению агрессии требовала также, чтобы были не только разработаны планы операций, но и в полном объеме подготовлены эти операции, в том числе в материально-техническом отношении, чтобы они были освоены командирами и штабами. Совершенно очевидно, что в случае внезапного нападения противника не остается времени на доподготовку таких операций. Но этого не было сделано в приграничных военных округах».

Так как план стратегического развертывания и замысел первых стратегических операций были рассчитаны на полное отмобилизование Красной Армии, то они были тесно увязаны с мобилизационным планом. С апреля 1940 г. началась разработка нового мобилизационного плана, который был 12 февраля 1941 г. утвержден правительством. Мобилизационное развертывание Красной Армии по плану МП-41 (официальное название «Мобплан № 23») должно было привести к созданию армии военного времени. Всего намечалось развернуть 8 фронтовых и 29 армейских управлений, 62 управления стрелковых, 29 механизированных, 4 кавалерийских, 5 воздушно-десантных и 8 авиакорпусов, 177 стрелковых, 19 горно-стрелковых, 2 мотострелковые, 61 танковую, 31 моторизованную, 13 кавалерийских и 79 авиационных дивизий, 3 стрелковые, 10 артиллерийских противотанковых бригад и 72 артполка РГК, а также соответствующее количество тыловых частей. После мобилизации численность Вооруженных Сил СССР должна была составить 8,9 млн человек, войска должны были иметь 106,7 тыс. орудий и минометов, до 37 тыс. танков, 22,2 тыс. боевых самолетов, 10,7 тыс. бронеавтомобилей, около 91 тыс. тракторов и 595 тыс. автомашин.

Большая часть этих войск уже была сформирована или заканчивала формирование, поскольку по принятой летом 1939 г. системе мобилизационного развертывания количество частей и соединений доводилось до уровня военного времени, что упрощало процесс мобилизации, сокращало его сроки и должно было способствовать более высокой степени боеспособности отмобилизованных войск. Главная «особенность военного строительства в эти годы состояла в том, что проходило скрытое мобилизационное развертывание вооруженных сил». Только во второй половине 1940 — первой половине 1941 г., кроме 29 мехкорпусов, 5 воздушно-десантных корпусов и 10 ПТАБР, было сформировано 86 стрелковых дивизий, 16 управлений стрелковых корпусов и 18 управлений армий. Проанализировав более 30 показателей материального обеспечения мобилизационного развертывания Вооруженных Сил СССР, Г.И. Герасимов пришел к выводу, что «никогда еще наша армия не была так хорошо укомплектована, обеспечена материальными средствами, как в предвоенный период. Конечно, не обошлось и без недостатков, но по основным видам техники, боеприпасов и запасов материальных средств РККА была обеспечена не хуже, чем в период проведения своих победоносных операций во второй половине войны. Имевшиеся материальные запасы и система мобилизации обеспечивали развертывание армии, значительно превосходящей армию фашистской Германии по количеству вооружения и боевой техники, в основном обеспеченной другими материальными средствами в количестве, позволяющем эффективно вести боевые действия в начальный период войны. Поражения начального периода объясняются тем, что армию не успели развернуть».

Согласно плану МП-41, отмобилизование Красной Армии предусматривалось произвести поэшелонно в течение месяца. В зависимости от обстановки, мобилизацию планировалось проводить открыто или скрытно, причем последняя была разработана в деталях. Войска приграничных округов заканчивали отмобилизование на 2–4 сутки мобилизации, прочие войска — на 8—15 сутки, а запасные части и стационарные госпитали — на 16–30 сутки. Отмобилизование ВВС завершалось на 3–4 сутки, причем боевые части и обслуживающие их тылы приводились в боевую готовность уже через 2–4 часа после начала мобилизации. Войска ПВО отмобилизовывались в два эшелона. Первый имел постоянную готовность до 2 часов, а второй развертывался на 1–2 сутки мобилизации. Развертывание вновь формируемых частей предусматривалось завершить на 3–5 сутки. Таким образом, из 303 дивизий Красной Армии 172 имели сроки полной готовности на 2–4 сутки, 60 дивизий — на 4–5 сутки, а остальные — на 6—10 сутки мобилизации. Все остальные боевые части, фронтовые тылы и военно-учебные заведения отмобилизовывались на 8—15 сутки. Полное отмобилизование вооруженных сил предусматривалось на 15–30 сутки, основная же часть войск развертывалась примерно на 10–15 сутки.

К лету 1941 г. Красная Армия представляла собой гигантский военный инструмент, что давало советскому руководству уверенность в успехе удара по Германии. В 1939–1941 гг. была проведена колоссальная работа по совершенствованию советских Вооруженных Сил. Соответственно возросли и прямые военные расходы, рост которых в 1938–1940 гг. почти в 2 раза превысил общий рост расходов. В эти годы произошло следующее перераспределение бюджетных расходов: если в 1938 г. на народное хозяйство (в том числе на промышленность) расходовалось 41,7 % (19 %), а на оборону 18,7 %, то в 1939 г. эти показатели составили соответственно 39,4 % (20,3 %) и 25,6 %, а в 1940 г. — 33,4 % (16,4 %) и 32,6 %. Если же учесть общие расходы на Вооруженные Силы, НКВД, военно-промышленные наркоматы, Главное управление государственных материальных резервов, Главное управление гражданского воздушного флота и другие военизированные организации, общая доля расходов на военные нужды в 1940 г. достигнет 52 % расходов бюджета, или 24,6 % национального дохода. В 1940 г. на военные нужды было израсходовано 26 % промышленной продукции (к примеру, в США этот показатель составлял 10,8 %, а в Германии в 1939 г. — первом военном году — 23 %).

Ежегодный прирост военной продукции в 1938–1940 гг. составлял 39 %, втрое (!) превосходя прирост всей промышленной продукции. Соответственно, доля военной продукции в валовом промышленном производстве (в ценах 1926/27 г.) возросла с 8,7 % в 1937 г. до 18,7 % в 1940 г. и до 22,5 % в первой половине 1941 г… В первой половине 1941 г. советская промышленность выпускала 100 % танков и 87 % боевых самолетов новых типов, завершая переход на выпуск только этих образцов. Всего за 1939 — первую половину 1941 г. войска получили от промышленности 92 492 орудия и миномета, 7448 танков и 19 458 боевых самолетов. Производство боеприпасов только в первом полугодии 1941 г. выросло на 66,4 %, а принятым 6 июня мобилизационным планом на вторую половину 1941 г. и 1942 г. предусматривался его дальнейший рост. После XVIII партийной конференции (15–20 февраля 1941 г.) предприятия оборонной промышленности стали переводиться на режим работы военного времени. 6 июня 1941 г. Сталин подписал ряд постановлений, согласно которым промышленные наркоматы должны были провести мероприятия, позволявшие «подготовить все предприятия… к возможному переходу с 1 июля 1941 г. на работу по мобилизационному плану» (выделено мной. — М.М.).

РАЗВИТИЕ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ СССР В 1939–1941 гг.

На 1.01.1939

На 22.06.1941

В % к 1939 г.

Личный состав (тыс. чел.)

2485

5774

232,4

Дивизии

131,5

316,5

240,7

Орудия и минометы

55 790

117 581

210,7

Танки

21 110

25 784

122,1

Боевые самолеты

7714

18 759

242,3

Советские Вооруженные Силы, рост которых показан в таблице 1, превосходили армию любой другой страны по количеству боевой техники. Правда, советское руководство преувеличивало боеспособность Красной Армии. Вместе с тем имеющиеся в отечественной историографии утверждения о якобы низкой боеспособности Красной Армии в 1941 г. представляются недостаточно обоснованными. Собственно, до сих пор не разработана методология и не сформулированы научные критерии для решения этой проблемы. Сами по себе ссылки на неудачное начало Великой Отечественной войны ничего не объясняют. Тем более что советские войска к 22 июня 1941 г. не успели завершить сосредоточение и развертывание, провести мобилизацию и были захвачены германским нападением врасплох, что также отрицательно сказалось на их боеспособности. По нашему мнению, вопрос о реальной боеспособности Красной Армии накануне войны еще ждет своего исследователя.

Тем временем по мере охлаждения советско-германских отношений с осени 1940 г. органы пропаганды СССР начали тайную подготовку к работе в условиях будущей войны с Германией и ведения антифашистской пропаганды. Уже весной 1941 г., как вспоминает живший до войны в Хабаровске А.Ф. Рар, «люди стали приносить с лекций по международному положению дозированную критику по адресу Германии… В то же время упорные слухи о приближающейся войне с Германией стали ходить и в народе». Схожие настроения отразились и в упоминавшемся дневнике Вишневского, записавшего 31 января 1941 г.: «Позиция СССР выжидательна, мы, если будет целесообразно, сможем бросить и свою гирю на весы войны… Решит, вероятно, ближайшее лето». 9 апреля он делает следующую запись: «Решают ближайшие месяцы. Мы подходим к критической точке советской истории. Чувствуешь все это ясно». Наконец 14 апреля: «Правда вылезает наружу. Временное соглашение с Гитлером трещит по всем швам».

В то же время на политзанятиях в войсках все большее место требовалось отводить изучению военно-политической обстановки в Европе, раскрытию агрессивной сущности империализма и захватнической политики Германии. 30 апреля 1941 г. в западные приграничные округа было направлено директивное письмо Главного управления политической пропаганды (ГУПП) Красной Армии «Об итогах инспекторской проверки политзанятий», в котором отмечалось, что «красноармейцам и младшим командирам недостаточно разъясняется, что вторая мировая война обеими воюющими сторонами ведется за новый передел мира… Германия… перешла к завоеваниям и захватам… Недостаточно разъясняется, что расширение второй мировой войны создает непосредственную военную угрозу нашей стране».

Переломным моментом в подготовке советской пропаганды к действиям в новых условиях стало выступление Сталина 5 мая 1941 г. перед выпускниками военных академий. Это своего рода программная речь Сталина, произнесенная на следующий день после решения Политбюро о его назначении на должность председателя СНК СССР, произвела неизгладимое впечатление на слушателей, которые единодушны в том, что она носила антигерманский характер. Помимо констатации захватнических действий Германии в Европе, Сталин прямо возложил на нее ответственность за развязывание мировой войны. При том, что с осени 1939 г. в СССР довольно широко пропагандировалась идея, что «поджигателями войны» являются Англия и Франция, это было озвучиванием явно нового курса. Секретарь исполкома Коминтерна Г. Димитров отметил в своем дневнике: «Наша политика мира и безопасности есть в то же время политика подготовки войны. Нет обороны без наступления. Надо воспитывать армию в духе наступления. Надо готовиться к войне». Вишневский оценил эту речь более эмоционально: «Речь огромного значения. Мы начинаем идеологическое и практическое наступление… Речь идет о мировой борьбе: Гитлер тут просчитывается. […] Впереди — наш поход на Запад. Впереди возможности, о которых мы мечтали давно».

Как вспоминает слушавший эту речь Н.Г. Лященко, в ней советский вождь «обрисовал международную обстановку, сказал о договоре 1939 года, о том, что СССР осуждает агрессивные действия Германии… Затем Сталин сказал, что война с Гитлером неизбежна, и если В.М. Молотов и Наркомат иностранных дел сумеют оттянуть начало войны на два-три месяца — это наше счастье. «Поезжайте в войска, — закончил свою речь Сталин, — принимайте все меры к повышению их боеготовности». Это воспоминание интересно сопоставить с воспоминаниями занимавшего в то время пост начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова. Чуть более месяца спустя военные просили Сталина разрешить привести войска западных приграничных округов в полную боевую готовность. Отклоняя эту просьбу, вождь объяснил им, что «для ведения большой войны с нами немцам, во-первых, нужна нефть, и они должны сначала завоевать ее, а во-вторых, им необходимо ликвидировать Западный фронт, высадиться в Англии или заключить с ней мир». Для большей убедительности Сталин подошел к карте и, показав на Ближний Восток, заявил: «Вот куда они (немцы) пойдут».

Поскольку Сталин не опасался германского нападения в 1941 г., то естественно возникает вопрос: какую «неизбежную» войну он собирался оттягивать на два-три месяца? Как вспоминал сорок лет спустя Молотов, весной 1941 г. в Москве понимали, что если Англия будет разгромлена, то СССР в 1942–1943 гг. «ждут тяжкие испытания». Поэтому следовало, не давая Германии повода для нападения, выиграть время, чтобы успеть «сделать то, что было запланировано». Предвидя неизбежную агрессию, советские руководители «готовиться к ее отражению стали заблаговременно. Иначе зачем нам еще в мае месяце надо было из глубины страны перебрасывать в западные приграничные военные округа в общей сложности семь армий? Это же силища великая! Зачем проводить тайную мобилизацию восьмисот тысяч призывников и придвигать их к границам в составе резервных дивизий военных округов?» При этом сам Молотов признает, что срока германского нападения «точно не знали», но войска уже сосредотачиваются. Естественно, возникает вопрос, что будет после того, как Красная Армия развернется на западных границах СССР, притом что не ясно, нападет ли Германия в 1941 г. вообще? «Время упустили, — делает вывод Молотов. — Опередил нас Гитлер!» (выделено мной. — МЛ/.).

Изменение направленности советской пропаганды было четко сформулировано Сталиным 5 мая 1941 г. На банкете в Кремле после торжественного заседания по случаю выпуска курсантов военных училищ был провозглашен тост за мирную сталинскую внешнюю политику. В ответ на него Сталин взял слово. «Разрешите внести поправку, — сказал он. — Мирная внешняя политика обеспечила мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, — теперь надо перейти от обороны к наступлению. Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная».

Это выступление Сталина было взято за основу при составлении ряда директивных документов. В мае 1941 г. в ГУПП Красной Армии был подготовлен проект директивы «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время», который после ряда уточнений был 20 июня утвержден ГВС. Одновременно по поручению секретарей ЦК ВКП(б) А.А. Жданова и А.С. Щербакова в Управлении пропаганды и агитации был подготовлен проект директивы «О задачах пропаганды на ближайшее время». Проект не удовлетворил секретарей ЦК, и в первых числах июня сам Щербаков составил новый проект директивы «О текущих задачах пропаганды». В середине мая 1941 г. лекторской группой ГУПП для закрытых военных аудиторий был подготовлен доклад «Современное международное положение и внешняя политика СССР». Кроме того, следует обратить внимание на выступления о международном положении М.И. Калинина на партийно-комсомольском собрании работников аппарата Верховного Совета СССР 20 мая и перед выпускниками Военно-политической академии им. В.И. Ленина 5 июня, а также на речь Жданова на совещании работников кино в ЦК ВКП(б) 15 мая 1941 г..

Перестройка пропаганды с задачей «воспитывать личный состав в воинственном и наступательном духе, в духе неизбежности столкновения Советского Союза с капиталистическим миром и постоянной готовности перейти в сокрушительное наступление» началась в соответствии с решением ГВС от 14 мая 1941 г. На следующий день в войска была отправлена директива «О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами Красной Армии на летний период 1941 года», в которой указывалось, что «о войнах справедливых и несправедливых иногда дается такое толкование: если страна первая напала на другую и ведет наступательную войну, то эта война считается несправедливой, и наоборот, если страна подверглась нападению и только обороняется, то такая война якобы должна считаться справедливой. Из этого делается вывод, что Красная Армия будет вести только оборонительную войну, забывая ту истину, что всякая война, которую будет вести Советский Союз, будет войной справедливой». В проекте директивы «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время» отмечалось, что «весь личный состав Красной Армии должен проникнуться сознанием того, что возросшая политическая, экономическая и военная мощь Советского Союза позволяет нам осуществлять наступательную внешнюю политику, решительно ликвидируя очаги войны у своих границ, расширяя свои территории».

Как отмечалось в проекте директивы ЦК ВКП(б) «О текущих задачах пропаганды», «СССР живет в капиталистическом окружении. Столкновение между миром социализма и миром капитализма неизбежно. Исходя из неизбежности этого столкновения — наше первое в мире социалистическое государство обязано изо дня в день, упорно и настойчиво готовиться к решающим боям с капиталистическим окружением с тем, чтобы из этих боев выйти победителем и тем самым обеспечить окончательную победу социализма. Внешняя политика Советского Союза ничего общего не имеет с «пацифизмом», со стремлением к достижению мира во что бы то ни стало».

«Противоречие между миром социализма и миром капитализма является наиболее острым противоречием нашей эпохи, — отмечалось в докладе «Современное международное положение и внешняя политика СССР», подготовленном в середине мая 1941 г. лекторской группой ГУПП для закрытых военных аудиторий. — Внешняя политика СССР исходит из того непререкаемого положения, что столкновение между миром социализма и миром капитализма неизбежно. Основная цель внешней политики СССР — своими особыми средствами обеспечить все необходимые предпосылки для победоносного решения вопроса «кто кого» в международном масштабе. Нам далеко не безразлично, в каких условиях произойдет неизбежное столкновение СССР и капиталистического окружения. Мы кровно заинтересованы в том, чтобы эти условия были для нас максимально благоприятными.

Главный успех ленинско-сталинской внешней политики мира состоит в том, что благодаря ей уже удалось отсрочить войну между империалистическими странами и СССР, во-первых, до того, как в нашей стране победил социализм… и, во-вторых, до того, как сами империалистические державы передрались между собой из-за мирового господства… Тем самым ленинско-сталинская политика мира успешно разрешила стоявшие перед ней задачи. Неверно было бы, однако, расценивать нашу мирную политику как вечную и неизменную. Это — временная политика, которая вызывалась необходимостью накопить достаточные силы против капиталистического окружения. Теперь мы такие силы накопили и вступили в новый, наступательный период внешней политики СССР, который возлагает на нас большие и ответственные обязанности. […] Не исключена возможность, что СССР будет вынужден, в силу сложившейся обстановки, взять на себя инициативу наступательных военных действий. […] В современной, исключительно напряженной международной обстановке СССР должен быть готов ко всяким неожиданностям и случайностям и держать порох сухим против каждого империалистического государства, несмотря на наличие пактов и договоров с этим государством». При анализе ближайших перспектив мирового капитализма следует исходить из нарастания «революционного кризиса», при этом отчетливо «вырисовывается роль СССР как вооруженного оплота мировой социалистической революции. […] Это, разумеется, не исключает того, что возможны наступательные действия СССР против отдельных империалистических стран, угрожающих нашей безопасности в обстановке, когда еще нет налицо революционной ситуации в капиталистических странах. Но и в том и в другом случае СССР может перейти в наступление против империалистических держав, защищая дело победившего социализма, выполняя величайшую миссию, которая возложена историей на первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян по уничтожению постоянно угрожающего нам капиталистического окружения».

Выступая 20 мая 1941 г. на партийно-комсомольском собрании работников аппарата Верховного Совета СССР с речью о международном положении, М.И. Калинин заявил: «Если вы марксисты, если вы изучаете историю партии, то вы должны понимать, что это основная мысль марксистского учения — при огромных конфликтах внутри человечества извлекать максимальную пользу для коммунизма». 5 июня в речи перед выпускниками Военно-политической академии им. В.И. Ленина он сформулировал эту мысль более кратко: «ведь война такой момент, когда можно расширить коммунизм». «Ленинизм учит, — писал Щербаков, — что страна социализма, используя благоприятно сложившуюся международную обстановку, должна и обязана будет взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма.

До поры до времени СССР не мог приступить к таким действиям ввиду военной слабости. Но теперь эта военная слабость отошла в прошлое. Опираясь на свое военное могущество, используя благоприятную обстановку — СССР освободил Западную Украину и Западную Белоруссию, вернул Бессарабию, помог трудящимся Литвы, Латвии и Эстонии организовать советскую власть». «Если бы, конечно, присоединить Финляндию, то положение еще более улучшилось с точки зрения стратегии», — откровенно заявил 20 мая Калинин. «Таким образом, капитализму пришлось потесниться, а фронт социализма расширен. Международная обстановка крайне обострилась, военная опасность для нашей страны приблизилась, как никогда. В этих условиях ленинский лозунг «на чужой земле защищать свою землю» может в любой момент обратиться в практические действия», — предупреждал Щербаков.

А вот как оценивалась «миролюбивая политика СССР» в тезисах к речи Калинина от 20 мая 1941 г. — «Большевики — не пацифисты. Они всегда были и остаются противниками только несправедливых, грабительских, империалистических войн. Но они всегда стояли, стоят и будут стоять за справедливые, революционные, национально-освободительные войны. Пока социализм не победит во всем мире или, по крайней мере, в главнейших капиталистических странах, до тех пор неизбежны как те, так и другие войны. Капиталистический мир полон вопиющих мерзостей, которые могут быть уничтожены только каленым железом священной войны.

Нельзя безотчетно упиваться миром — это ведет к превращению людей в пошлых пацифистов. […] Если мы действительно хотим мира, — и не зыбкого, не кратковременного, не как момента войны, а прочного и надежного, — то для этого мы должны изо всех сил готовиться к войне. Мы должны готовиться не к такой войне, какая идет сейчас, — ведь это же не война, а игра в бирюльки, — а к такой войне, в которой капиталисты уже не остановятся ни перед какими, самыми дьявольскими средствами в борьбе за свое существование. Чтобы представить себе хотя бы приблизительное представление об этой войне, достаточно вспомнить, например, войну с Финляндией. Вот к какой войне мы должны готовиться».

Подобные идеи перекликаются с запиской начальника ГУПП армейского комиссара 1-го ранга А.И. Запорожца на имя члена Политбюро А.А. Жданова от 22 февраля 1941 г., содержащей «некоторые соображения о военной пропаганде среди населения», в которой четко определено, «что наша партия и Советское правительство борются не за мир ради мира, а связывают лозунг мира с интересами социализма, с задачей обеспечения государственных интересов СССР».

Все это лишний раз подтверждает тот факт, что так называемая «миролюбивая внешняя политика СССР» являлась не более чем пропагандистской кампанией, под прикрытием которой советское руководство стремилось обеспечить наиболее благоприятные условия для «сокрушения капитализма» военным путем. Эти условия, судя по приводимым документам, заключались в создании военно-промышленного комплекса, способного обеспечить наступательные действия Красной Армии, и в возникновении войны между остальными великими державами. В этих условиях можно было под прикрытием лозунгов о «миролюбии СССР» начать «экспорт революции» в страны Европы, первым этапом которого стало расширение территории Советского Союза в 1939–1940 гг. Относительная легкость, с которой были присоединены эти территории, способствовала формированию среди командного состава Красной Армии боевого наступательного духа. Для его поддержания весной 1941 г. была переиздана брошюра М.В. Фрунзе «Единая военная доктрина и Красная Армия», в которой излагались задачи советских войск в духе наступательной доктрины.

Однако советское руководство понимало, что наступление Красной Армии под лозунгами социальных перемен могло привести к сплочению капиталистических государств в единый антисоветский блок. Не случайно с конца 1940 г. в директивах зарубежным компартиям ИККИ стал отходить от классовых ориентиров, выдвигая на первый план общенациональные задачи. Неслучайно, по нашему мнению, и намерение Сталина, высказанное им 20 апреля 1941 г., распустить Коминтерн, что позволило бы лучше маскировать влияние СССР на зарубежные компартии и способствовало бы расширению их социальной базы. Сталин считал, что «важно, чтобы они (зарубежные компартии. — М.М.) внедрились в своем народе и концентрировались на своих особых собственных задачах», после решения которых можно будет вновь создать международную коммунистическую организацию. К сожалению, до сих пор неизвестно, когда же именно планировалось распустить Коминтерн. Уже в первые часы войны Сталин указал на необходимость убрать вопрос о социальной революции и сосредоточиться на пропаганде отечественной войны. Сам этот лозунг был позаимствован из работы В.И. Ленина «Главная задача наших дней», где указывалось, что «Россия идет теперь… к национальному подъему, к великой отечественной войне», которая «является войной за социалистическое отечество, за социализм, как отечество, за Советскую республику, как отряд всемирной армии социализма» и ведет «к международной социалистической революции». Вполне вероятно, что именно под этим лозунгом и планировалось вести войну с Германией, но не ту, которая началась.

Интересно отметить, что вопрос о новом расширении «фронта социализма» встал именно в мае — июне 1941 г. Как заявил 15 мая Жданов на совещании работников кино в ЦК ВКП(б), «если обстоятельства нам позволят, то мы и дальше будем расширять фронт социализма». Однако в 1941 г. расширять «фронт социализма» далее на Запад можно было лишь сокрушив Германию, которая, по мнению советского руководства, являлась главным противником СССР. Для этой цели был готов достаточно серьезный инструмент — Красная Армия, которая еще осенью 1939 г. была удостоена эпитета «армия-освободительница».

«Советский Союз сейчас сильнее, чем прежде, а завтра будет еще сильнее, — отмечалось в проекте директивы ГУПП. — Красная Армия и советский народ, обороняя нашу страну, обязаны действовать наступательным образом, от обороны переходить, когда этого потребуют обстоятельства, к военной политике наступательных действий». По мнению авторов доклада ГУПП, «современная международная обстановка является исключительно напряженной. Война непосредственно подошла к границам нашей родины. Каждый день и час возможно нападение империалистов на Советский Союз, которое мы должны быть готовы предупредить своими наступательными действиями. […] Опыт военных действий показал, что оборонительная стратегия против превосходящих моторизованных частей (Германии. — М.М.) никакого успеха не давала и оканчивалась поражением. Следовательно, против Германии нужно применить ту же наступательную стратегию, подкрепленную мощной техникой (выделено мной. — М.М.). Задача всего начсостава Красной Армии — изучать опыт современной войны и использовать его в подготовке наших бойцов. Вся учеба всех родов войск Красной Армии должна быть пропитана наступательным духом».

«Германская армия еще не столкнулась с равноценным противником, равным ей как по численности войск, так и по их техническому оснащению и боевой выучке. Между тем такое столкновение не за горами». Интересно отметить, что начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров сделал к этому предложению следующее примечание: «Этакой формулировки никак нельзя допускать. Это означало бы раскрыть карты врагу».

Подобные рассуждения в директивных документах ЦК ВКП(б) наряду с данными о непосредственных военных приготовлениях Красной Армии к наступлению, о чем будет сказано ниже, недвусмысленно свидетельствуют о намерении советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на Германию. Подобные замыслы, естественно, приходилось держать в строгой тайне, чем и объясняется вышеприведенное примечание начальника Управления пропаганды и агитации ЦК. В этом контексте понятна резко негативная реакция ЦК ВКП(б) на публикацию 21 мая 1941 г. в «Комсомольской правде» статьи полкового комиссара И. Баканова «Учение Ленина — Сталина о войне», в которой в несколько смягченной форме изложены некоторые идеи вышеприведенных документов о борьбе с пацифизмом, подготовке молодежи к службе в армии, усилении оборонной мощи и боевого наступательного духа советского народа, постоянной подготовке к войне, поскольку только уничтожение капитализма приведет к миру без войн, а пока этого не случилось, большевики выступают за прогрессивные, справедливые войны.

Хотя статья была написана в достаточно общих выражениях и не упоминала Германию в качестве противника, она стала предметом обсуждения на высшем партийном Олимпе. В постановлении Политбюро, посвященном этой публикации, указывалось на необходимость более жесткого контроля со стороны Управления пропаганды и агитации за статьями на внешнеполитические темы, а непосредственные виновники ее появления в газете были сняты с работы. Единственно, что допускалось в прессе, были туманные намеки «Правды» на возможность «всяких неожиданностей» в современной международной обстановке. Тем временем в войсках началась демонстрация антифашистских фильмов и одновременно планировалась серия публикаций в антигерманском духе во всех основных изданиях. Режим строгой маскировки распространялся даже на Коминтерн, которому было отказано в публикации воззвания к 1 мая 1941 г. с обстоятельным анализом международного положения, поскольку это «могло раскрыть наши карты врагу». Вообще в апреле — июне 1941 г. советское руководство вело столь осторожную внешнюю политику, что это дало ряду авторов повод говорить об умиротворении Германии. Однако известные на сегодня материалы не подтверждают эту версию.

Особую ценность приведенным выше материалам придает то, что они готовились на уровне и по распоряжению высшего советского военно-политического руководства, сводя к минимуму самодеятельность функционеров среднего звена. Подготовленные по инициативе «верхов», эти материалы дают довольно полное представление о ходе выработки взглядов советского руководства на способ вступления Советского Союза в войну с Германией; о том, что советская сторона не собиралась предоставлять противнику инициативу начала боевых действий. Кроме того, не следует забывать, что все эти планы не остались на бумаге, поскольку постепенно набирал темп процесс подготовки их осуществления.

Особенно наглядно это можно проследить на примере оперативного плана от 15 мая 1941 г., которым Красная Армия и должна была руководствоваться в начале войны. После изложения общих задач фронтов в нем сказано следующее: «Для того чтобы обеспечить выполнение изложенного выше замысла, необходимо заблаговременно провести следующие мероприятия, без которых невозможно нанесение внезапного удара по противнику (подчеркнуто мной. — М.М.)как с воздуха, так и на земле:

1. произвести скрытое отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса;

2. под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного Командования;

3. скрытно сосредоточить авиацию на полевые аэродромы из отдаленных округов и теперь же начать развертывать авиационный тыл;

4. постепенно под видом учебных сборов и тыловых учений развертывать тыл и госпитальную базу». Военное руководство просило «разрешить последовательное проведение скрытого отмобилизования и скрытого сосредоточения в первую очередь всех армий резерва Главного Командования и авиации».

Все предложенные меры стали незамедлительно осуществляться.

По пункту 1. Еще 8 марта 1941 г. было утверждено Постановление СНК СССР, согласно которому предусматривалось произвести скрытое отмобилизование военнообязанных запаса под видом «больших учебных сборов». Осуществление этих мер в конце мая — начале июня 1941 г. позволило призвать 805,2 тыс. человек (24 % приписного личного состава по плану мобилизации). Это дало возможность усилить 99 дивизий как в западных приграничных округах, так и выдвигаемых из внутренних округов: 21 дивизия была доведена до 14 тыс. человек; 72 дивизии — до 12 тыс. человек и 6 дивизий — до 11 тыс. человек при штате военного времени в 14483 человека. Одновременно пополнились личным составом части и соединения других родов войск и войска получили 26 620 лошадей. Довольно иронично комментируя упоминания об этом в прессе, Вишневский отметил в дневнике: «Передовые в «Красной звезде» — информация о мобилизации ряда классов запасных («сотни тысяч»). Печатается как статейка об учебе запасных. Скромно…».

По пункту 2. В период с 13 по 22 мая 1941 г. начинается выдвижение к западной границе соединений четырех армий (16-й, 19-й, 21-й и 22-й) и готовится выдвижение еще трех армий (20-й, 24-й и 28-й), которые должны были закончить сосредоточение к 10 июля. Эти армии, объединяющие 77 дивизий, составляли второй стратегический эшелон. «Эта передислокация из внутренних округов, по сути дела, являлась началом стратегического сосредоточения советских войск на театрах военных действий. Выдвижение производилось с соблюдением строжайших мер маскировки, с большой осторожностью, постепенно, без увеличения обычного графика работы железных дорог». 12–16 июня 1941 г. Генеральный штаб приказал штабам западных округов начать под видом учении и изменения дислокации летних лагерей скрытое выдвижение войск второго эшелона армий и резервов западных приграничных военных округов (всего 114 дивизий), которые должны были занять к 1 июля районы сосредоточения в 20–80 км от границы. Это, кстати, опровергает распространенные утверждения о том, что «все приготовления к войне на местах пресекались сверху».

По пункту 3. Сведения о сосредоточении авиации очень скупы. Тем не менее известно, что на I мая 1941 г. в западных военных округах имелось 57 истребительных, 48 бомбардировочных, 7 разведывательных и 5 штурмовых авиационных полков, в которых насчитывалось 6980 самолетов. К 1 июня прибыло еще 2 штурмовых авиаполка, и число самолетов возросло до 7009, а к 22 июня в западных округах имелось 64 истребительных, 50 бомбардировочных, 7 разведывательных и 9 штурмовых авиаполков, в которых насчитывалось 7628 самолетов. Данных о развертывании соединений дальней авиации не имеется, известно лишь, что к 22 июня 1941 г. на Западном театре военных действий имелось четыре дальнебомбардировочных корпуса и одна дальнебомбардировочная дивизия, в которых насчитывалось 1346 самолетов.

С 10 апреля 1941 г. по решению СНК СССР и ЦК ВКП(б) начался переход на новую систему авиационного тыла, автономную от строевых частей ВВС. Эта система обеспечивала свободу маневра боевых частей, освобождала их от перебазирования своего тыла вслед за собой, сохраняла постоянную готовность к приему самолетов и обеспечению их боевой деятельности. Переход на эту систему должен был завершиться к 1 июля 1941 г.

По пункту 4. О развертывании тыловых и госпитальных частей до 22 июня никаких данных не публиковалось. Накануне войны тыловые части содержались по сокращенным штатам и должны были развертываться: армейские — на 5 — 7-е сутки, фронтовые — на 15-е сутки мобилизации. Известно, что 41 % стационарных складов и баз Красной Армии находился в западных округах, многие из них располагались в 200-километровой приграничной полосе. На этих складах были накоплены значительные запасы. Как указывает А.Г. Хорьков, «окружные склады, имея проектную емкость 91 205 вагонов, были загружены на 93 415 вагонов. Кроме того, в округах на открытом воздухе хранилось 14 400 вагонов боеприпасов и 4370 вагонов материальной части и вооружения». В июне 1941 г. Генштаб предложил перебросить в западные округа еще свыше 100 тыс. т. горючего. Согласно директиве Генштаба № 560944 от 1 июня 1941 г., все приграничные округа должны были к 10 июля представить заявку «на потребное количество продовольствия и фуража… в 1-м месяце военного времени». Все это, по мнению Г.П. Пастуховского, было подготовкой «к обеспечению глубоких наступательных операций». Как отмечается в исследовании состояния тыла Красной Армии, «при глубине фронтовой наступательной операции 250 км, темпе наступления 15 км в сутки и своевременном восстановлении железных дорог имелись все возможности обеспечить проведение первой операции запасами, созданными еще в мирное время в армейском тылу».

По мнению Сталина, войну следовало готовить не только в военном, но и в политическом отношении. Разъясняя эту мысль в речи 5 мая 1941 г., он заявил, что «политически подготовить войну — это значит иметь в достаточном количестве надежных союзников и нейтральных стран». Поэтому, готовясь к войне с Германией, советское руководство предприняло ряд дипломатических шагов в отношении Англии и США для того, чтобы предстать в качестве их союзника и затруднить возможность прекращения англо-германской войны. О позиции Лондона в Москве было известно, что там заинтересованы во вступлении СССР в войну, поскольку надеялись на облегчение собственного положения. Никакой реальной поддержки Советскому Союзу в войне с Германией в Лондоне оказывать не собирались, рассматривая любую войну на востоке Европы как передышку. Вашингтон тоже был заинтересован в столкновении Германии и Советского Союза, что значительно снизило бы германскую угрозу для США. Конечно, Москву больше интересовала позиция Англии, но и с США обострять отношения не собирались. Исходя из собственных расчетов, Лондон, Вашингтон и Москва в июне 1941 г. стали в большей степени учитывать вероятность необходимости налаживания определенного взаимодействия в войне с Германией. В апреле 1941 г. началась нормализация советско-французских отношений, прерванная в середине июня французской стороной в связи с усилившимися слухами о возможной войне Германии с СССР.

Кроме того, советское руководство стало налаживать контакты с восточноевропейскими странами, оккупированными Германией. Со второй половины 1940 г. начались контакты с польским эмигрантским правительством на предмет взаимодействия в войне с Германией, велась заброска агентов в оккупированную Польшу для антифашистской работы, согласно решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 4 июня 1941 г. началось укомплектование поляками и лицами, знающими польский язык, 238-й стрелковой дивизии, которое должно было завершиться к 1 июля.

Со второй половины 1940 г. началось налаживание тайных контактов с чехословацким эмигрантским правительством Э. Бенеша. Вплоть до нападения Германии велись глубоко законспирированные как от немцев, так и от англичан переговоры о сотрудничестве разведок на случай войны СССР с Германией. В протекторате Богемия и Моравия все шире распространялись просоветские и прорусские настроения, ширилась деятельность КПЧ, которая с осени 1940 г. по настоянию Москвы начинает отходить от пропаганды социальных перемен, выдвигая на первый план лозунг национального освобождения. Чехословацкая компартия заговорила даже о сотрудничестве с Э. Бенешем, хотя ранее отвергала любое взаимодействие с буржуазными кругами.

Хотя именно советское правительство было инициатором разрыва дипломатических отношений с Югославией, советско-югославские контакты полностью прерваны не были. Так, 20 мая 1941 г. в беседе с югославским военным атташе, сообщившим о ней американским дипломатам, начальник Генштаба Красной Армии генерал армии Жуков заявил, что «Советы будут через некоторое время воевать с Германией и ожидают вступления в войну Соединенных Штатов и что советское правительство не доверяет Англии и подозревает, что миссия Гесса была направлена на то, чтобы повернуть войну против СССР». Соответственно, уже 2 и 18 июня 1941 г. советская сторона стала налаживать контакты с эмигрантским югославским правительством в Лондоне.

В преддверии войны с Германией советское руководство пыталось отколоть от нее восточноевропейских союзников. В конце мая 1941 г. Москва довела до сведения румынского правительства, что «готова решить все территориальные вопросы с Румынией и принять во внимание определенные пожелания относительно ревизии [границ], если Румыния присоединится к советской политике мира», т. е. выйдет из Тройственного пакта. 30 мая 1941 г. Сталин принял финского посла в Москве и завел речь о дружественных советско-финских отношениях, которые он намеревался подкрепить поставкой 20 тыс. тонн зерна. Но эти попытки не дали результатов, потому что и в Финляндии, и в Румынии слишком хорошо помнили советскую «дружбу» в 1939–1940 гг. Подготовка к войне в Европе требовала обезопасить советские дальневосточные границы. Зная о подготовке Японии к войне с Англией и США и ее заинтересованности в нейтралитете СССР на период войны на Тихом океане, советское руководство пошло на заключение советско-японского договора о нейтралитете от 13 апреля 1941 г. В свою очередь, Советский Союз был заинтересован в отвлечении внимания Англии и США от европейских проблем и в нейтралитете Японии на период разгрома Германии и «освобождения» Европы от капитализма. Таким образом, советско-японский договор должен был обеспечить советскому руководству свободу рук в Европе.

Если советское правительство действительно рассчитывало на германское наступление летом 1941 г. на Ближнем Востоке, то понятен смысл проводимых в мае 1941 г. советско-германских консультаций по Ближнему Востоку, которые вели в Анкаре от имени своих правительств советский посол С.А. Виноградов и германский посол Ф. фон Папен. В ходе переговоров советская сторона подчеркнула готовность учитывать германские интересы в этом регионе. Тем самым Советский Союз демонстрировал, что не будет препятствовать германским действиям, которые были на руку Москве, поскольку любое германское наступление в этом регионе, во-первых, поставило бы почти непреодолимый барьер на пути возможного сговора Лондона и Берлина и, во-вторых, увело бы наиболее боеспособные силы вермахта из Восточной Европы, что, безусловно, облегчило бы наступление Красной Армии. При таком подходе становятся понятны действия советской дипломатии в период антианглийского восстания в Ираке, приведшие к установлению 12 мая 1941 г. дипломатических и экономических отношений с прогерманским правительством Р. Гайлани: этим Москва еще раз демонстрировала свою лояльность Берлину, усыпляя бдительность Гитлера.

Этой же цели, по нашему мнению, планировалось достичь на прямых советско-германских переговорах, которые усиленно предлагались советской стороной с середины июня 1941 г. Широко известное Заявление ТАСС от 13 июня, по справедливому мнению ряда исследователей, было приглашением Германии на новые переговоры. Как известно, Германия не отреагировала на это заявление, поэтому 18 июня Молотов уведомил Берлин о желании прибыть для новых переговоров. Даже вечером 21 июня в беседе с германским послом Ф. фон Шуленбургом Молотов не терял надежду на возможность переговоров для прояснения советско-германских отношений.

Как правило, эти действия Москвы приводятся в качестве обоснования тезиса «о полном отрыве советского руководства от реальной действительности». Но если посмотреть на эти его действия с другой стороны, то они окажутся полностью логичными и обоснованными. Готовясь к нападению на Германию, советское руководство не могло не задумываться над пропагандистским обоснованием этого своего шага. Почему бы не предположить, что советско-германские переговоры были нужны Москве не для их успешного завершения или затягивания, а, во-первых, для маскировки последних военных приготовлений и, во-вторых, для их срыва, что дало бы Москве хороший предлог для начала военных действий. Подобное предположение подкрепляется схожими действиями СССР в отношении своих западных соседей в 1939–1940 гг. Конечно, только дальнейшее изучение советских документов кануна войны позволит подтвердить или отвергнуть это предположение, которое высказано, исходя из известных материалов, в качестве гипотезы.

Конечно, основным процессом, позволяющим говорить о завершении подготовки к осуществлению плана от 15 мая 1941 г., является стратегическое сосредоточение и развертывание Красной Армии. Как известно, «последние полгода до начала войны были связаны уже непосредственно со скрытым стратегическим развертыванием войск, которое должно было составить завершающий этап подготовки к войне». Но именно с апреля 1941 г. начинается полномасштабный процесс сосредоточения на будущем ТВД выделенных для войны с Германией 247 дивизий, составлявших 81,5 % наличных сил Красной Армии, которые после мобилизации насчитывали бы свыше 6 млн. человек, 62 тыс. орудий и минометов, свыше 15 тыс. танков и до 12 тыс. самолетов. Стратегическое развертывание было обусловлено «стремлением упредить своих противников в развертывании вооруженных сил для нанесения первых ударов более крупными силами и захвата стратегической инициативы с самого начала военных действий». Понятно, что эти меры проводились в обстановке строжайшей секретности и всеохватывающей дезинформационной кампании в отношении германского руководства, которому, в частности, внушалось, что основные усилия советских войск в случае войны будут направлены на Восточную Пруссию.

Естественно, что все эти приготовления порождали слухи о предстоящей войне с Германией, которые были зафиксированы «компетентными органами» уже в середине мая 1941 г. Третье управление НКО (Особые отделы) неоднократно информировало начальника ГУПП о «нездоровых политических настроениях и антисоветских высказываниях» среди населения западных районов страны и военнослужащих Красной Армии. По мнению работника военного госпиталя Сорокина, «приезд советских генералов в г. Ровно говорит за то, что Россия скоро будет воевать с Германией». «Советские войска начали усиленно подбрасываться в г. Ровно, очевидно, готовится война с Германией», — полагал бывший работник военного госпиталя Вишт. Электромонтер военного госпиталя Бекер тоже считал, что раз «в г. Ровно приехало много генералов Красной Армии, скоро будет война с Германией». По мнению курсанта курсов младших командиров Жукова, «высшее командование приехало не просто для учений, а для начала войны с Германией». «К нам прибыло 60 человек генералов, и как будто все они на игру. Ну какая может быть игра, если все говорят, как посеем и пойдем воевать с немцами. Хотя правительство и занимается обманными опровержениями, но самому надо понимать, что будет война», — считал военврач Дворников. По мнению младшего сержанта Амелькина, «Советский Союз ведет усиленную подготовку к войне с Германией, поэтому генералы и приехали в Ровно». «Говорят, что генералы съехались на учения, но мы не верим в это потому, что такое количество высшего начсостава съехалось в Проскуров перед наступлением на Польшу», — заявил лейтенант Цаберябый. Красноармеец Радинков, маршируя в составе 75-й стрелковой дивизии в леса южнее Бреста, считал, что «нас ведут на войну и нам ничего не говорят». 2 июня Вишневский отмечает в своем дневнике: «Сосредоточение войск. Подготовка соответствующей литературы. В частях — антифашистские фильмы… Чувствуются новые события».

Поскольку стратегическое сосредоточение и развертывание войск является заключительной стадией подготовки к войне, особый интерес представляет вопрос об определении возможного срока советского нападения на Германию. В отечественной историографии эта тема начала обсуждаться с публикацией скандально известной работы В. Суворова «Ледокол», который называет «точную» дату запланированного советского нападения на Германию — 6 июля 1941 г., фактически ничем не обоснованную. Мотивировка автора сводится главным образом к тому, что 6 июля 1941 г. было воскресеньем, а Сталин и Жуков якобы любили нападать в воскресенье. Но вряд ли можно это принять всерьез. Не подкрепляет предположения автора и приводимая цитата из книги «Начальный период войны», смысл которой им искажен. В этой книге сказано, что «немецко-фашистскому командованию (а не «германским войскам», как у Суворова. — М.М.) буквально в последние две недели перед войной (т. е. с 8 по 22 июня, а не «на две недели», как в «Ледоколе». — М.М.) удалось упредить наши войска в завершении развертывания и тем самым создать благоприятные условия для захвата стратегической инициативы в начале войны». Причем эта цитата Суворовым приводится дважды: один раз правильно, а второй — искаженно.

Как отмечалось выше, первоначально завершить приготовления к войне с Германией намечалось к 12 июня 1941 г. Видимо, не случайно приказ наркома обороны № 138 от 15 марта 1941 г., вводивший в действие «Положение о персональном учете потерь и погребении погибшего личного состава Красной Армии в военное время», требовал «к 1 мая 1941 г. снабдить войска медальонами и вкладными листками по штатам военного времени». Однако, как известно, 12 июня никаких враждебных действий против Германии со стороны СССР предпринято не было. Однозначно ответить на вопрос о причинах переноса этого срока в силу состояния источниковой базы не представляется возможным. Можно лишь высказать некоторые предположения на этот счет. «Не помню всех мотивов отмены такого решения, — вспоминал Молотов 40 лет спустя. — Но мне кажется, что тут главную роль сыграл полет в Англию заместителя Гитлера по партии Рудольфа Гесса. Разведка НКВД донесла нам, что Гесс от имени Гитлера предложил Великобритании заключить мир и принять участие в военном походе против СССР… Если бы мы в это время (выделено мной. — М.М.) сами развязали войну против Германии, двинув свои войска в Европу, тогда бы Англия без промедления вступила бы в союз с Германией… И не только Англия. Мы могли оказаться один на один перед лицом всего капиталистического мира…» Опасаясь возможного прекращения англо-германской войны, в Кремле сочли необходимым повременить с нападением на Германию. Лишь получив сведения о провале миссии Гесса и убедившись в продолжении англо-германских военных действий в Восточном Средиземноморье, в Москве, видимо, решили больше не откладывать осуществление намеченных планов. Как уже отмечалось, 24 мая 1941 г. в кабинете Сталина в Кремле состоялось совершенно секретное совещание военно-политического руководства, на котором, вероятно, и был решен вопрос о новом сроке завершения военных приготовлений. К сожалению, в столь серьезном вопросе мы вынуждены ограничиться этой рабочей гипотезой, которую еще предстоит подтвердить или опровергнуть на основе привлечения новых, пока еще недоступных документов.

Была ли вообще запланирована точная дата? Только комплексное исследование документов, отражающих как процесс военного планирования, так и проведение мер по подготовке наступления, позволит дать окончательный ответ на этот вопрос. Вместе с тем известные историкам даты проведения этих мероприятий не исключают того, что все же такая дата определена была. По мнению В.Н. Киселева, В.Д. Данилова и П.Н. Бобылева, наступление Красной Армии было возможно в июле 1941 г. В доступных документах, отражающих процесс подготовки Красной Армии к войне, указывается, что большая часть мер по повышению боеготовности войск западных приграничных округов должна была быть завершена к 1 июля 1941 г. К этому дню планировалось закончить формирование всех развертываемых в этих округах частей; вооружить танковые полки мехкорпусов, в которых не хватало танков, противотанковой артиллерией; завершить переход на новую организацию авиационного тыла, автономную от боевых частей; сосредоточить войска округов в приграничных районах; замаскировать аэродромы и боевую технику.

Одновременно завершалось сосредоточение и развертывание второго стратегического эшелона Красной Армии. Так, войска 21-й армии заканчивали сосредоточение ко 2 июля, 22-й армии — к 3 июля, 20-й армии — к 5 июля, 19-й армии — к 7 июля, 16-й, 24-й и 28-й армий — к 10 июля. Исходя из того факта, что «противник упредил советские войска в развертывании примерно на 25 суток», полное сосредоточение и развертывание Красной Армии на Западном театре военных действий должно было завершиться к 15 июля 1941 г. К 5 июля следовало завершить организацию ложных аэродромов в 500-километровой приграничной полосе. К 15 июля планировалось завершить сооружение объектов ПВО в Киеве и маскировку складов, мастерских и других военных объектов в приграничной полосе, а также поставить все имеющееся вооружение в построенные сооружения укрепрайонов на новой границе. Таким образом, как следует из известных материалов, Красная Армия должна была завершить подготовку к наступлению не ранее 15 июля 1941 г. Вместе с тем выяснение вопроса о запланированной дате советского нападения на Германию требует дальнейших исследований с привлечением нового документального материала.

Имеющиеся материалы позволяют высказать предположение о последовательности завершающих приготовлений советских войск к войне. Скорее всего, 1 июля 1941 г. войска западных округов получили бы приказ ввести в действие планы прикрытия, в стране началась бы скрытая мобилизация, а завершение к 15 июля развертывания намеченной группировки Красной Армии на Западном ТВД позволило бы СССР в любой момент после этой даты начать боевые действия против Германии. Невозможность полного сохранения в тайне советских военных приготовлений не позволяла надолго откладывать удар по Германии, иначе о них узнала бы германская сторона. Поэтому завершение сосредоточения и развертывания Красной Армии на западной границе СССР должно было послужить сигналом к немедленному нападению на Германию. Только в этом случае удалось бы сохранить эти приготовления в тайне и захватить противника врасплох.

Вместе с тем, анализируя подготовку Советского Союза к войне с Германией, следует помнить, что мы исследуем незавершенный процесс. Поэтому выводы относительно действительных намерений советского руководства носят в значительной степени предположительный характер. Ведь, насколько известно, несмотря на подготовку к войне с Германией, Кремль вплоть до 22 июня 1941 г. так и не принял решения об использовании военной силы для отстаивания своих интересов. Конечно, дальнейшее рассекречивание и введение в научный оборот материалов последних месяцев перед германским нападением, вероятно, позволит более точно реконструировать намечавшиеся действия советского руководства. Однако вполне вероятно, что по некоторым аспектам этой проблемы получить однозначный ответ не удастся никогда.

В связи со всем вышесказанным возникает вопрос, не было ли германское нападение на СССР в таком случае «превентивной войной», как об этом заявляла германская пропаганда. Поскольку превентивная война — это «военные действия, предпринимаемые для упреждения действий противника, готового к нападению или уже начавшего таковое, путем собственного наступления», она возможна только в случае, когда осуществляющая их сторона знает о намерениях противника. Однако германские документы свидетельствуют, что в Берлине воспринимали СССР лишь как абстрактную потенциальную угрозу, а подготовка «Восточного похода» совершенно не была связана с ощущением «непосредственной опасности, исходящей от Красной Армии». Германское командование знало о переброске дополнительных сил в западные округа СССР, но расценивало эти действия как оборонительную реакцию на обнаруженное развертывание вермахта. Группировка Красной Армии оценивалась как оборонительная, и никаких серьезных наступательных действий со стороны Советского Союза летом 1941 г. не предполагалось. Поэтому сторонники тезиса о «превентивной войне» Германии против СССР попадают в глупое положение, пытаясь доказать, что Гитлер решил сорвать советское нападение, о подготовке которого он наделе ничего не знал.

К сожалению, советская разведка не смогла представить в Кремль доказательства того, что Германия летом 1941 г. нападет на СССР. Советское руководство знало о наличии довольно крупной группировки вермахта у западных границ СССР, но не опасалось скорого германского нападения, считая, что Германия, связанная войной с Англией, будет продолжать наступление на Ближнем Востоке или попытается высадиться на Британские острова, а не начнет войну на два фронта. Поскольку ни Германия, ни СССР не рассчитывали на нападение противника летом 1941 г., значит, и тезис о «превентивных» действиях неприменим ни к кому из них. В этом случае версия о «превентивной войне» вообще не имеет ничего общего с исторической наукой, а является чисто пропагандистским тезисом Гитлера для оправдания германской агрессии. В результате того, что в своих расчетах стороны исходили из разных сроков начала войны, германскому командованию в силу случайного стечения обстоятельств удалось упредить советские войска в завершении развертывания и тем самым создать благоприятные условия для захвата стратегической инициативы в начале войны. В результате Красная Армия, завершавшая сосредоточение и развертывание на ТВД, была застигнута врасплох и в момент нападения Германии оказалась не готова к каким-либо немедленным действиям — ни оборонительным, ни тем более наступательным, что самым негативным образом сказалось на ходе боевых действий в 1941 г.

Летом 1941 г. для Советского Союза существовала благоприятная возможность нанести внезапный удар по Германии, скованной войной с Англией, и получить, как минимум, благожелательный нейтралитет Лондона и Вашингтона. Правильно отмечая нарастание кризиса в советско-германских отношениях, советское руководство полагало, что до окончательного разрыва еще есть время, как для дипломатических маневров, так и для завершения военных приготовлений. К сожалению, не сумев правильно оценить угрозу германского нападения и опасаясь англо-германского компромисса, Сталин как минимум на месяц отложил завершение военных приготовлений к удару по Германии, который, как мы теперь знаем, был единственным шансом сорвать германское вторжение. Вероятно, это решение «является одним из основных исторических просчетов Сталина», упустившего благоприятную возможность разгромить наиболее мощную европейскую державу и, выйдя на побережье Атлантического океана, устранить вековую западную угрозу нашей стране. В результате германское руководство смогло начать 22 июня 1941 г. осуществление плана «Барбаросса» и Советскому Союзу пришлось 3 года вести войну на своей территории, что привело к колоссальным людским и материальным потерям.

Таким образом, и Германия, и СССР тщательно готовились к войне, и с начала 1941 г. этот процесс вступил в заключительную стадию, что делало начало советско-германской войны неизбежным именно в 1941 г., кто бы ни был ее инициатором. Первоначально вермахт намеревался завершить военные приготовления к 16 мая, а Красная Армия — к 12 июня 1941 г. Затем Берлин отложил нападение, перенеся его на 22 июня, месяц спустя то же сделала и Москва, определив новый ориентировочный срок — 15 июля 1941 г. Как ныне известно, обе стороны в своих расчетах исходили из того, что война начнется по их собственной инициативе. К сожалению, то, что известно сегодня, было тайной в 1941 г., и советское руководство допустило роковой просчет. Внезапное нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г. и первые неудачи на фронте оказали на советское руководство ошеломляющее воздействие. Наиболее образно эту ситуацию изложил в своих воспоминаниях тогдашний нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов, отметив, что «государственная машина, направленная по рельсам невероятности нападения Гитлера, вынуждена была остановиться, пережить период растерянности и потом повернуть на 180 градусов. Последствия этого пришлось исправлять на ходу ценою больших жертв».

Владимир Невежин

Стратегические замыслы Сталина накануне 22 июня 1941 года

(По итогам «незапланированной дискуссии» российских историков)

Долгое время в историографии преобладало убеждение, что Сталин в канун германо-советской войны, вплоть до 22 июня 1941 г., готовился исключительно к обороне, но делал это недостаточно эффективно и в результате оказался жертвой внезапного и вероломного нападения Гитлера. Фюрер представлялся как активный участник Большой игры, которая велась тогда на международной арене, а советский лидер — как пассивная жертва его коварства.

Подобная точка зрения не объясняла причин небывалой в истории трагедии лета 1941 г., обрушившейся на СССР и его народы, повергшей в шок партийное, государственное и военное руководство, приведшей к огромным людским, материальным и территориальным потерям, отступлению Красной Армии, переходившему в бегство. Но любые попытки анализа этих причин за рамками стереотипных представлений, предпринимавшиеся в СССР, немедленно пресекались.

Благодаря избавлению от пресса коммунистической идеологии, а также расширению источниковой базы исследований, создались условия для более беспристрастного изучения проблемы. Среди российских историков развернулась полемика о событиях кануна германо-советской войны 1941–1945 гг., опирающаяся главным образом на введенные в научный оборот новые, ранее неизвестные документы. Началась она с публикаций М.И. Мельтюхова, вызвавших широкий резонанс. Вышли в свет статьи других авторов, где в той или иной степени затрагивался вопрос о стратегических замыслах Сталина накануне 22 июня 1941 г. Наиболее значимые из них перепечатывались как в России, так и за рубежом. О дальнейшем расширении полемики свидетельствует отражение проблемы на страницах монографическихи диссертационных исследований, появление документальных публикаций по названной теме.

Достижению взаимопонимания между оппонентами, опирающимися даже на один и тот же фактический материал, зачастую мешают не только политические взгляды или приверженность к той или иной научной школе, но и излишне эмоциональное восприятие исторических фактов и дефиниций, которыми они оперируют в ходе полемики. Наглядным подтверждением тому является трактовка историками термина «превентивная война». Из-за превратного его восприятия возникло множество недоразумений и разногласий в ходе полемики о событиях мая—июня 1941 г.

Термин «превентивная война» активно использовался пропагандой Гитлера и Геббельса. Мотивы поведения фюрера, начавшего войну против СССР, отличались заданностью: это была явная агрессия. Ведомство же Геббельса имело целью оправдать захватническую вооруженную акцию нацистского руководства, для чего и прибегло к введению чисто пропагандистского жупела «превентивная война».

В современной конфликтологии проблема «превентивности» рассмотрена с достаточной полнотой. В ситуации назревания и развития конфликта (например, между двумя державами, как в случае с Германией и СССР) по мере его нарастания закономерно возникает ощущение, что противная сторона имеет большую свободу в выборе своих действий. Поэтому собственные акции воспринимаются как превентивные, ответные, вынужденные, вызванные тщательно и коварно спланированной провокацией потенциального противника.

По мнению большинства исследователей, «превентивная война» — это операция для упреждения действий противника, готового реализовать свои политические цели военными средствами. Однако стала превалирующей тенденция перенесения данного понятия в сферу идеологического противоборства. Все сводится к доказательству того, что, используя тезис о «превентивной войне» в своей пропаганде, нацисты стремились не только снять с Германии, но и переложить на Советский Союз ответственность за начавшиеся между обеими державами боевые действия.

Историографическая ситуация усугубилась после публикации работ В. Суворова (псевдоним В.Б. Резуна — сотрудника ГРУ Генерального штаба Советской Армии, перебежавшего в Англию), где проводилась мысль о подготовке СССР к нападению на Германию (сталинского варианта «превентивной войны»), которое якобы планировалось на 6 июля 1941 г.

Однако российские историки отмечали, что В. Суворов (В.Б. Резун) слабо использует документальную базу, тенденциозно цитирует мемуарную литературу, которая сама по себе требует тщательного источниковедческого анализа, искажает факты, произвольно трактует события. Западные ученые также предъявили большие претензии к автору «Ледокола». Так, германский историк Б. Бонвеч отнес эту книгу к вполне определенному жанру литературы, где просматривается стремление снять с Германии вину за нападение на СССР.

В первой половине 90-х гг. «антисуворовский бум» достиг своего апогея. Однако оппоненты В.Б. Резуна в пылу полемики не учитывают простой вещи. Приводя все больше и больше доказательств наличия у Гитлера реальных планов нападения на СССР, они вольно или невольно усиливают «суворовские» позиции. Ведь исходя из историографии трактовки «превентивной войны», нельзя не прийти к очевидному выводу: Сталин имел не меньше, чем фюрер, оснований для начала боевых действий.

Можно лишь присоединиться к мнению тех, кто считает необходимым внести ясность в терминологию, используемую в ходе полемики о событиях 1939–1941 гг. Например, германская исследовательница Б. Пиетров-Энкер указывала на нечеткость понятийного аппарата, из-за чего нельзя использовать сам термин «превентивная война» «применительно к каким-то частным случаям». Коллеги Пиетров-Энкер (Б. Вегнер, Г.-Г. Нольте, Г. Юбершер, Ю. Ферстер) солидарны с ней в данном вопросе.

Заслуживает внимания и вывод М.И. Мельтюхова о научной беспредметности дискуссии о «превентивной войне», ибо, как правило, в ней все сводится к «поиску стороны, первой начавшей подготовку к нападению. Одни (их большинство) возлагают вину на Гитлера, другие, в числе которых и автор «Ледокола», — на Сталина.

Между тем объективный российский исследователь, пытающийся непредвзято разобраться во всех хитросплетениях внешнеполитических сталинских замыслов накануне 22 июня 1941 г., чтобы пересмотреть установившиеся в историографии взгляды, рискует быть подвергнутым остракизму за… апологию Геббельса, Гитлера, «псевдоисторика с Темзы» (В. Суворова), его могут назвать «жертвой пропаганды», «ревизионистом» или обвинить в нарушении «этики научной полемики», чему уже есть конкретные примеры.

Подобного рода морально-психологическое давление отнюдь не способствует раскрытию истинной роли Сталина в событиях преддверия советско-германской войны. Диктатор, обладавший многомиллионной армией, опиравшийся на мощь сверхмилитаризированной советской экономики, гигантский партийно-политический, пропагандистский аппарат, продолжает изображаться в историографии как нерешительный и даже трусливый деятель, якобы покорно ожидавший нападения со стороны Гитлера.

Однако еще в 1938 г., выступая перед пропагандистами Москвы и Ленинграда, Сталин разъяснял, что большевики не пацифисты и в некоторых случаях сами могут стать нападающей стороной. В проекте Полевого устава РККА 1939 г., в его вариантах 1940 и 1941 гг., основной приоритет отдавался наступательным боевым действиям. Термин «наступательная война» был зафиксирован в идеологических документах мая—июня 1941 г., готовившихся пропагандистскими структурами (Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП (б), Главным управлением политической пропаганды Красной Армии и др.).

Однако следует напомнить, что в своей основе установки, зафиксированные в различных вариантах проекта Полевого устава РККА 1939–1941 гг., имели оборонительную направленность и ставили задачу защиты от внешней агрессии: «Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий. Войну мы будем вести наступательную, перенеся ее на территорию противника». Следовательно, эти установки некоторым образом отличались от пропагандистских лозунгов конца 30-х — начала 40-х гг., уходивших корнями в 20-е гг., и не нацеливали на то, что именно СССР первым нападет на своего потенциального противника. В данной связи само понятие «наступательная война», зафиксированное в проекте Полевого устава РККА, трудно однозначно трактовать как синоним «нападения».

Но некоторые авторы, как представляется, намеренно вносят путаницу в понятийный аппарат, предпочитая пользоваться термином «превентивная война», фигурировавшим, как уже отмечалось, в геббельсовской пропаганде. Так, по мнению М.И. Фролова, исследователи, употребляющие понятие «наступательная война», имеют в виду «подготовку Советским Союзом упреждающего удара или… нападения на Германию».

О.В. Вишлев, ранее причисленный (к слову, совершенно безосновательно) к «историкам из РАН», которые приняли «в той или иной форме» легенду о «превентивной войне», на самом деле утверждает: «Стремление доказать наличие у Советского Союза «наступательных» замыслов в отношении Германии служит обоснованием старого тезиса о «превентивной войне» гитлеровской Германии против СССР».

А.Н. Мерцалов и Л.А. Мерцалова, выступившие с критикой О.В. Вишлева — будто бы приверженца идеи «превентивной войны», — писали: «Состояние источников не позволяет теперь утверждать, что при первом же удобном случае он (Сталин) напал бы на Германию; не позволяет, однако, и отбрасывать такое предположение» (выделено мною. — В.Н.). Упомянув о том, что версия «превентивной войны» воспринята «крайне консервативной историографией и неофашистской публицистикой», Мерцаловы заявляют: «Некоторые слова и дела Сталина и его группы (sic!) делают эту версию правдоподобной» (выделено мною. — В.Н.).

В ходе продолжающейся в течение нескольких десятилетий дискуссии вокруг содержания выступлений Сталина перед выпускниками военных академий РККА в Кремле 5 мая 1941 г. ее участники оперировали различными историческими источниками по данному вопросу, высказывая порой прямо противоположные суждения и делая не совпадающие выводы о сталинском «сценарии» советско-германской войны, представленном в этих выступлениях.

К середине 90-х гг. в исследовательской литературе существовали три основные версии содержания сказанного Сталиным на выпуске военных академий РККА.

Первая: в выступлениях Сталина 5 мая 1941 г. было «озвучено» намерение советского лидера достичь некоего «компромисса» между СССР и Германией, оттянуть неизбежное военное столкновение.

Вторая по смыслу коренным образом отличалась от предыдущей. Советский лидер, выступая перед выпускниками военных академий РККА, якобы недвусмысленно заявил о подготовке Советским Союзом нападения на Германию, намечавшегося на август 1941 г. Эта версия была, в частности, взята на вооружение германским историком И. Хоффманом, а также В. Суворовым.

Третья версия являлась как бы синтезированным вариантом двух вышеизложенных и сводилась к следующему. Сталин якобы предупреждал 5 мая 1941 г., что Германия «в недалеком будущем» сможет напасть на СССР, но Красная Армия еще недостаточно сильна, чтобы справиться с немцами. Отсюда необходимость всеми средствами, в первую очередь дипломатическими, оттягивать их нападение на Советский Союз. В случае успеха подобной тактики и отдаления вооруженного столкновения до 1942 г. не исключалась возможность взятия СССР на себя инициативы начала войны против Германии.

Российские историки вступили в полемику о содержании сталинских высказываний 5 мая 1941 г. в период, когда достигла своей кульминации обличительная кампания, направленная против В. Суворова и других западных авторов, писавших о подготовке СССР к наступательной войне, и среди них — германского историка И. Хоффмана. Это обстоятельство в большой мере повлияло на характер некоторых суждений, высказанных в ходе дискуссии.

Особенно энергично опровергались сведения о содержании сталинских выступлений, представленные Хоффманом. Он активно использовал обнаруженные им в германских архивах материалы допросов командиров и политработников Красной Армии, попавших в плен к немцам после начала войны между Германией и СССР, которые присутствовали на выпуске военных «академиков» в Кремле. А.Н. и Л.А. Мерцаловы задавались следующими вопросами: «что (выделено авторами. — В.Н.) могли знать эти офицеры и даже генералы об истинных намерениях Сталина, насколько правдивы их слова, записанные в фашистских концлагерях?» Конечно, следует согласиться с тем, что показания советских военнопленных (даже если они являлись очевидцами и сами слышали сказанное Сталиным на торжествах в Кремле по случаю выпуска военных академий РККА) окончательно оформлялись в письменном виде германскими представителями и, естественно, интерпретировались, исходя из сложившейся тогда политической конъюнктуры. Даже сама германская сторона в ходе войны 1941–1945 гг. не пришла к единому выводу о степени объективности этих показаний. В любом случае, рассматривать материалы допросов и бесед необходимо только после сопоставления с другими имеющимися документами и материалами и их тщательного источниковедческого анализа.

Но А.Н. и Л.А. Мерцаловы в ходе дискуссии с И. Хоффманом пошли даже на отрицание своих собственных утверждений, высказанных еще до начала этого спора. В книге российских авторов, изданной в 1992 г., сделан следующий вывод: «О наступательных намерениях Красной Армии («бить врага на его территории») в СССР в 30-е — начале 40-х гг. говорили постоянно и во весь голос. Снова подчеркнул это Сталин в речи перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г.» (выделено мною. — В.Н.). Из приведенной цитаты следует, что авторам было известно содержание сталинских высказываний, адресованных военным «академикам». Между тем в своей статье 1994 г. они уже опровергали тезис о наличии у советского лидера наступательных замыслов накануне 22 июня 1941 г. Там же Мерцаловы выдвинули беспрецедентное обвинение в адрес Хоффмана, который якобы оперировал «предполагаемыми намерениями Сталина, его речью 5 мая 1941 г., содержание которой науке, к сожалению, неизвестно».

Как представляется, в данном случае причиной подобной раздвоенности в выводах Мерцаловых, относящихся к одному и тому же событию, является чрезмерное стремление непременно «обличить» неугодного им германского историка.

В 1995–1998 гг. неоднократно публиковалась на русском языке краткая запись текстов речи Сталина, тостов вождя и его реплики на торжественном приеме (банкете) по случаю выпуска военных «академиков». Она была выявлена в бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и принадлежала предположительно сотруднику Наркомата обороны К.В. Семенову.

Критический анализ приведенных трех основных версий содержания сталинских выступлений перед выпускниками военных академий РККА, основанный на краткой записи и других источниках, позволил сделать вывод, что, во-первых, ни одна из этих версий не может быть в полной мере использована в научных исследованиях. Во-вторых, введенные к концу 90-х гг. в оборот источники, зафиксировавшие сталинские высказывания 5 мая 1941 г., отнюдь не дают оснований утверждать, что Сталин говорил тогда о намерении напасть на Германию.

Поскольку в сталинской реплике на банкете в Кремле содержался призыв переходить «от обороны» к «военной политике наступательных действий», опиравшейся на современную, технически перевооруженную и хорошо оснащенную Красную Армию, дискуссия вошла в более конкретное русло. Вопрос о смысле сказанного большевистским лидером за семь недель до начала советско-германского вооруженного столкновения, исходя из наличия этих новых источников, был сформулирован в историографии вполне конкретно: содержался ли в сталинских выступлениях призыв готовиться к наступательной войне?

В этой связи представляется не вполне корректным вывод О.В. Вишлева о содержании споров вокруг сталинской речи 5 мая 1941 г.: «Дискуссия идет по вопросу: говорил или не говорил Сталин о своем намерении развязать войну против Германии?» Сам Вишлев, конечно, должен понимать, что Сталин как искушенный политик вряд ли вообще мог публично (даже среди представителей элиты Красной Армии) заявить о своем намерении развязать войну против Германии. Но почему-то историк сделал вывод, прямо корреспондирующийся с бездоказательным утверждением Резуна по поводу сталинского выступления 5 мая 1941 г. «Полному залу, — пишет В. Суворов, — Сталин в секретной (выделено В. Суворовым. — В.Н.) речи говорит об агрессивной войне против Германии, которая начнется… в 1942 году».

После введения в научный оборот источников о содержании сталинских высказываний перед выпускниками военных академий РККА ссылаться на то, что они «неизвестны науке», стало уже неприлично. Главным водоразделом в дискуссии по данному вопросу оказалось признание (или непризнание) намерения Сталина готовиться к наступательной войне. Но и здесь на пути объективного изучения столь важного и коренного вопроса встали препятствия субъективного характера — недопонимание либо нежелание признать очевидную значимость сталинских выступлений 5 мая 1941 г.

Например, Л.А. Безыменский стремился доказать, что призыв вождя о необходимости воспитывать РККА в наступательном духе, прозвучавший на выпуске «военных академиков», оказался лишь агитационной установкой. Безыменский советовал не сбрасывать со счетов «хвастливые заявления Сталина о наступательной мощи Красной Армии», ибо последний якобы был «великим мистификатором». Подобного рода выкладки, учитывая весьма скептическое отношение к научной добросовестности самого Л.А. Безыменского как среди зарубежных, так и среди российских авторов, не могут не настораживать.

Г.А. Куманев и Э.Э. Шкляр, с одной стороны, совершенно справедливо указывали на правильность сталинской приверженности идее наступательной войны в конкретных условиях 1941 г., поскольку эта приверженность «определялась необходимостью выбора лучшего стратегического плана» ведения боевых действий. С другой стороны, при анализе содержания выступлений Сталина у них создалось впечатление, что дело идет о «заранее запланированной утечке информации», об «искусно подготовленной, на высшем уровне… широко задуманной дезинформации». Ибо, по их мнению, трудно иначе объяснить прозвучавшие на торжественном собрании и приеме (банкете) в Кремле сталинские «откровения» о реорганизации Красной Армии и «подготовке ее в наступательном духе», которые к тому же делались «с использованием конкретных цифр».

Н.П. Шуранов среди главных событий, произошедших 5 мая 1941 г., называл и сталинские выступления в Кремле, которые, по его мнению, как и другие события того дня (беседа германского посла в Москве Ф. Шуленбурга с советским посланником в Берлине В.Г. Деканозовым, спецдонесение начальника Главного разведывательного управления Ф.И. Голикова), определило «безусловную неизбежность еще одного этапа в развитии европейских, да и международных отношений».

П.Б. Гречухин считает сталинские выступления 5 мая 1941 г., наряду с пактом о ненападении между СССР и Германией, водоразделом в государственной политике тогдашнего советского руководства.

Таким образом, несмотря на введение в научный оборот архивной записи выступлений Сталина перед выпускниками военных академий РККА, их содержание трактовалось историками по-разному. Во многом данное обстоятельство объяснялось отсутствием комплексного изучения всех имеющихся в распоряжении исследователей источников.

К середине 90-х гг. наряду с архивными публикациями о содержании выступлений Сталина на торжествах в честь выпускников военных академий были введены в научный оборот ранее неизвестные свидетельства участников этих торжеств, а также современников событий (Н.Г. Кузнецова, Г.К. Жукова, Э. Муратова, Н.Г. Лященко, Г.М. Димитрова, В.В. Вишневского, Я.И. Джугашвили). Сложился довольно представительный корпус источников по данной теме. Как уже отмечалось, была предпринята попытка, опираясь на названные источники и достижения историографии, более обстоятельно проанализировать содержание «загадочной» речи и не менее таинственной реплики большевистского лидера, прозвучавших буквально перед началом германо-советской войны.

Проведенный анализ привел к следующим выводам: 5 мая 1941 г. Сталин однозначно дал понять, что Германия рассматривается в качестве потенциального военного противника и СССР следует переходить от мирной политики «к военной политике наступательных действий», а пропаганда должна перестроиться в наступательном духе. Сталинские выступления перед выпускниками военных академий были полны положительных эпитетов в адрес Красной Армии, которая, по мнению вождя, завершила процесс организационной перестройки, перевооружения и технического переоснащения новейшими средствами борьбы. Выяснилось, наконец, что наибольшую ценность как источник сталинские высказывания 5 мая 1941 г. приобретают, если рассматривать их в тесной связи с пропагандистскими материалами ЦК ВКП (б), УПА ЦК ВКП (б) и ГУПП КА, относящимися к маю—июню 1941 г..

Но именно «преемственной связи» между содержанием выступлений Сталина и текстами проектов пропагандистских директив, готовившихся с ориентировкой на них в ЦК ВКП (б) и ГУППКА в мае-июне1941 г., и не желают видеть некоторые авторы.

Между тем из этих документов явствует, как было воплощено указание вождя о переходе «к военной политике наступательных действий». Их анализ дает возможность понять, что накануне 22 июня 1941 г. в советской пропаганде наметился поворот, и она начала перестраиваться под лозунгом «наступательной войны». По нашему мнению, в пропагандистских советских документах проводилась мысль о необходимости всесторонне готовиться к войне, в любой обстановке действовать «наступательным образом».

Эти выводы разделяют некоторые российские и зарубежные исследователи. Так, Б. Бонвеч солидарен с нами в том, что «на основе явных изменений в советской пропаганде после речи Сталина 5 мая 1941 г. нельзя сделать вывод, будто Советский Союз определенно хотел напасть на Германию». «Из изменений в пропаганде, — развивает свою мысль германский исследователь, — можно действительно заключить следующее: Сталин хотел подготовить страну, и прежде всего армию, к тому, что Советский Союз может перехватить у Германии военную инициативу».

По мнению О.В. Вишлева, развитие дискуссии вокруг речи вождя является подтверждением того, что ее версия, пропагандируемая западными, прежде всего германскими, историками-«ревизионистами» (о прозвучавшем 5 мая из уст И.В. Сталина призыве напасть на Германию), якобы получила поддержку «со стороны ряда российских исследователей». Подобное утверждение выглядит как своеобразное развитие выдвинутого Вишлевым же тезиса, согласно которому отечественные авторы приступили к изучению названного вопроса, исходя не из выявленных новых документов, а руководствуясь некими «указаниями» (!) с Запада, в том числе содержавшимися в публикации германского «ревизиониста» И. Хоффмана.

Как считал В.П. Попов, сталинское высказывание о необходимости перехода «от обороны к наступлению» свидетельствовало об одном: вплоть до катастрофических для Красной Армии поражений лета—осени 1941 г. вождь не сомневался в правильности советской военной доктрины, в основу которой были положены идея «ответного удара» и теория глубокой операции, «заслонившие» вопросы обороны.

Наконец, в новом российском многотомнике по истории Великой Отечественной войны можно прочитать: «В выступлении 5 мая 1941 г. в Кремле перед выпускниками военных академий Сталин, по существу, призвал их не верить официальной пропаганде (sic!), а готовиться к войне».

Все это свидетельствует о необходимости дополнительной, более глубокой проработки вопроса о содержании и значимости сталинских выступлений 5 мая 1941 г. с учетом не только всей совокупности имеющихся источников, но и бытующих в историографии версий и мнений.

В историографии высказывается мнение, что весной 1941 г. Сталин меньше всего хотел нанести «упреждающий удар» по Германии, поскольку имел после советско-финляндской (Зимней) войны 1939–1940 гг. «ясное представление о низкой боевой мощи Красной Армии». Между тем вопрос о подготовке «упреждающего удара» не так прост, как может показаться, и вокруг него давно ведется бурная полемика в рамках «незапланированной дискуссии».

В 1993 г. вначале В.Д. Данилов, а затем — Ю.А. Горьковопубликовали неизвестный ранее документ — «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», подготовленный Генеральным штабом Красной Армии в первой половине мая 1941 г. Уникальность этого документа, ссылки на который встречались и ранее, несомненна, поскольку он был адресован лично Сталину как Председателю Совета Народных Комиссаров (официальное сообщение об этом назначении поступило 6 мая 1941 г.), а главное — содержал предложение нанести упреждающий удар по не успевшим еще сосредоточиться для нападения на СССР германским войскам.

Касаясь обстоятельств возникновения этой генштабовской разработки, М.А. Гареев подчеркивал: «Появление такого документа в мае 1941 г. не случайно, и он не мог родиться только по инициативе генштабистов. Действительно, в политическом руководстве «наступательные настроения» имели место. В таком духе было выдержано выступление Сталина перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 г.» Публикатор документа В.Д. Данилов отмечал, что любая инициатива в области военно-стратегического планирования, отличная от сталинской, «могла быть расценена как групповое выступление против «линии партии», т. е. Сталина, со всеми вытекающими последствиями».

В интервью историку В.А. Анфилову Г.К. Жуков, казалось бы, поставил все точки над «i» в вопросе об обстоятельствах появления майского плана Генерального штаба РККА 1941 г. «Идея предупредить нападение Германии, — подчеркивал Г.К. Жуков, — появилась у нас с Тимошенко (нарком обороны СССР. — В.Н.) в связи с речью Сталина 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий, в которой он говорил о возможности действовать наступательным образом». Конкретная задача по разработке директивы была поставлена генерал-майору A.M. Василевскому, заместителю начальника Оперативного управления Генштаба. 15 мая 1941 г. эта директива бы представлена начальнику Генерального штаба и наркому обороны. Тимошенко и Жуков документ не подписали, а решили предварительно доложить о содержании разработки лично Сталину.

С момента публикации «Соображений…» не утихают споры об их практической значимости в сталинской стратегии в преддверии войны 1941–1945 гг. Российские историки разбились на два лагеря, и представители каждого из них высказывают совершенно противоположные по смыслу аргументы, рассматривая предмет спора.

Одна группа исследователей (их большинство) упирает на формальные признаки «Соображений…» Генштаба РККА от 15 мая 1941 г., стараясь принизить их значимость. Типичным стало утверждение, что поскольку никаких письменных отметок на документе Сталин не сделал, то и говорить о воплощении генштабовской разработки в практику нет никакого смысла. Отсутствие сталинской резолюции рассматривается как доказательство непринятия вождем разработки, предложенной А.М. Василевским и Н.Ф. Ватутиным, за которыми стояли С.К. Тимошенко и Г.К. Жуков.

Сторонники данной точки зрения делают и более категоричные выводы. Однако некоторые из них порой впадают в противоречие. Так, В.А. Анфилов вначале сообщал, что о реакции Сталина на предложение советского высшего военного руководства об упреждающем ударе по Германии никаких документальных материалов в архивах не обнаружено. Затем историк, вопреки предыдущему выводу, выразил уверенность, что предложенный 15 мая 1941 г. Тимошенко и Жуковым «оперативный план» вождь «утверждать не стал».

Можно встретить и взвешенные оценки. Один из авторов нового многотомного издания по истории Великой Отечественной войны — Н.М. Раманичев указывает следующие немаловажные обстоятельства: во-первых, советская военная теория конца 30-х — начала 40-х гг. требовала от командного состава предельной активности; во-вторых, уставы нацеливали на необходимость атаковать противника, где бы он ни находился. Отсюда Раманичев делал вывод, что намерение наркома обороны и начальника Генерального штаба РККА обратиться к высшему руководству страны с предложением о нанесении упреждающего удара представляется «вполне логичным».

Но, по его мнению, «упреждение» не планировалось заранее, а предложение о нем «явилось следствием действий германского командования по созданию своей группировки вторжения». Он не пишет прямо о неодобрении Сталиным разработки Генштаба РККА от 15 мая 1941 г., однако считает, что сделавшие попытку «проверить реакцию» вождя на идею упреждающего удара Тимошенко и Жуков получили «недвусмысленный ответ в довольно резких выражениях», суть которых сводилась к обвинению высшего военного руководства в «стремлении спровоцировать Гитлера на нападение» на СССР.

Другая группа исследователей, наоборот, указывает на практическую значимость «Соображений…». В работах П.Н. Бобылева, В.Д. Данилова, М.И. Мельтюхова предпринят тщательный анализ генштабовской разработки и сделан вывод, что она являлась действующим документом. Данный вывод разделяет и Б.В. Соколов.

Сторонники этой точки зрения указывали на уклончивость и двойственность позиции публикатора «Соображений…» Ю.А. Горькова, который, с одной стороны, признавал, что упреждающий удар Красной Армии по еще не развернувшимся германским войскам сулил значительные выгоды, а с другой — отрицал подготовку советской стороной его осуществления. Между тем, как неоднократно подчеркивалось, выявленный Горьковым документ говорил сам за себя.

В исследовательской литературе распространено мнение, согласно которому у Генерального штаба Красной Армии имелись накануне 22 июня 1941 г. альтернативные планы ведения войны, нацеленные как на оборону, так и на наступление. Однако оно не выдерживает критики. Даже Ю.А. Горьков, отличающийся крайней осторожностью в своих суждениях относительно значимости «Соображений…» от 15 мая 1941 г. как основополагающего документа, подчеркивал: «Важность его трудно переоценить, поскольку именно с ним мы вступили в Великую Отечественную войну». Недвусмысленно выразил свое отношение к данному вопросу Н.М. Раманичев: «Принятый советским военным командованием порядок разработки плана войны не обеспечивал той степени реальности и эффективности планирования, которые гарантировала последовательность, принятая в Германии. Если в вермахте было разработано несколько вариантов, а затем на их базе создан окончательный вариант, то в Красной Армии вообще отсутствовали альтернативные варианты» (выделено мною. — В.Н.).

Действительно, идея «упреждающего удара», отраженная в документах советского стратегического планирования октября 1940 — мая 1941 гг., не имела альтернативы. Она была прямо высказана, например, начальником штаба Прибалтийского особого военного округа генерал-лейтенантом П.С. Кленовым на совещании высшего командного состава РККА в конце декабря 1940 г. Благодаря введению в научный оборот материалов совещания, стало возможным доказать этот факт документально. П.С. Кленов поставил вопрос об «организации особого рода наступательных операций» начального периода войны, назвав их «операциями вторжения», имеющими целью нанести упреждающий удар по противнику, армии которого «не закончили еще сосредоточения и не готовы для развертывания».

Стратегические игры, проводившиеся в Генеральном штабе Красной Армии в начале января 1941 г., как показал П.Н. Бобылев, позволили конкретизировать возможность ведения наступательных действий Красной Армии на Северо-Западном и Юго-Западном направлениях.

По всей видимости, после совещания конца декабря 1940 г. и игр на картах начала января 1941 г. наступательные замыслы стали преобладающими в стратегических разработках Генштаба РККА. Подобная тенденция отразилась в «Уточненном плане стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке» (11 марта 1941 г.). Именно исходя из указаний Сталина Генштаб РККА переработал «Уточненный план…», в результате чего и появились на свет «Соображения…» от 15 мая 1941 г..

Следовательно, идея упреждающего удара по Германии не являлась «импровизацией» руководства Генштаба Красной Армии. И уж тем более проект майского 1941 г. плана не был «разработан на скорую руку, за десять дней», как это пытается представить В.П. Попов. В его разработке прослеживается определенная эволюция, и она на всех стадиях контролировалась лично Сталиным.

Многочисленные документальные материалы, на которые опираются исследователи при изучении сталинских стратегических замыслов мая—июня 1941 г., были опубликованы на страницах печатного органа Министерства обороны РФ — «Военно-исторического журнала». Однако в ряде случаев в этих публикациях делаются значительные сокращения и даже искажаются подлинные документы. Подобная «особенность» была выявлена, например, М.А. Гареевым в публикации «Уточненного плана стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке».

Следует напомнить, что и при публикации «Соображений…» Генерального штаба от 15 мая 1941 г. в этом журнале, а также при дальнейших перепечатках были «опущены» важнейшие, на наш взгляд, сопроводительные материалы, которые входят в качестве составной части в эту стратегическую разработку: 1) схема развертывания войск на карте масштаба 1: 1 000 000; 2) схема развертывания на прикрытие на 3-х картах; 3) схема соотношения советских и германских вооруженных сил; 4) карты базирования ВВС Красной Армии.

На страницах «Военно-исторического журнала» были помещены тексты оперативных планов западных приграничных округов мая—июня 1941 г… В предисловии к «Записке по прикрытию государственной границы на территории Ленинградского военного округа» публикаторы, в частности, подчеркивали: «Из-за большого объема документ печатается в сокращении. Вниманию читателей представлены его основные положения, наиболее ярко высвечивающие оборонительный характер (выделено мною. — В.Н.) задач, поставленных войскам командованием Ленинградского военного округа».

Эти комментарии, несомненно, заставляют думать об определенной предвзятости их авторов. Не случайно в одном из писем в «Военно-исторический журнал» подчеркивалось: «Опубликованные… архивные материалы о подготовке западных приграничных военных округов к прикрытию их территорий, несмотря на определенную цель публикаций (выделено мною. — В.Н.), все же побуждают к дальнейшему поиску ответа на вопрос, готовились ли советские войска к проведению наступательных действий во второй половине 30-х — начале 40-х годов против фашистской Германии?» Автор этого письма справедливо указал на допущенную публикаторами путаницу понятий «агрессия» и «наступление» (как уже подчеркивалось, такого рода «путаница» характерна и для некоторых участников «незапланированной дискуссии»). По его мнению, не было ничего предосудительного в том, что руководство СССР учитывало наряду с обороной возможность нанесения упреждающего удара. Он доказывал на примере опубликованных «Военно-историческим журналом» планов прикрытия государственной границы западных военных округов наличие в них тенденции к разгрому противника активными наступательными действиями.

В.Д. Данилов обратил внимание на тенденциозность подачи материалов оперативного планирования кануна советско-германской войны в этом журнале, считая, что подобного рода публикации выглядят как попытка «возрождения глобальной лжи», которая имела место в советской историографии при освещении событий 1939–1941 гг..

К сожалению, практика воспроизведения важнейших документов, относящихся к предвоенному периоду, со значительными купюрами, снижающая научную ценность источников, пока не изжита. Она отличает и составителей документального сборника «1941 год».

Причины поражений Красной Армии летом 1941 г. в исследовательской литературе стали рассматриваться в контексте наличия у советского руководства наступательных планов. Но если, например, А.Г. Куманев и Э.Э. Шкляр утверждали, что прямой связи между приверженностью концепции наступательной войны и неудачного для РККА приграничного сражения не прослеживается, то другие историки высказывают противоположное мнение. В.Д. Данилов объясняет неудачи лета 1941 г. сталинской недальновидностью. Вождь, отдавший распоряжение о подготовке упреждающего удара, не ожидал, что противник опередит его и сам нанесет удар чудовищной силы, а в результате — Красная Армия оказалась не готовой ни к обороне, ни к наступлению. С Даниловым солидаризируются и другие авторы, хотя для некоторых из них характерно стремление к огульным обвинениям Сталина по поводу и без повода.

Благодаря введению в научный оборот новых документальных материалов о подготовке СССР к упреждающему удару, стали высказываться и более радикальные мнения. Признавая за Сталиным право первым начать боевые действия, некоторые авторы декларируют: такие сталинские действия и подобное развитие событий позволили бы не только нанести поражение фашизму, но сберечь не менее 20 млн. жизней.

Несомненно, заслуживает внимания вывод В.Д. Данилова о многоплановости темы подготовки СССР упреждающего удара в 1941 г. и о необходимости ее комплексного анализа, в котором могли бы участвовать не только историки, но и политологи, философы, юристы, экономисты, военные теоретики.

Юрий Фельштинский

Читая книги «Ледокол» и «День-М» Виктора Суворова

По иронии нашей жизни политизированная история надевает на нас такие забрала слепоты, что нужно быть не историком, чтобы познать истину. Нужно быть не профессионалом, чтобы опрокинуть привычность догм. Нужно быть отшельником-одиночкой, чтобы избавиться от давления перевешивающих любую чашу весов всегда до скуки одинаковых мнений современников.

Так рождается еще не история, но искра истины, под которую потом будут подбиваться сноски и цитаты, документы и воспоминания. И, закончив чтение на списке используемых источников, мы поймем, что перед нами не просто книга, а исторический труд — еще одна ступень, в силу способностей автора приблизившая нас к той недостижимой вершине истины, которую стремится познать и на которую никогда не вступит историк, не могущий ощутить, изучить и описать все изгибы сверхчеловеческого замысла.

Среди казенщины и банальщины идей и людей, чьи книги вы никогда не отличите друг от друга, если вырвете титульные страницы написанных ими томов, работы Виктора Суворова «Ледокол» и «День-М» — явление выдающееся.

И именно потому, что автор этих книг никогда и ни в чем не убедит многочисленную армию историков-профессионалов, я пишу эти строки в защиту истории, в защиту истины, в защиту автора столь неординарных книг. Пишу с благодарностью и с ревностью, поскольку и сам довольно давно, еще до того, как в «Русской мысли» стали появляться статьи В. Суворова, пришел к выводу, что, «конечно же», Сталин сам собирался напасть на Гитлера. Только так можно объяснить его поведение в 1939–1941 годах (на самом деле и раньше).

Откуда начать? В 1974 году я написал курсовую работу о первых неделях войны. Мой научный руководитель Э.Э. Шкляр оценил ее как «написанную в духе Некрича», поставил «четверку» и подал соответствующую докладную в деканат. Я понял, что иду в правильном направлении, и показал работу другу моего отца детскому писателю Виктору Важдаеву. Он также остался недоволен «тенденциозным подбором фактов и источников» и рассказал мне анекдот того времени: «Перед началом войны встречаются на советско-германской границе советский и немецкий офицеры. Первый спрашивает второго: — А почему это на нашей границе сосредоточено столько германских войск?

Второй отвечает: Да они слишком устали на Западном фронте и перекинуты сюда в отпуск. Кстати, а почему это на нашей границе сосредоточено столько советских войск?

А чтобы немецким солдатам ничто не мешало отдыхать, — отвечает советский офицер».

Так я узнал о концентрации советских войск на границе с Германией. Из анекдота. Так начался мой «Ледокол» и «День-М». Десять лет спустя, уже в США, я понял, что июнь 1941 года не объяснить без истории германо-большевистских отношений времен Первой мировой войны. Прочтя теперь в «Ледоколе» (с. 18): «По смыслу и духу Брестский мир — это пробный пакт Молотова—Риббентропа. Расчет Ленина в 1918 году и расчет Сталина в 1939 тот же самый…» — я был и поражен, и тронут. Автор, увидевший эту взаимосвязь, поймет и все остальное.

Как у автора, занимавшегося Брестским миром, у меня, разумеется, есть какие-то замечания к вступительным главам книги «Ледокол». Но по крайней мере, мы с В. Суворовым говорим на одном языке. И на разном — со всеми остальными. При подписании Брестского мира расчет Ленина был более глубоким. «Поражение Германии уже было близким, — пишет В. Суворов, — а Ленин заключает мир, по которому Россия отказывается от своих прав на роль победителя… без боя. Ленин отдает Германии миллион квадратных километров самых плодородных земель и богатейшие промышленные районы страны да еще и контрибуцию золотом выплачивает. Зачем?!» («Ледокол», с. 17). Ответ В. Суворова: чтобы война продолжалась и Германия истощила себя и западных союзников как можно больше.

С этим трудно не согласиться, с той единственной оговоркой, что такое утверждение противоречит общепринятому мнению о желании Ленина как можно скорее разжечь в Германии революционный пожар. Одно из двух: либо ускорять революцию в Германии и для этого не подписывать Брестского мира, а вести открытую (позиция Бухарина и других левых коммунистов) или необъявленную (позиция «ни мира, ни войны» Троцкого) войну, либо, по существу, ликвидировать Восточный фронт, подписать перемирие с Германией и помочь германскому правительству — не забудем эпитеты: реакционному, империалистическому, милитаристскому — держать фронт на Западе против бывших союзников России.

Ленин выбрал второе. И не он, подписью председателя СНК, разорвал Брестский мир, а стоявший в оппозиции всей брестской политике Ленина советский актив — ВЦИК, за подписью Свердлова, уже оттеснившего Ленина в борьбе за власть в критические месяцы второй половины 1918 года. Если бы не фактическое отстранение Ленина от партийных дел летом 1918 года (кстати, именно из-за его крайне непопулярной брестской политики), Брестский мир, возможно, так никогда и не был бы разорван советским правительством. И Раппальский договор 1922 года не рассматривался бы нами как рывок, а лишь как плавный переход от Брестского соглашения к новому, более равноправному.

Вряд ли можно согласиться с мнением Троцкого (1936), с которым согласен В. Суворов, что «без Сталина не было бы Гитлера». Без унизительных и неприемлемых для Германии условий Версальского договора, без большевистской угрозы, нависшей над Европой, в Германии — да! — не было бы Гитлера. И в этом смысле за победу национал-социализма в Германии Сталин, видимо, отвечает меньше, чем государственные деятели Франции, Бельгии и Англии. Сам Троцкий постоянной проповедью о неизбежности победы коммунистической революции в Германии оказал Гитлеру помощь куда большую, чем все остальные. Общеизвестны теперь уже факты о советско-германском сотрудничестве между 1922 и 1941 годами (что всегда отрицалось обеими сторонами). Вот что писал, выдавая государственные тайны, Троцкий 5 марта 1938 года в статье «Тайный союз с Германией», опубликованной в «Нью-Йорк тайме»: «С момента низвержения Гогенцоллернов [советское] правительство стремилось к оборонительному соглашению с Германией — против Антанты и Версальского мира. Однако социал-демократия, игравшая в тот период в Германии первую скрипку, боялась союза с Москвой, возлагая свои надежды на Лондон и особенно Вашингтон. Наоборот, офицерство Рейхсвера, несмотря на политическую ненависть к коммунизму, считало необходимым дипломатическое и военное сотрудничество с советской республикой. Так как страны Антанты не спешили навстречу надеждам социал-демократии, то «московская» ориентация Рейхсвера стала оказывать влияние и на правительственные сферы. Высшей точкой этого периода было заключение Раппальского договора об установлении дружественных отношений между Советской Россией и Германией (17 апр. 1922 г.).

Военное ведомство, во главе которого я стоял, приступило в 1921 году к реорганизации и перевооружению Красной Армии, которая с военного положения переходила на мирное. Крайне заинтересованные в повышении военной техники, мы могли в тот период ждать содействия только со стороны Германии. С другой стороны, Рейхсвер, лишенный Версальским договором возможностей развития, особенно в области тяжелой артиллерии, авиации и химии, естественно стремился использовать советскую военную промышленность как опытное поле для военной техники. Полоса немецких концессий в Советской России открылась еще в тот период, когда я был полностью поглощен Гражданской войной. Важнейшей из них по своим возможностям или, вернее, по надеждам являлась концессия авиационной компании «Юнкере». Вокруг этих концессий вращалось известное число офицеров. В свою очередь, отдельные представители Красной Армии посещали Германию, где знакомились с организацией Рейхсвера и с той частью немецких военных «секретов», которые им показывали. Вся эта работа велась, разумеется, под покровом тайны, так как над головой Германии висел дамоклов меч версальских обязательств. Официально берлинское правительство не принимало в этом деле никакого участия и даже как бы не знало о нем: формальная ответственность лежала на Рейхсвере, с одной стороны, и Красной Армии — с другой. Все переговоры и практические шаги совершались в строгой тайне. Но это была тайна главным образом от французского правительства как наиболее непосредственного противника. Тайна, разумеется, долго не продержалась. Агентура Антанты, прежде всего Франции, без труда установила, что под Москвой имеются авиационный завод «Юнкере» и кое-какие другие предприятия. В Париже придавали нашему сотрудничеству с Германией, несомненно, преувеличенное значение. Серьезного развития оно не получило, так как ни у немцев, ни у нас не было капиталов. К тому же взаимное недоверие было слишком велико. Однако полудружественные связи с Рейхсвером сохранились и позже, после 1923 года, когда Крестинский стал послом в Берлине.

Со стороны Москвы эта политика проводилась не мной единолично, а советским правительством в целом, вернее сказать, его руководящим центром, т. е. Политбюро. Сталин был все это время членом Политбюро, и, как показало все его дальнейшее поведение, вплоть до 1934 года, когда Гитлер отверг протянутую из Москвы руку, Сталин являлся наиболее упорным сторонником сотрудничества с Рейхсвером и с Германией вообще.

Наблюдение за немецкими военными концессиями велось через Розенгольца как представителя главы военного ведомства. Ввиду опасности внедрения военного шпионажа Дзержинский, начальник ГПУ, в сотрудничестве с тем же Розенгольцем вел за концессиями наблюдение со своей стороны.

В секретных архивах военного ведомства и ГПУ должны были, несомненно, сохраниться документы, в которых о сотрудничестве с Рейхсвером говорится в очень осторожных и конспиративных терминах…» Крайне интересные материалы по этому вопросу содержатся в зарубежных архивах, в частности, в коллекции Б. И. Николаевского в Гуверовском институте. Вот что писал меньшевик и экономист Н.В. Валентинов-Вольский в письме Р. А. Абрамовичу, одному из лидеров меньшевистской партии: «Приехав летом 1927 года в Липецк, к величайшему моему удивлению, нашел его полным немцев и в небе над ним столько летающих аэропланов, сколько я в это время не видел и в Москве. В Липецке были арсеналы и аэрогары немцев, охраняемые ГПУ. Все обыватели знали об этом, но никто не смел о том говорить — таких ГПУ арестовывало. На кладбище в Липецке был целый угол с памятниками в честь погибших немцев-авиаторов. […] Когда, приехав из Липецка (я принимал там грязевые ванны) и посетив Рыкова, в разговоре с ним я коснулся немцев-авиаторов в Липецке, он сухо прервал меня, заявив: «Извините, об этом с вами говорить не буду» (ящ. 591, п. 14. Письмо Н. В. Валентинова-Вольского Р. А. Абрамовичу от 28 янв. 1958 г., с. 4–6). Уже примерно с 1924 года связь между штабом Красной Армии и Бендельштрассе осуществлялась через командиров Красной Армии высокого ранга (Тухачевский и Берзин), а обратно через немецких офицеров, которые курсировали между Берлином и Москвой «со служебными поручениями» (ящ. 508, п. 44. Erich Wolenberg. Эрих Волленберг Б. И. Николаевскому. Письмо из Гамбурга в Калифорнию от 20 апр. 1965 г. Пер. с нем.).

Валентинов сообщил также Абрамовичу, что с 1924 года «Юнкере» строил в СССР самолеты и что в Самаре был построен завод по производству удушливых газов. Абрамович тоже был осведомлен о советско-германском военном сотрудничестве. Вот что ответил он Валентинову: «Об этом у меня имеется чрезвычайно обширный материал, основанный на больше чем 225 книгах, докладах, статьях и т. д. немецкой и др. прессы. Началось оно еще во время Гражданской войны, когда Чичерин явился ночью в немецкое посольство к «наследнику» Мирбаха фон Гельфериху и предложил ему негласное военное соглашение для совместной борьбы [совместно] с немцами, финнами и балтийцами против англичан в Мурманске и Архангельске. Это было в июле—августе 1918 г. Продолжалось это сотрудничество до Гитлера и при Гитлере. Начальный период примерно до 1926 г.; теперь вне споров […] и то, что Вы сейчас сообщаете в письме о Липецке и о Троцке (так назывался городок под Самарой, в котором была химическая фабрика газов для немцев. — Ю.Ф.). Об этих химических гранатах прогремела вся Германия, когда немецкие социал-демократы подговорили гамбургских грузчиков уронить несколько ящиков с советского парохода и по всей набережной на глазах у многих людей рассыпались фанаты с удушливыми газами с маркой РСФСР. Тогда бьцг запрос в парламенте, публичные дебаты, и этот инцидент был с трудом потушен» (ящ. 591, п. 14. Письмо Р. Абрамовича Н. В. Валентинову-Вольскому. 4 февр. 1958 г., с. 2).

Много говорилось об этом после Второй мировой войны, когда за границей оказалось большое число бывших советских граждан из пленных или интернированных немцами в годы войны. Один из этих эмигрантов, Л. Тренин, писал: «Начало немецкого влияния надо считать с 1922 г., когда между советской властью и Германией было заключено тайное соглашение о вооружении и техническом оснащении Красной Армии. С экономической точки зрения это соглашение принесло Германии некоторую пользу, ибо часть военно-химических и авиационных запасов, оставшихся после великой войны и подлежавших уничтожению, она сбыла советскому правительству. […] Во второй половине 1922 г. немецкие авиационные специалисты — офицеры Рейхсвера — прибыли в Москву, заключили контракт на 5 лет и основали в Филях, под Москвой, авиазавод. Все техническое оборудование было привезено из Германии. Рабочий и технический персонал первое время был также немецкий. В том же 1922 году было основано первое русско-немецкое авиационное общество «Дерулюфт», которое наладило первую линию Москва — Кенигсберг. В начале 1923 года другой группой немецких офицеров-химиков был основан в 12 км от Москвы между гор. Люберцы и гор. Люблино военно-химический небольшой завод. Первое время здесь работало всего несколько десятков человек, включая и руководящий персонал. Это были исключительно немцы. Завод этот самостоятельно никакой химической продукции не производил, и задача его состояла лишь в снаряжении мин, артиллерийских химических снарядов и ядовито-дымных шашек хлорпикрином, адамситом и другими отравляющими веществами, привозимыми из Германии. Завод также производил испытание указанных мин, снарядов, шашек, а также и газовых волн. Все это происходило на территории будущего научно-испытательного химического полигона. […] Постепенно большевики создали сами свои химические кадры и строили два мощных химических завода. […] Когда в 1925 году эти заводы были готовы, большевики решили ликвидировать немецкий химический завод. Так как контракт имел силу до 1927 года, […] в одну из осенних сентябрьских ночей 1925 года они подожгли завод и дом служащих немцев в Подосинках (17 км от Москвы по Казанской железной дороге). От завода остался один сарай с химической продукцией, а жилой дом сгорел дотла. После этого большевики обвинили немцев в саботаже. […] Вскоре после этого была выброшена с авиазавода в Филях и другая немецкая группа авиаспециалистов» (ящ. 295, п. 23. П. Тренин. «Немцы и русская авиахимия». Вырезка из газеты).

Примерно о том же сообщает безымянная заметка архива Николаевского: «В результате весьма напряженной и кропотливой работы полуофициальных представителей Рейхсвера (с 1922 г.) в СССР в настоящее время имеются приличные запасы германского имущества и целые военно-промышленные организации (официально «госпредприятия Военведа»), созданные на средства германского Рейхсвера и при его непосредственном техническом контроле. […] Рейхсвер заботился главным образом об артиллерийском и пулеметном вооружении Красной Армии: усовершенствования английского вида танков, постановки на должную высоту военно-химического дела и авиационного. В области морской Рейхсвер подвизался в усовершенствовании технического подводного плавания» (ящ. 14, п. 1. Рейхсвер и Коминтерн. Без даты и без автора, с. 1, 3). За военным сотрудничеством следовало политическое и даже идеологическое сближение. Борьба с франко-бельгийской оккупацией Рура (Рейнской области) в начале 1923 года преподносилась буквально как акция Коминтерна. На нелегальную работу туда были заброшены советские агенты. Тогда же обсуждались «планы о сражении русско-германских сил с французским империализмом на Рейне и снабжение Рейхсвера и германских националистов советскими гранатами» (ящ. 629, п. 3. Сухомлин В.В. В кольце измен. Измена Троцкого, Сталина, Бухарина, китайцев, англичан и др. — Воля России, 1926, с. 131).

Разногласия по вопросу о советско-германских отношениях были одной из причин конфликта между Сталиным и Бухариным. «На позицию Бухарина огромное влияние оказали вопросы внешней политики, — писал Николаевский. — Именно на них он порвал со Сталиным: Бухарин в 1926 г. пришел к выводу, что Германия перестала быть страной, находящейся на полуколониальном положении. Помните статьи Бухарина в «Правде» в 1926–1927 гг., когда он доказывал, что после Локарно Германия перестала быть эксплуатированной страной? Ведь это — против Сталина. Сталин держался за союз с Рейхсвером Бредова-Шлейхера. Людвиг Рейсе, убитый в 1937 г. в Швейцарии, получил орден Ленина за то, что он в начале 1928 г. установил тайную связь с лидерами немецкой военно-морской разведки. Именно с этого момента начинается чисто сталинская игра секретных агентур — дважды подпольная. В беседе Бухарина с Каменевым ей соответствуют намеки на отказ Сталина подвергать шахтинцев карам за связи с немцами» (ящ. 476, п. 34. Письмо Николаевского от 6 окт. 1965 г., с. 1; ящ. 472, п. 32. Письмо Николаевского И. М. Бергеру от 2 окт. 1961 г., л. 1).

Упоминаемая Николаевским беседа Бухарина с Каменевым состоялась в июле 1928 года. Как раз в это время, в мае — июле, в Москве проходил судебный процесс над «вредителями в Донбассе» — так называемое «Шахтинское дело». Дело было сфабриковано. Пятеро обвиняемых были приговорены к расстрелу, остальные — к различным срокам тюремного заключения. Подсудимых обвиняли в том числе и в шпионаже в пользу Германии. И предложение Сталина не давать смертных приговоров, на которых настояли в конце концов Бухарин и его сторонники, рассматривалось как заигрывание с Германией.

«Я нахожусь под впечатлением Ваших аргументов о том, что у Сталина были прогерманские симпатии, — писал Николаевскому бывший коммунист, а затем известный советолог Луи Фишер. — Я понимаю, что он приветствовал бы тесное сотрудничество с Рейхсвером. Это было в ленинской традиции и началось, как я понимаю, в 1919 году, что означает, что Троцкий и Чичерин, конечно, видели в том выгоду. После того как Гитлер пришел к власти в январе 1933 года, Сталин выжидал год. Я в тот год был в Москве.

[…] Москва всегда боялась иноземного вторжения. В 1934 году Радек сказал мне, что Сталин боится одновременной польско-японской атаки против СССР. По этой причине, главным образом, КВЖД была продана Маньчжоу-Го (Японии) в 1935 году. Безусловно, Сталин мечтал направить гитлеровскую экспансию на Запад. Но германская военная работа в Испании не повредила Гитлеру. Это был способ для тренировки вооруженных сил. Цель сталинской политики в Испании, по-моему, заключалась в том, чтобы заставить Францию и Англию отказаться во внешней политики умиротворения Гитлера и Муссолини и заставить их встать на путь активного противодействия. Мюнхен показал, что эта попытка закончилась провалом. Чемберлен, Даладье и Рузвельт не пошли против Гитлера. Но за это время Сталин через чистки добился того, что он был полностью свободен в своих действиях во внешней и внутренней политике. И, конечно же, он вернулся теперь к своей цели: сотрудничеству с нацистами.

Я думаю, что дата, предшествующая советско-нацистскому соглашению от 23 августа 1939 года, это 1 апреля 1939 года, день английских гарантий Польше. […] Переговоры с Францией и Англией были открытыми. Переговоры с Германией — тайными. Если бы Сталин хотел прийти к соглашению с Англией и Францией, он поступил бы прямо противоположным способом: вел бы открытые переговоры с Гитлером, чтобы этим оказать давление на Запад для выбивания еще больших уступок. Но Западу было нечего отдать. Они не могли отдать Прибалтийские государства, и соглашение с Западом для СССР означало войну, в то время как соглашение с Гитлером означало отсутствие войны в течение какого-то времени и империалистическую экспансию — как раз то, что хотел Сталин.

Мы расходимся в том […] велась ли серьезно Сталиным политика коллективной безопасности. Я считаю, что Литвинов был в этом вопросе серьезен и что он не мог действовать против воли Сталина. Но эта политика потерпела провал на Рейне, в Испании и вообще везде. И Сталин отказался от нее и повернулся к Гитлеру» (ящ. 479, п. 13. Письмо Луиса Фишера (Louis Fischer) Николаевскому от 26 янв. 1966 г. Пер. с англ.).

Николаевский ответил: «Слуцкий, начальник инотдела НКВД, давая инструкции Кривицкому, еще в 1935 г. говорил: «Знайте, что с Германией мы так или иначе, но сговоримся». И подлинная внешняя политика шла […] через Слуцкого. Этот последний тогда же говорил Кривицкому: «Помните, что Ваши доклады внимательно читает сам Сталин». […] Сам Сталин всегда мечтал о сговоре с Германией, и притом большом сговоре для борьбы против англосаксов. Он был убежденным сторонником хаусхоферовского варианта геополитики, и сам Хаусхофер в течение многих лет слал Сталину секретные доклады. И Молотов знал, что он говорил, когда в своей речи в Верховном Совете при подписании договора с Гитлером говорил о гениальном провидении Сталина. Конечно, когда Гитлер открыто вел антисоветскую политику, Сталин не мог не выступать против него, но он всегда так выступал, чтобы не сделать соглашение невозможным в будущем. Это была его борьба за советско-гитлеровский пакт» (ящ. 479, п. 13. Письмо Николаевского Луису Фишеру от 4 февр. 1966 г., л. 1).

«В одном из наших разговоров я Вам сказал, что решение Сталина сговориться с Гитлером относится к апрелю 1936 г., когда стало ясно, что Франция против Гитлера сама не пойдет. Теперь у меня подобрался ряд данных в этом направлении. […] Между прочим, знаете ли Вы, что квартира Вильгельма II в Доорне была опорным пунктом работы сталинских агентов? Что секретный памфлет против Гитлера, написанный Матильдой Людендорф, был размножен Кривицким и распространен женой Вильгельма? Это было в 1936 г. — в 1938 г. генералы, посещавшие Доорн, были арестованы. Кривицкий был убежден, что их выдал Гитлеру Сталин» (ящ. 479, п. 13. Письмо Николаевского Фишеру от 14 дек. 1965 г., л. 2).

Здесь уместно вернуться к книгам В. Суворова и задать вопрос, собирались ли Гитлер и Сталин соблюдать соглашение. И когда именно первый и второй приняли решение о разрыве.

Безусловная заслуга В. Суворова состоит в том, что им была названа дата принятия Сталиным решения о начале военных действий против Германии: 19 августа 1939 года — день подписания советско-германского пакта о ненападении. Это может показаться парадоксальным, но только так можно объяснить все дальнейшее поведение Сталина, чему и посвящает свои книги В. Суворов.

В смысле позиции Гитлера загадок нет. Можно утверждать, что принципиальное решение о разрыве со Сталиным он принял во время визита Молотова в Берлин в конце 1940 года. Молотов потребовал тогда от немцев согласия на советскую оккупацию Румынии, Болгарии, Финляндии и Проливов. Гитлер ответил решительным отказом и подписал директиву о нападении на СССР.

Перед самой войной, в 1938/39 финансовом году, Германия тратила на вооружение 15 % своего национального дохода — столько же, сколько Англия. Гитлер не хотел вооружаться за счет благосостояния германского народа. К тому же это могло привести к падению его популярности.

В Советском Союзе на оборонные расходы в первые три года третьей пятилетки официально было затрачено 26,4 % всех бюджетных ассигнований, причем в 1940 году этот процент был равен 32,6. А в 1941 г. на оборону планировалось затратить 43,4 % бюджетных ассигнований.

Эти сухие цифры подводят нас к выводу, что советское правительство готовилось к войне. Однако до 19 августа 1939 года не Германия была главным внешнеполитическим врагом СССР. Этим врагом была Япония, и политика Сталина в отношении китайской революции 1926–1927 годов связана прежде всего с извечным советско-японским конфликтом.

Отказ советского правительства от открытого вмешательства в китайскую революцию, на чем так настаивала «левая оппозиция» Троцкого, был очередным «Брестским соглашением». Все развивалось по схеме 1918 года, только на месте Ленина был Сталин, на месте Бухарина — Троцкий. Подобно левым коммунистам 1918 года, левая оппозиция убеждала партийный актив в том, что политика советского правительства в отношении китайской революции непременно приведет к ее поражению. Подобно Ленину в 1918 году, Сталин не хотел рисковать, так как понимал, что активное вмешательство в китайские дела приведет к конфликту с Японией, а к нему СССР готов не был. Сталин пожертвовал революцией в Китае, как Ленин пожертвовал революцией в Германии — ради передышки. Китайская революция действительно завершилась поражением, но время было выиграно, и первый серьезный конфликт с Японией вспыхнул лишь в 1938 году, когда Советское государство было куда сильнее.

Еще в 1937 году началось создание мощной промышленной базы на Урале, Дальнем Востоке, в Сибири, Казахстане и Средней Азии. Сегодня этот факт приводят в доказательство дальновидности советского правительства, чуть ли не предвидевшего не только войну с Германией, но и эвакуацию промышленности, проведенную в годы войны. Между тем в конце 1930-х годов главным внешнеполитическим врагом СССР была Япония. Как раз в сентябре 1937 года в Монголию были направлены советские войска. Несколько раньше, летом 1937 года, японцы приступили к захвату Китая. В июле ими был занят Пекин, в ноябре — Шанхай, в декабре — Нанкин. К октябрю 1938 года ими была оккупирована значительная часть Китая с главными промышленными центрами и важнейшими железнодорожными магистралями.

Историки указывают, что внешнеполитические цели Японии состояли в захвате советского Дальнего Востока. В течение 1936–1938 годов на советско-дальневосточной границе произошло 35 крупных военных столкновений с японскими войсками, самым серьезным из которых было столкновение в конце июля 1938 года в районе озера Хасан. Лишь в результате жестоких боев, продолжавшихся до 9 августа 1938 года, советская территория была очищена от японцев. В мае 1939 года Япония начала войну против Монголии (и косвенно — против СССР). Военные действия на реке Халхин-Гол продолжались четыре месяца и закончились уже после подписания пакта Риббентропа — Молотова в августе 1939 года благодаря еще и посредничеству Гитлера.

Таким образом, создание второй экономической базы СССР на востоке страны ни в коем случае не было вызвано ожиданием войны с Германией, но лишь желанием передвинуть промышленную базу поближе к потенциальному фронту — дальневосточному.

Вопрос о создании Советским Союзом второй экономической базы тем более не волновал Гитлера. Директива № 21 Верховного командования («План Барбаросса») предусматривала победу над СССР «в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». Но не стоит вслед за советскими историками повторять, что Гитлер проиграл, так как не учел «идеологического фактора» — мужества Красной Армии. Можно с уверенностью сказать, что только это он и учел. В докладе германского генштаба «О политико-моральной устойчивости Советского Союза и о боевой мощи Красной Армии» от 1 января 1941 года, в частности, говорилось: «Вооруженные силы Советского Союза, видимо, должны быть перестроены на новой основе, особенно с учетом опыта Финской войны. От большевистской мании величия… Красная Армия возвращается к скрупулезному индивидуальному обучению офицерского и рядового состава… Значительно строже становится дисциплина (упразднение института комиссаров; введение офицерских и сержантских званий; генеральская форма одежды; отдание чести…). Все эти меры должны обеспечить постепенное совершенствование Красной Армии во всех областях службы… Не изменится русский народный характер: тяжеловесность, схематизм, страх перед принятием самостоятельных решений, перед ответственностью. Командиры всех степеней в ближайшее время не будут еще в состоянии оперативно командовать крупными современными соединениями и их элементами. И ныне, и в ближайшем будущем они едва ли смогут проводить крупные наступательные операции, использовать благоприятную обстановку для стремительных ударов, проявлять инициативу в рамках общей поставленной командованием задачи. Войска… будут сражаться храбро. Но требованиям современного наступательного боя, особенно в области взаимодействия всех родов войск, солдатская масса не отвечает; одиночному бойцу часто будет недоставать собственной инициативы. В обороне, особенно заблаговременно подготовленной, Красная Армия окажется выносливой и упорной, сможет достигнуть хороших результатов. Способность выдерживать поражения и оказывать пассивное сопротивление давлению противника в особой мере свойственна русскому характеру. Сила Красной Армии заложена в большом количестве вооружения, непритязательности, закалке и храбрости солдата. Естественным союзником армии являются просторы страны и бездорожье. Слабость заключена в неповоротливости командиров всех степеней, привязанности к схеме, недостаточном для современных условий образовании, боязни ответственности и повсеместно ощутимом недостатке организованности».

Первые дни войны оказались для немцев куда более легкими, чем предвидели все их планы. 22 июня 1941 года начальник генерального штаба генерал Гальдер записал в своем служебном дневнике: «Наступление наших войск, повидимому, явилось на всем фронте полной тактической внезапностью. Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох в казарменном положении, самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать. Можно ожидать еще большего влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения частей, для чего в настоящее время всюду есть полная возможность. Военно-морское командование также сообщает о том, что противник, видимо, застигнут врасплох. В последние дни он совершенно пассивно наблюдал за всеми проводившимися нами мероприятиями и теперь сосредотачивает свои военно-морские силы в портах, очевидно, опасаясь мин…

Командование ВВС сообщило, что наши военно-воздушные силы уничтожили 800 самолетов противника. Нашей авиации удалось без потерь заминировать подходы к Ленинграду с моря. Немецкие потери составляют до сих пор 10 самолетов.

Командование группы армий «Юг» доложило, что наши патрули, не встретив сопротивления, переправились через Прут… Мосты в наших руках…

Охрана самой границы была, в общем, слабой… После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям… Наряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов… Представляется, что русское командование благодаря своей неповоротливости в ближайшее время вообще не в состоянии организовать оперативное противодействие нашему наступлению… Организованное сопротивление отсутствует…» Гитлер мог быть доволен. Иначе обстояло со Сталиным. Хрущев свидетельствует в своих мемуарах, что Сталин дезертировал, бросив бразды правления. Остальные члены правительства, прежде всего Молотов и Берия, пытались любой ценой урегулировать начавшийся с Гитлером «конфликт». Как записал в своем дневнике Гальдер, «они обратились к Японии с просьбой представлять интересы России по вопросам политических и экономических отношений между Россией и Германией и ведут оживленные переговоры по радио с германским министерством иностранных дел».

Переговоры не увенчались успехом. В своей победе Гитлер был уверен точно так же, как Сталин в своем поражении. Осенью 1941 года германское правительство приняло решение о свертывании своей военной промышленности. 3 октября 1941 года Гитлер заявил: «Мы так обеспечили все заранее, что я в самый разгар битвы могу приостановить дальнейшее производство вооружения в крупных отраслях промышленности, ибо знаю, что сейчас не существует противника, которого мы не могли бы сокрушить с помощью имеющегося запаса вооружения».

Людские резервы Германии к сентябрю 1941 года, по существу, еще не были затронуты серьезными мобилизациями, хотя к июню 1941 года число германских военнослужащих дошло до 7 254 000 человек. В то время как советское правительство в первый день войны издало приказ о мобилизации военнообязанных 1905–1918 годов рождения, германская армия после нападения на СССР дополнительных мобилизаций не производила.

Ничто не изменилось и после поражения под Москвой, если не считать январского приказа Гитлера 1942 года о перераспределении бюджетных ассигнований внутри военного ведомства. Сокращались расходы на самый дорогостоящий вид вооружений — военные корабли — и увеличивались расходы на вооружение сухопутных войск.

Только после поражения под Сталинградом Гитлер начал подходить к войне с СССР более серьезно. 13 января 1943 года в Германии была объявлена так называемая тотальная мобилизация. Но заключалась она не в мобилизации как таковой, а в регистрации для работ военного назначения мужчин в возрасте от 16 до 65 лет и женщин в возрасте от 17 до 45 лет. Тем не менее, несмотря на серьезное положение на фронтах Германии, женский труд в германской промышленности до 1944 года практически не использовался, равно как и детский, так как считалось, что это разлагает семью и плохо сказывается на моральном состоянии мужчин, находившихся в армии. Женский и детский труд в Германии частично компенсировался трудом иностранных рабочих и военнопленных, которых к весне 1943 года в германской промышленности насчитывалось 6 259 900 человек. Таким образом, если советская промышленность с первого до последнего дня войны работала на износ и все здоровые мужчины были мобилизованы в армию, а нездоровые, подростки и старики — в ополчение, Германия только в 1943–1944 годах, под влиянием поражения под Сталинградом и бомбардировок союзниками германских городов, стала относиться к войне серьезно.

Германская военная промышленность достигла своей наивысшей производительности в дни, когда наибольший размах приняли бомбардировки союзников, — в июле 1944 года. Тогда же, во второй половине 1944 года, численность немецкой армии, несмотря на многочисленные потери на фронтах, в общем-то, без труда была доведена до 9 400 000 человек.

После лета 1944 года из-за бомбардировок и потерь территорий наблюдается спад в германской военной промышленности. И все-таки в марте 1945 года Германия производила больше вооружения, чем в июне 1941 года, когда Гитлер начал войну против СССР.

В одной из своих речей Сталин назвал войну соревнованием систем, в котором социалистическая система доказала свои преимущества перед национал-социалистической. Советская система, безусловно, была более тоталитарной. В плане мобилизации населения для фронта или работы в тылу она готова была идти куда дальше национал-социалистической. Уже в самом начале войны в СССР мирный сектор промышленности, в том числе и пищевой, был сведен на нет. Даже находившиеся под германской оккупацией поляки, мобилизованные для работ на заводах, питались лучше, чем советский тыл.

Но и при том трудно вообразимом напряжении, которое испытывала советская экономика и советский народ, война все-таки не была бы выиграна без экономической помощи союзников, прежде всего США. Вопрос об этой помощи советской историографией замалчивается. Среди тысячи книг о Второй мировой войне нет ни одной, посвященной специально этой теме. Между тем помощь была существенной.

Англия начала поставки в СССР в августе 1941 года. Только в последнем квартале она поставила 669 самолетов, 487 танков, 330 танкеток. Вооружения и стратегического сырья на 41 млн. долларов поставили Советскому Союзу в первые месяцы советско-германской войны Соединенные Штаты. В то время из-за оккупации Германией значительной части европейской территории СССР и начавшейся эвакуации промышленности и перевода ее на военные рельсы Советский Союз вооружения фактически не производил. В свете этого важность первоначальных поставок союзников становится очевидной.

30 октября 1941 года, то есть еще до битвы под Москвой, когда СССР находился в катастрофическом положении, США предоставили советскому правительству беспроцентный кредит в 1 млрд. долларов, затем, 7 ноября, распространили на СССР действие закона о ленд-лизе, принятого Конгрессом США 11 марта 1941 года. Наконец, в феврале 1942 года США удвоили свой кредит советскому правительству, доведя его до 2 млрд. долларов. (Суммы кредитов так никогда и не были выплачены советским правительством.) За годы войны через Мурманск, Архангельск, Владивосток и Иран Америка и Англия доставили в СССР 18 700 самолетов, 10 800 танков, 9600 орудий, 2 600 000 тонн нефтепродуктов, 44 600 металлорежущих станков, 1860 паровозов, 11 300 платформ, более 500 000 тонн цветных металлов, более 172 000 тонн кабеля и провода. Общая сумма одной лишь американской помощи оставила 9,5 млрд. долларов. Даже Канада ввезла в СССР в 1942–1944 гг. 355 тыс. тонн грузов, в том числе танки (1188), бронетранспортеры (842), грузовики (2568), снаряды (827 000). Гордость советской армии, танк «Т-34», делался из английской брони. Советская армия ела американский и канадский хлеб и знаменитую американскую тушенку. Из нейтральной Швеции шли в СССР станки, прессы, краны, энергосиловое оборудование и стальной прокат. Из Монголии за годы войны СССР вывез 700 000 голов крупного рогатого скота, 4 900 000 голов мелкого рогатого скота и 400 000 лошадей.

12 % всех самолетов и 10 % всех танков в Красной Армии было доставлено союзниками. Но если большая часть танков и самолетов все-таки производилась в СССР (хоть и из ввозимого союзниками сырья), то один вид техники союзники поставляли полностью — автомобильный транспорт. США поставили в СССР 52 000 джипов и 375 000 грузовиков. Никаких указаний на производство Советским Союзом во время войны собственных грузовиков и автомобилей в исторической литературе нет. Без американских грузовиков и монгольских лошадей Красная Армия оказалась бы полностью парализованной.

Масштабы союзнической помощи окажутся еще большими, если учесть, что примерно 15 % всех грузов, отправленных из США и Великобритании в СССР, уничтожалось немцами до прибытия к месту назначения. Наибольшие потери были в марте—апреле 1942 года, когда немецкой авиацией и подводными лодками была потоплена четверть всех судов, следовавших северным маршрутом. В результате из посланных в 1942 году в СССР 2505 самолетов доставлено было лишь 1550–1650. Советские историки сделали из этого лишь тот вывод, что потери при перевозках не могут «оправдать систематического недовыполнения союзниками поставок в СССР» (История социалистической экономики СССР. Т. 5, Москва, 1978, с. 545). Даже тут виноватыми оказались союзники!

Зная об этом, можно определить не только просчеты Гитлера, но и ошибки Сталина. С точки зрения соревнования систем, советская система, конечно же, доказала свою полную несостоятельность. Несмотря на все предпринятые усилия как в период 1939–1941 годов, так и после германского нападения, советская промышленность не смогла оправиться от потерь, понесенных в первые месяцы советско-германской войны. Очевидно, что война с Германией, к которой готовилось советское правительство по крайней мере с 19 августа 1939 года, не была бы выиграна без экономической помощи союзников и, главное, без военной интервенции США. В этом смысле приходится сделать заключение об экономической слабости советской системы в сравнении с германской.

Для изучения проблематики начального периода Второй мировой войны В. Суворов сделал больше, чем вся советская и западная историографии. Он нашел ответы на очень многие, мучившие нас десятилетиями вопросы. Он очень многое объяснил, и объяснил, безусловно, правильно. Заслуга его неоценима. И я все время ловлю себя на желании осыпать автора похвалами. Но именно потому, что В. Суворов поставил перед собой задачу перевернуть историографию по проблеме начального периода Второй мировой войны, нужно остановиться и на том, что больше всего мешает любому серьезному читателю.

Первое и, думаю, самое главное — это отсутствие ссылок на источники. По правилам жанра — а книги В. Суворова написаны в жанре исторического труда — ссылки эти необходимы. Между тем они даются очень выборочно. А их отсутствие для основного объема книг делает невозможным реализацию главной цели автора: убедить не только обычного читателя, но прежде всего историков в том, что внешнюю политику советского правительства, и в частности события 1941 года, нужно оценивать иначе.

Вторым очевидным минусом книг В. Суворова является их излишняя эмоциональность или, как мы бы сказали, их журналистский стиль. Именно потому, что книги В. Суворова исторические, а не журналистские, они должны были быть написаны иначе. В. Суворову и его книгам предстоит сформировать взгляды новых поколений историков на затронутые им темы. А для этого нужен спокойный и уверенный стиль нападающего, а не бесчисленное отстреливание в обороне от необъятной советской историографии по проблематике Второй мировой войны.

В заключение несколько слов о еще одной дате, установленной В. Суворовым: 6 июля 1941 года, «дне-М». Приводимые автором аргументы в пользу этой даты очень серьезны. И все-таки здесь нам, видимо, не обойтись без дополнительной информации, которой пока нет. Может быть, нам помогут недоступные сейчас архивы. Может быть, станут известны протоколы заседания Политбюро 21 июня 1941 года. Как историк я склонен считать, что В. Суворов прав. Если окажется, что «день-М» был назначен на 13 или 20 июля, это, в конце концов, не так уж будет важно. В. Суворов открыл для нас целый пласт нашей истории. В этом его величайшая заслуга. По его стопам, я уверен, пойдут теперь другие — поправляя, дополняя и уточняя. Они будут вторыми, третьими… десятыми. Виктор Суворов был первым.

Юрий Фельштинский

Десять лет спустя

Историческая концепция Виктора Суворова

Десять лет назад редакция «Русской мысли» проявила поистине мужество, начав публикацию серии статей Виктора Суворова, ставшего затем постоянным автором газеты. Изменение сложившегося мировоззрения — процесс сложный и медленный. Исходные позиции Виктора Суворова были крайне сложны. Шансов на успех очень мало. Признанный сегодня всеми автор был не банальным историком, а невозвращенцем. Он взялся за тему опасную и в политическом, и в научном смысле. В вопросе о германском нападении на СССР 22 июня 1941 года, как казалось, давно уже были поставлены все точки над «i».

Тем величественнее заслуга Виктора Суворова сегодня — десять лет спустя.

Я бываю в последние годы часто в Москве. Был там и в те недели, когда вышло миллионное издание «Ледокола». Его продавали на каждом углу. Видимо, продали весь миллион, так как потом выходили и новые переиздания. В период, когда тиражи на исторические книги упали до предела, миллионный тираж для книги был не просто большим тиражом. Это было что-то за пределом сенсации.

Отдавая должное автору, «РМ» в одном из номеров дала целую серию материалов, посвященных В. Суворову. Кроме самого В. Суворова, шли сопроводительные хвалебные в адрес Суворова статьи М. Геллера и А. Горянина. Все это было очень приятно видеть и читать. Но по тем же причинам странной для меня оказалась публикация еще одного письма — В. Векслера («РМ», № 4081), дело не в том, что автор письма не согласен со взглядами и концепцией Суворова. В первом же абзаце В. Векслер признается, что не читал «Ледокола». По-видимому, не читал и «День-М». Если так, то вряд ли В, Векслеру стоило торопиться высказывать свое мнение в письме в «РМ». Это крайне некорректно и по отношению к В. Суворову, и по отношению к читателям «РМ».

Истина не определяется референдумом. Свобода слова не означает, что «РМ» должна печатать любые мнения. Точка зрения, высказываемая В. Векслером, давно известна. Более 50 лет нам только это и внушалось всей советской и зарубежной историографией. Чтобы опровергнуть Суворова, сегодня, как в лучшие сталинские годы, по заказу пишутся книги: против одного смелого человека, истинного историка, не побоявшегося пойти против течения, отказавшегося петь в общем хоре.

Уже одна любознательность должна была бы заставить критиков Суворова задуматься, вчитаться, вслушаться в то, что говорит и пишет этот человек — с необычной судьбой, с потрясающей интуицией, с незаурядной работоспособностью. Какую веру в правоту своего дела нужно иметь, чтобы в 1985 году в одиночку пробивать железобетонные головы советских историков — последнего вагона в эшелоне «перестройки». Будем справедливы: уже захлебывались в гласности политики и государственные деятели, журналисты и писатели. А историческая редакция «Политиздата» до 1990 года боялась публиковать Троцкого; сборник советско-германских документов о 1939–1941 годах, нелегально отпечатанный в Вильнюсе 100-тысячным тиражом еще в 1989 году, был запрещен к продаже в Москве (и вышел в «Московском рабочем» только через два года).

Мне неловко сегодня указывать даже названия многих тех книг, которые издавались советской историографией уже в «перестроечные» годы. Не будем поэтому рассчитывать на то, что закаленное племя поспешит перестроиться и в своем взгляде на описываемую В. Суворовым тему. Тем более, что для военного поколения это вопрос еще и эмоциональный; сложно принять почти невероятное: какой-то перебежчик без специального исторического образования, без выдаваемой ему за то зарплаты, двумя небольшими книжками, как фокусник, взял и переписал всю историю советско-германской войны 1941–1945 годов, в то время как тысячи и тысячи людей десятки лет, в СССР и за границей, изучали, исследовали этот вопрос и не увидели, что король-то — голый.

История — наука безумно простая. В ней все сходится, как в кроссворде. Не сходятся концы лишь в одном случае: если историком допущена ошибка. В 70-е годы, когда я был студентом исторического факультета в Москве, никак не умещалась в моей голове фраза, тогда вполне прогрессивная, объясняющая промахи советской армии в первый период войны: «Сталин поверил Гитлеру».

Сталин поверил Гитлеру, поверил, что Гитлер не нападет. Поверил в советско-германский договор о ненападении. В моей студенческой голове никак не умещались эти два слова: «Сталин поверил». Никому, никогда и ничему этот человек не верил. А вот Гитлеру вдруг поверил?

Я пытался найти ответ. Я находил какие-то ответы. И все-таки понимал, что нет, не так, не может быть, что-то не сходится. Необъяснимо поведение Молотова на переговорах в Берлине. Необъяснимо поведение Сталина в первой половине 1941 года. Необъяснимо невиданное во всей мировой истории увеличение военного бюджета страны в последние предвоенные годы: по официальным данным (которые могут быть только занижены), в первые три года третьей пятилетки на оборону шло 26,4 % всех бюджетных ассигнований, в 1940 году — 32,6 %, в 1941 году — 43,4 %. Германия и Англия в это время тратили на оборону примерно 15 % бюджета. Объяснять все это фразой о том, что Сталин не верил в возможность германского нападения?

В отрицательном отзыве Д. Волкогонова на книги В. Суворова указывается, что в советских архивах документов о подготовке Сталиным нападения на Германию не обнаружено. Это очень ценное свидетельство. Но при всем уважении к Д. Волкогонову следует, мне кажется, отметить, что речь не может идти о поисках советского варианта «Директивы № 21». Как планировалось советское вторжение в Прибалтику? В Польшу? В Румынию? Как начиналась война с Финляндией? Ни в одном из этих случаев упор не делался на внезапность. Внезапность важна тем, кто планирует одержать победу малой кровью. Такой задачи перед советской армией никогда не ставилось. Важна была победа не малой кровью, а любой ценой.

Очевидно, что и война с Германией началась бы не с внезапного удара, а с тупого и занудного молотовского нагнетания дипломатического конфликта. Очевидно, что самоназначение Сталина на пост Председателя СНК 5 мая 1941 года (6 мая об этом сообщили газеты) могло быть вызвано только запланированной крупномасштабной внешнеполитической операцией. Но какой?

Несмотря на всю опасность аналогий, вспомним еще одну дату: 1914 год. Когда Россия объявила о мобилизации, в Германии и Австро-Венгрии стало ясно, что начата война. В Советском Союзе существовал свой план «Барбаросса». Если верить Игорю Буничу, к великой досаде историков не делающему сносок, план этот носил название «Операция «Гроза», был представлен Сталину 15 мая 1941 года и утвержден 16-го. В основу «Грозы» был положен более широкий документ: «Мобилизационный план» 1941 года (МП-41). Если правильно понимать И. Бунича, материалы эти следует искать в Центральном архиве Министерства обороны, фонд 15А, оп. 2154, д. 4. Выполнение МП-41 описано на стр. 199–287 этого дела.

В книге И. Бунича, готовившейся к изданию в заметной спешке, неоднократно пропущены кавычки, что мешает читателю определить границу между текстом И. Бунича и документом. Но в, безусловно, сложный вопрос о планируемой Сталиным войне И. Бунич все-таки вносит ясность. Приведем обширную цитату из книги И. Бунича «Операция «Гроза», или Ошибка в третьем знаке. Историческая хроника», книга вторая (изд. «Облик», СПб., 1994. Подписано в печать 10 ноября 1994 г. Тираж — 50 тысяч экземпляров, с. 555–558): «16 мая 1941 года окончательно утвержден план «Операции «Гроза», окончательно отредактированный и представленный Сталину 15 мая. Именно этот план, хранящийся в красных запечатанных конвертах с надписью «Вскрыть по получении сигнала «Гроза», и дал полуофициальное название этой операции. Официально же, как и водится в советском делопроизводстве, документ был обозначен как «План стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». План был составлен под руководством Жукова генералами Василевским и Ватутиным. Он имел грифы «Совершенно секретно» и «Только лично» и обращен непосредственно к Председателю Совета Народных Комиссаров СССР товарищу Сталину с указанием, что данный экземпляр до его утверждения является единственным.

В отличие от предыдущих, этот последний вариант «Грозы», по которому и предполагалось действовать, был составлен, во-первых, с учетом выполнения Мобилизационного плана (МП-41) и, во-вторых, в нем полностью отсутствовала «новоречь» и никому не нужные преамбулы типа: «Если Советский Союз подвергнется нападению…» и т. п.

Все формулировки были просты, ясны и недвусмысленны. В них ясно прослеживаются последние указания Сталина, что «пора кончать с этими оборонительными призывами».

В преамбуле плана и замысла говорилось, что «для обеспечения его выполнения необходимо заблаговременно провести следующие мероприятия, без которых невозможно нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле:

1. Произвести скрытое отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса — выполнено на 80 %.

2. Под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного Командования — выполняется.

3. Скрытно сосредоточить на полевые аэродромы из отдаленных округов и теперь же начать развертывание авиационного тыла — вып. 75 %.

4. Постепенно под видом учебных сборов и тыловых учений развертывать тыл и госпитальную базу — выполняется.

«Первой стратегической целью действий войск Красной Армии, — говорил далее план, — поставить разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест — Демблин… Последующей стратегической целью иметь: наступлением из района Катовице в северном или северо-западном направлении разгромить крупные силы центра и северного крыла германского фронта и овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.

Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее р. Висла и на Краковском направлении, для чего: а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от союзников; б) вспомогательный удар левым крылом Западного фронта нанести в направлении Седлец, Демблин с целью сковывания варшавской группировки и овладения Варшавой, а также содействия Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской группировки противника; в) вести активную оборону против Финляндии, Венгрии и Румынии и быть готовым к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке…

III. Исходя из указанного замысла стратегического развертывания, предусматривается следующая группировка Вооруженных Сил СССР.

1. Сухопутные силы Красной Армии в составе — 198 сд, 61 тд, 13 кд — всего 303 дивизии и 74 артполка РГК, распределить следующим образом: а) главные силы в составе 163 сд, 58 тд, 30 мд и 7 кд (всего 258 дивизий) и 53 артполка РГК иметь на Западе, из них: в составе Северного, Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов — 136 сд, 44 тд, 23 мд, 7 кд (всего 210 дивизий) и 53 артполка РКГ; в составе резерва Главного Командования за Юго-Западным и Западным фронтами — 27 сд, 14 тд, 7 мд (всего 48 дивизий); б) остальные силы в составе 35 сд, 3 тд, 1 мд, 6 кд (всего 45 дивизий) и 21 ап РГК назначаются для обороны Дальневосточных, южной и северных границ СССР…

IV. Состав и задачи развертываемых на Западе фронтов (карта 1:1 000 000).

Северный фронт (ПВО) — 3 армии, в составе — 15 стрелковых, 4 танковых и 2 моторизованные дивизии, а всего 21 дивизия, 18 полков авиации и Северного военно-морского флота, с основными задачами — обороны г. Ленинграда, порта Мурманск, Кировской желдороги и совместно с Балтийским военно-морским флотом обеспечить за нами полное господство в водах Финского залива… Штаб фронта — Парголово.

Северо-Западный фронт — три армии, в составе 17 стрелковых дивизий, 4 танковых, 2 моторизованные дивизии, а всего 23 дивизии и 13 полков авиации, с задачами: после перехода в наступление войск Западного фронта, взаимодействуя с Балтийским военно-морским флотом, начать наступление в направлении Тильзит — Кенигсберг, прикрывая при этом упорной обороной Рижское и Виленское направления.

Штаб фронта — Паневеж.

Западный фронт — четыре армии, в составе 31 стрелковой, 8 танковых, 4 моторизованные и 2 кавалерийские дивизий, а всего 45 дивизий и 21 полк авиации.

Задачи: с переходом армий Юго-Западного фронта в наступление, ударом левого крыла фронта в общем направлении на Варшаву и Седлец — Радом, разбить Варшавскую группировку и овладеть Варшавой; во взаимодействии с Юго-Западным фронтом разбить Люблинско-Радомскую группировку противника, выйти на р. Висла и подвижными частями овладеть Радомом. Правым крылом фронта, взаимодействуя с войсками Северо-Западного фронта, отрезать главные силы противника от Восточной Пруссии и форсировать Вислу в ее нижнем течении. Границу Дании без особого распоряжения не переходить.

Штаб фронта — Барановичи.

Юго-Западный фронт — восемь армий, в составе 74 стрелковых дивизий, 28 танковых, 15 моторизованных и 5 кавалерийских дивизий, а всего 122 дивизии и 91 полк авиации, с ближайшими задачами: а) концентрическим ударом армий правого крыла фронта окружить и уничтожить основную группировку противника восточнее р. Висла в районе Люблин; б) одновременно ударом с фронта Сенява, Перемышль, Лютовиска разбить силы противника на Краковском и Сандомиро-Келецком направлениях и овладеть районом Краков, Катовице, Кельце, имея в виду в дальнейшем наступать из этого района в северном и северо-западном направлениях для разгрома крупных сил северного крыла фронта противника и овладения территорией бывшей Польши и переноса боевых действий на территорию собственно Германии со стремительным наступлением на Берлин; в) […] быть готовым к нанесению концентрических ударов против Румынии. Из районов Черновицы и Кишинева с ближайшей целью разгромить северное крыло Румынской армии и выйти на рубеж р. Молдова, Яссы».

Документ был подписан Тимошенко и Жуковым.

И. Бунич указывает, что Жуков всячески пытался настаивать на как можно более раннем сроке начала операции «Гроза», дабы безусловно опередить Германию, о концентрации войск которой на советско-германской границе было хорошо известно. Но, очевидно, Сталин рассчитывал ударить в тыл германской армии после высадки немецких войск на Британские острова. А основания считать, что эта высадка состоится, у Сталина были. Германские военные операции в Югославии, Греции и на Крите в апреле—мае 1941 года не могли трактоваться иначе, как подготовка к высадке на Британские острова. Об этом говорит еще один документ, приведенный в книге И. Бунича (с. 591–592): «Наркомат обороны СССР Совершенно секретно. Особая папка. Генеральный штаб РККА 11 июня 1941 года Военным советам Л ВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО 7 экземпляров.

Только для сведения Военных Советов. Передаче по радио и проводной связи не подлежит!

По информации, поступающей по разведывательным и правительственным каналам, в период с 4 по 10 июля 1941 года немецкие войска предпримут широкомасштабные боевые действия против Англии, включая высадку на Британские острова крупных сил воздушного и морского десантов.

В связи с этим может возникнуть необходимость в проведении мероприятий военного характера для защиты государственных интересов СССР в свете изменившейся военно-политической обстановки в Европе.

…Штабам военных округов (фронтов) и подчиненных им армейским и корпусным штабам к 1 июля 1941 года быть готовыми к проведению наступательных операций, завершив соответствующие командно-штабные игры… Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Нарком обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко.

Начальник Генерального штаба РККА генерал армии Г. Жуков.

Член Главного военного совета секретарь ЦК ВКП(б) А. Жданов».

Так как И. Бунич сноски дает крайне редко, воспользуемся случаем и процитируем еще и отрывок, где такая сноска дана (с. 598–599): «12 июня 1941 года в округа-фронты полетела директива начать выдвижения войск на исходные позиции по плану развертывания. Дивизии в полном составе, с управлениями корпусов и корпусными частями двинулись на запад, чтобы закончить развертывание, как и было приказано ранее, к 1 июля. Все делалось по методике, которая была давно отработана. Мобилизация проводилась под видом учебных сборов, развертывание — под видом лагерных сборов. Тем не менее войскам предлагалось двигаться только по ночам, совершая марши по 40 километров.

«12 июня, — говорится в документах, — командование приграничных округов под видом учений и изменения дислокации летних лагерей приступило к скрытому развертыванию войск уже вторых эшелонов» (ЦАМО, ф.16А, д. 842, оп. 2951, л. 132–133).

Как и предусмотрено хитроумным планом «Грозы».

В тот же день 12 июня в состав Юго-Западного фронта дополнительно передаются 32-й стрелковый корпус, 5-й механизированный корпус и 57-я отдельная танковая дивизия.

Приходит в движение и Западный фронт (Зап. ВО).

«Сразу же, по получении директивы наркома от 12 июня, начато выдвижение 2-го (100 и 161 сд), 47-го (55,121,143 сд), 21-го (17, 37, 50 сд) и 44-го (64 и 108 сд) стрелковых корпусов из тыловых районов ближе к госгранице по плану развертывания».

Гигантская армия на всем огромном фронте от Балтийского до Черного морей зашевелилась, тайно разворачиваясь на исходных позициях.

За ними на рубеже рек Западная Двина — Днепр грозно разворачиваются армии второго эшелона.

22-й армии приказано завершить развертывание не позднее 3 июля, 20-й армии — 5 июля, 19-й — 7 июля, 16, 21, 24-й и 28-й армиям — не позднее 10 июля.

Не позднее 1 июля приказано закончить развертывание и занять исходные позиции для наступления 12 армиям первого эшелона — 27-я, 11-я, 8-я, 3-я, 4-я, 10-я, 13-я, 5-я, 6-я, 12-я, 26-я, 9-я и 18-я. (Не считая трех армий Северного фронта, временно находящихся по плану «Грозы» в обороне вдоль финской границы.) Еще 5 армий имеются в резерве Главного Командования и на второстепенных участках границы.

Такой мощи мир не знал со времен походов Чингисхана!» С высоты сегодняшнего дня мы привыкли смотреть на 22 июня 1941 года как на величайшую ошибку Гитлера. Совершенно очевидно, что с публикацией работ Виктора Суворова приходится пересмотреть и этот аспект истории Второй мировой войны. Теперь понятно, что превентивные наступательные действия германской армии, начатые против СССР 22 июня 1941 года, были самым блестящим военным шагом Гитлера, высшей точкой в его военной карьере. Однако задуманная советским правительством операция была столь крупномасштабна, что переломить ее наступательного духа не смогли даже величайшие поражения лета и осени 1941 года. Советские войска все равно вошли в Берлин и утвердили коммунистическую систему правления в Восточной Европе. Только произошло это четырьмя годами позже. И поскольку важна была победа, а не ее цена, точное число миллионов погибших подсчитывать не стали.

Александр Гогун

Две книги о сталинских войнах

С войной следует бороться, безусловно, всеми доступными нам средствами, так как она является несчастьем человечества. […] Прошло лишь два десятилетия со времени мировой войны, а уже некоторые государства, забыв о сделанных 20 лет назад ошибках, провозглашают войну как фатальную неизбежность в совместной жизни.

Генерал Владислав Сикорский, 1935 г.

Самим ходом исторического революционного процесса рабочий класс будет вынужден перейти к нападению, когда для этого сложится благоприятная обстановка. Мы очень сожалеем, что не можем доказать нашим соседям искренность наших мирных настроений.

Михаил Фрунзе

Кому война, а кому — мать родна.

Народная мудрость

Дискуссия о роли СССР на начальном этапе Второй мировой войны, открытая выходом в конце 80-х книги В. Суворова «Ледокол», едва ли не завершена. Если до 2000 года принято было спорить о том, готовил ли Сталин нападение на Германию в 1941 году или нет, то сейчас спорить осталось только о примерных сроках нападения — 6 июля или, скажем, 15 июля 1941 года.

В 2000 г. в Москве вышла книга историка Михаила Мельтюхова «Упущенный шанс Сталина» о попытке СССР захватить Европу в 1939–1941 гг. Интересно, что публикация этой работы дискуссии практически не породила — с автором не спорят. После выхода этой книги те, кто сомневался в том, что такая попытка предпринята была, сомневаться перестали. Не верившим в это не поможет поверить, наверное, ни, предположим, добытый план с подписью Сталина, ни какой-либо другой подобный документ.

Это исследование — лучшее из тех, что вышли по указанной проблеме не только в России, но и за границей — так плотно в российских архивах не работал ни один непредвзятый зарубежный исследователь. Прочие работы постсоветского периода не достигали уровня рецензируемой книги либо в силу меньшего профессионализма авторов, либо в силу худшей источниковой базы, вызванной засекреченностью советских архивов. Отдельные публикации очень высокого качества были посвящены весьма узким вопросам рассматриваемого периода. В данной же монографии Мельтюхов умело сочетает полноту исследования с детальной проработкой ключевых вопросов. Материал в книге прекрасно организован — это умение доступно даже не всем хорошим аналитикам.

Одних ссылок на сборники документов, мемуары, журнальные и газетные публикации, монографии, архивы и т. п. в книге насчитывается свыше полутора тысяч.

Рассматриваются предвоенная ситуация в Европе и мире, экономические связи, политические противоречия. В деталях описана дипломатическая борьба 20—30-х гг., по неделям и дням расписаны предвоенные события 1939 г. Со ссылками на архивы приведены данные о титанических арсеналах советского вооружения, численности войск РККА, РККФ и НКВД.

Довольно подробно, с использованием новых документов исследованы советско-польская война 1939 г., финская кампания 1939–1940 гг., оккупация СССР стран Прибалтики и Бессарабии. Эти действия внятно названы Мельтюховым агрессией и аннексиями (с. 444).

В деталях рассмотрено советское военное планирование 1940–1941 гг. На карте приведены планы советских ударов по Румынии и оккупированной немцами Польше.

Вывод Мельтюхова однозначен: советское вторжение было запланировано на лето 1941 г., предположительно на 15 июля. Первоначально удар планировали нанести 12 июня, но из-за не совсем проясненных причин нападение было отложено.

Что же касается весьма актуальной проблемы превентивной войны, то на основе разнообразного документального материала автор делает следующий вывод: поскольку ни Гитлер, ни Сталин не знали о скорой агрессии противоположной стороны, то все разговоры об «упреждающих ударах» беспочвенны. С точки зрения Мельтюхова, обе стороны готовили агрессию чистой воды.

Пожалуй, значение выхода в свет этой работы таково, что отныне, не читая этой книги, уже никакой российский историк не сможет заявить: «Я хорошо знаю историю Второй мировой войны…» Наряду с достоинствами книги отметим и спорные моменты.

Спорен тезис Мельтюхова о военно-политическом единстве советского народа в начале Второй мировой и советско-германской войн. Тем более что на с. 450–453 приводятся многочисленные высказывания жителей СССР после 22 июня 1941 г. о том, что война спровоцирована или развязана Советским Союзом, что это советские самолеты бомбят советские города. Интересно, в какой еще стране мира в тот момент так доверяли собственному правительству, что ожидали бомб от него, а не от врага?

В некоторых пассажах заметно желание автора оправдать агрессии СССР: «…советско-финские переговоры окончились провалом, и перед советским руководством встала проблема «сохранения лица». Следовало либо признать невозможность повлиять на Финляндию, что могло негативно (sic! — А.Г.) сказаться на поведении Прибалтийских стран и сделать СССР объектом насмешек в мировой прессе, либо заставить финнов признать Советский Союз великой державой и принять советские предложения. Понятно, что демонстративная неуступчивость Финляндии и развернутая в мировой прессе кампания поддержки ее позиции не оставляла Москве иного выбора, кроме войны» (с. 174).

Итак, чтобы не ударить перед строптивыми финнами лицом в грязь, СССР просто необходимо было залить кровью Карельский перешеек.

Далее, Мельтюхов не проводит коренных различий между государственными системами Англии, Франции, США, Германии, Японии, Италии и как-то не учитывает специфику СССР, просто относя все эти страны скопом в разряд «великих держав». Что наглядно показывает следующая цитата: «Чтобы убедиться в несостоятельности этого утверждения (прямая зависимость внешней политики СССР от идеологии и государственного устройства. — А. Г.), достаточно вспомнить хотя бы такие известные фигуры мировой истории, как Тутмос III, Ашшурбанапал, Рамзес II, Навуходоносор II, Кир II, Александр Македонский, Юлий Цезарь, Траян, Аттила, Карл Великий, Чингисхан, Наполеон и т. д. Никто из них не только не являлся членом коммунистической партии, но даже не был знаком ни с одним коммунистом, что, впрочем, нисколько не мешало им создавать великие империи» (с. 11–12).

Автор не берет в расчет, что Чингисхан не проводил в завоеванном Китае «кочевнизацию», Александр Македонский не планировал включить Вьетнам в орбиту эллинизма, а в самые смелые замыслы Ашшурбанапала и Рамзеса III не входили интервенция в Анголу или обязательная мировая «фараонизация».

Из опубликованных заявлений политических лидеров СССР, военачальников и пропагандистов о том, каким образом и почему необходимо захватить всю Землю без остатка, можно составить не один том интересного чтива.

В исследованиях советологов, политологов, историков и экономистов (например, Михаила Вселенского) можно найти вполне простые и логичные доказательства тому, что у советской системы был только один шанс выжить: в случае «советизации» планеты. И лидеры СССР это прекрасно понимали, неоднократно заявляя: «Либо они — нас, либо мы — их». Внешняя политика государства являлась органическим продолжением как идеологии, так и государственного строя СССР, и сложно определить, что было в данном случае более сильным побудительным мотивом безграничной советской экспансии.

Поэтому Мельтюхов явно не видит коренных различий между Российской империей и СССР, внешнеполитические цели которому сам ставит произвольно, зачастую проводя прямую преемственность между исторической Россией и Советией. По Мельтюхову, внешнеполитические интересы СССР заключались в восстановлении статуса великой державы. (Представим такую картину: Троцкий с Лениным или Сталин с Молотовым собираются и говорят: «Надо вернуть СССР статус Российской империи — без этого русскому народу тяжело. Для этого используем коммунистическую идею».) Цитируя высказывания советских политиков, автор (вопреки словам Ленина, Сталина и K°) приходит к следующему выводу, никак им не подтвержденному: «В данном случае идеологическая догма о «мировой революции» оказалась тесно связанной с национально-государственными интересами Советского Союза…» (с. 419).

Такое определение интересов СССР несколько странно. Понятие «национальные интересы» неприменимо к внешней политике Советского Союза. Пожалуй, точнее их было бы назвать антинационально-государственными. Даже не совсем так. Дореволюционные русские юристы понимали под словом «государство» только правовое государство, носящее правовой характер либо в силу традиции, либо в силу легитимации от народа. Еще св. Августин (354–430 гг.) писал о том, что государство, лишенное правосудия, есть не что иное, как шайка разбойников. То есть интересы СССР и государственными-то назвать сложно.

Тем более что бандитский характер правления прослеживался и в словах, и в делах советского руководства: «Вероятно, никто так не символизирует террористические основы советского режима, как сам Сталин.

Его ранняя карьера профессионального революционера, включая многолетнее участие в сомнительных мероприятиях на Кавказе, наложила сильный отпечаток на стиль его руководства. Несмотря на все попытки скрыть свое прошлое, оно проявлялось в патологичности его личности и действий. Президент США Франклин Рузвельт заметил, что, хотя он ожидал увидеть во главе Советского государства джентльмена, в Кремле он нашел бывшего кавказского бандита. В проведении своих фантастических планов по формированию жизни и умов сверху Сталин полагался на помощь своих подчиненных, чьи опыт, идеология и психология смогли полностью воплотить все свои устремления при сталинизме, который нуждался в их помощи снизу. А Сталин, типичный революционер нового типа, оказавшийся обладателем почти абсолютной власти, сумел «успешно» закончить беспрецедентный эксперимент построения сложнейшей репрессивной системы, основанной на государственном терроризме».

Далее в совершенно марксистском духе автор пытается объяснить причины возникновения Второй мировой войны.

В книге действительно подробно рассматривается мировая экономика в период 1918–1939 гг., противоречия между сверхдержавами. И для науки очень полезна попытка доказать, что война возникла из-за экономических противоречий между различными государствами. Потому что эта попытка полностью провалилась, несмотря на то, что была предпринята ученым такого уровня, как Мельтюхов. В книге сделан вывод о том, что война возникла из-за экономических противоречий, но автор его никак не подтверждает. Уровень доказательств примерно следующий: Америка конкурировала на рынках с Англией, поэтому Германия напала на Польшу.

Более справедливым кажется тезис о том, что война явилась результатом попыток воплощения в жизнь безумных идей нескольких диктаторов и их клик.

При всем научном позитивизме исследователя странными кажутся его постоянные сожаления по поводу неудач советского руководства, армии и разведки (с. 298, 301, 306, 323, 324,510,511 и др.). Наверное, было бы лучше, если бы РККА начала вторжение в 1941 г. первой? И россыпями костей русских, и не только русских, солдат было бы щедро усеяно не только пространство «от Сталинграда до Берлина», но и Евразия с Африкой, острова Океании, Австралия, а то и Америка.

Далее автор, как и многие журналисты, публицисты и ученые, смешивает и путает два понятия: мировое господство (о чем мечтал Гитлер) и мировое владычество (идея-фикс лидеров СССР).

Сожаление о несостоявшейся мировой революции просматривается и в этой цитате: «В случае же полного охвата Земли социалистической системой была бы полностью реализована сформулированная в либеральной европейской традиции задача создания единого государства Человечества. Это, в свою очередь, позволяло создать достаточно стабильную социальную систему и давало бы большие возможности для развития» (с. 506). Глобальная паутина концлагерей, голодоморы, неурожаи и дефицит не только в плодороднейших (как в СССР), но и во всех остальных районах планеты, безусловно, давали бы просто беспредельные возможности для развития человечества. И, наверное, именно о такой картине мечтали европейцы-либералы.

Философ-солидарист Роман Редлих пишет о том, что: «…опыт советско-китайских отношений ясно показывает, что, если бы коммунизм овладел всем миром, опасность термоядерного конфликта стала бы еще более острой, а хищническая эксплуатация природы еще более безответственной».

Так что вряд ли стоит сожалеть о том, что было и что есть. Могло быть и хуже. Или вообще не быть.

* * *

Через год после издания первой книги Мельтюхов, благодаря работе «Упущенный шанс Сталина», вписавший свое имя серебряными буквами в новейшую российскую историографию, казалось бы, порадовал читателя новым изданием — «Советско-польские войны». За полвека в СССР и России по этому вопросу не было ни одной стоящей монографии, что вызывает сожаление. Вопрос действительно важный, но из-за идеологического диктата советского времени не разработанный. И появление подобной книги, казалось бы, можно только приветствовать.

В издательской аннотации к монографии скромно говорится, что «историк сумел непредвзято взглянуть на советско-польские отношения в их динамике».

К сожалению, в этот раз Мельтюхов не написал объективное исследование.

Начнем с самого простого — с асимметрии в использовании терминологии.

Так, описывая действия сторон в конфликтах 1918–1920 гг., автор использует следующую терминологию: Киев, Минск и Барановичи Красная Армия «освобождает» (с. 20, 49,70 и др.) или «занимает». Поляки же в монографии города и территории «захватывают» и «оккупируют» (с. 20, 24,26,28 и др.), только в отдельных случаях — «занимают».

Неоднократно описываются случаи жестокости польских войск и только один раз — советских. В последнем случае подтверждающая информация для чего-то взята из официального польского коммюнике. Очевидно, что подобную асимметрию при подаче материала нельзя объяснить незнанием — никому несложно взять с полки «Конармию» Бабеля или «Красный террор» Мельгунова и привести соответствующую информацию о том, что творили «освободители» на занятой территории. По терминологии Мельтюхова, даже украинцы из петлюровских соединений «захватывают» собственные западно-украинские города, а РККА эти города «освобождает».

Описание самого хода столкновения носит характер не исследования, а компиляции. При этом в оценке действий бойцов противоборствующих армий опять присутствует субъективность. Прилагательные автора таковы: красноармейцы воюют «мужественно», «стойко», «упорно», «ожесточенно», «героически», «умело» (с. 47, 59 и др.). Поляки же в описании автора просто воюют, как машины, не проявляя ни храбрости, ни трусости — вообще никаких человеческих чувств. Единственное найденное автором рецензии в книге Мельтюхова описание качеств поляков, которые мы можем отнести к человеческим чертам, — «мстительный вандализм» (с. 62).

Из исследования мы узнаем о сложностях Красной Армии со снабжением, тылами и коммуникациями, о каких-либо подобных сложностях Войска Польского данных нет.

Про заградотряды в армии Польши Мельтюхов упоминает, хотя они существовали короткое время в действительно критический период войны, а о таковых же в Красной Армии — нет, хотя там они были распространены на протяжении всей Гражданской войны.

Автор и не скрывает своего сожаления по поводу того, что РККА неудачно закончила поход на и за Вислу (с. 79).

В общем, прямо по Чапеку: «Их чудовищные зенитки стреляют по нашим доблестным летчикам, мирно бомбящим их поганые города».

Методология, которой пользовался автор, только в ряде случаев может быть признана научной. В отдельных случаях описание событий и явлений носит просто реферативный характер, обычно же авторская оценка неотделима от фактов повествования. Ряд оценок действий и мотиваций польской стороны, звучащих в изложении Мельтюхова как обвинение, вообще не подкреплены ссылками на источники и литературу (с. 20, 24, 26 и др.). Это может вызвать удивление, поскольку в книге «Упущенный шанс Сталина» метод Мельтюхова был классическим: факт, его разносторонняя историографическая оценка, рассмотрение разных точек зрения с опорой на документы, вывод, подкрепленный соответствующей ссылкой. В рецензируемой же книге позитивистский подход (сначала факты — потом теория и оценки) — редкое исключение.

Самый яркий пример однобокости подачи фактов и их замалчивания: при описании советско-польской кампании 1920 года не только не цитируется, но и не упоминается знаменитый приказ № 1423 Западному фронту от 2 июля 1920 года о «трупе белой Польши» и «счастье на штыках для трудящегося человечества». А ведь приказ является одним из ключевых документов, характеризующих суть войны, цели и задачи сторон.

В книге приводится непроверенная информация, взятая из советской литературы, о массовой гибели пленных красноармейцев в 1919–1922 гг. в польском плену — их якобы погибло 60 тысяч из 136 тысяч (с. 104). Вероятно, несложно было использовать соответствующую польскую литературу и документальные публикации по данному вопросу, в которых приводятся совсем иные цифры.

Декларации советского правительства в монографии всегда подаются как реальные побудительные мотивы действий и приказов верхушки РКП (б). Поляки же в книге, наоборот, почти всегда двуличны и коварны, постоянно прикрывают свои империалистические амбиции пространными красивыми заявлениями. Сейчас практически у любого исследователя есть возможность сравнить внешнеполитическую пропаганду и дипломатические маневры большевиков с их действительными замыслами в 1918–1920 гг. Необходимо подчеркнуть, что внешнеполитическая ложь вовсе не является какой-то специфической особенностью коммунистов: «Все государства маскируются, «с волками жить — по-волчьи выть» (И. Сталин, 1938 г.). Поэтому весьма странно, что эта «погрешность» не была применена к внешнеполитическим действиям и заявлениям соратников Ленина и Троцкого.

Вероятно, субъективность и односторонность оценок автора вызваны в том числе и совершенной недостаточностью историографической базы исследования. Всего в работе 898 ссылок, из которых только 29 на литературу на польском языке. Отсюда, например, и сожаление Мельтюхова о том, что «о потерях сторон в советско-польской войне 1920 г. нет данных». По примерным подсчетам польских историков, безвозвратные потери польской стороны составили в 1920 году 112 тыс. человек убитыми (теперь слово за российскими исследователями.) При написании книги вообще не использована литература на украинском и белорусском языках, что недопустимо: эти регионы служили как непосредственным местом боевых действий, так и объектом притязаний Варшавы и красной Москвы.

Недостаточно подтвержден тезис исследователя о том, что инициатива советско-польской войны 1920 г. исходила из Варшавы — борьба шла за действительно спорные территории, которые каждая сторона готова была отстаивать военной силой, в одном случае — вплоть до уничтожения национальной Польши и попытки развязать мировую революцию.

Издание, с одной стороны, неполно, с другой — содержит массу сопутствующей информации, косвенно относящейся к теме исследования. Читая название «Советско-польские войны. Военное и политическое противостояние 1918–1939 гг.», можно рассчитывать найти в работе подробный анализ военного планирования в межвоенные годы как той, так и другой стороны, планы политиков и военных в Москве и Варшаве относительно друг друга и спорных территорий, политико-теоретические разработки сторон, пропагандистское обеспечение тех или иных действий действительно враждебных друг другу государств. Этого в книге нет. Нет в книге и анализа политики Коминтерна по отношению к Польше, описания действий советской разведки во Второй Речи Посполитой и польской разведки в СССР, позиции польских коммунистов в 1918–1939 гг. по важнейшим вопросам межгосударственных отношений. Нет хотя бы краткого описания положения населения Восточной Европы непосредственно по обе стороны линии противостояния. (Вопрос более чем существенный — как жилось гражданам Речи Посполитой и СССР по обе стороны советско-польской границы, в чем были сходства и различия в их положении?) Зато зачем-то по дням и часам с подробностями описана военная кампания вермахта в Польше, Судетский кризис и позиция Варшавы по вопросу о чешско-немецком и польско-чешском пограничье.

Пожалуй, самой важной и, несомненно, позитивной стороной исследования, его научной новацией является более подробное, нежели в предыдущей книге Мельтюхова, рассмотрение военных сторон советско-польской кампании 1939 года (в терминологии Мельтюхова — «миротворческая операция» (с. 408). При написании данного раздела автор использовал ранее недоступные архивные документы из советских архивов. Однако за подробным описанием советско-польской войны 1939 года следует вывод, явно не выдерживающий критики: «…Не соответствует действительности утверждение о том, что Красная Армия помогла вермахту разгромить Польшу» (с. 403). Понятно, что к 17 сентября года польские войска были в целом разбиты вермахтом, а организованного фронта обороны далее не предвиделось. Однако и завершение операции потребовало бы значительных усилий со стороны гитлеровцев, так как боеприпасы у немцев по некоторым важнейшим типам вооружения подходили к концу, а коммуникации были растянуты. Кроме того, возможности движения Сопротивления на оккупированных территориях были в случае войны на один фронт несравненно лучше. Сложно как-то количественно оценить, но нельзя не учитывать шок, который получило население Второй Речи Посполитой от событий второй половины сентября 1939 года — это было существенной, однако не подсчитываемой помощью Берлину. Важно помнить, что Польша не перестала существовать с 28 сентября 1939 года — она была только оккупирована. Функционировало эмигрантское правительство, тысячи поляков сражались против немцев на стороне союзников. СССР внес и тут свой вклад — вместо ухода на Западный фронт десятки тысяч солдат Войска Польского насильственно депортировались в глубь СССР, а тысячи офицеров были расстреляны весной 1940 года.

Объективно это было непосредственной помощью немцам в разгроме их восточного соседа.

При описании событий сентября—октября 1939 года упоминается о десятках тысяч беженцев из находящегося под нацистской оккупацией «генерал-губернаторства» в СССР, а беженцы из СССР — якобы только десятки поляков (с. 367). На самом же деле в сентябре—октябре 1939 года тысячи людей устремились через советско-германскую границу в обе стороны. С 28 сентября 1939 года по 22 июня 1941 года из Западной Украины и Западной Белоруссии убежали десятки тысяч человек.

Точно так же тенденциозно краткое описание советизации Западной Украины и Западной Белоруссии. Оценка «радости» населения приводится по выборочным документам, воспоминаниям коммуниста Константина Симонова, а явно сфальсифицированные результаты «выборов» 1939 и 1940 годов подаются как мнение народа (с. 381–384, 408–413). Тезис о том, что в 1939–1941 гг. польское меньшинство на новых землях не ущемлялось в своих правах, абсолютно неверен. Многочисленные независимые друг от друга свидетельства, а также исследования как российских, так и зарубежных авторов говорят о том, что методы притеснений поляков были разнообразны: от непосредственной национальной дискриминации при приеме на работу, разделах земли, репрессиях и «выборах» в органы власти до оскорблений личного достоинства и прямых репрессий. Хотя, конечно, собственно дискриминация не достигла таких масштабов, как в «Генерал-губернаторстве» под Гитлером.

Поражает заявление автора о судьбе осадников — польских крестьян, бывших бойцов Войска Польского, расселенных в 1920—1930-х годах в Западных Украине и Белоруссии и Виленском крае. Якобы их депортация в Сибирь и Среднюю Азию была благом для самих осадников, поскольку уводила из-под удара местного населения (с. 415). При этом совершенно упускается из виду, что никакого межнационального конфликта в условиях интернационалистской советской тоталитарной системы просто не могло быть.

Конфликт разгорелся при нацистах в 1943–1944 годах и быстро прекратился с вторичным появлением в регионе Красной Армии и советских карательных органов.

Нельзя сказать, чтобы полностью неверен, но, несомненно, сомнителен также тезис о том, что национализм на занятых территориях подавлялся и не поощрялся. В специальном исследовании польского историка Богдана Мусиаля на основании массы разнообразного, прежде всего документального, материала делается вывод, что межнациональные отношения, бывшие в регионе и во времена Второй Республики не слишком теплыми, за время советского владычества испортились вконец, что и послужило одной из причин рек крови, пролившихся в бывшей Восточной Польше в 1941–1949 гг..

В книге есть и утверждение, которое можно толковать либо как грубую фактическую ошибку, либо как полуправду на грани фальсификации. СССР якобы стремился «поддержать национально-освободительное движение белорусского и украинского населения на территории Польши» (с. 113). В первой половине 1920-х годов Советский Союз действительно поддерживал определенные политические круги западных украинцев и белорусов, а также содействовал просоветской диверсионно-партизанской борьбе в тогдашней Восточной Польше. Поддержка Коминтерном местных коммунистов не прекращалась и в определенные периоды в 1930-х годах. Можно ли эти движения назвать национально-освободительными — вопрос спорный. Однако все люди, выступавшие за реальную, полную независимость Белоруссии или Украины, до которых дотягивались длинные руки людей с холодными головами, отправлялись либо в места не столь отдаленные, либо вообще в мир иной.

Во второй книге автор упорно и эмоционально развивает по меньшей мере спорную идею об отстаивании коммунистической властью национальных интересов России, о преемственности СССР от России, или даже тождественности этих двух явлений. Это, к сожалению, вообще довольно распространенная точка зрения в современной историографии, получившая совсем недавно неожиданную официальную поддержку.

Михаил Веллер

Ледокол Суворов

После «Ледокола» история Второй мировой войны в прежнем виде не существует.

Сидели за литровой бутылкой: полковник, журналист, военный историк и писатель. Каждый предпочитал лезть не в свое, так что авторские ремарки после прямой речи бессмысленны: «кто сказал» и «что сказал» перемешались в окрошку. Все — стратеги.

— Ведь ничего принципиально нового Суворов и не сказал. Помню, еще студентом читал я «Записки заместителя начальника Генерального штаба» генерала Штеменко. Шестидесятые годы, советские мемуары, военная цензура, все в порядке. И вот: сентябрь 39-го, освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии. Входим в Польшу. Едем ночью в «эмке» к месту назначения. Кажется, сбились с пути. Стоп: начинаем разбираться в карте. Заблудиться — не стоит. Боимся заскочить за демаркационную линию к немцам.

Эге, думаю: как так? А? Еще бои идут у немцев с поляками кое-где. Еще мы с немцами не встретились, не сошлись. Еще никаких совместных советско-немецких парадов победы в Бресте не было. А демаркационная линия — уже есть!!

Значит — заранее провели? Значит — еще до встречи договорились, кому что? Значит — заранее была проведена граница? Значит — был, что ли, предварительный сговор, тайные протоколы к пакту «Молотов — Риббентроп»? А уж так мы их отрицали!

Прокололся генерал-полковник Штеменко. Прохлопала военная цензура. Опаньки! Поделили с немцами Польшу еще до 1 сентября.

Вот тогда до меня доходить и стало — что мы точно так же, как немцы, хапали все, что могли. И верить официальным версиям невозможно.

— Дорогой мой, ну как же можно было и до этого верить официальным советским версиям? Вся Прибалтика отлично помнила, как в 40-м году происходили «революции» и «приглашались» красные войска. Берешь толстенный том «Советская Эстония», раскрываешь раздел «История», листаешь до 1940 года — и кушаешь пилюльку: ветеран вспоминает: «Мы знали, что вскоре будет революция»! Не «готовили», не «боролись», а «знали»! И как одновременно, как вовремя три эти революции произошли! А вот и фото счастливой встречи населения с попрошенными освободителями: жидкие цепочки на тротуарах, и то на один квартал лишь хватает, и кучка активистов у головного танка с транспарантом. И все яснее ясного: нормальная оккупация, прикрытая для приличия фиговым листком.

Чтобы врать — нужна голова как у лошади: большая. Обязательно всякие несуразицы наружу вылезут.

— Почему Сталин до последнего запрещал сдавать Киев? Да потому, что по всем военным законам немцы не могли его взять!!! Наступающий должен иметь трехкратное численное превосходство над обороняющимся — это закон старый. Один в землю врылся, местность пристрелял, запас копил — другой прет на него по чисту полю, уязвимый для всех видов огневого воздействия. Так преимущество по видам было под Киевом у нас, обороняющихся! Нас было больше, а не их! И что? Разнес нас фриц в пух и прах!.. Жуков-то уже хоть знал, что воевать мы не умеем, а до товарища Сталина все не доходило, что войск вроде много — а толку мало.

И сразу вопрос: а на хрена же собрали столько войск и чему их учили? Если наших больше, а обороняться они не умеют, — для чего их столько и что они умеют?

— Погодите. Будем справедливы. Суворов — человек упертый. Во всем видит только советскую агрессию. До абсурда доходит. Вот он пишет с нажимом про «БТ»: «танк-агрессор». Понял, да? Агрессия уже на уровне проектирования техники. А про «танк-защитник» ты когда-нибудь слышал?! Мирный советский танк с пушкой для самообороны, ага.

Да танк — любой — это в принципе оружие наступательное, оружие прорыва, взлома обороны, наступления. И Суворов это отлично знает. Но никак ему не удержаться от передергивания: смотрите — все, что было у СССР военного, было исключительно для агрессии.

— А с тяжелыми бомбардировщиками? Мол, построили бы мы тысячу «Пе-8» и могли бы одним рейдом обвалить на германские тылы пять тысяч тонн тротила, это пять мегатонн, это уже атомная бомба, — и хана Германии, и подавили бы мы первой же ответной бомбардировкой немецкую мощь, и обрекли на провал немецкую агрессию: вот лучшее оружие обороны! Но Сталин отказался от стратегических бомберов — не ждал нападения, сам хотел нападать, и все средства вложил в самолеты нападения, сопровождения своей армии вторжения.

Ну, во-первых, в пятитонной бомбе тротила не пять тонн. Основной вес приходится на корпус сталистого чугуна. Да и в любой бомбе взрывчатка весит лишь меньшую часть. От силы 20 %. Так что не пять килотонн понесет эшелон в тысячу машин, а только одну. Но это — мелочь.

А вот во-вторых: союзники за войну наклепали 30 000 (тридцать тысяч!) стратегических четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков. Но «выбомбить» Германию из войны не смогли. Довоенная «доктрина Дуэ» себя не оправдала. Так что наша одна тысяча ничего бы не решила, и Сталин, получается, был прав.

В-третьих: прав он был не от избытка агрессивности, а от недостатка мощностей, материалов и двигателей на все военные программы. Пять тысяч потребных двигателей (потому что пятый стоял в фюзеляже для наддува на высотах в остальные четыре) съела истребительная и бомбардировочная фронтовая авиация, потребность в которой была острее, настоятельнее.

— Суворов вообще — принципиальный перпендикуляр. Ищет ложь во всем, опровергает все утверждения, что были до него, и впадает сплошь и рядом в бред сам. Вот одна из устоявшихся версий: перед войной истребили свои командные кадры, поэтому воевали хуже и потери несли больше. Нет, говорит Суворов! Вот читайте дневники Геббельса от весны 45-го: «Плохи наши генералы, вот русские генералы лучше». А отстреляли бы немцы перед войной, как товарищ Сталин, четыре тысячи бездарей в генеральских погонах — глядишь, и у них бы генералы нашлись получше, говорит Суворов.

Во-первых, плохому танцору генералы мешают. Пока, значит, в 41-м — 42-м немецкие генералы били и гнали превосходящего противника — они были Геббельсу хорошие. А когда в 45-м уже не могли сдерживать многократно превосходящего противника — стали плохими. Надо же найти виноватых в поражении! Не сама же нацистская верхушка политически проиграла войну!

А во-вторых — ну не было у немцев четырех тысяч генералов. Не Россия. Все командиры дивизий, корпусов, групп, их заместители, штабные аппараты — и половины столько генералов не наберется. Это пришлось бы расстрелять всех и еще полковников прихватить. Это большая потеря для нас, что Суворов не родился раньше и не работал до войны главным советником Гитлера.

— Раньше писалось, что у нас в начале войны техника была хуже немецкой? Ну так он пытается утверждать, что немецкая была хуже, плохой была и глупой. Оригинальность! Неожиданность! Создание скандалов, переворот истории, привлечение масс читателей! Да он же шоумен от военной истории. Жириновский сорок первого года!..

Вот сверхпушка «Дора» обстреливает Севастополь. Да, можно считать, что расходы по ее созданию, транспортировке и охране себя не оправдали. Однако знаменитую 30-ю батарею она все-таки уничтожила: снаряды прошли толщу брони и бетона и разрушили башни и казематы. Суворов это, очевидно, знает, но умалчивает. Зато пишет другое. Во-первых, стреляли по карте, артиллеристы цели не видели, такая стрельба не может быть точной, эта пальба по квадратам неэффективна: обалдуи эти немцы! Суворов придуривается, что не знает о стрельбе с закрытых огневых позиций, об арткорректировщиках и артразведчиках и так далее: якобы он не слышал об азах артиллерии.

Во-вторых: и от снарядов-то «Доры» и «Карла» толку не было даже при попадании! Вот свидетельство, вот в книжке воспоминаний написано: огромная нора в глубь земли диаметром в диаметр суперснаряда и круглая пещерка внизу: туда и ушла вся сила разрыва. Ну чудо, а не офицер разведки! Такой тип разрыва называется «камуфлет» — когда снаряд, особенно с фугасным взрывателем, замедленным, по крутой навесной траектории входит глубоко в мягкий или зыбкий грунт, гасящий разрыв. Это может быть и с семидесятипятимиллиметровой гаубицей при большом угле возвышения, если снаряд попал в мягкий луг или торфяник, скажем. Для «Доры», долбящей трехтонными фугасами железобетонный укрепрайон, попадание в мягкую землю — все равно промах, и незачем выбрасывать наверх вагон земли. А вот при попадании в укрепленную и заглубленную в землю преграду — хана бункеру с трехметровым бетонным колпаком, спрятанному на пять метров под землю. И знает это Суворов отлично — просто удержаться не может, чтоб свою линию не гнуть.

Жаль, что подобные передергивания заставляют людей вдумчивых сомневаться вообще во всем, что Суворов написал. С точки зрения серьезных военных историков, Суворов вообще оперирует какими-то произвольными домыслами. Достоверных, задокументированных и проверенных фактов у него нет, вот и фантазирует по собственному усмотрению.

Ах, с точки зрения военных историков? А кто такие советские военные историки? Наемные чиновники, которые за зарплату приводят историю в соответствие полученному приказу и идеологической установке. Как прикажете — напишем, так точно! Что нас было меньше и техника была хуже. Или что нас было меньше, но техника была лучше, но вероломное нападение застало нас врасплох. Или что немецкие потери были больше. Или равные с нашими. Или наши больше в три раза. Те же люди — писали то одно, то другое и за все получали звания и премии. Дармоеды и демагоги!..

М-да, вышло уже несколько толстых книг, опровергающих Суворова, но интерес к ним исчез мгновенно, а Суворова читать продолжают. Книжонки опроверженцев-то вообще дешевые. Дорогие господа и историко-литературные товарищи! По части отыскания пятен на Солнце любой критик даст сто очков вперед доберману, обнюхивающему наркокурьера. Сам предмет нашего разговора уже свидетельствует о том, что теория Суворова устоялась и затвердела в пространстве-времени, как гора, по которой могут лазать альпинисты и даже вбивать в нее крючья. Выброс по вертикали — вот что главное в науке. Ковырять факты может любой клерк. Собрать их в мозаику и ошарашить мир впервые увиденной картиной — вот что отличает ученого от подметалы по научной части. Сегодня-то все умные, и из этих умных половина несогласных. А вышел «Ледокол» впервые — то-то народ рты пораскрывал: пыхтит, пыхтит, а возразить так сразу и нечего. Ну, классическая эволюция признания: сначала — «что за бред!», потом — «что-то, вообще-то, тут есть» и наконец — «да кто же этого не знает». Легко быть сведущим и понимающим, когда тебе объяснили на пальцах. Ах, как все у Суворова просто и даже примитивно! Вот только почему-то раньше это все никто в единую картину не сводил. И полвека стонов: ах, какой Сталин был дурак доверчивый, и как нас было мало, и плохо мы были вооружены перед немецкой стальной лавиной!..

Вот что я вам, историкам, скажу: доктором исторических наук может стать, в сущности, любой элементарно образованный и разумный человек. А вот офицер-аналитик резидентуры Главного разведуправления — это уже элита. С него спрос куда жестче, да? И ответственность на нем круче, да? И уметь анализировать ему по должности положено. И вламывание офицера резидентуры ГРУ в вотчину тихих историков — это как в старину канадский профессионал разбрасывал хоккеистов-любителей. Хороши, кстати, вопли о бездаре-неудачнике Резуне. Пацан без волосатой лапы ракетой вошел в элиту разведки. У Суворова можно опровергнуть многое. Подтасовщик, фантазер, спорщик, нонконформист, называйте как угодно… Но главное — остается, и оно неопровержимо! Оппоненты стараются самые неопровержимые места у Суворова обходить, умалчивать. Ответьте: зачем в июне 41-го мы разминировали пограничные мосты?! Если сами готовились к наступлению — логично, ясно, правильно. Но никакого, ни одного другого объяснения просто нет!!! Зачем перед войной стали ликвидировать задолго созданные партизанские базы в своих лесах?! Армию увеличиваем — а возможность партизанского движения уничтожаем. Это подготовка к чему?! Почему было в достатке карт чужой территории — но не было карт на территорию собственную? Это предусматривает оборонительную войну?! Почему заранее готовили и тиражировали военные плакаты, разговорники, даже песни?! Так к чему готовились? К войне? Но к обороне были не готовы? А к чему? Ага…

Сталин справедливо полагал, что Гитлер не самоубийца, ввязываться в войну на два фронта — явное поражение. А вот Англии было куда как выгодно столкнуть Германию с СССР — и пусть истощают друг друга. Как тут верить предупреждениям Черчилля, лица крайне заинтересованного? А Гитлер рассудил, что напасть первым — единственный шанс, меньшее из зол, если Союз ударит первым — конец, быстрый и неминуемый. Все логично. Бросьте. Образец суворовской клюквы — «Аквариум». Книга для тех, кто ничего не знает об армии и СССР. Для западных дурачков и любителей горяченького. «В случае опасности старший группы обязан первым делом шифровальщика убить, а блокнот уничтожить». Такую информацию от всех и надолго не засекретишь. И тогда в случае опасности первым делом шифровальщик будет убивать старшего группы.

Да, это не документ. Это армейская романтика. Но из нее многие и о многом узнали впервые. Ведь даже аббревиатуры ГРУ раньше не слышали!

— И все-таки, и тем не менее. Суворов первый и единственный сделал удачную и всеобъемную попытку понять и объяснить, что же и почему произошло к 22 июня 41-го года. Ни одна другая теория критики не выдерживает. Его — объясняет все. Если это неправда — почему никто другой не говорит правды, которая хоть походила бы на правду? Прикиньте все сами: конечно, так оно и было, ребята. Просто нам долго морочили головы, загаживали мозги.

А что касается его мономании — все лыка вязать в одну строку — это уже психология. Это типично для всех людей, разработавших и пустивших в мир новую и сильную идею. Идея захватывает их, и все предметы они уже видят в ее свете. Весь мир их постоянно интересует прежде всего под углом зрения их сверхценной идеи. Все, что возможно, они трактуют в ее пользу и поддержку. Тут перегибы неизбежны. И Дарвин, и Маркс, и Фрейд — все этим страдали. Это нормально. Перегибы потом отыщут и поправят последователи и изучатели. Зато насчет главного этим частым неводом будет выловлено все, что только можно. Вот вместе с рыбешкой и мусор загребается.

Наливай по последней за перебежчика Резуна. Предателей было много, а великая нешкурная идея нашлась пока вроде только у одного. Мужик не так слабо заплатил за свою славу и бабки.

Альберт Л. Уикс

Пакт Молотова— Риббентропа: 66 лет спустя

Каковы были планы Сталина накануне Великой Отечественной войны 1939–1941 гг.?

Падение в 1991 году коммунистического правления в России вызвало интенсивные дискуссии по поводу того, как следует отражать прошлое, которое в свое время так лихо было отштамповано советской историографией под диктовку КПСС.

С частичным открытием советских архивов — гражданских, военных и тайной полиции — содержимое оруэлловской «дыры в памяти», в которую во времена Сталина уместилось так много исторической правды, начинают эксгумировать. Результатом явилось то, что в последние годы российскую историческую науку охватил всеобщий ревизионизм. В этом процессе почти ни один камень не остался неперевернутым.

Одним из самых больших белых пятен в советской истории является вопрос, касающийся намерений и планов Иосифа Сталина во время и после подписания советско-германских договоров и секретных протоколов, составленных Берлином и Москвой в августе—сентябре 1939 года. А также вопросы, касающиеся сталинской стратегии накануне германского нападения в июне 1941 г.

Одно из направлений в историографии, которое мы здесь назовем «оборонительное», придерживается традиционной линии, доминировавшей в исторических работах в СССР и за рубежом вплоть до недавнего времени. Это направление утверждает, что сталинская военная политика с 1939 года до немецкого вторжения в Советский Союз 22 июня 1941 года была в большей степени оборонительной. То есть Сталин придерживался ненаступательной стратегии в отношении Германии и любого другого капиталистического государства — потенциального врага. Сталин только пытался уберечь СССР от мировой войны, предсказанной марксизмом-ленинизмом как «неизбежная», настолько долго, насколько это было возможно. Таким образом, Советы имели бы время усилить свою обороноспособность в ожидании грядущего глобального конфликта, в который они были бы вовлечены рано или поздно.

Как утверждает это направление, среди таких «оборонительных» шагов были советские территориальные приобретения 1939–1940 годов, включавшие в себя половину Польши, все страны Балтии, часть Финляндии, а также Северную Буковину и Бессарабию. Названные «оборонниками» «буферной зоной», эти территории якобы не были плодом преднамеренной советской экспансионистской политики. Они скорее были дополнением к защитным мерам, мудро предпринятым Сталиным в предвидении немецкого вторжения. То, что при этом они стали частью СССР, считается неуместным обсуждать.

Коварное нападение Германии стало для Сталина, как утверждают «оборонники», неприятным сюрпризом. Оно выставило Советскую Россию в неприглядной и унизительной роли легкой жертвы. Получилось так, что Сталин совершил глупость, доверяя Гитлеру даже тогда, когда последний начал неприкрытые приготовления к нападению на советских западных границах весной 1941 года.

Утверждают, будто бы Сталин просто игнорировал все предупреждения о нападении, полученные от Рузвельта, Черчилля и от собственных иностранных агентов, некоторые из которых даже предсказали точную дату вторжения. У Сталина были основания не доверять западным политикам, этим двуличным «мюнхенским миротворцам», которые, как известно, отказались от серьезных советских предложений по разработке гарантий коллективной безопасности против экспансионизма Оси. И которые все время планировали разрушить Советский Союз.

В отличие от этой позиции в дискуссии, «наступательное» направление в историографии утверждает, что Сталин все время готовил свою собственную наступательную войну — прежде всего против Германии и, в конечном итоге, против всей «капиталистическо-империалистической» Европы.

Это подтверждают заявления, секретные или публичные, сделанные ведущими официальными лицами, и собственные советские оборонительные приготовления и стратегия. Здесь в первую очередь следует упомянуть сталинское секретное выступление перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года, выдержанное в наступательном духе, два последовавших за этой речью полевых пособия для Красной Армии, выпущенных до июня 1941 года и основанных исключительно на наступательных, а не на оборонительных принципах, а также важный военно-стратегический документ, адресованный Сталину и подготовленный высокопоставленными военными чиновниками (Василевским, Тимошенко и Жуковым) и датированный 15 мая 1941 г. Все они поддерживали идею захватнической войны.

«Оборонники» считают, что нет доказательств тому, что Сталин когда-либо видел последний документ. Однако возникает вопрос: осмелились ли бы генералы давать подобные рекомендации Сталину, который незадолго до этого произвел кровавую чистку офицерского состава Красной Армии, если бы наступательные принципы не соответствовали его собственным взглядам?

Говоря об идеологии, ревизионисты ссылаются на ленинский «Доклад по миру» от 8 ноября 1917 года. Советский лидер призвал тогда западные «трудящиеся и эксплуатируемые массы» покончить с участием их наций в Первой мировой войне и, следуя советскому примеру, «освободить» себя от «всех форм рабства и эксплуатации». Социалистический «новый порядок», продолжал Ленин, «не будет связан соглашениями». Мы «зажгли факел мировой революции», писал он в наброске первой после 1917 года Программы Российской Коммунистической партии (большевиков). Советы будут «нести революцию в наиболее передовые страны и вообще во все страны». В речи от 7 марта 1918 года Ленин заявлял: «История шагает вперед на базе освободительных войн».

Эти принципы никогда не были забыты. Ревизионисты «наступатели» замечают, что с учреждением Коминтерна в 1919 году мечта о способствовании всеобщей советизации, которую Ленин так долго лелеял, наконец была реализована. Вскоре советская дипломатия пошла по «двум дорожкам». Возможно, лучшей аналогией для двойного, если не двуличного, характера советской иностранной политики и поведения на международной арене был бы айсберг. Видимая часть состояла из «легальной» дипломатии и разговоров о «мирном сожительстве» (позже переименованном в «мирное сосуществование») с целью выигрыша времени и введения в заблуждение «глухого, немого и слепого» врага и увеличения советской мощи во всем мире. Косвенно «легальная дипломатия» в то же время содействовала поиску глобального революционного повода для советизации мира.

Большая, подводная, часть айсберга состояла из международной подрывной деятельности через легальные и/или нелегальные организации коммунистических партий во всем мире. Эти силы, пропитавшие все слои общества в определенных капиталистических странах или странах третьего мира, служили, используя более позднее высказывание Сталина 1952 года, международными «ударными бригадами». Как вооруженные элементы марксистско-ленинского «интернационализма», они были нацелены на подготовку победы социализма советского стиля через вооруженные захваты власти и партизанские действия, содействовали советским интересам средствами пацифистской пропаганды и прямого саботажа внутри конкретных стран (таких, как Британия, Франция и Соединенные Штаты в течение советско-германского «медового месяца» 1939–1941 годов). Или они находились в подполье и ждали момента, чтобы принять по приказу московского центра участие в акциях в случае войны во имя социализма. В мирные времена они подготавливали почву для советизации тех или иных стран или регионов. Как это выяснилось по российским источникам, в подобные операции были вложены гигантские средства.

Историки-«наступатели» придерживаются того мнения, что Сталин действительно рассчитывал на войну. Революция могла быть «экспортирована на конниках штыков», как открыто декларировали советские представители и военные ястребы на съездах Коминтерна в двадцатые и тридцатые годы. Сталин поощрял немецкий экспансионизм против Франции, Голландии, Бельгии, Люксембурга и Британии. При этом Сталин планировал начать захватническую войну против Германии, которая должна была начаться или к июлю 1941 года (мнение меньшинства), или, самое позднее, к середине 1942 года. Красная Армия пронеслась бы через Европу, объединяя восставшие массы и неся красное знамя на Запад.

Эти же российские историки замечают, что в 1939 и 1940–1941 годах несколько ближайших сталинских помощников, таких, как Молотов, Жданов, Мехлис, Щербаков, уверенно говорили о «расширении границ социализма» на крыльях «неизбежной» будущей войны.

За пять лет до начала Второй мировой войны Сталин зловеще изрек: «Война, безусловно, развяжет революцию и поставит под вопрос само существование капитализма…».

Молотов признавал в своих мемуарах, которые он писал в 70-е годы, будучи в отставке, что одной из его задач было «расширять настолько, насколько возможно, границы Отечества». Он добавлял: «Мы справлялись с этим неплохо». Другими словами, «буфер» оборачивался прямой аннексией, способствовал расширению границ и мощи СССР.

«Оборонники» в ответ на это утверждают, что такие революционно звучащие фразы, исходящие от высших советских лидеров, были не более чем пустым бахвальством. Советизация Европы, говорят они, была воздушным замком, идеологическим позерством или показухой.

Им возражают «наступатели». Главной целью советской Великой стратегии было извлечь из войны пользу. Ленин сделал предсказание, отшлифованное затем Сталиным, о том, что в будущем будет два типа войн: 1) межимпериалистические и 2) империалистические агрессивные войны против СССР. Первый тип войн был неизбежным и естественно возникающим, говорили они, так как он был связан с «последней стадией империализма», в которой усиливающиеся «противоречия» между капиталистическими государствами неизбежно оборачивались бы войнами. Второй тип войн, «антисоветский», был также неизбежен до тех пор, пока не было разрушено «капиталистическое окружение».

Так как все эти войны подталкивают к революции (пролетарии выступают против империалистических войн, в которых капиталистические угнетатели используют трудящихся как пушечное мясо), для Советов имело смысл усугубить «межимпериалистические противоречия» настолько, насколько возможно, в то же время готовясь ко второму типу войн, который, как утверждает марксизм-ленинизм, перерос бы в мировую «освободительную войну» для всех трудящихся. Тактика противоречий, которую придумали Ленин и Сталин и ухитрилась воплотить в жизнь советская дипломатия, была направлена на то, чтобы спровоцировать Японию на конфликт с Соединенными Штатами, европейские капиталистические страны настроить против США и их же — друг против друга. (Эта политика была вновь применена спустя годы во времена Брежнева с целью посеять раздоры внутри НАТО.) Документально подтверждают это учение и раскрывают подспудную активную советскую политику и глобальную подрывную деятельность, которую практиковал Коминтерн, различные заявления, сделанные Сталиным и его высокопоставленными помощниками.

Можно спросить, насколько далеко готов был зайти Сталин в стремлении содействовать развязыванию Второй мировой войны (учитывая, что это был его собственный план), чтобы реализовать четко заявленные советские цели мирового господства? Как указывалось помощником Берии Павлом Судоплатовым, ключевым периодом в практической реализации советских экспансионистских целей стал август—сентябрь 1939 года.

Встает вопрос: была ли это долгожданная идеальная ситуация, при которой использование двойной дипломатии и освобождающий, «революционный» катализатор войны могли бы совместно реализовать советские экспансионистские планы в этот уникально подходящий момент истории? «Оборонники» отклоняют такую трактовку.

Что касается гамбита коллективной безопасности в середине тридцатых годов, предписанного Сталиным якобы «умеренному», так называемому «прозападному» наркому иностранных дел Максиму Литвинову, то ревизионисты «наступатели» настаивают на том, что он просто был диверсией со стороны диктатора с целью напугать Германию и подстегнуть ее пойти на сделку с Москвой, всего лишь симуляцией сплочения рядов с западными капиталистическими государствами.

На самом деле Сталин сразу же прервал все переговоры с другими западными странами, как только начала прорабатываться сделка с нацистами.

Нужно добавить, что десятилетний опыт советско-германского сотрудничества в двадцатых и начале тридцатых годов сопровождался периодом обширной двусторонней торговли. Немецкая экономическая помощь индустриализации Советской России во времена Сталина на самом деле была в некоторых аспектах более существенной, чем таковая от Соединенных Штатов, несмотря на помощь последних в построении железных дорог, Днепропетровской плотины и советских тракторных и текстильных фабрик.

Между 1921 и 1938 годами Германия экспортировала в Россию более двух миллиардов долларов в предметах потребления, в то время как США — 1,4 миллиарда. После того как Гитлер пришел к власти, НКВД стал сотрудничать с немецким гестапо. (Статья в постсоветском еженедельнике «Аргументы и факты» познакомила читателей с документами на советское изобретение некоего д-ра Берга — газовая камера в форме четырехколесного транспортного средства, используемого для истребления людей. НКВД также передал Генриху Гиммлеру схемы организации внушительной сети советских трудовых лагерей (ГУЛАГ), предшественников таких гитлеровских «лагерей смерти», как Освенцим и Бухенвальд.) Чуть позже, согласно секретным протоколам и другим соглашениям августа—сентября 1939 года, советское сырье (нефть, зерно, хлопок, хром, железо и т. д., более чем 3 миллиона тонн по специальному соглашению 1940 года) было отправлено в Германию с пунктуальной точностью. Эти поставки были использованы в войне против западных союзников. Советы соблюдали соглашения по этим поставкам вплоть до 22 июня 1941 года, несмотря на то что немцы, со своей стороны, отступали от них.

«Оборонники», напротив, настаивают, что, вне зависимости от контактов с Германией, Сталин был настроен серьезно по отношению к коллективной безопасности. Однако он подозревал, что британцы и французы не были столь серьезны. Более того, похоже, что он верил, что политика умиротворения, которая могла бы в конечном счете превратиться в антисоветский альянс со странами Оси, была более вероятным решением для Лондона и Парижа, чем согласие на серьезные договоренности о коллективной безопасности с СССР (это предполагает, однако, что Сталин не следовал плану «разделяй и властвуй», против чего есть убедительные свидетельства). Не указывал ли полет гитлеровского помощника Рудольфа Гесса в Англию в мае 1941 года на то, что Англия была заинтересована в заключении сделки с Гитлером? Тогда, рассудил Сталин, было бы лучшим прилепить свою звезду на немецкое орудие сокрушительного действия.

Судоплатов в своих мемуарах также говорит о первостепенном значении сталинской сделки с Гитлером на фоне советского революционного экспансионизма. Он пишет: «Идея пропаганды сверху коммунистической революции во всем мире была дымовой завесой идеологического характера, призванной утвердить СССР в роли сверхдержавы, влияющей на все события в мире. Хотя изначально эта концепция и была идеологической, она постепенно стала реальным политическим курсом. Такая возможность открылась перед нашим государством впервые после подписания пакта Молотова — Риббентропа. Ведь отныне, как подтверждали секретные протоколы, одна из ведущих держав мира признавала международные интересы Советского Союза и его естественное желание расширять свои границы».

Согласно полковнику Григорию Токаеву, офицеру Красной Армии и сотруднику советской военной администрации в оккупированной Восточной Германии в конце войны, доверенному лицу Сталина от НКВД и помощнику заместителя Лаврентия Берии генерала Ивана Серова, Советы рассчитывали на войну, чтобы ускорить продвижение советизации на Запад. Это была точка зрения, говорил он, широко поддержанная в высших эшелонах гражданской и военной власти в Кремле.

Другие хорошо осведомленные экс-советские офицеры и гражданские должностные лица, которые очутились на Западе до, во время или после Второй мировой войны, делали аналогичные заявления.

Имеет смысл также упомянуть подоплеку советско-германской дружбы. После Первой мировой войны Германия рассматривалась Лениным, а позже и Сталиным, как хозяин Европы, огорченный «отсутствием» власти. Поэтому она была податлива к советским предложениям дружбы. К тому же Россия не была стороной Версальского договора и фактически выступала против него. Советы считали, что межимпериалистическая борьба вступила в новую фазу благодаря унизительному договору, который довел Германию и ее рабочий класс до нищеты. Благодаря советско-германскому Раппальскому договору 1922 года и другим соглашениям Советская Россия вскоре ощутимо сблизилась с Германией.

«Оборонники» считают, что СССР под руководством Сталина остался бы в значительной степени сторонним наблюдателем того, как разыгрывались бы всемирно-исторические события в это уникальное время. Позже, возможно, СССР использовал бы ситуацию в своих целях, но определенно не стал бы агрессивным участником мировой войны. СССР также не стал бы, как сказал Сталин, «таскать каштаны из огня» для капиталистических стран. Прежде всего, СССР постарался бы остаться вне расширяющегося конфликта настолько долго, насколько возможно.

В то же время «оборонительное» направление не учитывает тот факт, что Сталин, как открыто заявляли некоторые его помощники, хотел, чтобы капиталистические страны, демократические или фашистские, взаимно уничтожили себя в схватке, которая вымостила бы дорогу для «революций» в советском стиле. «Оборонники» также не учитывают тактику, явно защищаемую Лениным и Сталиным, согласно которой Советы насколько возможно поощряли «противоречия» между конкурирующими капиталистическими странами силами вплоть до того, что подстрекали их на братоубийственные войны.

Кроме того, в соответствии с нацистско-советскими договорами и протоколами или односторонними советскими шагами 1940 года Советы приобрели «буферную зону», включающую среди прочего страны Балтики, Северную Буковину и Бессарабию. Эта зона была предназначена обеспечить Советам некое количество пространства и времени для наращивания их обороноспособности. В результате советско-финской войны зимы 1939–1940 годов Советы получили за счет Финляндии дополнительную «защиту» в форме геостратегических территорий на своей северной границе. Позже Сталин потребовал всю Буковину, но в переговорах с немцами согласился на объединение только с северной частью. Эти приобретения не рассматриваются «оборонниками» как прямая экспансия. Странно, но они также не видят связи между этими приобретениями 1939–1940 годов и созданием «советского блока» центральноевропейских и восточноевропейских государств после Второй мировой войны.

Историки-«наступатели» считают, что вторжением 22 июня 1941 года Гитлер захватил врасплох потенциального захватчика Сталина. Высокомерие и самоуверенность советского диктатора в его отношениях с Гитлером лишили его трезвого взгляда на происходящее. «Оборонники» возражают, что эта линия является «пронацистской» и не подкреплена доказательствами. Они замечают, что Гитлер и его генералы были весьма неискренни, когда заявляли, что операция «Барбаросса» была осуществлена только потому, что сам Сталин планировал нападение на Германию.

Что же происходило непосредственно перед 22 июня 1941 года? Какого рода военные оборонительные или наступательные меры предпринял Сталин на самом деле? Ответ на этот вопрос мог бы пролить свет на планы советского диктатора относительно Германии.

Принимая во внимание наступательную позицию Красной Армии непосредственно перед 22 июня 1941 года, авторы-«наступатели», включая нескольких современных российских военных историков, поддерживают мнение о том, что сталинская милитаризация Советского Союза и огромный объем оборонной продукции, выпущенной в течение двух предшествующих Второй мировой войне пятилеток, были подчинены отчетливо наступательной военной стратегии и свидетельствовали об одном: существовал долговременный план подготовки наступательной войны. Андрей Кокошин, бывший первый заместитель министра обороны, высший военный советник президента Ельцина и секретарь Совета безопасности, в своей книге «Армия и политика», вышедшей в 1995 году, кратко высказался об этом так: «Наступательный характер советской военной стратегии был вполне очевиден».

Сталинское секретное выступление 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий — другой пример того же самого. Полного стенографического текста речи не существует, но она собрана по кусочкам на основе нескольких сохранившихся вариантов, составленных по воспоминаниям свидетелей выступления. Они проанализированы в собрании очерков под общей редакцией российского академика Юрия Афанасьева «Другая война. 1939–1945». Это издание воспроизводит части трех версий текста сталинской речи.

В выступлении в Большом Кремлевском Дворце всего лишь за несколько недель до вторжения немцев Сталин полностью изменил как свои, так и Молотова утверждения 1939–1940 гг. о том, что Англия и Франция были основными «зачинщиками новой войны». Как заявил Сталин, теперь Германия стала основным «поджигателем войны». Он заявил также, что должен быть положен конец представлениям о «немецкой непобедимости». Пришло время готовиться к ведению наступательной войны. Сразу же после выступления Сталина был организован прием для выпускников-академиков, на котором, как говорят свидетели, Сталин развил идеи своего выступления; «Генсек, во-первых, говорил о необходимости перейти в мероприятиях Красной Армии от обороны к «военной политике наступательных действий», а во-вторых, перестроить пропаганду, агитацию, печать, все воспитание «в наступательном духе».

Дальнейшие пояснения к сталинским указаниям были даны в последующие дни и недели в деловых бумагах таких высокопоставленных должностных лиц, как Молотов, Жданов, Маленков, Щербаков (который был ответственным за военную идеологическую обработку) и генералами Александром Василевским и Николаем Ватутиным. В своих проработках сталинского выступления и последовавшего за ним приема эти должностные лица и старшие военные офицеры, всегда ссылаясь на Сталина, рекламировали «военную политику проведения наступательных действий». Тогда же вспомнили высказывание Ленина: любая война, ведущаяся СССР против капиталистических сил, «является справедливой войной, вне зависимости от того, какая сторона начала войну».

(Это утверждение было повторено слово в слово в советской военной литературе в эпоху термоядерного оружия и разрядки напряженности.) «Наступательное» направление утверждает, что такая война, какая планировалась Советами, имевшими свою собственную тактику блицкрига «по Тухачевскому», привела бы Красную Армию в Европу в роли освободительницы, как и прорицал Ленин. Революция была бы принесена на Запад в то время, когда побежденная Германия лежала в руинах, а парализованные Франция, Англия и далекая Америка находились в конфронтации с красной, в основном Евразией. Таким образом было бы компенсировано унижение, которое претерпел СССР (и лично Сталин) от неудач в советско-польской войне 1920 года.

В отношении советско-польской войны 1920 года протагонисты советской наступательной теории цитируют недавно опубликованную стенограмму речи Ленина, начинавшуюся так: «Я прошу записывать меньше: это не должно попасть в печать». В этой речи Ленин в 1920 году предсказал, что с советизацией Польши Красная Армия могла бы расположиться прямо на германских границах. В таком случае она могла бы тогда начать «наступательную войну» против Запада, в конечном счете неся «освободительную войну» всей Европе.

«Наступательное» направление, кроме того, обсуждает вопрос, было ли сталинское приобретение необходимой «буферной зоны» в соответствии с нацистско-советскими соглашениями таким уж невинным. Ведь Сталин опасно придвинул советские границы к немецким границам — границам, которые вермахт однажды мог бы пересечь в атаке против Советов. Может, Сталиным было запланировано, чтобы это случилось совсем другим образом? А именно — Сталин выдвинулся вперед, чтобы реализовать свою стратегию ведения неожиданной, захватнической войны против Германии?

Примечательно, что Сталин не начинает сразу же укреплять оборону на вновь приобретенных территориях на Западе, утверждают эти авторы. Когда вдоль бывшей (до 1939 года) советской границы старые укрепления были демонтированы, не было установлено никакой новой «сталинской линии».

Таким образом, вместо того, чтобы руководствоваться политикой обороны на вновь приобретенных территориях—в странах Балтии, Северной Буковине и Бессарабии, а также на Украине и в Белоруссии, Сталин, как утверждает «наступательное» направление в историографии, развернул там главным образом войска, готовые к атаке. Они состояли в основном из воздушно-десантных войск и механизированных дивизий. Эти части были обучены и вооружены для того, чтобы выполнять стремительные, наступательные удары и глубокое проникновение в тыл противника. Такая тактика была использована во время военных учений под руководством Жукова, проводившихся в Советском Союзе в 1940–1941 годах. Жуков применил такую тактику на деле в боях против японцев на Халкин-Голе (Монголия) в августе—сентябре 1939 г., где он руководил советскими войсками.

Историки по-разному оценивают выводы, которые были сделаны Сталиным и его генералами из этих уроков. «Оборонники» настаивают, что выводы были в значительной степени оборонительные по своей природе; «наступатели» же считают, что они были наступательные.

В подтверждение «наступатели» обращаются к важному документу, датированному 15 мая 1941 года: «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Он был построен в форме меморандума, озаглавленного «Председателю Совета Народных Комиссаров СССР товарищу Сталину». Документ был написан заместителем начальника Генштаба генералом Василевским. Читал ли Сталин этот стратегический документ — неизвестно. «Соображения…» воспроизведены полностью в книге Афанасьева. В относящемся к спору отрывке читаем: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить (подчеркнуто в тексте. — Л.У.) нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому командованию, упредить (подчеркнуто в тексте. — А.У.) противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск».

В то же время, утверждает «наступательное» направление, Советы построили на передовых позициях у самой границы военные аэродромы, которые могли быть использованы для проведения тактической и стратегической воздушных атак, что позволило бы коварно захватить немцев врасплох. При этом они были очень уязвимы и оказались уничтоженными немецкими войсками в первую очередь после нападения, начавшегося в воскресенье в 3 часа ночи, 22 июня 1941 года. Знаменательно и то, что все советское новейшее вооружение и лучшие обученные солдаты — фактически две трети всего состава Красной Армии того времени — были развернуты в западных прифронтовых районах.

Советские Вооруженные Силы выросли на 250 процентов всего за два года. Между 1939 и 1941 годами численность советских Вооруженных Сил выросла с меньше чем двух миллионов до более чем пять миллионов и с менее чем 100 дивизий до более чем 300.

Из-за того, что вермахт напал на Красную Армию неожиданно, и благодаря сталинскому требованию, чтобы Красная Армия немедленно — и, как получилось во многих случаях, преждевременно — начала вести контрнаступления, советские потери были ошеломительными. Для «наступательного» направления этот факт является еще одним доказательством наступательных намерений Красной Армии.

Это также иллюстрируется отсутствием в сталинской военной доктрине тактического и/или стратегического отступления. Благодаря дислокации войск Красная Армия оказалась неподготовленной к блицкригу, начавшемуся в мирный воскресный день. В первый день немецкого нападения только одни западные районы потеряли 738 самолетов, большинство из которых было уничтожено на земле. В первые несколько часов войны немцы достигли полного воздушного превосходства на протяжении более чем трех тысяч километров фронта, уничтожая в среднем 1200 самолетов в день. Всего лишь через две недели после нападения казалось, что немецкие войска находятся на пути к победе в войне.

По подсчетам современных армейских аналитиков США, после шести месяцев войны суммарные советские потери были эквивалентны 229 дивизиям. Немецкие потери в людях, для сравнения, составили в среднем менее чем половину советских потерь. К ноябрю 1942 года Советы потеряли убитыми, ранеными и захваченными в плен свыше 11 миллионов человек по отношению к немецким 4 миллионам. Нужно учесть, что последние вели наступательную войну, а традиционный закон сражений гласит, что наступающая сторона теряет гораздо большее количество солдат, чем обороняющаяся, — примерно в расчете три к одному.

Споры по поводу того, что Сталин планировал в 1939–1941 годах, это нечто большее, чем просто академическое упражнение. Сегодня российские школьники имеют в своих руках несколько вариантов новых учебников истории. Автор этой статьи проанализировал некоторые из них и нашел, что в основном коммунистическая пропаганда по поводу событий внутренней и внешней политики времен Ленина, Сталина и их преемников с 1917 по 1991 год была в них ликвидирована. Все же какая-то часть ее до сих пор осталась. Во имя исторической правды и осуждения коммунистического прошлого совершенно необходимо заполнить «белые пятна» в советской истории.

В. Л. Дорошенко, К. В. Павлова, Р. Ч. Раак

Не миф: речь Сталина 19 августа 1939 года

«…агентство Гавас раскрыло самые сокровенные намерения Сталина».

Виктор Суворов, «Ледокол» (М., 1992, с. 53).

28 и 29 ноября 1939 г. во французских газетах было опубликовано сообщение агентства Гавас, которое представляло собой изложение речи И.В. Сталина, произнесенной на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) 19 августа этого же года. Сообщение появилось в таких газетах, как «Le Figaro», «Le Petit Journal», «Le Journal», «Le Temps», «L'Action franaise» и др. Об этих публикациях сразу было доложено Сталину. Его опровержение «О лживом сообщении агентства Гавас» газета «Правда» напечатала 30 ноября (док. № 1).

Для Сталина 19 августа 1939 г. было чрезвычайно насыщенным днем, целиком связанным с германскими вопросами. В этот день было заключено торговое и кредитное соглашение между СССР и Германией. В этот же день полпред СССР в Германии ГА. Астахов, отозванный из Берлина еще 16 августа, был заменен никому не известным А.А. Шкварцевым. Молотов 19 августа дважды встречался с послом Германии в России Ф. Шуленбургом и в итоге вручил ему советский проект договора (пакта) о ненападении для ознакомления в Берлине и принятия решения о визите министра иностранных дел Германии И. Риббентропа в Москву для подписания окончательных условий договора. Сам Шуленбург был убежден, что Сталин принял решение заключить договор вместе с секретным дополнительным протоколом именно 19 августа.

После этого началась история с речью Сталина. Не стремясь представить историографию вопроса в целом, сошлемся на последнюю по времени публикацию — статью С.З. Случа «Речь Сталина, которой не было». Автор начинает обзор литературы со статьи Е. Йеккеля «Об одной мнимой речи Сталина 19 августа 1939 г.» и подробно рассматривает российскую историографию, включая предпринятую Т.С. Бушуевой в 1994 г. первую публикацию речи в «Новом мире» (№ 12), первый специальный семинар, посвященный этой речи (Новосибирск, 16 апреля 1995 г.), с последующим признанием и непризнанием этого факта как в России, так и за рубежом. Случ не сдерживает себя в оценках тех историков, которые признали достоверность французских сообщений. По его словам, «именно непрофессионализм и стал той питательной средой, которая объединила западных и российских адептов подлинности «речи Сталина», охочих до пересмотра генезиса и общей концепции Второй мировой войны, хотя и по разным причинам». Более того, именно их он обвиняет в росте апологетической литературы о Сталине: «Каждое приписываемое Сталину деяние, не находящее подтверждения, неизбежно вызывает цепную реакцию псевдоопровержений, ставя под сомнение уже доказанные факты и вооружая вновь активизировавшихся неосталинистов новыми аргументами по реабилитации преступного режима и его вождя».

Как и Йеккель, Случ не верит в подлинность речи Сталина. Статья Йеккеля в свое время «заморозила» интерес к речи Сталина почти на 36 лет. Случ, публикуя свою статью, надеется на. подобный же результат — не дать поставить «под сомнение общую концепцию истории Второй мировой войны, не только нашедшую подтверждение в огромном количестве документов самого разного уровня, но, самое главное, отразившую цепь реально произошедших взаимосвязанных событий, составляющих общую картину Второй мировой войны».

Едва ли, однако, ему удалось поставить точку в этой истории.

I. Случ убежден в существовании «одного основного или первоначального текста, распространенного 28 ноября 1939 г. агентством Гавас, а затем опубликованного в «Revue de Droit International de Sciences Diplomatiques et Politiques», и его доработанного варианта, оказавшегося не позднее 23 декабря 1940 г. в распоряжении службы разведки и контрразведки при правительстве Виши, т. е. того варианта «речи Сталина», который впоследствии был обнаружен в Москве». На самом деле текст сообщения агентства Гавас, опубликованный 28–29 ноября французскими газетами, а затем перепечатанный в «Revue de Droit International…» (предположительно из газеты «Le Temps»), является отредактированной копией исходного текста, который получило это агентство. Представляет интерес сопоставить этот текст с тем, какой получило 28 ноября из Женевы немецкое агентство новостей «Auslandische Nachrichtenagenturen». Перевод на немецкий язык был закончен в 11 часов этого же дня. Случ упоминает о существовании немецкого текста, но ограничивается лишь замечанием, что «29 ноября МИД [Германии] направил посольству в Москве текст сообщения Гавас с просьбой информировать о реакции на него в официальных кругах СССР, а также обратить внимание Наркоминдела на желательность соответствующего отклика в советской прессе». Между тем в немецком переводе сообщения Гавас имеются разночтения с опубликованной французской копией, которую Случ использует как исходный («один основной или первоначальный») вариант. Ниже приводится немецкий перевод сообщения агентства Гавас (док. № 2), публикация в «Revue de Droit International…» (док. № 3), русский перевод текста сообщения агентства Гавас по французской копии из «Revue de Droit International…» с дополнениями и разночтениями, имеющимися в немецкой копии (док. № 4). Французский текст дается в переводе Случа (чтобы не усложнять без крайней необходимости анализ, хотя, в принципе, можно добиться более точного и согласованного перевода этого документа).

Решающим в обосновании Случем его отрицательного отношения к существующему тексту речи Сталина является следующий аргумент: «Исследователям неизвестны какие-либо документы или свидетельства, которые хотя бы в малейшей степени подтверждали подлинность приписываемой Сталину речи 19 августа 1939 г., содержащей, помимо всего прочего, большое число неверных и откровенно несуразных положений». На самом деле такие документы есть. Причем к основному из них и Случ обращается — для интерпретации положений сообщения агентства Гавас. Очевидно, что исследователю-профессионалу полагалось бы сделать отсюда необходимые выводы.

В сообщении агентства Гавас, распространенном 28 ноября 1939 г., приведены все основные положения секретного дополнительного протокола к договору о ненападении между Германией и Советским Союзом от 23 августа 1939 г. (док. № 5). Публикация в открытой печати, почти сразу же, содержания того тайного сговора между Сталиным и Гитлером, который советское руководство отрицало 50 лет, и есть прямое подтверждение подлинности сообщения агентства Гавас.

Секретный дополнительный протокол состоит из краткой преамбулы, четырех пунктов, указания места и времени заключения и подписей сторон. В преамбуле говорится «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе», что и представлено в центральной части сообщения агентства Гавас, в частности, во фразе «если мы примем известное вам предложение Германии о заключении с ней пакта о ненападении».

В первом пункте секретного дополнительного протокола зафиксировано: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами». Соответственно, в сообщении агентства Гавас говорится: «Германия предоставит нам полную свободу действий в трех Прибалтийских странах» (выделено нами. —Авт.). Почему именно в трех? Да потому, что в соответствии с договоренностью, зафиксированной в секретном дополнительном протоколе, Литва относилась к сфере интересов Германии, хотя считалась независимой. Не доверяя Сталину, Гитлер таким образом прикрывал Литвой Восточную Пруссию.

Как известно, в отношении Литвы секретный дополнительный протокол реализовался лишь частично: Виленская область была передана Литве, но затем сама Литва была передана Сталину в обмен на ряд польских территорий, когда Гитлер убедился, что Сталин не напал на него в ходе польской кампании, что и было зафиксировано в следующем по времени договоре о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. Но пониманию политической реальности, как она сложилась ктому времени, слово «трех» препятствовало. Поэтому при дальнейшем редактировании оно было опущено, хотя именно это слово связывает текст сообщения агентства Гавас с секретным дополнительным протоколом от 23 августа 1939 г. и позволяет датировать содержание этого сообщения второй половиной августа 1939 года.

Не покажется ли слишком зыбкой аргументация, основанная на одном-единственном слове, связывающем эти два документа? Оно не единственное.

«2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана». Соответствующее место из сообщения агентства Гавас выглядит так: «В этом случае Германия передаст нам часть Польши вплоть до предместий Варшавы, включая украинскую Галицию». По географической карте видно, что совпадение между приведенными фрагментами текстов абсолютное. Однако на политической карте оно опять-таки не реализовалось. Здесь нет надобности входить в перипетии военных переговоров 20 сентября, продвижений и отводов войск сначала немецких, а потом советских; в конечном счете на тот политический момент граница между СССР и Германией была установлена по реке Буг, и Красной Армии под Варшавой в 1939 г. не было. Для не знакомого с содержанием договоров наблюдателя того времени это означало, что агентство Гавас сообщило ложные сведения задним числом, что выглядело уж совершенно абсурдным: распространенная в конце ноября информация, относящаяся к 19 августа, не оправдалась ни в сентябре, ни в ноябре. Для историков же это служит подтверждением правильности даты, указанной в сообщении.

Третий пункт: «3. Касательно юго-востока Европы, с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях». В соответствующем месте текста сообщения агентства Гавас говорится: «Она не будет препятствовать возвращению России Бессарабии». Кроме очевидного, здесь следует добавить, что СССР выдвинул ультимативное требование Румынии относительно Бессарабии в феврале 1940 г., т. е. через два с лишним месяца после распространения сообщения агентства Гавас.

Зная об этом, Случ утверждает: «При этом «речь» не содержала никакой новой информации (за исключением явно абсурдных положений), которая не была бы известна в ноябре 1939 г. любому наблюдателю».

Последний пункт секретного дополнительного протокола гласил: «4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете». После этого Случ удивляется, что ответ Сталина на сообщение агентства Гавас «несет на себе отпечаток большого раздражения его автора».

Итак, 28 ноября 1939 г. во Франции, находившейся в состоянии войны с Германией, в широкой печати было опубликовано достоверное изложение секретного дополнительного протокола к договору о ненападении, заключенному между СССР и Германией 23 августа 1939 г. Этот протокол был впервые опубликован в США в 1948 г… Ответная реакция Сталина последовала незамедлительно — брошюра «Фальсификаторы истории» появилась тогда же, в 1948 году.

III. Как и Йеккель, Случ искусственно выделяет роль журналиста А. Рюффена в этой истории. «Трудно сказать, — пишет он, — был ли Рюффен автором или соавтором приписываемого Сталину текста, но определенно он мог знать немало о его происхождении… Именно Рюффен оказался причастен к публикации «речи Сталина и ее вариантов». Причиной этого, по мнению и Йеккеля, и Случа, является тот факт, что Рюффен придерживался ярко выраженных антикоммунистических взглядов.

Однако Рюффен был только одним из тех, кто оказался причастным к публикации сообщений о речи Сталина. Почти сразу после объявления о заключении советско-германского договора из Кремля стала просачиваться информация о радикальных изменениях в политике Советского Союза. 26 августа 1939 г. в лондонской «The Times» появилось, со ссылкой на секретную информацию Наркомата иностранных дел СССР, сообщение о секретном плане Сталина по использованию пакта и последовавших за ним инструкциях зарубежным коммунистическим партиям.

28 августа высокопоставленный сотрудник Министерства иностранных дел Германии Э. Верманн (Ernst Woermann) направил в гестапо доклад, позже переданный в другие вышестоящие учреждения Рейха, со ссылкой на неназванный конфиденциальный источник, который утверждал, что 1) Советский Союз отказался от своей прежней внешней политики; 2) уклонился от договора с Великобританией и Францией, чтобы не поддерживать капитализм; 3) планировал оставаться вне войны, чтобы вступить в нее, когда другие страны ослабнут настолько, что это могло бы способствовать там социальной революции; 4) что пакт — это дипломатическая и идеологическая победа над странами Оси и их «отвлекающими приемами» и 5) что дополнительной причиной заключения пакта был отказ Польши, Румынии и Прибалтийских стран от военной помощи Советского Союза. Источники информации у «The Times» и у Верманна, по всей вероятности, были разные.

Спустя несколько дней после нападения Германии на Польшу, предпринятого 1 сентября 1939 г., две копии инструкций, адресованных Наркоматом иностранных дел балканским партиям, оказались в распоряжении правительства Румынии. Таким образом, менее чем через три недели после подписания пакта и секретного протокола о разделе Восточной Европы румынский премьер А. Калинеску (Armand Calinescu) передал эти документы посланнику Германии В. Фабрициусу (Wilhelm Fabricius). Он, в свою очередь, 10 сентября направил их в ведомство Риббентропа и в посольство Германии в Москве. Одновременно А. Калинеску ознакомил с инструкциями и британского посланника сэра Р. Хора (Reginald Hoare). 8 сентября 1939 г. шведская вечерняя газета «Svenska Pressen», издававшаяся в Хельсинки, опубликовала сообщение из Москвы, в котором говорилось, что «22 августа, за день до подписания договора о ненападении, в присутствии Сталина, Молотова, Ворошилова, Жданова, Кагановича, Андреева, Шверника, Микояна, Берии, Калинина и др. был составлен циркуляр для коммунистических лидеров не только в СССР, но и за рубежом».

В первых числах ноября в западной прессе появилось еще несколько публикаций на эту тему. 1 ноября парижская газета «Le Soir» привела сообщение, полученное от перебежчика из сталинского окружения Н. Новикова, который утверждал еще в сентябре, что он располагает свежей информацией о том, что Сталин в своем кругу, предположительно после заключения пакта, сказал, что «Гитлер сейчас в наших руках… Мы возьмем Польшу на волне патриотизма, в то время как Германия будет вести кровавую борьбу, которая обойдется ей большими потерями в людях и деньгах… Гитлер рано или поздно будет истощен… И тогда мы будем действовать согласно нашим желаниям».

2 ноября, на следующий день после публикации новиковских откровений, парижская газета «L'Epoque» напечатала редакционную статью Б. Лаверня (Bernard Lavergne). Из нее видно, что автор тоже владел информацией о военных планах Сталина, которая циркулировала тогда в Европе как в журналистских, так и в дипломатических кругах, хотя относился к ней скептически. Он писал, что Сталин рассчитывает на затяжную войну, которая истощит обе стороны. Когда это произойдет, для Советского Союза наступит время действовать. В статье также говорилось об уверенности Сталина в том, что Германия будет нацией, наиболее восприимчивой к большевизации.

3 ноября в британской газете «The Scotsman» корреспондент дипломатического ведомства опубликовал краткую характеристику инструкций, разосланных из Москвы в советские посольства за рубежом. Корреспондент не указал источник получения информации, но очевидно, что он был знаком с директивой, посланной балканским партиям, которая затем оказалась в распоряжении румынского премьера Калинеску.

Таким образом, было несколько сообщений как о речи Сталина, так и о последовавших инструкциях. Этой информацией располагал не только Рюффен, но и другие люди, не связанные между собой. Разумеется, новые факты усложняют исследование этого сюжета, но в то же время подтверждают, что разные люди в разных странах, независимо друг от друга, вряд ли занимались общим делом — фальсификацией сталинской речи.

IV. Случ, как и другие историки, разделяющие его точку зрения, в качестве одного из основных аргументов против достоверности факта сталинской речи приводит довод об отсутствии заседания Политбюро 19 августа 1939 г. Случ доказал, что не было расширенного заседания Политбюро, о котором говорится в сообщении агентства Гавас. Но никто не доказал, что члены Политбюро вообще не собирались в тот день. То, что этот факт не зафиксирован ни в протоколах Политбюро, ни в журнале посетителей кабинета Сталина, — это не аргумент. В сталинской практике управления Советским Союзом мог быть протокол без Политбюро и Политбюро без протокола, а главное — вполне могло быть Политбюро без Политбюро. Здесь важно то, что они проговариваются. Случ правильно обратил внимание на фрагмент «если мы примем известное вам предложение Германии»: этот фрагмент указывает на информированную руководящую пятерку — Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович и не входивших в нее Жданова и Берию. По имеющимся данным, именно они тогда принимали решения по внешней политике, не фиксировавшиеся даже в «особой папке» Политбюро. Кстати, в ней нет не только следов речи Сталина, но и вообще никаких следов подготовки к заключению советско-германского договора 23 августа и тем более секретного дополнительного протокола к нему.

V. Большая часть статьи Случа посвящена доказательству факта, что руководство Коминтерна не знало о планах Сталина, направленных на сближение с Берлином. Случ исходит из убеждения, что руководство Коминтерна рассматривалось в Кремле «в качестве одного из инструментов советской внешней политики». Есть свидетельства противоположного характера, подтверждающие, что Сталин игнорировал руководство Коминтерна, но при этом пользовался его именем. Говоря о Коминтерне, Случ оставил за кадром вопрос о такой невидимой части Коминтерна, как Служба связи (СС), преемница Отдела международной связи (ОМС) конца 1920-х — начала 1930-х годов. Именно она обеспечивала связь с большинством компартий, пунктами связи Коминтерна и его резидентурой во многих странах мира. После 1927 г. все легальные работники были заменены лицами с иностранными паспортами. Для связи с этими нелегальными представителями ОМСа, передачи им денег и т. д. назначался кто-либо из уже работавших в посольстве сотрудников, выполнявших задания отдела по совместительству. Именно таким образом были переданы «надлежащие инструкции для коммунистической партии за рубежом», о которых шла речь в сообщении Гавас. Еще до вовлечения Коминтерна в обсуждение этих вопросов советские полпредства за рубежом направили некоторым коммунистическим партиям не только разъяснения о пакте, но и конкретные инструкции. Подготовленные, между прочим, от имени Коминтерна, они имели следующее название: «Официальные правительственные инструкции, посланные из Москвы в дипломатические миссии СССР, учрежденные на Балканах». Эти инструкции были выработаны до появления какой-либо резолюции Коминтерна, определявшей позицию компартий по отношению к пакту. Вспомним информацию в газете «The Scotsman» от 3 ноября 1939 г. о том, что эти «инструкции» появились в дипломатических миссиях СССР за рубежом уже спустя несколько дней после заключения советско-германского договора.

Имеющиеся в нашем распоряжении две копии «инструкций» практически идентичны, хотя одна на немецком, а другая на французском языке. На немецкой копии есть указание, что это перевод с румынского, на французской — с болгарского. Именно эти инструкции, переданные из Москвы, оказались у румынского премьера Калинеску, который, в свою очередь, передал их немецкому посланнику В. Фабрициусу. Отправляя их в Берлин, Фабрициус, наряду со своим мнением о том, что это британская дезинформация, указал также, что они поступили из советских дипломатических представительств. Текст «инструкций» (док. № 6) приводится в переводе с французского. Эти инструкции по содержанию весьма осторожны и скорее представляют не конкретные указания, а попытку прозондировать почву.

В сообщении агентства Гавас упоминается Д.З. Мануильский, которому совместно с Г. Димитровым было поручено «под личным руководством Сталина разработать надлежащие инструкции для коммунистической партии за рубежом». Случ приводит сведения, свидетельствующие о том, что «руководство Коминтерна продолжало действовать в духе традиционных установок, не имея ясного представления о произошедших кардинальных переменах во внешнеполитическом курсе Кремля после 23 августа». Есть основания полагать, что именно в силу неожиданности поворота в советской внешней политике Мануильский по указанию Сталина некоторое время вел двойную игру с руководителями зарубежных коммунистических партий. Судя по разговорам с И. Хернандесом, К. Готвальдом и В. Пиком, Мануильский был в курсе предпринимаемых кардинальных перемен во внешней политике Кремля, поэтому уже в дни заключения пакта он заговорил о том, что «мировым капиталистам предстоит период катастроф», «если капиталисты хотят уничтожить друг друга, надо позволить им это», что «война закончится революцией», что «наша цель ликвидировать Польшу», что «мы должны сделать то, что на первый взгляд кажется абсурдом», то есть, по сути, осторожно излагал те положения, которые содержатся в имеющемся у нас тексте сталинской речи.

Димитрова Сталин принял только 7 сентября. Говоря о состоявшейся беседе, в которой участвовали Молотов и Жданов, Случ не соглашается с мнением одного из авторов этой статьи, что «содержание записи Г. Димитрова вполне соответствует тому, о чем Сталин говорил 19 августа». Вместе с тем он признает, что в димитровской записи разговора со Сталиным «налицо явная заинтересованность Сталина в крупном и затяжном военном конфликте между враждующими сторонами, результатом которого должно стать их взаимное ослабление». Случ отмечает, что «действительно стержневая для Сталина мысль выражена ненавязчиво, с использованием почти «домашней» лексики».

Конечно, 7 сентября, когда основная часть задуманного была выполнена, Сталин вел себя иначе, чем в дни, предшествовавшие подписанию советско-германского договора и секретного дополнительного протокола 23 августа. И здесь следует согласиться со словами сожаления Б. Бонвеча (Случ приводит их в своей статье) о том, что «российские историки в наше время должны знать о Сталине, процедуре принятия решений на Политбюро и т. п. значительно больше», чем Йеккель в 1950-х годах. Достойно сожаления также и то, насколько современные российские историки до сих пор не понимают Сталина и насколько до сих пор верят ему «на слово»!

Вместе с тем есть вопросы, на которые и сейчас нет ответа. Кто передал текст сталинской речи журналисту Рюффену 27 ноября? Сам он сообщил только следующее: «На протяжении трех недель, то есть с начала ноября 1939 г. (а на самом деле, как видим, даже раньше. — Авт.), среди журналистов и политиков курсировали слухи о совершенно секретном заседании Политбюро ЦК ВКП(б), принявшем исключительно важное решение, касающееся войны». Рюффен «предпринял попытки получить более точную информацию, — пишет Случ, — но они оказались безрезультатными. И вдруг представилась возможность войти в контакт с высокопоставленным лицом, чья информированность не вызывала сомнений. Это лицо и предоставило все необходимые сведения, которые Рюффен записал как можно точнее». Уместно предположение, что автором или распорядительным заказчиком такого изложения речи Сталина в тех условиях мог быть только сам Сталин. Целью распространения этого текста и последовавших инструкций коммунистическим партиям европейских стран было дестабилизировать ситуацию в Европе. Ни подтвердить это предположение, ни опровергнуть его пока невозможно.

Неизвестно, кто вмешивался в первоначальный текст сталинской речи. В статье Рюффена «Два документа», опубликованной 12 июля 1941 г., и в его последующих публикациях, кроме текста сталинской речи, попавшей в распоряжение агентства Гавас, говорится о втором документе, который не привлек внимание Случа. Это московские «инструкции» французской и бельгийской коммунистическим партиям от 25 ноября 1939 г., опубликованные 11 декабря во французской газете «L'Ordre national». Газета опубликовала этот почти семистраничный документ полностью, представив его как фальшивку. Именно эту публикацию цитировал Рюффен 12 июля 1941 г.: «Инструкция была предназначена главе секции [Запад — Европа], его заместителю, генеральным секретарям коммунистических партий Франции и Бельгии. Никто не должен знать об этом документе, датированном 25 ноября, само существование которого должно было храниться в секрете».

Этот документ, по оценке Рюффена, передавал существо сталинского духа и сталинского плана: «Установление советского строя во всех капиталистических странах посредством мировой революции остается основной целью внешней политики СССР. Европейская война, которую капиталистические страны ведут по своим собственным мотивам, создает уникальные и благоприятные обстоятельства и условия для возникновения мировой революции… Мы пришли к нашей цели: всеобщая война без ответственности за нее в глазах мира и без участия в ней… Мы будем помогать немцам во время европейской войны, чтобы они могли сопротивляться как можно дольше, но не для того, чтобы позволить победить немецким армиям. Мы сохраним в наших руках возможность разрешения ситуации (арбитраж)». Инструкции коммунистическим партиям Запада, как видим, были подготовлены позднее, когда Вторая мировая война уже шла, и основная идея будущей мировой революции в них изложена более четко. Инструкции содержат также подробные указания о том, как спровоцировать революционную ситуацию во Франции, в частности, о политическом и военном шпионаже, о пропаганде среди масс и в армии, а также о подготовке к захвату власти. Автор текста, найденного Т.С. Бушуевой в Москве, не установлен. О.Н. Кен и А.И. Рупасов на основании только того, что один из вариантов записи сталинской речи оказался во 2-м бюро Генерального штаба Франции, считают, что ее автор был связан с французскими секретными службами. Пока ясно лишь то, что его составитель к этому времени (на документе, по сведениям Случа, есть дата 23–12—40) знал не только сообщение агентства Гавас с текстом речи Сталина, но и инструкции коммунистическим партиям Запада. Вот почему все дополнения к тексту сталинской речи, о которых пишет Случ, «опубликованные в 1941–1944 гг., касались не геополитических амбиций Кремля, а исключительно революционизирования Европы, в основном Франции, и задач компартии в этой связи». А автор текста, найденного в Москве, вопреки мнению Случа, не «переборщил, уделив слишком большое внимание вопросам будущего революционизирования Европы и роли ФКП в этом процессе». Наоборот, он очень кратко изложил суть конкретных инструкций, занявших почти четыре страницы текста, опубликованного в «L'Ordre national» 11 декабря 1939 года.

Конечно, сообщение агентства Гавас с изложением речи Сталина— это не аутентичный документ. Этот факт особенно подчеркивают наши оппоненты, акцентируя внимание на не характерных для Сталина выражениях, таких, как modus vivendi. Имея дело со сталинскими речами, мы далеко не всегда располагаем исходным документом, написанным самим Сталиным. Например, в случае с его выступлением на приеме в Кремле выпускников военных академий РККА 5 мая 1941 г. тоже нет аутентичного исходного документа, потому что выступление Сталина было импровизацией. Оно существует в записях нескольких лиц, присутствовавших на приеме. Все записи в той или иной мере отличаются друг от друга. В книге В.А. Невежина «Застольные речи Сталина» публикуется восемь разных вариантов выступления Сталина, но все они тем не менее подтверждают сам факт выступления и передают его основной смысл.

Что из этого следует? Сообщение агентства Гавас с изложением речи Сталина на заседании Политбюро от 19 августа 1939 г. — это часть комплекса информации, циркулировавшей на Западе с конца августа 1939 г., о секретном плане Сталина по использованию пакта с Гитлером и об инструкциях коммунистическим партиям за рубежом. Рюффен был лишь одним из лиц, причастных к этой истории. Текст сталинской речи, изложенный в сообщении агентства Гавас и распространенный этим агентством 28 ноября, согласуется с текстом секретного дополнительного протокола к советско-германскому договору от 23 августа 1939 года.

Теперь, когда установлена действительно сталинская основа сообщения агентства Гавас, перейдем к невероятному, а именно к Румынии, Болгарии и Венгрии, а также к Югославии и Италии. Первые три упоминаются в тексте в следующем же предложении за Бессарабией. Значит, сказанное Сталиным о Бессарабии, как подтвержденное секретным дополнительным протоколом, требованием 1940 г. и летним захватом, — это правда, а следующее же предложение — это фальсификация? И если сталинские захватнические намерения подтвердились в результате войны, то это ничего не значит? В результате Второй мировой войны именно Румыния, Болгария и Венгрия стали зоной влияния Советского Союза примерно на 45 лет, а с Югославией произошла осечка, в чем-то подобная осечке с Финляндией.

В 1995 г. Дорошенко говорил о том, что пассаж о Румынии, Болгарии, Венгрии и Югославии «представляет претензию, с которой Сталин обращался к Гитлеру или которую он доводил до его сведения таким путем». Сегодня ясно, что этот пассаж по своему происхождению такой же, как и пассаж о Польше, странах Прибалтики и Бессарабии, — все это результаты предварительных переговоров между представителями Сталина и Гитлера. Переговоры были продолжены Молотовым в ноябре 1940 г. в Берлине; там речь шла и о Болгарии, и о Румынии, и о Венгрии, и о Югославии, и даже о Турции и Греции.

В России до сих пор нет научной концепции Второй мировой войны. Сегодня, когда и власть, и общество культивируют остатки советской идеологии, решение вопроса о речи Сталина, раскрывающей его устремления в этой войне, имеет принципиальное значение. Если исключить факт речи Сталина 19 августа 1939 г. из истории, то сохраняется возможность утверждать, что Сталин «стремился обеспечить национально-государственные интересы». Как пишет Случ, «на передний план он выдвигал геополитическую составляющую этих интересов, видя в расширении границ страны, т. е. в экспансии, лучшее средство для обеспечения ее безопасности. Был ли Сталин заинтересован в войне? Несомненно, но… не во всякой. По его замыслу, приведшему к соглашению с Третьим рейхом, а не с западными державами, одна из первоочередных задач Кремля заключалась в том, чтобы, используя участие европейских держав в военном конфликте, аннексировать, «прибрать к рукам», страны, отнесенные по договоренности с Берлином к «сфере интересов» СССР, и при этом по возможности остаться вне большой войны». В этом случае замыслы Сталина ограничиваются притязаниями на территории, ранее входившие в состав России, и, таким образом, исторически оправдываются ее национально-государственными интересами.

Если считаться с реальностью сталинской речи, неизбежен вывод о том, что Гитлер и Сталин несут равную ответственность за развязывание Второй мировой войны. Ссылка на то, что «даже в ходе Нюрнбергского процесса защита обвиняемых не сочла возможным использовать «речь Сталина» 19 августа 1939 г.», неубедительна. На Нюрнбергском процессе не использовалась не только эта речь, но и факт расстрела НКВД польских офицеров в Катыни. Негласный консенсус союзников в ходе процесса по отношению к Сталину, заставлявший выгораживать партнера, до сих пор играет свою негативную роль в историографии, причем не только в России, но и на Западе.

Однако в России же дело усугубляется тем, что здесь до сих пор не могут отделить Сталина от народа во Второй мировой войне, до сих пор жертвенность миллионов искупает его преступную политику.

№ 1. Сталинское опровержение

«О лживом сообщении агентства Гавас»

Редактор «Правды» обратился к т. Сталину с вопросом: как относится т. Сталин к сообщению агентства Гавас о «речи Сталина», якобы произнесенной им «в Политбюро 19 августа», где проводилась якобы мысль о том, что «война должна продолжаться как можно дольше, чтобы истощить воюющие стороны».

Тов. Сталин прислал следующий ответ: «Это сообщение агентства Гавас, как и многие другие его сообщения, представляет вранье. Я, конечно, не могу знать, в каком именно кафешантане сфабриковано это вранье. Но как бы ни врали господа из агентства Гавас, они не могут отрицать того, что: а) не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну; б) после открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, а Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии, ибо он считал и продолжает считать, что скорейшее окончание войны коренным образом облегчило бы положение всех стран и народов; в) правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны.

Таковы факты.

Что могут противопоставить этим фактам кафешантанные политики из агентства Гавас?»

Правда. 30.XI.1939

№ 2. Немецкий текст сообщения агентства Гавас

AUSLÄNDISCHE NACHRICHTENAGENTUREN

Nr. V24, Berlin, 28.11.39

abgeschl.l 1.00 Uhr

E/Kg

HAVAS

28.11

Genf

Warum hat Sowjetrussland den Vertrag mit Deutschland unterzeichnet? Zeit langem schon fragt sich die öffentliche Meinung der Welt, und sie fragt sich noch immer, welches die Beweggründe der Regierung der Sowjetunion gewesen sind, als sie am 19 Oktober die poltischen und wirtschaftlichen Verträge mit Deutschland unterzeichnete. Man wusste bisher noch nicht, unter welchen Bedingungen S t а 1 i n bei dieser Wendung seinen Politik die einmü tige Zustimmung des Polit-Büros erhalten hatte. Heute nun ist der Schleier gelüftet. Aus Moskau, und zwar aus durchaus zuverlässiger Quelle, hat man genaueste Meldungen über den Verlauf der Sitzung erhalte welche auf Ersuchen Stalins am 19. August um 10 Uhr abends stattgefunden hat, und darüber hinaus hat man genaue Einzelheiten über die Rede in Erfahrung gebracht, die Stalin aus diesem Anlass gehalten hat. Am 19 August abends waren die Mitglieder des Polit-Büros zu einer dringenden und geheimen Sitzung zusammenberufen worden, an welcher die führenden Leiter der Komintern, jedoch nur diejenigen der russischen Sektion, teilnahmen. Keiner der ausländischen Kommunisten und nicht einmal der Generalsekretär der Komintern, D i m i t г о f f, war zu dieser Sitzung eingeladen worden, die zu dem Zweck einberufen worden war, der übrigens aus der Tagesordnung nicht zu ersehen gewesen ist, einen Bericht Stalins entgegenzunehmen Stalin ergriff sogleich das Wort. In seiner Rede führte er im wesentlichen folgendes aus: «Krieg oder Frieden, diese Frage ist in ein kritisches Stadium getreten. Ihre Lösung hängt ganz und gar von der Haltung der Sowjetunion ab. Wir sind durchaus der Überzeugung, dass wenn ein Bündnisvertrag mit Frankreich und England geschlossen wird, Deutschland genö tigt ist, vor Polen zurü ckzuweichen und mit den Westmä chten einen modus vivendi zu suchen. Auf diese Weise kann der Krieg vermieden werden, und dann wird die spä tere Entwicklung der Dinge für uns einen gefährlichen Charakter annehmen. Wenn wir hingegen den Ihnen bekannten Vorschlag Deutschlands annehmen und mit Deutschland einen Nichtangriffspakt abschliessen, wird Deutschland ganz bestimmt Polen angreifen, und dann wird eine Intervention Frankreichs und Englands unvermeidlich. Unter diesen Umstä nden haben wir grosse Aussichten, abseits des Konfliktes zu bleiben, und können mit Vorteil abwarten, bis die Reihe an uns kommt. Dies aber ist gerade, was unser Interesse erfordert. Unsere Wahl ist somit klar: wir müssen den deutschen Vorschlag annehmen und die englisch-französische Delegation mit höflichem Bedauern nach Hause schicken. Es ist nicht schwierig, den Vorteil zu erkennen, den wir aus diese Methode ziehen werden.

Es steht für uns fest, dass Polen zu Boden liegt, ehe England und Frankreich überhaupt nur in der Lage sind, ihm zuhilfe zu kommen. In diesem Falle tritte Deutshchland uns einen Teil Polens bis an die Grenze von Warschau ab und zwar einschliesslich Galiziens und der Ukraine. Deutschland lä sst uns ferner in den drei baltischen Staaten jede Handlungsfreiheit. Es widersetzt sich nicht einer Rückehr Bessarabiens nach Russland. Es ist bereit, uns Rumänien, Bulgarien und Ungarn als Einflusszonen zuzugestehen. Es bleibt dann lediglich die Frage Jugoslawiens offen, deren Lösung von der von Italien einzunehmenden haltung abhängt. Sollte Italien an der Seite Deutschlands bleiben, dann würde Deutschland von Italien fordern, dass Jugoslawien zu seiner Einflusszone gehört, und es würde darüber hinaus auch von Jugoslawien einen Zugang zum Adriatischen Meer erhalten. Wenn aber Italien nicht mit Deutschland geht, dann wird sich Deutschland auf Kosten Italiens einen Zugang zur Adria verschaffen, und in diesem Falle würde Jugoslawien zu unserer Einflusszone gehören, dies zum mindesten für den Fall, dass Deutschland aus dem Kriege als Sieger hervorgeht. Wir müssen jedoch auch die Möglichkeit ins Auge fassen, dass Deutschland aus dem Kriege als Sieger, ebensogut aber auch als Besiegter hervorgeht. Prüfen wir den fall einer deutschen Niederlage. England und Frankreich werden in diesem Falle noch genügend stark sein, um Berlin zu besetzen und um ein sowjetisches Deutschland zu vernichten, und wir würden nicht in der Lage sein, einem solchen sowjetischen Deutschland wirksam zuhilfe zu kommen. Es ist somit unser Bestreben, dass Deutschland den Krieg möglichst lange aushalten kann, damit England und Frankreich ermüdet und derart erschöpft sind, dass sie nicht mehr in der Lage sind, ein sowjetisches Deutschland zu Boden zu werfen. Aus dieser Überlegung ergibt sich unsere Haltung: Wir bleiben zwar neutral, doch stehen wir Deutschland wirtschaftlich bei, indem wir ihm Rohstoffe und Lebensmittel liefern. Dabei versteht es sich jedoch von selbst, dass unsere Hilfe eine gewisse Grenze nicht ü berschreiten darf, damit wir unsere eigene wirtschaftliche Lage nicht kompromitieren und die Macht unserer Armee nicht schwä chen.

Gleichzeitig müssen wir eine allgemeine kommunistische Propaganda führen und dies besonders in dem französischenglischen Bloc und vor allem in Frankreich. Wir müssen uns darauf gefasst machen, dass in Frankreich unsere Partei wä hrend des Krieges gezwungen ist, den legalen Boden zu verlassen und zu einer heimlichen Tätigkeit überzugehen. Wir wissen, dass eine solche Tätigkeit viel Geld kostet. Wir mü ssen aber ohne Zaudern diese Opfer auf uns nehmen. Wenn diese vorbereitende Arbeit mit Sorgfalt durchgeführt wird, dann ist der Bestand eines sowjetischen Deutschlands sichergestellt. Das kann dazu beitragen, auch Frankreich zu sowjetisieren. Um zu diesem Ziele zu gelangen, müssen wir, wie ich eingangs ausgeführt habe, dafür sorgen, dass sich der Krieg möglichst in die Länge zieht, und wir mü ssen in diesem Sinne die uns zur Verfügung stehenden Mittel anwenden. Prüfen wir jetzt die zweite Hypothese, nä mlich die eines deutschen Sieges. Verschiedene vertreten die Ansicht, dass diese Möglichkeit für uns eine sehr ernste Gefahr bedeutet. In dieser Behauptung steckt ein Körnchen Wahrheit. Es wäre jedoch ein Irrtum, vollte man annehmen, dass diese Gefahr so nahe bevorsteht und dass sie so gross ist, wie verschiedene sich einbilden. Wenn Deutschland aus dem Kriege siegreich hervorgeht, dann ist es zu ermü det, um sich in den nächsten 10 Jahren mit uns in einen bewaffneten Konflikt einzulassen. Seine Hauptsorge wird sein das besiegte Frankreich und das besiegte England zu überwachen, um sie daran zu hindern, sich wieder zu erheben. Daneben wird ein siegreiches Deutschland ü ber gewaltige Kolonier verfügen. Die Ausbeutung dieser Kolonien und ihre Anpassung an die deutschen Methoden werden Deutschland ebenfalls jahrzehntelang beschä ftigen. Es liegt auf der Hand, dass Deutschland zu sehr beschä fügt sein wird, um sich gegen uns zu wenden. Genossen, so schloss Stalin, ich habe Sie mit meiner Überlegungen vertraut gemacht. Ich wiederhole Ihnen, dass es in Ihrem Interessse liegt, wenn zwischen Deutschland und dem englisch-franzö sischen Block ein Krieg ausbricht. Für uns kommt es daraf an, dass dieser Krieg möglichst lange dauert damit beide Parteien sich erschöpfen. Aus diesen Gründen müssen wir den von Deutschland vorgeschlagenen Pakt annehmen und müssen daran arbeiten, dass dieser Krieg, ist er einmal ausgebrochen, so lange wie möglich andauert. Zur gleichen Zeit müssen wir unsere Propagandaarbeit in den kriegfü hrenden Staaten intensivieren, damit der Tag, an welchem der Krieg zu Ende geht, uns bereit findet». Die Rede Stalins, die mit Andacht angehö rt wurde, wurde in keiner Weise diskutiert. Nur zwei Fragen wurden gestellt, aufweiche Stalin antwortete. Sein Vorschlag, den Nichtangriffspakt mit Deutschland anzunehmen, wurde einstimmig gebilligt. Dann fasste das Polit-Büro den Entschluss, den Präsidenten der Komintern, M a n u 1 s k i (так в тексте. — Авт.) nfr, zu beauftragen, mit dem Generalsekretär der Komintern, Dimitroff, unter der persönlichen Leitung Stalins die Instruktionen auszuarbeiten, die der Kommunistischen Partei im Auslande gegeben werden sollen.

Politisches Archiv des Auswä rügen Amtes. Berlin (PAAA). Botschaft Moskau, 530. S. 202689-202693. Машинописная копия. В тексте имеются многочисленные подчеркивания, восклицательные знаки и вопросы на полях. Слово «drei» подчеркнуто дважды. На левом поле первой страницы запись, сделанная рукой Ф. Шуленбурга: «Суббота! Сталин уже к вечеру принял решение. Это важно, что 19.8 политическое решение было принято». На левом поле второй страницы: «От кого? Пожалуй, от Советского Союза!»

№ 3. Текст опубликованного сообщения агентства Гавас

Pourquoi l'U.R.S.S. aurait signé son accord avec le Reich. L'agence Havas a reç u de Moscou, via Genève, d'une source qu'elle dé clare absolument digne de foi, les renseignements suivants sur la se ance que le Politbureau tint, a la demande de Staline, le 19 août a 10 heures du soir, et a la suite de laquelle l'U.R.S.S. signa avec le Reich l'accord politique que l'on sait: Le 19 aoû t au soir, les membres du Politbureau avaient é té convoqué s d'urgence a une se ance secrè te a laquelle assistaient les principaux dirigeants du Komintern, mais seulement ceux de la section russe. Aucun des communistes é trangers, mê me pas Dimitrov, secré taire gé né rai du Komintern, n'avait é té invité a cette ré union dont le but, qui n'é tait pas indiqué dans l'ordre du jour, é tait d'entendre un rapport de Staline.

Celui-ci prit immé diatement la parole. Voici l'essentiel de son discours: La paix ou la guerre. Cette question est entré e dans sa phase critique. Sa solution dé pend entiè rement de la position que prendra l'Union soviétique. Nous sommes absolument convaincus que si nous concluons un traitéd'alliance avec la France et la Grande-Bretagne l'Allemagne se verra obligé e de reculer devant la Pologne et de chercher un modus vivendi avec les puissances occidentales. De cette faç on, la guerre pourra ê tre é vite e et, alors, le dé veloppement ulté — rieur de cet é tat de choses prendra un caractè re dangereux pour nous.

D'autre part, si nous acceptions la proposition de l'Allemagne, que vous connaissez, de conclure avec elle un pacte de non-agression, l'Allemagne attaquera certainement la Pologne, el l'intervention dans cette guerre de l'Angleterre et de la France deviendra iné vitable. Dans ces circonstances, nous aurons beaucoup de chances de rester â l'é cart du conflit et nous pourrons attendre avantageusement notre tour. C'est pré cisé ment ce qu'exige notre inté ré t.

Ainsi notre choix est clair: nous devons accepter la proposition allemande et renvoyer dans leur pays, avec un refus courtois, les missions anglo-franç aises.

Il n'est pas difficile de pré voir l'avantage que nous retirerions de cettefaçon deprocéder. Il est é vident, pour nous, que la Pologne sera anéantie avant me me que l'Angleterre et la France soient en mesure de venir â son aide. Dans ce cas, l'Allemagne nous ce de une partie de la pologne jusqu'aux abord de Varsovie — Galicie ukrainienne comprise.

L Allemagne nous laisse toute liberté d'action dans les trois pays baltes. Elle ne s'oppose pas au retour a la Russie de la Bessarabie. Elle est pré te â nous céder, comme zone d'influence, la Roumanie, la Bulgarie et la Hongrie.

Reste la question de la Yougoslavie, dont la solution dépend de la position prise par l'Italie. Si l'Italie demeure aux cotés de l'Allemagne, celle-ci exigera que la Yougoslavie soit comprise dans sa zone d'influence, et c'est aussi par la Yougoslavie qu'elle obtiendra l'accès â la mer Adriatique, Mais si l'Italie ne marche pas avec l'Allemagne, alors c'est aux dépens de l'Italie que l'Allemagne aura accès a la mer Adriatique et, dans ce cas, la Yougoslavie passera dans notre sphè re d'influence.

Ceci dans l'é ventualité ощl'Allemagne sortirait victorieuse de la guerre.

Cependant, nous devons prévoir les possibilités qui résulteront de la défaite aussi bien que de la victoire de l'Allemagne. Examinons le cas d'une défaite allemande. L'Angleterre et la France auront assez de force pour occuper Berlin et détruire l'A llemagne, et nous ne serions pas en mesure de venir efficacement en aide â celle-ci.

Donc, notre but est que l'Allemagne puisse mener la guerre le plus longtemps possible afin que l'Angleterre et la France soient fatigué es et â tel point é puisé es qu'elles ne soient plus en é tat d'abattre l'Allemagne.

De là notre position: tout en restant neutre, nous aidons l'Allemagne économiquement en lui fournissant matières premières et denrées alimentaires; mais il va de soi que notre aide ne doit pas dé passer une certaine limite, afin de ne pas compromettre notre situation é conomique et de ne pas affaiblir la puissance de notre armée.

En même temps, nous devons, de façon générale, mener une active propagande communiste, en particulier dans le bloc anglo-français, et tout spécialement en France. Nous devons nous attendre que, dans ce pays, notre parti soit obligé, en temps de guerre, d'abandonner le terrain légal et de passer â l'activitéclandestine. Nous savons que cette activité exige beaucoup d'argent, mais nous devons consentir sans hé siter ces sacrifices. Si ce travail préparatoire est dûment exécuié, la se curité de l'Allemagne sera assurée. Celle-ci pourra contribuer a la sovié tisation de la France. Examinons maintenant la deuxiè me hypothè se, celle de la victoire allemande: Certains sont d'avis que cette éventualité reprêsenteraitpour nous le plus grave danger. Il y a dans cette assertion une part de vérité, mais ce serait une erreur de penser que ce danger soit aussi proche et aussi grand que certains l'imaginent.

Si l'Allemagne l'emporte, elle sortira de la guerre trop fatigué e pour nous faire la guerre pendant la premiè re dé cennie. Ses principaux soucis seront de surveiller. L'Angleterre et la France vaincues pour les empê cher de se relever.

D'autre part, l'Allemagne victorieuse disposera de vastes colonies; l'exploitation de celles-ci et leur adaptation aux mé thodes germaniques absorberont l'Allemagne également pendant plusieurs dé cennies. Il est évident que l'Allemagne sera trop occupée ailleurs pour se tourner contre nous.

Camarades, conclut Staline, je vous ai exposêmes considérations. Je vous répè te qu'il est dans votre intérêt que la guerre éclate entre le Reich et le bloc anglo-français. Il est essentiel pour nous que cette guerre dure le plus longtemps possible, pour que les deux parties s'é puisent. C'est pour ces raisons que nous devons accepter le pacte proposé par l'Allemagne et travailler â ce que la guerre, une fois dé clarê e, se prolonge au maximum. En même temps, nous devons intensifier le travail économique dans les pays belligérants, afin que nous soyons bien préparés pour le moment ощla guerre prendra fin.

L'exposé de Staline, é coûté religieusement, ne fut suivi d'aucune discussion. Deux questions seulement furent posé es, et de peu d'importance, auxquelles Staline ré pondit. Sa proposition relative â l'acceptation du pacte de non-agression avec le Reich fut adopté e â l'unanimité. Ensuite, le Politbureau prit une dé cision chargeant le président du Komintern Manouilski d'élaborer avec le secré taire Dimitrov et sous la direction de Staline lui-mê me, les instructions appropriées adonner au parti communiste a /Vtranger.

Опубл.: Revue de Droit Internationa! de Sciences Diplomatiques et Politiques, Genè ve, 1939, t. 17, numé ro 3, juillet — septembre, p. 247–249.

№ 4. Русский перевод опубликованного текста сообщения агентства Гавас с дополнениями и разночтениями, имеющимися в немецкой копии

Почему Советская Россия подписала договор с Германией? Как долго еще будет спрашивать мировая общественность, — а она продолжает спрашивать, — какие основания были у правительства Советского Союза подписать 19 августа (в тексте — 19 октября, что является явной ошибкой переводчика. — Авт.) политический и хозяйственный договоры с Германией. До сих пор было неизвестно, при каких условиях Сталин получил единодушное одобрение Политбюро повороту своей политики. Теперь завеса приподнята.

Почему СССР заключил пакт с Рейхом (с этой фразы начинается французский текст сообщения; она опущена в публикации Случа. — Авт.). Агентство Гавас получило из Москвы через Женеву от источника, который оно рассматривает как достойный абсолютного доверия, следующие сведения о заседании Политбюро, проведенного по инициативе Сталина 19 августа в 10 часов вечера, вскоре после которого СССР подписал известное политическое соглашение с Рейхом: вечером 19 августа члены Политбюро были срочно созваны на секретное заседание, на котором присутствовали также видные лидеры Коминтерна, но только те, кто входил в русскую секцию. Никто из зарубежных коммунистов, даже Димитров — генеральный секретарь Коминтерна, не был приглашен на это заседание, цель которого, не обозначенная в повестке дня, состояла в том, чтобы заслушать доклад Сталина. Далее следовала запись его основных положений: «Мир или война. Этот вопрос вступает в критическую фазу. Его решение целиком и полностью зависит от позиции, которую займет Советский Союз. Мы совершенно убеждены, что, если мы заключим договор о союзе с Францией и Великобританией, Германия будет вынуждена отказаться от Польши и искать modus vivendi с западными державами. Таким образом, войны удастся избежать, и тогда последующее развитие событий примет опасный для нас характер.

С другой стороны, если мы примем известное вам предложение Германии о заключении с ней пакта о ненападении, она, несомненно, нападет на Польшу, и тогда вступление Англии и Франции в эту войну станет неизбежным.

При таких обстоятельствах у нас будут хорошие шансы остаться в стороне от конфликта, и мы сможем, находясь в выгодном положении, выжидать, когда наступит наша очередь. Именно этого требуют наши интересы.

Итак, наш выбор ясен: мы должны принять немецкое предложение, а английской и французской делегациям ответить вежливым отказом и отправить их домой.

Нетрудно предвидеть выгоду, которую мы извлечем, действуя подобным образом. Для нас очевидно, что Польша будет разгромлена прежде, чем Англия и Франция смогут прийти ей на помощь. В этом случае Германия передаст нам часть Польши вплоть до предместий (подступов в переводе Случа. — Авт.) Варшавы, включая украинскую Галицию.

Германия предоставит нам полную свободу действий в трех Прибалтийских странах. Она не будет препятствовать возвращению России Бессарабии. Она будет готова уступить нам в качестве зоны влияния Румынию, Болгарию и Венгрию.

Остается открытым вопрос о Югославии, решение которого зависит от позиции, которую займет Италия. Если Италия останется на стороне Германии, тогда последняяпотребует, чтобы Югославия входила в зону ее влияния, ведь именно через Югославию она получит доступ к Адриатическому морю. Но если Италия не пойдет вместе с Германией, то тогда она за счет Италии получит выход к Адриатическому морю, и в этом случае Югославия перейдет в нашу сферу влияния.

Все это в том случае, если Германия выйдет победительницей из войны.

Однако мы должны предвидеть последствия как поражения, так и победы Германии. Рассмотрим вариант, связанный с поражением Германии. У Англии и Франции будет достаточно сил, чтобы оккупировать Берлин и уничтожить Германию, которой мы вряд ли сможем оказать эффективную помощь.

Поэтому наша цель заключается в том, чтобы Германия как можно дольше смогла вести войну, чтобы уставшие и крайне изнуренные Англия и Франция были не в состоянии разгромить Германию.

Отсюда наша позиция: оставаясь нейтральными, мы помогаем Германии экономически, обеспечивая ее сырьем и продовольствием; однако само собой разумеется, что наша помощь не должна переходить определенных границ, чтобы не нанести ущерба нашей экономике и не ослабить мощь нашей армии.

В то же время мы должны вести активную коммунистическую пропаганду, особенно в странах англо-французского блока, и прежде всего во Франции. Мы должны быть готовы к тому, что в этой стране наша партия во время войны будет вынуждена прекратить легальную деятельность и перейти к нелегальной. Мы знаем, что подобная деятельность требует больших средств, но мы должны без колебаний пойти на эти жертвы. Если эта подготовительная работа будет тщательно проведена, тогда безопасность Германии будет обеспечена и она сможет способствовать советизации Франции.

Рассмотрим теперь вторую гипотезу, связанную с победой Германии.

Некоторые считают, что такая возможность представляла бы для нас наибольшую опасность. В этом утверждении есть доля правды, но было бы ошибкой полагать, что эта опасность настолько близка и велика, как некоторые себе это воображают.

Если Германия победит, она выйдет из войны слишком истощенной, чтобы воевать с нами в ближайшие десять лет. Ее основной заботой будет наблюдение за побежденными Англией и Францией, чтобы воспрепятствовать их подъему.

С другой стороны, Германия-победительница будет обладать огромными колониями; их эксплуатация и приспособление к немецким порядкам также займут Германию в течение нескольких десятилетий. Очевидно, что Германия будет слишком занята другим, чтобы повернуть против нас.

Товарищи, сказал в заключение Сталин, я изложил вам свои соображения. Повторяю, что в ваших интересах, чтобы война разразилась между Рейхом и англо-французским блоком. Для нас очень важно, чтобы эта война длилась как можно дольше, чтобы обе стороны истощили свои силы. Именно по этим причинам мы должны принять предложенный Германией пакт и способствовать тому, чтобы война, если таковая будет объявлена, продлилась как можно дольше. В то же время мы должны усилить экономическую работу в воюющих государствах, чтобы быть хорошо подготовленными к тому моменту, когда война завершится».

Доклад Сталина, выслушанный с благоговейным вниманием, не вызвал никакой дискуссии. Было задано только два малозначительных вопроса, на которые Сталин ответил. Его предложение о согласии на заключение пакта о ненападении с Рейхом было принято единогласно. Затем Политбюро приняло решение поручить председателю Коминтерна Мануильскому совместно с секретарем Димитровым под личным руководством Сталина разработать надлежащие инструкции для коммунистической партии за рубежом.

№ 5. Секретный дополнительный протокол к договору о ненападении между Германией и Советским Союзом

При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана. Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете.

Москва, 23 августа 1939 года

По уполномочию Правительства СССР В. Молотов

За Правительство Германии И. Риббентроп

№ 6. Официальные правительственные инструкции, посланные из Москвы в дипломатические миссии СССР, учрежденные на Балканах

Следующее официальное сообщение было отправлено Коминтерном всем коммунистическим партиям Восточной Европы.

1. Россия отдала себе отчет в том, что пора отказаться от тактики, принятой 7-м конгрессом Коминтерна, состоявшимся в 1933 году (так в тексте. — Авт.). Следует признать, что благодаря этой тактике наша коммунистическая партия смогла заключить союзы с буржуазными и демократическими государствами, чтобы воспрепятствовать развитию фашизма, который быстро распространялся. Также, благодаря именно этой тактике, мы смогли помешать триумфу и установлению фашизма во Франции в 1933 (так в тексте. — Авт.).

2. Желание Франции и Англии привлечь СССР к Фронту примирения основывается на расчете, понятном любому. Две страны намеревались разрушить ось Рим — Берлин, широко используя для этого силы нашей страны. Данная комбинация для нас очень невыгодна. Мы должны были бы помогать спасать англо-французский империализм, что представляло бы собой нарушение наших принципов. Эти принципы никоим образом не исключают временного соглашения с нашим общим врагом — фашизмом, тогда как соглашение с буржуазией послужило бы укреплению капитализма, что абсолютно противоположно нашим принципам.

3. Учитывая рассмотренное, СССР ограничивается программой, которую мы осуществим позже. Согласно этой программе, мы совершенно не заинтересованы в войне, которая может разразиться в Европе. Мы решили выжидать, и мы вмешаемся в нужный момент. Революционная деятельность, непрерывно развивающаяся во всех странах под руководством коммунистических партий, подготавливает благоприятную почву для нашего будущего вмешательства. Коммунистические партии должны использовать трудности, которые неизбежно возникнут в этой войне, начатой капиталистическими странами, и они примут решения, необходимые для установления диктатуры пролетариата. Генеральный совет Коминтерна считает, что такая оценка ситуации основана на реальных благоприятных условиях для социальной революции в ближайшее время.

4. Мы ставим вас в известность, что наше соглашение с Осью должно расцениваться как одержанная нами дипломатическая победа. В то же время это уменьшает престиж Германии. После заключения нашего пакта с Германией в этой стране отказались от всякой агитации против коммунизма. Полученное нами официальное сообщение полностью убеждает нас в том, что любая антикоммунистическая пропаганда действительно была запрещена. Из сообщения, опубликованного коммунистической партией Англии, вытекает, что рабочий класс этой страны достаточно хорошо осведомлен о цели пакта.

5. Одной из причин, обусловивших неудачу англо-французско-советского пакта и ускоривших заключение русско-германского пакта, была неблагоприятная позиция Польши, Румынии и Балканских государств (курсив наш. Здесь явная ошибка французского переводчика, в немецком переводе — государств Балтии. — Лет.) по отношению к России. Эти государства отказались от военной помощи Советского Союза и согласились принять в случае войны помощь техникой. РАЛА. R. 104355. S. 202600. Машинописная копия на немецком языке; S. 202602. Машинописная копия на французском языке. Последняя опубликована также в кн.: Kornat M. Polska 1939 roku wobec paktu Ribbentrop — Molotov. Warsaw, 2002, p. 643–644.

И. В. Павлова

Поиски правды o кануне Второй мировой войны

Никому на слово, товарищи, верить нельзя…

Сталин

В советской историографии многие десятилетия бытовали положения о том, что Октябрьская революция стала «великим началом мировой пролетарской революции; она указывала всем народам мира путь к социализму». Однако, как убеждали читателей авторы шеститомной «Истории Коммунистической партии Советского Союза», партия «видела свою миссию не в «подталкивании», не в «экспорте революции», а в том, чтобы практическим примером убеждать народы в преимуществах социалистического строя».

В действительности же все делалось с точностью до наоборот. Правда, в первые месяцы и даже годы после Октябрьского переворота лидеры большевистской партии не скрывали не только своей веры в мировую революцию, но и своих действий, направленных на ее «подталкивание». Не один В.И. Ленин жил надеждой на то, что, «как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот». Исследователь Л.А. Коган суммировал высказывания и предложения других известных деятелей партии того времени на этот счет: Л.Д. Троцкий в 1919 г. предлагал сформировать мощный конный корпус для броска в Индию, так как, по его мнению, путь на Запад пролегал через Афганистан, Бенгалию и Пенджаб. Н.И. Подвойскому принадлежит высказывание о том, что «одно должно претворяться в другое так, чтобы нельзя было сказать, где кончается война и начинается революция». Предлагая создать Генеральный штаб III Интернационала, М.Н. Тухачевский писал в июле 1920 г.: «Война может быть окончена лишь с завоеванием всемирной диктатуры пролетариата». Известны и другие сентенции: К.Б. Радек: «Мы всегда были за революционную войну… штык — очень существенная вещь, необходимая для введения коммунизма»; Ф.Э. Дзержинский: «Мы идем завоевывать весь мир, несмотря на все жертвы, которые мы еще понесем»; Н.И. Бухарин: «Рабочее государство, ведя войну, стремится расширить и укрепить тот хозяйственный базис, на котором оно возникло, то есть социалистические производственные отношения (отсюда, между прочим, ясна принципиальная допустимость даже наступательной революционно-социалистической войны)»; «Гражданская война — минус, но она дает возможность перестройки на новых началах». В 1919 г. в Петрограде вышла книга Г. Борисова (псевдоним экономиста и философа И.А. Давыдова) под названием «Диктатура пролетариата», в которой прозвучало откровенное признание: «Нет, не мир, а меч несет в мир диктатура пролетариата».

После поражения под Варшавой в 1920 г. Ленин стал более осторожным относительно своих планов о будущей советизации Запада. В настоящее время опубликован ранее неизвестный фрагмент его речи на IX партийной конференции 22 сентября 1920 г., где он, в частности, сказал: «Я прошу записывать меньше: это не должно попадать в печать…»В этом выступлении, как уже отмечено в литературе, отразились ленинские планы большевистской экспансии на Запад, включая дислокацию Красной Армии вдоль германской и чехословацкой границы, а также его одержимость секретностью.

Говоря о планах советизации Польши, Ленин приоткрыл завесу над тем, как принималось решение «использовать военные силы»: «Мы формулировали это не в официальной резолюции, записанной в протоколе ЦК и представляющей собой закон для партии до нового съезда. Но между собой мы говорили, что мы должны штыками пощупать — не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше?» (выделено мною. — И.П.). Делалось это в тайне как от собственной партии, так и от Коминтерна. «Когда съезд Коминтерна был в июле в Москве, — продолжил далее Ленин, — это было в то время, когда мы решали в ЦК этот вопрос. На съезде Коминтерна поставить этот вопрос мы не могли, потому что этот съезд должен был происходить открыто».

После поражения под Варшавой намерения руководства партии остались прежними. Председатель Сибревкома И.Н. Смирнов на III Сибирской конференции РКП(б) в феврале 1921 г. рассказал о своем разговоре с Лениным, состоявшемся у него после того, как выяснилось, что 40 тыс. добровольцев, собравшихся в Сибири для поездки на Польский фронт, оказались невостребованными: «…Скажи в деревне, что нам еще придется ломать капиталистическую Европу и что эти 40 тыс. должны сыграть решающую роль. И русская советская винтовка появится в Германии».

Что же касается принципов конспирации во внешней политике, то они были не только закреплены, но и доведены Сталиным до логического завершения. После первых неудачных опытов надежды на мировую революцию не исчезли и действия по ее «подталкиванию» не прекратились, но были глубоко законспирированы. В результате правда о них оказалась буквально замурована. Кто реально мог отважиться усомниться в утверждении Сталина, когда он в 1936 г. на вопрос американского журналиста Роя Говарда «Оставил ли Советский Союз свои планы и намерения произвести мировую революцию?» ответил: «Таких планов и намерений у нас никогда не было» (выделено мною. — И.П.). Данный ответ чрезвычайно характерен для личности Сталина. Для тех, кто не знал, что такие планы существовали, сталинский ответ означал «не оставил», тот же, кто спрашивал наобум, получил и соответствующий ответ. Здесь даже не двойное, а избыточное отрицание, равное саморазоблачению и достойное расхожего анекдота! В то же время этот ответ можно рассматривать как утонченную дезориентацию противника для внутреннего употребления и выражение непричастности к той политике, в которой Запад подозревал Советский Союз — для внешнего употребления. Фактически же в нем содержалось грубое издевательство над всеми, кому этот ответ предназначался.

Только с началом радикальных политических изменений в Советском Союзе с конца 80-х гг. правда стала постепенно выходить наружу, но процесс этот оказался намного сложнее, чем тогда представлялось.

«Ключом», который открывает путь к правде о сталинских замыслах по расширению «фронта социализма», является правда о кануне войны.

Сразу после войны по указанию Сталина был создан специальный орган, в разных документах именовавшийся по разному: «правительственная комиссия по Нюрнбергскому процессу», «правительственная комиссия по организации Суда в Нюрнберге», «комиссия по руководству Нюрнбергским процессом». Во главе этой сверхсекретной комиссии с функциями особого назначения Сталин поставил Вышинского. Членами комиссии были назначены прокурор СССР Горшенин, председатель Верховного суда СССР Голяков, нарком юстиции СССР Рычков и три ближайших сподвижника Берии, его заместители Абакумов, Кобулов, Меркулов. Главная цель комиссии состояла в том, чтобы ни при каких условиях не допустить публичного обсуждения любых аспектов советско-германских отношений в 1939–1941 гг., прежде всего самого факта существования, а тем более содержания так называемых секретных протоколов, дополняющих пакт о ненападении (23 августа 1939 г.) и Договор о дружбе (28 сентября 1939 г.). Для того чтобы обеспечить во время следствия действенность указаний тайной комиссии, в Нюрнберг была отправлена и следственная бригада особого назначения во главе с одним из самых свирепых бериевских палачей полковником М.Т. Лихачевым. Сталин боялся в общественном мнении Европы и Америки оказаться в Нюрнберге на одной скамье с нацистскими военными преступниками. А у него были серьезные основания для таких опасений. Поэтому Сталин сделал все, чтобы не допустить на Нюрнбергском процессе обсуждения вопроса о роли СССР в развязывании Второй мировой войны. Ему это удалось — положение победителя позволяло диктовать условия.

26 ноября 1945 г. комиссия Вышинского приняла решение «утвердить… перечень вопросов, которые являются недопустимыми для обсуждения на суде». Отдельные же попытки подсудимых указать на действительную роль СССР в подготовке Второй мировой войны не изменили общей ситуации. Так, Риббентроп в своем последнем слове заявил: «Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана — Келлога, а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны еще без Литвы, с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира…» Этот абзац не вошел в русское издание материалов Нюрнбергского процесса. Правду о кануне войны было приказано забыть. Забыть в прямом смысле слова — Сталин запретил писать дневники и воспоминания о войне. Нарушение запрета могло стоить жизни. Что же касается прямых соучастников Сталина, то забвение было в их собственных интересах. Ярчайшее тому свидетельство — разговор Ф. Чуева с Молотовым: «На Западе упорно пишут о том, что в 1939 году вместе с договором было подписано секретное соглашение…

— Никакого.

— Не было?

— Не было. Нет, абсурдно.

— Сейчас уже, наверно, можно об этом говорить.

— Конечно, тут нет никаких секретов. По-моему, нарочно распускают слухи, чтобы как-нибудь, так сказать, подмочить. Нет, нет, по-моему, тут все-таки очень чисто и ничего похожего на такое соглашение не могло быть. Я-то стоял к этому очень близко, фактически занимался этим делом, могу твердо сказать, что это, безусловно, выдумка».

Конечно, Молотов «стоял к этому очень близко», что неоспоримо подтверждается его подписью под секретными протоколами и фотографией, которая запечатлела его рядом со Сталиным и Риббентропом во время подписания этих документов. Показательно, что и спустя десятилетия Молотов оказался неспособен к исторической самооценке, иначе бы его заведомая ложь вербализовалась без интриганских слов «распускают слухи», «подмочить» и утверждения, что «тут все-таки очень чисто», в то время как там было очень грязно, запредельно грязно. Все это еще раз убедительно свидетельствует о моральной характеристике Молотова как политического деятеля, занимавшего положение «второго лица» в стране в ответственнейший момент ее истории.

Отсутствие необходимых документов (те, что остались, были глубоко запрятаны в секретных архивах), общее мировоззрение военных историков, в большинстве своем живших при Сталине и прошедших войну, воспитанных официальной пропагандой, естественно, обусловили то, что они видели войну с подачи Сталина.

Не будет преувеличением утверждение о том, что и в период хрущевской «оттепели» историки даже не допускали мысли о существовании тайны кануна войны, которая скрывалась Сталиным. Не было ничего подобного тогда и у A.M. Некрича, автора известной книги «1941. 22 июня». Он резко отрицательно высказался по поводу «легенды о превентивной войне», которую «искусственно поддерживают западногерманские неонацисты и некоторые реакционные западногерманские публицисты и историки».

Любая критика действий Сталина, выходившая за разрешенные тогда рамки, вызывала немедленную дисциплинарную реакцию. Характерен диалог, состоявшийся в ходе обсуждения книги A.M. Некрича в отделе истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС 16 февраля 1966 г. между председательствовавшим генерал-майором Е.А. Болтиным и преподавателем Московского историко-архивного института Л.П. Петровским, назвавшим Сталина преступником: «Товарищ Петровский, в этом зале, с этой трибуны нужно выбирать выражения. Вы коммунист?

— Да.

— Я не слыхал, чтобы где-нибудь в директивных решениях нашей партии, обязательных для нас обоих, говорилось о том, что Сталин — преступник».

После смещения Н.С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС критика «культа личности» Сталина постепенно сошла на нет. В течение последующего двадцатилетия историография Великой Отечественной войны утратила даже то, что было достигнуто ею после XX съезда КПСС. Достаточно сравнить хотя бы 6-томную «Историю Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.» (М., 1960–1965) с 12-томной «Историей Второй мировой войны 1939–1945» (М., 1973–1982). Это признали и сами военные историки. «Остается лишь сожалеть о том, — писал Н.Г. Павленко, — что время потеряно, многие участники и свидетели ушли от нас, и самые существенные проблемы начального периода войны приходится изучать, по сути, заново».

Горы книг о войне, накопившихся к началу перестройки, объединяла общая просталинская концепция кануна войны, состоявшая из набора незыблемых схем и стереотипов. Откроем любую из этих книг, например, «Великая Отечественная война. Вопросы и ответы» (М., 1985): «Обстановка… вынудила СССР пойти на заключение 23 августа 1939 г. договора о ненападении с Германией, хотя до срыва Англией и Францией московских переговоров этот акт никак не входил в планы советской дипломатии.

…17 сентября Красная Армия начала освободительный поход в Западную Белоруссию и Западную Украину.

…30 ноября 1939 г. не по вине СССР вспыхнула советско-финляндская война…

…22 июня 1941 г. фашистская Германия вероломно, нарушив договор о ненападении, внезапно, без объявления войны напала на Советский Союз».

Более того, и в начале перестройки новое знание о кануне войны пробивалось с трудом. Старейшины советской военной историографии Ф. Ковалев и О. Ржешевский и в 1989 г. сочли своим долгом предупредить тех, кто высказывал «точки зрения, недостаточно критически воспроизводящие издавна известные тезисы антисоциалистической пропаганды вроде стереотипов о «прямой ответственности» СССР за развязывание войны…».

Перестройка в историографии кануна войны началась только с созданием комиссии ЦК КПСС по вопросам международной политики во главе с А.Н. Яковлевым. Вот некоторые высказывания, прозвучавшие на заседании этой комиссии 28 марта 1989 г., высказывания воинственные и беспомощные одновременно.

Заведующий Международным отделом ЦК КПСС В.М. Фалин: «…В недалеком времени мы столкнемся с целой лавиной версий, совершенно оторванных от реальных фактов, навязывающих — особенно несведущим людям, молодежи — вывод, будто Советский Союз был соучастником развязывания Второй мировой войны или, как минимум, способствовал тому, что она приняла столь трагический оборот, который нам известен из истории и из собственного опыта.

…Поэтому относиться отстраненно к тому, что происходит, — а нечто подобное наблюдается и у нас, — нельзя. В нынешнем остром споре нашим союзником выступает правда. Но эта правда должна быть полной. Без подделок и перехлестов».

Начальник Института военной истории Министерства обороны СССР Д.А. Волкогонов: «… Все решения, которые принимались в 1939 г., включая августовский, сентябрьский договоры, определялись оборонительной стратегией Советского Союза.

История в конце концов оправдает то, что был подписан пакт 23 августа, оправдает как вынужденный, хотя и чрезвычайно тусклый в нравственном отношении шаг.

Поддерживая в политическом плане необходимость подписания договора от 23 августа, мы в то же время должны осудить сговор, который противоречил ленинским принципам отказа от тайных соглашений».

Директор Института всеобщей истории АН СССР А.О. Чубарьян: «… У нас есть общая концепция, связанная с ответственностью за развязывание Второй мировой войны, которую несет гитлеровский фашизм. Она не требует пересмотра».

Итоги работы комиссии А.Н. Яковлев доложил II съезду народных депутатов СССР. По его докладу съезд принял специальное постановление «О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года», которое стало новым руководством в освещении кануна войны советскими историками: «…Съезд народных депутатов СССР соглашается с мнением комиссии, что договор с Германией о ненападении заключался в критической международной ситуации, в условиях нарастания опасности агрессии фашизма в Европе и японского милитаризма в Азии и имел одной из целей отвести от СССР угрозу надвигавшейся войны.

…Съезд считает, что содержание этого договора не расходилось с нормами международного права и договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований. Однако как при заключении договора, так и в процессе его ратификации скрывался тот факт, что одновременно с договором был подписан «секретный дополнительный протокол», которым размежевывались «сферы интересов» договаривавшихся сторон от Балтийского до Черного моря, от Финляндии до Бессарабии.

…Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания «секретного дополнительного протокола» от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией. Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания…» Комиссия А.Н. Яковлева не вышла за рамки обсуждения и оценки договора как международно-правового документа. Договор не был поставлен в исторический контекст, и никаких принципиальных выводов о последствиях этого договора в то время сделано не было. Яковлев ограничился замечанием о том, «что у Сталина и некоторых людей из его окружения уже тогда могли быть имперские замыслы, чуждые принципам социализма», а также «иллюзии, которым, судя по всему, предался Сталин после заключения соглашений 1939 года. Иллюзии, не позволившие должным образом использовать полученную мирную передышку…»

Более того, комиссия Яковлева к этому времени еще не знала о том, что оригиналы секретных протоколов хранятся в архиве Общего отдела ЦК КПСС. Выступая на съезде, Яковлев сказал: «В Министерстве иностранных дел СССР существует служебная записка, фиксирующая передачу в апреле 1946 г. подлинника секретных протоколов одним из помощников Молотова другому: Смирновым — Подцеробу Таким образом оригиналы у нас были, а затем они исчезли…» А в это время оригиналы секретных протоколов были не только найдены, но и известны Генеральному секретарю ЦК. Однако, выступая на съезде народных депутатов, М.С. Горбачев заверил, что «все попытки найти подлинник секретного договора не увенчались успехом». Спустя некоторое время после своего выступления, как пишет В.И. Болдин, «М.С. Горбачев спросил меня как бы между прочим, уничтожил ли я протокол». К счастью, этого не случилось, и публикация оригиналов секретных протоколов стала еще одним серьезным шагом на пути постижения истины. Но каким трудным был этот путь!

В дискуссиях того времени по вопросу о политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении высказывались мнения о том, что, заключив этот договор, оба государства несут одинаковую ответственность за начало Второй мировой войны. Однако такие мнения советская историография отторгала автоматически, фактически без аргументации. Вот точка зрения М.И. Семиряги, автора книги «Тайны сталинской дипломатии»: «Утверждение о равной ответственности СССР и Германии за развязывание Второй мировой войны только потому, что в них существовал «одинаковый тоталитарный режим», нельзя считать убедительным. Главную ответственность за это международное преступление все же несет правящая верхушка гитлеровской Германии. Свою долю ответственности советское руководство несет за то, что подписанием договора о ненападении с Германией оно создало определенные условия, способствовавшие развязыванию войны Гитлером».

Позиция М.И. Семиряги более радикальна, чем позиция историков, которых представлял А.С. Орлов. Несмотря на очевидные факты, он был по-прежнему убежден, что «договор позволил СССР остаться вне военного пожара, охватившего Европу с 1 сентября, а секретный протокол ограничил германскую экспансию на Восток линией северной границы Литвы и рек Нарев, Висла, Сан, дал возможность вынести западную границу СССР на 250–300 км на запад. Договор создавал возможность в условиях мира готовиться к неминуемой схватке с фашизмом». Далее — Красная Армия «вступила в пределы Польши…», и войска «имели ограниченную задачу взять под защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».

Относительный покой в среде российских военных историков разрушила публикация на русском языке книг В. Суворова (В. Резуна), который поставил под сомнение то, что в СССР ранее никогда и никем не подвергалось сомнению. (Его книга «Ледокол» имеет подзаголовок «Кто начал Вторую мировую войну?».) Своими книгами он стремился доказать, что главный виновник и главный зачинщик Второй мировой войны — Советский Союз. Используя метафорический оборот, он назвал день фактического вступления СССР в войну — 19 августа 1939 г. В. Суворову удалось вычислить, что в этот день состоялось заседание Политбюро ЦК, которое приняло решение о начале тайной мобилизации. «Многие историки, — пишет он, — думают, что сначала Сталин решил подписать с Гитлером мир, а потом решил готовить внезапное нападение на Германию. Но факты открыли и подтвердили мне, что не было двух разных решений. Подписать мир с Германией и окончательно решиться на неизбежное вторжение в Германию — это одно решение, это две части единого замысла». И далее: «Поэтому я считаю 19 августа рубежом войны, после которого при любом раскладе Вторая мировая война должна была состояться. И если бы Гитлер не начал ее 1 сентября 1939 года, Сталин должен был бы искать другую возможность или даже другого исполнителя, который бы толкнул Европу и весь мир в войну. В этом суть моего маленького открытия».

В. Суворов не замкнулся на одном 1939 годе, а рассмотрел все основные события вплоть до начала Великой Отечественной войны 22 июня 1941 г., увязав их в единое логическое целое: «Тайная мобилизация должна была завершиться нападением на Германию и Румынию 6 июля 1941 года… Тайная мобилизация была направлена на подготовку агрессии. Для обороны страны не делалось ничего. Тайная мобилизация была столь колоссальна, что скрыть ее не удалось. Гитлеру оставался только один и последний шанс — спасать себя превентивным ударом. И 22 июня 1941 года Гитлер — на две недели — упредил Сталина».

Публикация книг Суворова разделила историков на две неравные группы. Подавляющее большинство — историки со стажем и именами, которые в своих трудах «освящали» просталинскую концепцию войны. Работая много лет под эгидой Института военной истории Министерства обороны СССР, они не смогли принять даже той половинчатой правды о войне, которая стала достоянием, официальной гласности. Об этом свидетельствует провалившаяся попытка подготовить новую, 10-томную «Историю Великой Отечественной войны советского народа». Но и те военные историки, которые (как, например, А.Н. Мерцалов и Л.А. Мерцалова) резко критикуют Сталина и сталинизм за неготовность советских войск к началу войны, за некомпетентность и произвол, безнравственность и жестокость, оказались не готовы к тому, чтобы спокойно обсуждать концепцию В. Суворова.

Объяснить это можно лишь тем, что суворовская концепция ломала не только устоявшуюся историографическую традицию, но и наносила удар по личным чувствам и представлениям о войне. Тем более что многие военные историки, как А.Н. Мерцалов, сами были ее участниками. Это не просто неприятие, но и нежелание понять. Книги В. Суворова, по их мнению, не заслуживают развернутых рецензий военных историков, потому что «с помощью «ледоколов» осуществляется конъюнктурный пересмотр важнейших моментов отечественной и мировой истории», бросается «тень на реальные исторические факты, которые давно и с научной точки зрения безукоризненно (! — И. П.) установлены мировой историографией».

По мере распространения влияния книг В. Суворова на общественное сознание в России усиливалось и их отрицание. От замалчивания эти историки перешли к ругани и неправдоподобным обвинениям. Они заклеймили его как «не историка, не мемуариста, изменника, агента иностранных спецслужб». Оказывается, его книги «написаны разными людьми, скорее группами людей», участие В. Суворова «обнаруживается лишь в отдельных литературных приемах, жаргоне, междометиях».

Даже такой радикально настроенный историк, как Д.А. Волкогонов, который был поставлен посткоммунистической властью в привилегированное положение и имел допуск ко многим секретным документам, не принял этой концепции. Однако статья, в которой излагалась его позиция по этому вопросу, по-своему знаменательна. Во-первых, тем, что он признал факт, угаданный В. Суворовым: 19 августа 1939 г. действительно состоялось заседание Политбюро. Но, как подчеркивал Волкогонов, «военный вопрос стоял лишь такой: «Об отсрочке призыва в РККА рабочих строительства железной дороги Акмолинск — Карталы (по телеграмме Скворцова)». И все. Никакого упоминания о плане «Гроза» и т. д.».

Во-вторых, статья знаменательна тем, что демонстрирует непонимание механизма действия сталинской власти. Волкогонов, который получил право распечатать «особые папки» Политбюро довоенного и послевоенного времени, так и не понял, что отсутствие в протоколе Политбюро от 19 августа 1939 пив «особых папках» каких-либо сведений о тайных сталинских замыслах нападения на Германию, а также отсутствие подписей Сталина и Жукова на таком, по словам Волкогонова, «разительном» документе, как «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» по состоянию на 15 мая 1941 г. (и не только на этом, ной на других важнейших документах), — это еще не аргумент, тем более решающий, в споре с В. Суворовым.

В отличие от своих маститых оппонентов, В. Суворов понял, хотя и не занимался специально, механизм власти сталинского режима, основной принцип деятельности Сталина в политике — по возможности не оставлять документов, не оставлять следов, окружать правду «батальонами» лжи.

Многозначительные свидетельства советских военачальников о том, как принимались решения по военным вопросам, выше уже приводились. Уж если столь мало знали такие люди, как заместитель начальника Оперативного управления Генерального штаба Красной Армии генерал-майор A.M. Василевский, имевший непосредственное отношение к разработке оперативных планов накануне войны («Соображения по плану стратегического развертывания…» написаны его рукой), то вполне закономерно предположить, что нижестоящие знали еще меньше о стратегических замыслах Сталина, более того, порой недоумевали по поводу «нелогичных» действий своего руководства. Историк В.Д. Данилов привел в своей статье весьма характерное свидетельство К.К. Рокоссовского, накануне войны освобожденного из тюрьмы и назначенного командиром 9-го механизированного корпуса в Киевском особом военном округе: «Последовавшие затем из штаба округа распоряжения войскам о высылке артиллерии на полигоны, находившиеся в приграничной зоне, и другие нелепые в той обстановке указания вызывали полное недоумение. Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального подчинения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку прыжка вперед, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, ему не соответствовали… Во всяком случае, если какой-то план и имелся, то он явно не отвечал сложившейся к началу войны обстановке».

Таким образом, утверждать, что Советский Союз не готовился к войне против Германии в 1941 г. только на основании отсутствия официального «решения на начало войны со стороны советского политического руководства и правительства, в соответствии с которым СССР первым бы приступил к приготовлению к войне, первым бы провел мобилизацию, сосредоточение и развертывание войск на наивыгоднейших рубежах», как это сделал Ю.А. Горьков, по меньшей мере, преждевременно. Тем более в этой же статье он сообщает весьма примечательный факт, что в предвоенное время оперативный план «разрабатывался в единственном экземпляре, на утверждение докладывался только лично Сталину и Молотову».

В советское время историки не. только не имели доступа к секретным материалам партийных и государственных органов, но и воспитывались на строгом соблюдении принципов партийности и классового подхода. Это предполагало следование той интерпретации событий, которая была заложена в самих источниках. В результате в трудах историков воспроизводилась идеология и логика документа. Основная трудность в преодолении советского историографического наследства заключалась в том, чтобы научиться вскрывать подлинный смысл событий, которые по-своему отражали оставшиеся документы советской эпохи — секретные и несекретные. Надо отдать должное В. Суворову, проявившему себя в книге «Ледокол» как историк-разведчик, сумевший раскрыть главную тайну советской военной политики и истории. Сделал он это, опираясь в основном на опубликованные советские источники, которые были им сопоставлены, переосмыслены, очищены от идеологической маскировки и маркировки.

Весьма примечательно, что к выводу о подготовке в 1939–1941 гг. активного вступления СССР в мировой конфликт пришли и другие историки. Прежде всего, следует назвать имена Я. Замойски (Польша) и И. Хоффмана (Германия). Статья Я. Замойски «Черная дыра», сентябрь 1939 — июнь 1941 г. (К вопросу о политике СССР в начальный период конфликта)» опубликована в 1994 г., но подготовлена намного раньше, к международной конференции историков в апреле 1990 г. в Москве. Убедившись в том, что действия Советского Союза в тот период «не укладываются в какое-то логическое целое», не зная еще многих документов, в последующие годы опубликованных в России, автор пришел к выводу, что нижеперечисленные решения свидетельствуют о подготовке СССР к наступлению.

Это: 1. Назначение Г.К. Жукова на пост начальника Генерального штаба как победителя на Халхин-Голе, отлично показавшего себя (хотя не без критики) во время январской штабной игры.

2. Нарастающие пополнения частей в западных округах, но еще не в мобилизационном порядке.

3. Огромная программа военного производства и перевооружения РККА, результаты которой были реализованы только в 1942 г. (с учетом достижений немецкой авиации).

4. Передвижение пяти армий (16, 19, 21, 22, 25-й) из глубины страны на запад, но не в пограничные зоны, что важно с оперативной точки зрения.

5. Создание на Украине сильного оперативного кулака из 60 дивизий с тенденцией дальнейшего его укрепления.

6. Реорганизация четырех стрелковых дивизий Киевского округа в горные (Украина в основном равнинная, а перед ней — горное направление на стыке Чехословакии, Австрии с выходом к центральным, жизненно важным регионам Германии — направление, известное из Первой мировой войны). В Киевском округе формировался также воздушно-десантный корпус, инструмент необоронительного применения.

7. Разоружение укрепленных районов на старой границе.

8. Широкое строительство аэродромов вблизи западной границы и массовый подвоз туда авиабомб, что могло означать их подготовку для наступления.

9. Передвижение военных складов по личному решению Сталина на запад, что впоследствии оказалось крупной ошибкой, но что вполне понятно и правильно при наступательном варианте планируемых операций.

10. Выступление Сталина перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 г. (в тексте статьи 5 января 1941 г. — И.П.) о том, что война с Германией неминуема и надо быть к ней готовым в 1942 г. и что возможен не только защитный, но и предупредительный удар.

11.6 мая Сталин становится главой правительства, что могло означать многое, в том числе и резкий поворот в сторону уступок перед Германией, но прежде всего означало, что СССР входит в период крупных и опасных решений — решений, рассчитанных на успех.

Я. Замойски сделано также важное замечание о «молчащих источниках», в которых отсутствует какая-либо информация о стратегических замыслах Сталина. В частности, акцентировано внимание на прозрачности и многозначительности многоточий в воспоминаниях Г.К. Жукова — «Гитлер… торопился, и не без причин…». В результате у Замойски сложилось убеждение в том, что «Сталин еще в период Мюнхена предпринял огромную, опасную, «с дальним прицелом» игру, рассчитанную на то, что СССР, т. е. он скажет в этом конфликте решающее слово…».

В этом же направлении в своих исследованиях двигался и историк И. Хоффман, долгие годы проработавший в Институте военной истории во Фрайбурге, который пришел к выводу о том, что «Сталин заключил пакт 23 августа 1939 г., чтобы развязать войну в Европе, в которой он сам с 17 сентября 1939 г. принимал участие как агрессор… Военные и политические приготовления Красной Армии к нападению на Германию достигли кульминации весной 1941 г.»

В статье Хоффмана, опубликованной в журнале «Отечественная история», содержатся дополнительные доказательства агрессивности намерений СССР. Во-первых, он приводит два очень важных факта: «Заключение нами соглашения с Германией, — сообщал Наркоминдел 1 июля 1940 г. послу в Японии, — было продиктовано желанием развязать войну в Европе». А в телеграмме советским послам в Японии и Китае 14 июня 1940 г, говорилось: «Мы бы пошли на любое соглашение, чтобы обеспечить столкновение между Японией и Соединенными Штатами».

Во-вторых, в допросах военнопленных советских офицеров, хранящихся в немецких архивах, он нашел подтверждения тому факту, что действия Красной Армии на границе с Германией перед 22 июня 1941 г. действительно были окутаны тайной, смысл которой понимали далеко не все.

В-третьих, имеются дополнительные вещественные доказательства существования наступательных планов с советской стороны, захваченные немцами. Так, бывший заведующий кафедрой восточноевропейской истории Майнцского университета, профессор доктор Готтхольд Роде, в свое время переводчик и зондерфюрер в штабе 3-й немецкой пехотной дивизии, нашел 23 июня 1941 г. в здании штаба советской 3-й армии в Гродно, как он отметил в своем дневнике, «кипу карт Восточной Пруссии, отлично напечатанных в масштабе 1:50 000… Вся Восточная Пруссия как на ладони. Зачем же, — задавался он вопросом, — Красной Армии нужны были целые сотни карт?» Далее, в здании штаба советской 5-й армии в Луцке 4 июля 1941 г. были обнаружены документы, среди которых — «План политического обеспечения военных операций при наступлении». Кроме того, немцам были известны листовки, адресованные немецким солдатам, найденные, в частности, войсками 16-й немецкой армии в первый день войны, 22 июня 1941 г., у местечка Шакяй в Литве. Таким образом, по мнению И. Хоффмана, хотя «Гитлер не имел ясного представления о том, что действительно готовилось с советской стороны… он своим нападением 22 июня 1941 г. предвосхитил нападение Сталина».

Надо сказать, что и на Западе точка зрения о «превентивном» нападении Германии на СССР в 1941 г. подавляющим большинством историков отвергается без обсуждения. Еженедельник «Die Zeit» (7 июня 1991 г.) прямо назвал сторонников этой версии «запоздалыми жертвами нацистской пропаганды». Складывается впечатление, что западные историки, в особенности немецкие, больше всего боятся обвинения в симпатиях к фашизму, в неонацистских устремлениях. Эти опасения столь велики, что перевешивают стремление к истине, которым в своей работе должен руководствоваться историк. Поэтому они так агрессивны в своей критике историков так называемой ревизионистской школы, к которой относят прежде всего Суворова и Хоффмана. Недавно в этом ряду прибавилось еще одно имя — немецкий историк В. Мазер выпустил книгу «Нарушенное слово. Гитлер, Сталин и Вторая мировая война» (в другом переводе «Вероломство…»), которая подверглась сокрушительной критике со стороны другого немецкого историка — Г.А. Якобсена вплоть до заявления, что «Мазер показал себя в этой книге несостоятельным как историк». Аргументами в его критике служат такие же категоричные утверждения, как и у наших противников этой концепции: «Нет никаких указаний, документов, которые свидетельствовали бы о том, что у Сталина были политические намерения напасть в какой-то определенный день на Германию», и вообще «нет никаких доказательств, что Сталин собирался напасть на Германию в 1941 году». К тому же, по мнению Г.А. Якобсена, «Красная Армия еще только собиралась модернизировать свои танковые войска и авиацию».

К сожалению, в этом вопросе не только российские, но и западные историки руководствуются прежде всего идеологическими мотивами. Так, израильский историк Г. Городецкий, автор книг, изданных в 1995 и 1999 гг. на русском языке — «Миф «Ледокола» и «Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз», — провозглашая своей целью «перевод дискуссии с дороги идеологии на рельсы науки», видит в концепции В. Суворова только «грандиозную мистификацию», которая выгодна «для тех, кто хотел ослабить потепление политического климата, а в Германии — реабилитировать нацистский режим». В этом заявлении наиболее откровенно раскрывается идеологизированность трудов самого Г. Городецкого. Было бы честнее признать, что и многие западные историки пока не готовы к серьезной научной дискуссии по этим вопросам так, как это сделал, к примеру, американский историк Р.Ч. Раак в рецензии на книгу И. Хоффмана «Сталинская всесокрушающая война 1941–1945».

Попытки оправдать действия Сталина в 1939–1941 гг. беспомощны, наивны, а главное, идут вразрез с логикой. Пожалуй, Сталин не желал бы себе лучшего защитника, чем, к примеру, И. Фляйшхауэр. Приведя факт более чем полуметровой (58 см) подписи Сталина на карте — приложении к советско-германскому договору о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г., она стремится убедить читателя в том, что это не «империалистический триумф в связи с подписанием секретного протокола к пакту от 23 августа, а скорее своего рода разрядка в связи с тем фактом, что пакт о ненападении принес свои плоды». Хотя не было бы триумфа, то и не было бы и психологической разрядки. Более того, по мнению И. Фляйшхауэр, «карта закрепляет не разделение Польши пополам, а скорее советский отказ от большей части Восточной Польши в качестве компенсации за Литву. Сталин тогда явно предпочитал военную безопасность территориальной экспансии на Западе». В последующем И. Фляйшхауэр и Г. Городецкий пытались даже доказывать, что существительное «наступление» в русском языке означает… «оборона».

Весьма примечательно, что публикации, которые появились в России в те годы на эту тему, — документальные материалы или статьи историков, руководствовавшихся стремлением установить истину, — в целом подтверждали концепцию «Ледокола». «Военно-исторический журнал» (1991, № 12; 1992, № 1,2) осуществил частичную публикацию вариантов планов стратегического развертывания советских Вооруженных Сил, которые разрабатывались перед войной Генеральным штабом и Наркоматом обороны СССР (план 1940 г. — основа для подготовки плана от 18 сентября 1940 г., план от 11 марта 1941 г. и частично план от 15 мая 1941 г.). Предваряя эту публикацию под названием «Готовил ли СССР превентивный удар?», редакция журнала сформулировала свою точку зрения: «В целом они (материалы. — И.П.) подтверждают, что Советский Союз, делая, по словам Молотова (выделено мною. — И.П.), выбор в пользу «наступательной политики», не ставил перед собой агрессивных целей, не провоцировал Германию на «превентивную войну». Однако историки Б.Н. Петров и особенно В.Н. Киселев, от которого редакция даже предпочла отмежеваться примечанием («Мы не считаем точку зрения автора бесспорной»), пришли к иным выводам. По мнению Киселева, «и вермахт, и Красная Армия готовились к наступлению. Стратегическая оборона нами не планировалась, и это общепризнанно. Обороняться должны были только войска прикрытия, чтобы обеспечить развертывание главных сил для наступления. Судя по срокам сосредоточения резервов приграничных военных округов, армий резерва Главного Командования и развертывания фронтовых пунктов управления, наступление советских войск по разгрому готовящего вторжение агрессора могло начаться не ранее июля 1941 года…».

Генерал-полковник Ю.А. Горьков одним из первых в России опубликовал «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» по состоянию на 15 мая 1941 г., что нанесло еще один удар по предшествующей советской историографии войны, категорически отрицавшей факт возможной проработки Генштабом Красной Армии плана нападения на Германию. Но сам Горьков не согласен с выводом о подготовке Красной Армии к наступлению. Более того, в усилении Юго-Западного направления он видит не стратегический замысел, а просчет. По его мнению, «замысел оперативного плана войны отражал не наступательную, а скорее зонтичную доктрину. Войскам прикрытия согласно смыслу зонтичной доктрины должна ставиться задача прикрыть прочной обороной развертывание своих войск, выявить состав наступающих войск противника, определить направление главных и других ударов для уточнения задач главным силам своих войск».

Между тем именно непредвзятое изучение имеющихся документов кануна войны привело к появлению статей В.Д. Данилова и М.И. Мельтюхова. Основной вывод, к которому пришел Данилов, заключался в признании: «Готовились начать войну сокрушительным наступлением, но упустили многие вопросы организации надежной обороны страны. Именно этими «ошибками» и «просчетами» объясняются крупные неудачи наших войск в начале войны».

Что касается статьи Мельтюхова, то решение о ее публикации принималось на специальном заседании редколлегии журнала «Отечественная история», на котором также проявилось резкое неприятие концепции подготовки СССР к нападению на Германию со стороны историков Ю.А. Полякова, В.П. Дмитренко, В.И. Бовыкина, В.А. Федорова и др… Поляков, несмотря на лавину очевидных фактов, отказывался признавать агрессией действия СССР по присоединению Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии, Бессарабии и обвинял Мельтюхова в тенденциозности. Дмитренко был убежден в том, что «обсуждать в научном журнале книгу Суворова просто неприлично».

Тем не менее статья была принята к публикации. Заместитель главного редактора журнала М.А. Рахматуллин справедливо оценил ее как одну из первых попыток объективной оценки книг В. Суворова. Мельтюхов не только обосновал факт готовившегося со стороны СССР нападения на Германию, но и указал на то, что план войны с Германией был утвержден 14 октября 1940 г. и его дальнейшее уточнение в документах от 11 марта и 15 мая 1941 г. ничего, по сути, не меняло. «Самое важное, — подчеркнул он, — и в Германии, и в СССР эти планы не остались на бумаге, а стали осуществляться. Сопоставительный анализ подготовки сторон к войне — еще одно из направлений дальнейших исследований кануна войны. Но даже на основе известных сегодня материалов можно утверждать, что этот процесс шел параллельно и с начала 1941 г. вступил в заключительную стадию и в Германии, и в СССР, что, кстати, еще раз подтверждает неизбежность начала войны именно в 1941 г.,-кто бы ни был ее инициатором».

Что касается даты возможного советского наступления, то, по мнению Мельтюхова, «никакие наступательные действия Красной Армии против Германии ранее 15 июля 1941 г. были невозможны». Данилов, наоборот, считает, что самым поздним сроком готовности было 2 июля 1941 г. Несколько позже он назвал другую дату — «примерно после 10 июля 1941 г.».

Далее Мельтюхов коснулся версии о «превентивной войне» Германии против СССР. Он привел определение превентивных действий, данное немецким историком А. Хильгрубером. Превентивная война — это «военные действия, предпринимаемые для упреждения действий противника, готового к нападению или уже начавшего таковое, путем собственного наступления». Для этого требуется прежде всего знать о намерениях противника. По мнению Мельтюхова, ни Германия, ни СССР не рассчитывали на наступление противника, значит, и тезис о превентивных действиях в данном случае неприменим. Более того, он считает, что «версия о превентивной войне вообще не имеет ничего общего с исторической наукой, а является чисто пропагандистским тезисом для оправдания собственных действий».

Вопрос о превентивных действиях, на мой взгляд, сложнее, чем его трактует Мельтюхов, и не является только пропагандой. Гитлер действительно не имел ясного представления о том, что готовилось с советской стороны — сошлемся при этом на авторитетное мнение И. Хоффмана. Он не представлял себе размаха этой подготовки и не знал даты предполагаемого нападения. Немцам не было известно практически ничего о систематическом создании танковых соединений в СССР с целью ведения наступательных операций, так что в начале войны для них стало полной неожиданностью столкновение с многочисленными танковыми дивизиями, на которые они внезапно вышли. Но Гитлер имел определенное представление о наступательной военной доктрине СССР и о политических намерениях Сталина. От советника германского посольства в Москве Г. Хильгера он знал о речи Сталина 5 мая 1941 г. перед выпускниками военных академий РККА, в которой было прямо сказано о войне с Германией в ближайшее время.

С юридической точки зрения, нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г., безусловно, является агрессией. Действия Гитлера могли бы быть квалифицированы как превентивные в том случае, если бы он, разгромив на границе армии противника, не устремился бы дальше, в глубь страны, захватывая все новые и новые территории СССР. С этого времени военные действия со стороны Германии однозначно являются агрессией, а со стороны СССР — освободительной войной, войной Отечественной. Однако объективно нападение Гитлера на СССР явилось превентивным, потому что оно предотвратило куда более массированное наступление Красной Армии.

В это же время было признано, что официальные советские историки, пытаясь обосновать тезис о военно-техническом превосходстве вермахта в момент нападения на СССР, фальсифицировали имеющиеся факты. Приводили, к примеру, число всех немецких танков и самолетов, имевшихся на Восточном фронте, а со стороны СССР только число новейших образцов. Это даже не фальсификация, а прямой подлог. В результате убеждение об абсолютном превосходстве войск вермахта прочно утвердилось не только в советской историографии, но и в обыденном сознании. Теперь даже бывший главный редактор готовившейся по решению Политбюро ЦК КПСС от 13 августа 1987 г. «Истории Великой Отечественной войны советского народа» В.А. Золотарев признал, что к началу войны «только по танкам и самолетам мы превосходили вооруженные силы Германии, Японии, Италии, Румынии и Финляндии, вместе взятые, почти в два раза».

Тогда же официальная историография подтвердила, что переговоры с Англией и Францией в 1939 г. зашли в тупик не только по вине этих двух стран, но и по вине СССР: «Никем не доказано, что возможности переговоров СССР с Англией и Францией были исчерпаны, что без согласия польского правительства пропустить войска РККА через территорию Польши военная конвенция с этими государствами была исключена… хотя единственная возможность предотвращения войны заключалась в скорейшем заключении военного и политического союза с Англией и Францией». В то же время в российской литературе отмечалось, что «до сих пор отсутствует всеобъемлющая документальная картина, которая отразила бы с исчерпывающей достоверностью позицию советского руководства применительно к заключению пакта о взаимопомощи с Лондоном и Парижем, высветила бы глубинные, а не внешние причины срыва этих переговоров и переориентации Москвы на соглашение с Берлином».

А в декабрьском номере журнала «Новый мир» за 1994 г. появилась публикация речи Сталина, с которой он выступил в день заседания Политбюро 19 августа 1939 г. Т.С. Бушуева, которая нашла текст этой речи в секретных трофейных фондах бывшего Особого архива СССР, оценила ее как «безусловно исторический документ, столь откровенно обнаживший агрессивность политики СССР». По ее мнению, именно эта речь «легла в основу позиции советской стороны при подписании ею секретных протоколов с фашистской Германией о разделе Европы».

Запись речи Сталина на заседании Политбюро ЦК 19 августа 1939 г. публиковалась ранее на Западе. Почти сразу с изложением этой речи выступило французское агентство Гавас, чью публикацию Сталин назвал «враньем» в интервью газете «Правда» от 30 ноября 1939 г. Знали о речи Сталина и некоторые западные историки. Западногерманский историк Е. Еккель даже опубликовал найденную им запись речи Сталина в одном из журналов ФРГ в 1958 г. Реакцию советских военных историков на эту публикацию можно найти во втором томе «Истории Второй мировой войны»:

«Фальсификация очень грубая. Достаточно сказать, что Сталину приписаны такие обороты речи и обращения, которые он никогда не употреблял. Кроме того, в этот субботний день, 19 августа 1939 г., заседания Политбюро вообще не было». Фальсификацией считает эту речь и такой просталински настроенный западный историк, как И. Фляйшхауэр.

В 1995 г. в России было торжественно отмечено 50-летие Победы над фашистской Германией и окончания Второй мировой войны. Этот юбилейный год стал годом огромного количества публикаций по теме, продемонстрировавших не только тот уровень свободы, которого достигли российские историки, но и то, с каким трудом правда о кануне войны пробивается наружу.

Советская история переполнена тайными преступлениями власти, но из всех ее тайн особо мрачной и хранимой была подготовка военного наступления на Европу в 1941 г. Эту правду приняла пока небольшая часть российских историков.

В качестве примера столкновения прямо противоположных точек зрения может служить опубликованная незапланированная дискуссия «Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?» (М.: АИРО — XX, 1995). Наряду со статьями А.В. Афанасьева, С. Григорьева, М.Г. Николаева, С.П. Исайкина, А.Н. и Л.А. Мерцаловых в сборнике представлен альтернативный взгляд на события кануна войны — Б.Н. Петрова, В.Н. Киселева, В.Д. Данилова, М.И. Мельтюхова, В.А. Невежина. Вместе с тем поставленные перед целым рядом очевидных фактов сторонники просталинской концепции были вынуждены, по крайней мере, признать, что «проблема взаимосвязи военной доктрины с технической политикой в СССР всегда была белым пятном для общества…», что «по сравнению с Западом у нас выпущено ничтожно малое число книг, посвященных этой теме».

Наиболее радикальные выводы содержались в статье М. Никитина, который не случайно скрылся под псевдонимом (правда, весьма прозрачным). На основании идеологических документов мая—июня 1941 г. автор пришел к выводу о том, что «основной целью СССР являлось расширение «фронта социализма» на максимально возможную территорию, в идеале на всю Европу. По мнению Москвы, обстановка благоприятствовала осуществлению этой задачи. Оккупация Германией большей части континента, затяжная, бесперспективная война, рост недовольства населения оккупированных стран, распыление сил вермахта на разных фронтах, близкий японо-американский конфликт — все это давало советскому руководству уникальный шанс внезапным ударом разгромить Германию и «освободить» Европу от «загнивающего капитализма». Этой цели и была посвящена вся деятельность советского руководства в 1939–1941 гг.

Таким образом, — считает автор, — намерения советского руководства в мае-июне 1941 г., устанавливаемые на основе исторических документов, значительно отличаются от тех, которые нам преподносит отечественная историография. Следовательно, неверна вся и так не очень стройная концепция предыстории Великой Отечественной войны, поскольку она не соответствует известным фактам и документам. Поэтому уже сейчас основной задачей отечественной науки является создание новой концепции истории советского периода вообще и событий 1939–1941 гг. в частности».

Однако последующее развитие историографической ситуации показало, как далека российская историческая наука от того, чтобы признать этот вывод. В 1995 г. в России прошли конференции, в том числе специально посвященные кануну войны. На международной конференции в Москве, организованной Институтом всеобщей истории РАН совместно с Институтом Каммингса по исследованию России и стран Восточной Европы при Тель-Авивском университете, «подавляющее большинство — практически все — выступавших опровергло версию Суворова и других авторов, поставив под сомнение сам их метод подхода к анализу событий». Участники научного семинара в Новосибирске, организованного местным обществом «Мемориал», наоборот, высказались за очищение истории от идеологического камуфляжа. Одним из участников семинара — В.Л. Дорошенко был сделан анализ речи Сталина 19 августа 1939 г., которым убедительно доказано, что текст этой речи, «при всех возможных искажениях, восходит к Сталину и должен быть принят в качестве одного из основополагающих документов по истории Второй мировой войны».

Из иностранных авторов в юбилейном году российские исторические журналы отдавали предпочтение тем, кто выступал с просталинской концепцией.

Особого внимания в рассматриваемом контексте заслуживают две установочные статьи — директора Института всеобщей истории РАН А.О. Чубарьяна и директора Института российской истории РАН А.Н. Сахарова, которые по традиции, идущей с советских времен, определяли возможные пределы исторического поиска, а объективно обозначили те трудности, которые еще необходимо преодолевать на пути к истине. Основной вывод статьи Чубарьяна сводился к тому, что «Сталин в те тревожные месяцы боялся даже думать о нападении Германии и о начале войны». Однако уже введенный в научный оборот новый фактический материал о кануне войны не мог не обусловить противоречивый характер статьи. С одной стороны, отметив отсутствие в протоколах Политбюро обсуждения важнейших вопросов внешней и внутренней политики, автор соглашается с тем, что «многие вопросы и не проходили обсуждения на Политбюро: решения по ним, видимо, принимались на совещаниях в узком составе или единолично Сталиным», а с другой — непосредственно коснувшись «Соображений по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» по состоянию на 15 мая 1941 г., вновь утверждает, что «нет никаких свидетельств, что этот документ где-либо обсуждался, так же как нет определенных данных о реакции на него Сталина». Кроме того, повторяется одно из основных положений советской историографии, уже не раз опровергнутое в последнее время. По его мнению, «СССР не располагал силами и возможностями для начала войны с Германией». Однако в том же номере журнала ГА. Куманев признал, что «к началу войны оборонная индустрия СССР в целом впервые стала превосходить по количеству, а в отдельных областях военного производства и по качеству показатели фашистской Германии».

Статья А.Н. Сахарова «Война и советская дипломатия: 1939–1945 гг.» в большей степени отвечала требованиям времени и учитывала результаты историографии, достигнутые за последние годы. Сахаров официально признал существующее до сих пор стремление «создать и укрепить государственно-идеологические мифы, предать анафеме тех, кто пытается проникнуть или хотя бы приблизительно выяснить истинный смысл происходивших в конце 30-х — первой половине 40-х годов событий, сохранить над ними завесу государственной тайны, что совершенно неприемлемо с точки зрения историка». Далее Сахаров признал факт выступления Сталина на заседании Политбюро 19 августа 1939 г., процитировав отрывок из него и сославшись при этом (правда, глухо!) на декабрьский номер журнала «Новый мир» за 1994 г. Важнейшим фактом было также подтверждение АН. Сахаровым, в отличие от А.О. Чубарьяна, тезиса о том, что «по всем объективным данным, к середине 1941 г. перевес сил почти по всем параметрам был на стороне Советского Союза».

Однако серьезные возражения вызывает общий объективистский подход Сахарова к оценке советской дипломатии в 1939–1941 гг.: «Это была прагматическая, глобалистская дипломатия, покоившаяся на принципах преемственности с политикой старой России и сопровождавшаяся к тому же определенными революционно-идеологическими расчетами большевистского руководства. Защищать и оправдывать ее, как это делала в течение долгих лет советская историография, или порицать и обличать ее, как, скажем, это предпринимает в своих книгах В. Суворов, совершенно бессмысленно. Мораль здесь ни при чем. В политике есть лишь результаты — победы или поражения. Такой была и советская политика, и дипломатия тех лет».

Избежать нравственной оценки действий сталинской власти невозможно, а попытки эти всегда имеют под собой реальную основу, и, как правило, такой объективистский подход ведет к оправданию действий власти. У Сахарова он определялся, во-первых, тем, что советская дипломатия 1939–1941 гг. рассматривалась им в отрыве от провокационной по своей сути сталинской дипломатии предшествующего периода, во-вторых, он, как и многие другие современные авторы, не избежал влияния «обаяния» сталинского великодержавия. Только с учетом этих обстоятельств можно без внутреннего протеста воспринимать заключительный вывод автора: «…советское руководство действовало вполне в духе времени, решительно, масштабно, инициативно. И основной просчет Сталина и его вина перед Отечеством заключались на данном этапе и в тех условиях не в том, что страна должным образом не подготовилась к обороне (она к ней и не готовилась), а в том, что советскому руководству — и политическому, и военному — не удалось точно определить момент, когда стремление оттянуть войну до приведения своих наступательных сил в полную готовность уже было невозможно, и оно не приняло экстренных мер для мобилизации страны и армии в состояние максимальной боевой готовности. Упреждающий удар спас бы нашему Отечеству миллионы жизней и, возможно, привел бы намного раньше к тем же политическим результатам, к которым страна, разоренная, голодная, холодная, потерявшая цвет нации, пришла в 1945 г., водрузив знамя Победы над Рейхстагом.

И то, что такой удар нанесен не был, что наступательная доктрина, тщательно разработанная в Генеральном штабе Красной Армии и начавшая энергично осуществляться в мае-июне1941 г., не была реализована, возможно, является одним из основных просчетов Сталина.

Определенным итогом историографии темы стала изданная в 1996 г. Российским государственным гуманитарным университетом под редакцией Ю.Н. Афанасьева книга «Другая война: 1939–1945», которая объединила современных авторов, известных своими новыми подходами к изучению не только кануна, но всего периода Великой Отечественной войны. В этой книге в основном переопубликованы статьи В.Д. Данилова, М.И. Мельтюхова, В.А. Невежина, Ю.А. Горькова, А.А. Печенкина и др.

Однако в том же году на фоне набирающей силу волны апологетической литературы о Сталине стало заметно отступление от достигнутого в освещении кануна войны. Символом этого отступления стала иллюстрация к публикации Ю.А. Горькова и Ю.Н. Семина «Конец глобальной лжи. (Оперативные планы западных приграничных военных округов 1941 года свидетельствуют: СССР не готовился к нападению на Германию)». Это плакат времен войны под названием «Красной Армии метла нечисть выметет дотла!». Среди этой «нечисти» и книга В. Суворова «Ледокол».

Знаками отступления являются фактически отрицательная рецензия А.Ф. Васильева на книгу «Другая война: 1939–1945», опубликованная в 1997 г. в журнале «Вопросы истории» (№ 7), и новые публикации Г. Городецкого. В ответ на перепечатку речи Сталина 19 августа 1939 г. немецким еженедельником «Die Welt» (12 июля 1996 г.) Городецкий в который раз назвал эту речь фальсификацией. В полном противоречии с известными сегодня историческими фактами он продолжает настаивать на том, что в дни, предшествовавшие подписанию советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 г., Сталин «более чем когда-либо придерживался своей традиционной оборонительной политики», что он «не выдвигал никаких территориальных претензий, а хотел лишь взаимных германо-советских гарантий неприкосновенности Балтийских стран».

В таком же ключе выдержаны книга В.Я. Сиполса «Тайны дипломатические. Канун Великой Отечественной. 1939–1941» (М., 1997) и рецензия на нее А.С. Орлова, в которой весьма показательна высокая оценка того, что «книгу пронизывает полемика с конъюнктурными трактовками истории 1939–1941 гг., которые на волне безудержной критики истории СССР конца 80-х — начала 90-х годов возобладали в постсоветской историографии». Показательна и логика возражений как Сиполса, так и поддерживающего его рецензента. Оказывается, идея секретных протоколов и раздела «сфер влияния» впервые появилась не в советско-германском договоре о ненападении, а в ходе тайных англо-германских переговоров и в английских предложениях СССР о гарантиях стран Прибалтики.

В этом же году вышла книга В.А. Невежина «Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг.», которая является систематизированным результатом его предыдущих исследований. На основе большого фактического материала Невежин пришел к выводу о том, что «Сталин не отделял национальных интересов страны от конечной стратегической цели — уничтожения «капиталистического окружения». На исходе 30-х годов большевистское руководство уже не рассматривало саму по себе «мировую революцию» в качестве главного инструмента для достижения этой цели. Миссию сокрушения враждебного «буржуазного мира» должна была взять на себя, по замыслу Сталина, Красная Армия».

Особый интерес представляет специальная глава книги «Сталинские выступления 5 мая 1941 г.». Это не только речь Сталина перед выпускниками военных академий, но и его реплики и тосты на банкете, устроенном по этому случаю. Подлинный аутентичный текст речи Сталина неизвестен. В распоряжении исследователей имеется лишь запись, причем не только речи, но и сталинских высказываний, сделанная сотрудником Наркомата обороны К. Семеновым и выявленная в РГАСПИ. В настоящее время наиболее полная публикация подготовлена А.А. Печенкиным. Так что обвинение, выдвинутое в 1994 г. историками А.Н. и Л.A. Мерцаловыми против немецкого историка И. Хоффмана в том, что он оперировал «предполагаемыми намерениями Сталина, его речью 5 мая 1941 г., содержание которой науке, к сожалению, неизвестно», лишено всяких оснований. Сам же Невежин, завершая главу о сталинских выступлениях 5 мая 1941 г., делает вывод о том, что «для ближайшего же сталинского окружения все сказанное тогда «вождем» на торжественном собрании и на приеме (банкете) являлось не «мистификацией» и не «дезинформацией», а прямым руководством к действию».

Однако значение исследования Невежина снижают непоследовательность и противоречивость выводов автора. Не стоило бы уделять этому обстоятельству особого внимания, если бы это не было доказательством обозначившегося отступления в историографии. Складывается впечатление, что Невежин боится того, что его поставят в один ряд с В. Суворовым, к которому он относится с очевидным предубеждением, непонятным потому, что на многие выводы и самого Невежина, и других современных исследователей предвоенного периода натолкнул именно «Ледокол». Не отметив положительных сторон этой книги, Невежин сразу же переходит к ее критике в худших историографических традициях: «…российскими историками было замечено, что В. Суворов (В.Б. Резун) слабо использует документальную базу, злоупотребляет домыслами, тенденциозно цитирует мемуарную литературу, которая сама по себе требует тщательного источниковедческого анализа, искажает факты, произвольно трактует события. Западные ученые также предъявили большие претензии к автору книги «Ледокол». Так, Б. Бонвеч отнес ее ко вполне определенному жанру литературы, в которой просматривается стремление снять с Германии вину за нападение на СССР». Досталось в этом контексте и тем западным исследователям, которые солидаризировались в своих выводах с В. Суворовым — Г. Гилессену, В. Мазеру, Э. Топичу, И. Хоффману.

С уже знакомым предубеждением Невежин относится также к книге «Другая война: 1939–1945». По его мнению, Ю.Н. Афанасьев необоснованно попытался поставить выступление Сталина 5 мая 1941 г. «в один ряд со сталинскими речами, якобы произнесенными на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа 1939 г. и на главном Военном совете 14 мая 1941 г.». Источник, на основании которого была сделана публикация речи Сталина на Политбюро 19 августа 1939 г., добавляет далее Невежин, «требует критического анализа». Сделав это дополнение, он посчитал необязательным упомянуть, во-первых, о том, что внимание к выступлению Сталина 19 августа 1939 г. привлек В. Суворов, во-вторых, что запись текста этой речи была обнаружена в Особом архиве (ныне Центр хранения историко-документальных коллекций) Т.С. Бушуевой и опубликована ею в журнале «Новый мир» в 1994 г. (№ 12), в-третьих, что анализ этой речи уже сделан В.Л. Дорошенко и опубликован в материалах научного семинара, посвященного пятидесятилетию разгрома фашистской Германии, состоявшегося в Новосибирске 16 апреля 1995 г., а затем переопубликован в книге «Другая война: 1939–1945». На все это нет никаких указаний не только в основном тексте книги, но и в прилагаемом «Списке использованных источников и литературы».

Что же касается употребленного Невежиным словесного оборота «якобы произнесенными», то же самое можно сказать и в отношении выступления Сталина 5 мая 1941 г. Подлинного текста речи в том и в другом случае не обнаружено. К тому же вся конструкция Невежина распадается, если взять за основу другую запись сталинской речи 5 мая 1941 г., о которой рассказал присутствовавший в Кремле в тот момент Н.Г. Лященко. Спустя десятилетия он смог ознакомиться с записью текста речи Сталина, присланной из Института военной истории. В полученной записи, подчеркивает Невежин, о войне не было ни слова. Как очевидец, Н.Г. Лященко сделал вывод, что «над ней кто-то изрядно поработал». Все это было вполне в духе Сталина. Не случайно он запретил включение записи своей речи 5 мая 1941 г., сделанной К. Семеновым, в предполагавшийся к изданию 14-й том его сочинений.

Такая позиция Невежина не могла не обусловить противоречивость и нечеткость выводов его книги. В главе, посвященной сталинским выступлениям 5 мая 1941 г., он присоединяется к выводу о том, что «сталинские призывы о необходимости перестройки советской пропаганды, прозвучавшие на банкете в Кремле по случаю выпуска военных академий РККА, еще не означали, что СССР готовился летом 1941 г. напасть на Германию» (выделено мною. — И.Я.).

Книгу завершает послесловие профессора Рурского университета (Германия) Б. Бонвеча, в котором он «разъясняет» читателю позицию Невежина. Оказывается, акцент на «наступление» не делает вынужденным «нападение». Автор книги, по словам Бонвеча, «подчас склонен к некоторой драматизации, но в целом его положительно характеризует то, что он на основе явных изменений в советской военной пропаганде после выступлений Сталина 5 мая 1941 г. не делает вывода, будто Советский Союз определенно намеревался напасть на Германию…». Бонвеч, несмотря на исследование Невежина и других авторов, по-прежнему убежден в том, что «Сталин скрупулезно, и не только исходя из соображений обороны, учитывал государственные интересы, принимая в расчет и возможность войны с Германией. К какому времени он относил начало войны, установить невозможно, но многие данные указывают на 1942 год».

Об определенной «сдаче позиций» свидетельствует также раздел, написанный М.И. Мельтюховым, в книге «Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. Т. 1. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира» (М.: РГГУ, 1997). Раздел имеет красноречивое название — «Крики об обороне — это вуаль», которое представляет собой фразу Сталина, сказанную им 1 октября 1938 г. на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда, тогда же записанную секретарем ЦК А.А. Ждановым в своем блокноте. Характерно, что Жданов выделил эту фразу как ключевую, раскрывающую подлинные представления Сталина о внешнеполитической миссии Советского государства. Но, с другой стороны, анализируя статьи авторов, которые собраны в книге «Другая война: 1939–1945» и фактически представляют собой дискуссию на тему «Готовил ли Сталин наступательную войну?», Мельтюхов неправомерно свел ее к следующему заключению: «…авторы оспаривают не столько вероятность (или необходимость) упреждающего наступления СССР, сколько возможность его осуществления именно в 1941 г. (выделено мною. — И.П.). Во всяком случае, сопоставление упомянутых статей, опубликованных в одной книге и отражающих на первый взгляд противоположные точки зрения, полезно. Это помогает лучше понять причины и характер катастрофы, которая произошла в 1941 г. и которая в конечном счете была органически связана с природой сталинского режима».

Акцент на вопросе о возможности осуществления наступления СССР в 1941 г. — это не более чем попытка отвести дискуссию от выяснения реальных действий Сталина по подготовке к войне. Эта же тенденция отчетливо проявилась и на заседании ассоциации историков Второй мировой войны в декабре 1997 г., на которой обсуждался специальный доклад М.И. Мельтюхова. На одном фланге были докладчик и поддержавший его историк В.А. Невежин, а на другом — старейшины нашей военной исторической науки В.А. Анфилов, М.А. Гареев, Ю.А. Горьков, А.С. Орлов, О.А. Ржешевский и др., для которых «история — наука политическая», а историку, по их мнению, «необходимо всегда помнить об интересах своего государства и заботиться о здравомыслии поколений, вступающих в жизнь». Состоявшаяся дискуссия продемонстрировала то, что историкам демократического направления не удалось оттеснить или сколько-нибудь заметно потеснить историков прокоммунистического направления. Последние, сохранив свои позиции в институциональной системе постсоветской науки, перешли к реваншу, который собственно научного значения не имеет. Однако он оказывает серьезное влияние на процесс дальнейшей деградации исторической науки в России и скажется на подготовке нового поколения историков. Процессы, которые происходят в постсоветской исторической науке, связаны с общими политическими процессами в стране. Демократия не удалась даже в истории, да и не могла удаться при наличном соотношении сил. Если бы прокоммунистический реванш получил хотя бы отпор со стороны мировой исторической науки, но и здесь сложилась парадоксальная ситуация — западные историки не только формально контактируют с прокоммунистическими историками, но и поддерживают их концептуально. Российским историкам демократического направления придется проявить не только терпение, но и отвагу.

Издание в 1998 г. международным фондом «Демократия» сборника документов «1941 год» (в 2-х книгах) не ставит точку в историографии этой темы, как считает тот же Л.А. Безыменский, интервью с которым под знаменательным названием «Правда про 22 июня» появилось 18 июня 1998 г. в газете «Комсомольская правда». В сборнике опубликованы документы, которые до самого последнего времени были недоступны в таких архивах, как Архив Президента, Архив внешней политики, Архив Службы внешней разведки, Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации и др. При всей своей неоспоримой важности эти документы сами по себе не могут дать прямых ответов на поставленные вопросы. Именно это и входило в интересы Сталина, который лично контролировал комплектование своего архива, составляющего сегодня основу Архива Президента. Вот почему «документация, которая содержится в личных архивах Сталина и Молотова, представляет собой исключительно важный, но не исчерпывающий источник» (выделено мною. — И.П.). Весьма показателен и тот принципиальный факт, выявившийся в ходе подготовки сборника, что, «в отличие от скупой информации о возможном политическом сближении, материалы по возобновлению экономических связей между СССР и Германией весьма обширны…». Сталин не оставлял в своем архиве в основном материалы об экономическом сотрудничестве с Германией, как будто знал психологию воспитанных в созданной им стране историков. И действительно вывод последовал: «Наше предположение об инициативной роли экономического фактора еще требует дополнительного исследования, но и сейчас оно должно учитываться при оценке аргумента о «вынужденном» характере договоренностей 1939 г.».

Документы о предвоенной политике сталинской власти, сохранившиеся до нашего времени, представляют собой именно тот пример источников, которые заставляют «отрешиться от иллюзии, будто источники — это «окна», через которые можно разглядывать историческую жизнь людей других эпох в ее «первозданной» подлинности, стоит лишь хорошенько эти окна протереть». Только тогда из этого массива оставленных нам источников удастся извлечь зерно истины, когда они будут сопоставлены с другими, проанализированы, встроены в общий контекст событий. Только при таком условии эти источники «расскажут» нам то, что Сталин хотел скрыть. А потому преждевременным представляется вывод составителей сборника документов «1941 год» о том, что «публикуемые документы полностью опровергают домыслы о якобы превентивном (для отражения готовящейся советской агрессии) нападении фашистской Германии на Советский Союз». Тем более что ситуация в предвоенный период вообще не может трактоваться столь однозначно в категориях: «превентивное» — «непревентивное (вероломное)» нападение.

Каковы бы ни были отступления в освещении кануна войны, правда о нем уже вышла наружу. Она сделала понятней не только внешнюю, но и внутреннюю политику сталинской власти, направленную на осуществление главной цели. Цель эта четко сформулирована в статье З.С. Белоусовой и Д.Г. Наджафова, которую можно рассматривать как этапную в процессе отхода современных российских историков от лжи советской историографии: «Пролетарский призыв к «последнему и решительному бою» с капитализмом превратился в руководящий принцип политики коммунистических правителей Советского государства, был положен в основу их глобальной стратегии. Так идея уничтожения «старого мира» стала самоцелью новорожденного социалистического строя, смыслом и оправданием его существования, заразив устремленностью к «новому миру» миллионные массы громадной евразийской страны… Вера в то, что диалектика исторического развития приведет к торжеству коммунизма (а в первые послеоктябрьские годы такой ход мировых событий представлялся творцам русской революции близким будущим), покоилась на догмах классовой непримиримости и неизбежности войн при капитализме, якобы вплотную подводящих пролетариат к социальной революции. Возведенная в ранг официальной политики ставка на победу мирового коммунизма обусловила глобальные рамки советской активности по созданию условий для повсеместного утверждения нового общественного строя».

Однако необходимость исторической оценки этой «ставки на победу мирового коммунизма» обозначила новое расхождение между историками кануна войны, которое можно считать знаковым. С одной стороны, это демократическая позиция, суть ее изложена Д.Г. Наджафовым. «Скорее всего, — пишет он, — советские руководители действительно уверовали в свою революционную миссию, ставя знак равенства между интересами социалистического Советского Союза и «коренными» (по марксистской терминологии) интересами народов других стран, намереваясь в нужный момент выступить в роли освободителя этих народов от ига капитализма. На практике так называемый пролетарский интернационализм СССР свелся к откровенному национализму (в его советской, национал-большевистской версии), тогда как базовой составляющей Второй мировой войны с самого начала была защита свободы и демократии против наступления сил тоталитаризма».

С другой стороны, это великодержавная, антизападная позиция, проявившаяся в книге М.И. Мельтюхова «Упущенный шанс Сталина». Эта позиция заслуживает особого внимания, потому что ее сторонником оказался автор, который добился весьма значительных результатов в изучении имеющихся и в поиске новых материалов по этой теме. Мельтюхову удалось обобщить практически все факты, ставшие известными в последние годы, и создать комплексное исследование, после которого возврат к старой версии о неготовности Советского Союза к войне уже невозможен. В книге убедительно доказано, что к лету 1941 г. Красная Армия была крупнейшей армией мира, имевшей на вооружении целый ряд уникальных систем военной техники, и эта армия готовилась к наступлению. В 1940–1941 гг. Генштабом Красной Армии было разработано как минимум четыре варианта оперативного плана, содержание которых свидетельствует о подготовке лишь наступательных действий советских войск… Особенно четко эта идея выражена в документе от 15 мая 1941 г. Всего для войны с Германией из имевшихся в Красной Армии 303 дивизий было выделено 247, которые после мобилизации насчитывали бы свыше 6 млн. человек, 62 тыс. орудий и минометов, 14,2 тыс. танков и 9,9 тыс. самолетов. Германия и ее союзники, по данным, приводимым в книге, не располагали силами, способными нанести гарантированное поражение Красной Армии. Превосходство последней по числу дивизий было в 2,3 раза, по личному составу в 2,1, по орудиям и минометам в 2,4, по танкам в 8,7, а по самолетам в 4,4 раза.

После книги Мельтюхова невозможно более рассуждать о миролюбивой политике Советского Союза не только накануне войны, но и в предшествовавшие годы. В книге подробно рассматриваются действия СССР в Польше в сентябре 1939 г., его «борьба за Скандинавский плацдарм», «наращивание советского военного присутствия в Прибалтике», борьба за Балканы, политика, направленная на ослабление позиций Англии и Франции в Европе.

Вместе с тем дискуссию о кануне войны нельзя считать завершенной. Во-первых, как справедливо отмечает сам Мельтюхов, до сих пор засекречены многие документы о состоянии Красной Армии, планы боевых действий против Финляндии, Румынии, Турции, большая часть документов по оперативной подготовке войск, в частности, планы округов, планы прикрытия за весь межвоенный период и т. п. Но прежде всего отсутствуют документы, которые позволяют «в полной мере реконструировать процесс принятия ключевых решений советским руководством в 1939–1941 гг.». Имеющиеся источники не позволяют пока не только ответить на вопрос о причинах отказа от 12 июня как первоначальной даты нападения на Германию, но и обосновать тезис о том, что «Красная Армия должна была завершить подготовку к наступлению не ранее 15 июля 1941 г.».

Во-вторых, вызывает серьезное возражение общий подход Мельтюхова к рассмотрению политики СССР в 1939–1941 гг. Претендуя на объективное воссоздание исторической реальности, на рассмотрение советской внешней политики «без каких-либо пропагандистских шор, а с точки зрения реальных интересов, целей и возможностей Советского Союза», выступая против морализаторских традиций в отечественной исторической литературе и заявляя о том, что в его исследовании речь не идет об оправдании или обвинении советского руководства, Мельтюхов оказывается выразителем великодержавной и антизападной позиции, которая характерна сегодня для многих представителей российской интеллигенции, в том числе и для историков. Эта позиция определила его исследовательский подход — он полностью на стороне Сталина, более того, он сожалеет об упущенном шансе «разгромить наиболее мощную европейскую державу и, выйдя на побережье Атлантического океана, устранить вековую западную угрозу нашей стране». Если бы Сталину удалось реализовать задуманный план, то, по мнению Мельтюхова, «Красная Армия могла бы быть в Берлине не позднее 1942 г., что позволило бы поставить под контроль Москвы гораздо большую территорию в Европе, нежели это произошло в 1945 г. Разгром Германии и советизация Европы позволяли Москве использовать ее научно-технический потенциал, открывали дорогу к «справедливому социальному переустройству» европейских колоний в Азии и Африке…».

Никто не оспаривал бы право М.И. Мельтюхова рассуждать о возможных перспективах советизации Европы более полувека назад, подобно тому, как рассуждают председатель ЛДПР В.В. Жириновский и его последователь, депутат Государственной думы А.В. Митрофанов о позиции современной России по отношению к Западу, если бы не одно важнейшее обстоятельство. Такой подход находится в полном противоречии с заявкой автора на объективное исследование проблемы. Это противоречие можно показать на примере рассмотрения им важнейшего вопроса о роли СССР в развязывании Второй мировой войны. Мельтюхов фактически смазывает инициативную роль СССР в подготовке советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 г., неверно излагает позицию СССР накануне приезда Риббентропа в Москву, обходит вопрос об оценке речи Сталина 19 августа, откровенно замалчивая появившиеся на эту тему публикации. Благодаря соглашению 23 августа, считает Мельтюхов, «СССР впервые за всю свою историю получил признание своих интересов в Восточной Европе со стороны великой европейской державы», поэтому «советско-германский пакт о ненападении можно расценивать как значительную удачу советской дипломатии, которая смогла переиграть британскую дипломатию и достичь своей основной цели — остаться вне европейской войны, получив при этом значительную свободу рук в Восточной Европе, более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах, и при этом свалить вину за срыв англо-франко-советских переговоров на Лондон и Париж. Не в интересах советского руководства было препятствовать войне в Европе между англо-французским блоком и Германией, поскольку только война давала ему реальный шанс значительно усилить свое влияние на континенте… Пакт о ненападении, — заключает он, — обеспечил не только интересы Советского Союза, но и тыл Германии, облегчив ей войну в Европе». В выделенных мною словах фактически и заключается ключевая роль СССР в начале Второй мировой войны. Однако эта роль закамуфлирована геополитическими рассуждениями Мельтюхова.

Таким образом, несмотря на очевидные успехи в поиске правды о кануне Великой Отечественной войны, создание его объективной истории требует прояснения еще многих принципиальных моментов. Следование концепции посткоммунистического великодержавия, защищающей агрессивные устремления Сталина, ведет не только к искажению освещения ключевых поворотов его политики, но и не может дать ответа на такой важнейший вопрос, почему Красная Армия, несмотря на свое многократное превосходство, потерпела столь сокрушительное поражение в 1941 г. Рассуждений о роковом просчете советского руководства и неготовности войск к созданию сплошного фронта обороны здесь недостаточно. Подобного рода вопросы вообще не вписываются в эту концепцию, ибо это уже вопросы не о геополитических планах Сталина, а об отношении миллионов красноармейцев к созданному им режиму.

Правде о кануне войны предстоит завоевывать надлежащее место не только в историографии, но и в общественном сознании. Российское общество пока не готово к восприятию такой правды о войне, о чем свидетельствовала его негативная реакция на документальный фильм В. Синельникова «Последний миф» о Викторе Суворове и его книге «Ледокол». И все-таки остается надежда на то, что 9 мая в России когда-нибудь станет не только Днем долгожданного мира, наступившего после кровопролитной войны, Днем памяти о 27 млн. погибших в этой войне, но и напоминанием о нашей слепоте, о том, как не должны строиться отношения власти и общества.

Васил Станшов

На кого надеяться?

Идут годы, дети все меньше и меньше знают о последней войне, участниками и свидетелями которой были их деды. Едва ли не лучше дети разбираются в Троянской войне — может быть, потому, что ее сражения импонируют им сильнее, чем документальные серии по «Discovery» о Второй мировой войне. Но и то и другое звучит для них как сказка о Красной Шапочке или о Белоснежке и ее семи гномах.

По-гречески сказка это «mithos» — «миф». Все, о чем рассказывается в греческой мифологии, это сказки. Сказки о богах и о смертных, об их любви и ненависти, об их затянувшихся войнах и мимолетных перемириях. Эти сказки предназначались для человечества, которое в то время переживало свое детство. Но и сегодня мифы продолжают захватывать нас, мы их читаем, слушаем или смотрим, сочувствуем «хорошим» и ненавидим «плохих». Сказки облагораживали жизнь. Может быть, именно в этом и состояла главная цель древнегреческих мифотворцев.

К слову о Троянской войне. Даже ребенок знает, с чего она началась: поводом для войны стало похищение прекрасной Елены. Ну а если пропустил в школе урок о Троянской войне, то ему напомнят все это позднее, в театре. Если мы не поспели на представление, Голливуд в обиду не даст — пополнит пробел в наших знаниях. И мы, в общем-то, остаемся в убеждении, что похищение супруги — достаточный повод для начала войны. Ну не может человек не встать на сторону ахейцев.

И если бы эту войну объявили как раз теперь, на наших, так сказать, глазах, то, не колеблясь ни минуты зашагали бы и мы как один человек в поход против подлых троянцев. Стоит, однако, углубиться немного в древнегреческие мифы и быстро выяснишь, что Парис украл Елену не потому, что она очень сильно ему нравилась, а скорее для того, чтобы отомстить за похищение другой девицы… Оказывается, Гомер не проявлял особой беспристрастности при освещении Троянской войны!

А вот еще пример из мифологии. Возвращаясь домой в Афины, сын царя Эгея Тесей забыл заменить черные паруса белыми. Было договорено, что таким образом он заранее объявит о победе над Минотавром в Лабиринте. Сокрушенный отец с горя бросился в море, которое с того дня назвали Эгейским. Как сочувствовал я в свое время несчастному отцу… Пока не узнал, что это он способствовал убийству сына царя Миноса Андрогея. Вот из-за этого Минос и потребовал от афинян в качестве возмещения постоянную дань: присылать раз в девять лет семерых юношей и девушек… А я то думал, что знаю греческую мифологию!

Таким же образом я и воображал себе, что знаю правду о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Ведь трудно было забыть о драматическом начале войны 22 июня 1941 года. Сидит себе Сталин в Кремле, Чарли Чаплина смотрит, и вдруг — на тебе, Гитлер войну против него развязывает. Никаким образом не спровоцированную…

Нападающих встретили разрозненные кучки пограничников и мужики, вооруженные заржавевшими ружьями… Эти и подобные им картины возникали и продолжают возникать в документальных и художественных фильмах, в поэмах, романах, пьесах… Они впечатались в сознание миллионов людей во всем мире.

Газеты, радио, телевидение нас убеждали и продолжают убеждать в том, что Гитлер вероломно бросился на ничего не подозревающего Сталина.

Этому мифу подвластны поэты, прозаики, журналисты, публицисты, художники, скульпторы. Они со своей стороны внушают свою убежденность читателям, слушателям и зрителям, среди которых имеется, естественно, и соответственный процент политиков. Политики же на основе своих мифических представлений о случившемся до и во время Второй мировой войны принимают ответственные государственные решения.

И вот неожиданно на сцену выходит Виктор Суворов! Пишет «Ледокол» и доказывает, что Гитлер напал на Сталина, чтобы опередить его же нападение. Доказательства Суворова опираются не на секретные архивные документы, а на открытую советскую прессу. Он заявляет: «Ценность моих источников состоит в том, что преступники сами говорят о своих преступлениях» — и приводит в свидетели Маркса и Энгельса, Ленина, Троцкого и Сталина, а также великое множество советских маршалов и генералов. Суворов просто напоминает нам теорию перманентной революции, идею о победе коммунизма на всей Земле и т. п. — все то, чему нас учили…

Пересказывать написанное Суворовым кажется мне лишним. Он опрокидывает всю историю Второй мировой войны. А вернее, ставит ее снова на ноги, потому что до сих пор она как раз стояла головой вниз.

Мне хотелось бы подсказать автору «Ледокола» еще одно доказательство, которое, может быть, не подвернулось ему, а если и знал его, до сих пор не использовал. Сорок лет тому назад мы узнали — из западных радиоголосов, разумеется, — что министр обороны Чехословакии перебежал на Запад вместе со своим сыном, забрав с собой секретные советские планы по захвату Западной Европы. Среди них находились даже образцы готовых продовольственных карточек, знакомых нам в Болгарии под названием «купони». Они предназначались населению таких государств, как Франция…

Так постепенно начали всплывать из-под слоев красной пропаганды вожделения Советской Армии постирать свои портянки в волнах Атлантического океана…

В общем-то, Гитлеру с его усиками нелегко было пробудить симпатии у кого бы то ни было, тем более после того, как миру стало ясно, что он натворил, в том числе и после того, как Чарли Чапли осрамил его смехом… Но то, что благодаря ему Западной Европе удалось отвести угрозу коммунизма и не питаться сталинской баландой, это ясно как божий день.

И, может быть, именно из-за того, что они эту баланду не хлебали, западные, да и американские интеллектуалы, даже и те, которые не определяют себя левыми, не знают правду о чудовищной сущности большевизма или, точнее, — не хотят и знать ее. Их близорукостью, их слепотой пользуется армия российских политкомиссаров, уполномоченных размывать сознание людей по миру и таким образом сохранять неприкосновенным монумент коммунизма. Они никогда не допустят никакого сопоставления коммунизма с фашизмом, так что спустя некоторое время он снова, подобно пушкинскому каменному гостю, снова пустится на покорение планеты. Поэтому и автор «Ледокола» подвергается такому истерическому остракизму со стороны официальных российских историков, поэтому его разжаловали из разведчика в шпиона, да еще и в предателя.

Если бы результатом воздействия книг бывшего советского разведчика было удивление, подобное тому, которое возникает при раскопках в разных пластах греческой мифологии, то последствия его были бы ограничены рамками литературного и исторического анализов.

Но здесь идет речь о целостной стратегии все еще существующей системы идей. Существующей, несмотря на изменение названия, имиджа и организационных форм носителей этих идей. Недопустимо сохранять советский государственный гимн с той же самой музыкой, поручив старому автору всего лишь изменить текст. Недопустимо сохранять знамена полков и дивизий с теми же серпами и молотами на них. Недопустимо содержать армию ученых, которые продолжают копить доказательства того, что, в принципе, коммунизм — это прекрасная идея, но ее пока еще плохо реализовывали… Ну и что, пусть и копят, сказал бы какой-то легковерный приверженик демократии. Но если он читал книги Виктора Суворова, если знает, как Сталин громоздил на советско-германской границе горы солдатских сапог в то же самое время, когда его дипломаты дружески жали руки своим гитлеровским коллегам, то он таким легковерным не будет.

И если цель древнегреческих мифов состоит в облагораживании человечества, то цель мифа о вероломно подвергшемся агрессии Сталине совершенно другая — усыпление человечества до наступления дня «М». Это тот день, когда Красная Армия должна была вторгнуться в Европу! Гитлер опередил этот день только на две недели. Неужели опять придется надеятся на какого-то ефрейтора?! Перевод с болгарского Мшена Радева

Томас Титура

Виктор Суворов как «ледокол». К одной исторической дискуссии

Цель этой статьи — дать русским читателям обзор дискуссий по поводу книг Виктора Суворова за пределами России, а также представить доступную на «западе» тематическую литературу.

«Иосиф Сталин планировал нападение на Германию в 1941 году» — это основное положение книг Виктора Суворова (настоящее имя — Владимир Резун, офицер ГРУ, сбежавший в Англию). Такое высказывание обладает взрывной силой и сегодня прежде всего в странах бывших военных противников — России и Германии. При этом дебаты на тему предыстории Второй мировой войны, особенно касающиеся плана «Барбаросса», сегодня актуальны как никогда. В Германии они возобновились в виде «битвы историков», в России — с выходом книги Суворова «Ледокол», а также в связи с частичным и временным открытием архивов.

Как же классифицировать с сегодняшней точки зрения произведения Суворова? Что нового откроют нам рассекреченные документы, которые были недоступны Суворову?

В последние годы стали известны многочисленные документы из партийных, государственных, военных и кагэбистских архивов, которые убедительно подтверждают тезисы Суворова. К самым важным, без сомнения, принадлежат военные планы Генерального штаба Красной Армии 1940–1941 гг. В дальнейшем в рамках этого исследования мы коснемся пропагандистских партийных и армейских материалов. Отдельно будет освещена роль советского военно-морского флота — темы, которой до сих пор Суворов не касался.

Важную роль при оценке роли Сталина и предвоенного Советского Союза неизбежно играет идеология. В самом начале сталинской диктатуры Советский Союз был вынужден избегать военных конфликтов с капиталистическими государствами. Сталину нужна была передышка для укрепления роли партии и создания промышленной базы для массивного производства вооружения. При введении пятилеток в первую очередь предусматривалось создание тяжелой промышленности и индустрии вооружений, причем самыми беспощадными методами. Рабочая сила, высвободившаяся в сельском хозяйстве вследствие кровавой коллективизации, буквально поглощалась многочисленными новыми производствами в области энергетики и тяжелой индустрии. Руководство Красной Армии ревниво следило и контролировало постоянно возрастающую промышленную мощь государства.

Требования Красной Армии к промышленности уже в 1929 году были чрезмерными: была запланирована армия из трех миллионов человек, двух тысяч самолетов (дополнительно полторы тысячи резервных), 9350 артиллерийских орудий (дополнительно 3400 более мелкого калибра), полутора тысяч танков (дополнительный резерв в начальной стадии войны — до трех тысяч штук). Началось «добывание» иностранных моделей танков и самолетов, и не только официальным путем, но и с помощью промышленного шпионажа.

Из дальнейшего будет видно, что эти цифры вооружений, какими бы они не показались невероятными для 1929 г., бледнеют по сравнению с планированием и реальностью сороковых годов.

Для начала Сталин создал атмосферу угрозы со стороны капиталистических государств, чтобы расправиться с настоящими и мнимыми «врагами» внутри страны. В конце 30-х гг. по всему Советскому Союзу преследовались «враги народа», «шпионы» и «саботажники», чтобы скрыть экономические неудачи, а также с целью дальнейшего укрепления власти Сталина. В то время бытовала такая точка зрения: СССР должен быть вооружен до такой степени, чтобы суметь отразить нападение всех мыслимых вражеских коалиций одновременно. Такая цель требовала от промышленности, чтобы львиную долю ее составляла индустрия вооружения, что и привело страну к упадку и экономическому коллапсу.

Однако уже в середине 30-х гг. Сталин почувствовал себя достаточно сильным, чтобы вместо задач чисто оборонного значения в случае нападения на СССР переориентировать промышленность и партию на другую цель — наступательную. Усилия по созданию индустрии вооружения начали приносить первые плоды. По всей стране росли и множились военные заводы и фабрики, немалая доля среди которых была построена с технической помощью капиталистических стран. Стремительное развитие советской индустрии было бы невозможным без западных машин и технологий. К предпочитаемым поставщикам технологий относились Германия, США и даже Италия Муссолини.

Даже кажущаяся «мирной» индустрия, например тракторные заводы, создавалась с целью производства оружия. «На основе тракторов или автомобилей на тракторных и автомобильных заводах будут создаваться танки в качестве «военной версии» мирных машин. Поэтому только от мощности этих заводов будет зависеть качественная механизация армии», — говорил еще 14 июня 1932 г. начальник Генерального штаба Красной Армии Егоров.

И действительно, автомобильные и тракторные заводы в Харькове, Сталинграде, Челябинске и Ленинграде, построенные с участием Форда, послужили основой для танкового производства перед Второй мировой войной. Уже в предвоенное время 50 % мощности этих заводов использовалось в военных целях. В конце 30-х гг. количество боевых танков в Советском Союзе превышало общее число танков Германии, Франции, Англии и США, вместе взятых!

Сталин не забыл и о военно-воздушных силах. Соответствующая промышленность создавалась систематически. На Западе закупались самолеты и самолетные моторы, по образцу которых в СССР строили свои собственные. У Сталина «добывание» современных машин не было связано ни с какими идеологическими проблемами. Их планировали покупать как у итальянского дуче, так и у нелюбимой Англии. Между тем в Америке была приобретена лицензия на изготовление известного самолета DC-3, в советском варианте — модель Ли-2.

Советские летчики перед войной часто летали за границу. Так, например, три бомбардировщика ТБ-3 в 1934 г. посетили Рим. При этом советская военная делегация была принята самим дуче. Советским военным были предложены экскурсии на заводы, производящие самолеты. В свою очередь, итальянские военные летчики были с визитами в СССР, в частности в Одессе.

У немецких самолетов была хорошая репутация, и Советский Союз захватил некоторые экземпляры еще во время гражданской войны в Испании («Мессершмитт Bf-109B» и «Хейнкель НЕ-111»).

Поэтому говорить о недостаточном техническом уровне советских самолетов не всегда приходится. Даже если многочисленные авторы объясняют удачи немецких войск в самом начале войны именно техническим превосходством над Советским Союзом, советские специалисты приходят к другим результатам. Вот что говорил советский летчик-испытатель Супрун о захваченной машине «Мессершмитт Bf-109B»: «Самолет Messerschmidt Bf- 109B с мотором Jumo 210 по своим тактическим и техническим данным стоит ниже скоростных истребителей, которые находятся на вооружении военно-воздушных сил Красной Армии». Очень похоже звучит оценка самолета «Хейнкель НЕ 111» летчиком-испытателем Кабановым: «1. Самолет Heinkel НЕ 111 уступает отечественным машинам в скорости. 2. Взлетная скорость, дальность полета и предельная высота этой машины значительно ниже требований, предъявляемых к двухмоторному бомбардировщику».

После заключения пакта между Сталиным и Гитлером совместная работа с немецкими военно-воздушными силами приобрела официальный характер. Сталин отдал распоряжение составить список современных машин и моторов, которые Германия могла бы ему поставлять и которые его интересовали. Так, СССР купил, к примеру, машину «Heinkel HE-100», на которой в 1938 году в Германии был достигнут мировой рекорд в скорости. Эта машина по своим аэродинамическим данным была, вероятно, самой современной немецкой моделью перед войной. Но ее не приняли на вооружение немецкой авиации, а продали Советскому Союзу. Авиационная промышленность СССР, несомненно, многому научилась на основе этой машины.

В 1939 г. советской делегации, в которую входили и такие известные конструкторы, как Александр Яковлев и Николай Поликарпов, были показаны в Германии практически все типы самолетов и заводы, на которых они производились. Советские летчики-испытатели могли даже испробовать новейшие машине в воздухе.

Советские конструкторы и техники использовали поставленные Германией самолеты для повышения своей квалификации. Только в 1940 г. на немецких машинах обучалось более чем 3500 советских техников. Результаты этого обучения и пробных полетов на немецких самолетах обобщает Соболев следующим образом: «Из этого становится ясно, что новое поколение советских боевых самолетов по своим основным параметрам не только не отстает от немецких, но превосходит аналогичные машины, например, по скорости». У Советов была другая проблема — вовремя наладить серийное производство новых типов самолетов.

Стоит еще раз обратить внимание на то, что из оценки немецких самолетов в Советском Союзе непосредственно перед началом войны совершенно нельзя сделать вывод о более низком уровне советских самолетов. Таким образом, советское руководство во главе со Сталиным ни в коем случае не могло испытывать ужаса перед немецкой военной техникой. Наоборот, высшее военное и партийное руководство считало себя вполне способным выиграть наступательную войну против Германии. Говоря словами профессора Моудсли: «Вопреки мнению многих сегодняшних историков, я бы аргументировал это так: Сталин и высшее военное командование полагали, что смогут обойтись с Гитлером именно с позиции собственной силы, а не слабости». Тем более что немецкие танки, показанные советским экспертам, произвели на них очень плохое впечатление. Советские специалисты просто не могли поверить, что в Германии действительно нет лучших танков. Зная о возможностях и мощи новейших советских типов танков Т-34 и КВ-1, они не могли воспринимать немецкие танки как серьезного противника.

Появление на фронте советских боевых танков КВ-1, названных в честь маршала Ворошилова, подействовало как шок на немецкие войска. Известен эпизод из мемуаров австрийского генерала Эрхарда Рауса, в котором описывается появление одного-единственного танка КВ-1 после начала осуществления плана «Барбаросса»: КВ-1 перекрыл путь для снабжения шестой немецкой танковой дивизии и блокировал ее почти на два дня. Атаки немецких танков, противотанковые пушки калибра 50 мм и даже атаки пикирующего бомбардировщика остались безуспешными. Обычно очень действенные зенитные пушки 88 мм сработали только на очень близком расстоянии, и то не сразу».

ТЕХНИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ НЕМЕЦКИХ И СОВЕТСКИХ ТАНКОВ В 1941 г.

Германия

СССР

PzKpfw III

PzKpfw IV

Т-34/76

КВ-1

Вес, в т

16,0

18,0

28,0

47,2

Фронтальное бронирование, в мм

14,5

14,5

60

110

Калибр вооружения, в мм

37

75 (37)

76,2

76,2

Мощность двигателя, в л/с

230

230

500

600

Советские танки были по своим техническим возможностям не только либо равны немецким, либо лучше их, но и значительно превосходили их количественно. В то время как вермахт имел на вооружении всего 3350 танков всех типов (рядом с трофейными 35—38-тонными танками «шкода» действовали многочисленные, полностью устаревшие модели «Panzer II» и «Panzer III»), арсенал Сталина выглядел примерно таким образом: Ленинградский военный округ: 1977 танков; Северо-Западный фронт (Балтийский военный округ): 1646 танков; Западный фронт (Особый западный военный округ): 3345 танков; Юго-Западный фронт (Особый Киевский военный округ): 5894 танков; Одесский военный округ: 1119 танков.

На примере этих немногих цифр становится ясно, насколько бесперспективным должно было стать для немцев нападение на Россию. Особенно если учесть, что здесь еще не приведены цифры по внутренним военным округам (Московскому, Кавказскому и т. д.).

Теперь обратимся к теме, которая даже в специальной литературе затронута очень мало: гигантской сталинской программе по созданию флота.

Царская Россия никогда не играла большой роли как морская держава. Громадная континентальная империя основное внимание уделяла вооружению сухопутных сил. В любом случае, России не приходилось защищать морские пути, по которым развивалась бы торговля. В СССР морские торговые пути также не играли важной роли. Поэтому и создание большого флота даже с оборонными целями не было необходимым. Тем не менее Сталин разрабатывал грандиозные планы по созданию океанского флота. Если бы планы Сталина осуществились, Советский Союз обладал бы таким военно-морским флотом, который превосходил бы морские силы обеих традиционно морских держав — Англии и США, вместе взятых! В 1936 г. Советы начали зондировать в США возможность приобрести линкор. Человека, которому было поручено вести переговоры, звали Сэм Карп, он был братом жены Вячеслава Молотова. Сэм Карп родился в России, но жил в Америке.

Сталин ходатайствовал даже перед американским послом Штайнхардтом, чтобы получить разрешение на покупку линкора у правительства США. До этого Штайнхардту в его бытность послом в Москве никак не удавалось встретиться со Сталиным. В конце концов, после долгих улаживаний, президент Рузвельт дал согласие на разработку и поставку линкора в СССР. Этой работой занялась в августе 1937 г. американская фирма «Gibbs & Сох». Кроме одного линкора, Советский Союз должен был получить еще детали и вооружение для второго, чтобы собрать его на своих верфях.

Планы «Gibbs & Сох» на самом деле были исполинскими. Оба корабля должны были быть водоизмещением не менее 66 000 тонн (вариант А) либо даже 74 000 тонн (вариант Б). Для сравнения: немецкий линкор «Бисмарк» имел водоизмещение 42 000 тонн.

Советский Союз рассчитывал и на техническую помощь Италии. Например, двигатель крейсера класса «Киров» был сделан по образцу, купленному в Италии. Двигатели других кораблей этого же класса должны были быть построены по итальянской лицензии. Кроме того, в Италии были куплены чертежи крейсера «Raimondo Montecuccoli».

Итальянские эскадренные миноносцы «Dardo» и «Baleno» послужили образцом для советских эсминцев класса «Гневный» (проект 7). Уже в 1929 году на итальянской верфи Cantieri Riuniti dell' Adriatico были разработаны планы для советской подводной лодки класса «Декабрист».

Сталин одобрил огромную программу по созданию морского флота, представленную ему Ворошиловым 7 сентября 1937 г. В этой программе было предусмотрено строительство не менее восьми линкоров (четыре — типа Б/проект 25 и четыре — типа А/проект 64), 10 тяжелых крейсеров (проект 22), 22 крейсера (проект 68), два авианосца (проект 71), 20 ведущих эсминцев, 144 эсминца, различные миноукладчики, противоминные тралы, 85 больших, 175 средних и 116 маленьких подводных лодок.

Строительные программы для 10 эсминцев, восьми линейных крейсеров, 14 крейсеров и двух авианосцев были утверждены 27 июля 1940 г.

Это только два примера из обширной советской программы строительства флота, ясно демонстрирующие ее грандиозный объем. Какой смысл имела эта программа для континентального Советского Союза?

Такая программа не могла иметь оборонительный характер, поскольку для защиты побережий она была слишком большой и слишком амбициозно задуманной. Если бы речь шла о следовании оборонительной доктрине, нужно было бы проектировать и строить совсем другой флот.

Роль советского военного флота была предопределена наступательной доктриной. Описание роли флота во «Временном военно-морском уставе 1937» («Временном уставе морской службы 1937») начинается с наступательных задач: «Наступательные бои в открытом море и в воздушном пространстве над морем, кроме того, у вражеского побережья и вблизи вражеских морских баз, чтобы достичь оперативных целей войны на море…» Флотские командиры должны были проводить наступательные операции, чтобы нанести врагу решающее поражение.

Молотов, ближайшее доверенное лицо Сталина, сказал 14 февраля 1938 года: «Могучему Советскому государству нужен морской и океанский флот, соответствующий его интересам и достойный его великих целей».

Сталинские планы по строительству флота превышали возможности советских верфей. Поэтому часто сроки спуска судов на воду затягивались. В конечном счете вся эта гигантская программа вооружений так и не смогла быть выполнена вовремя, до начала операции «Барбаросса».

Этот короткий экскурс в область морских вооружений должен послужить очередным штрихом в изучении сталинских намерений перед Второй мировой войной.

Еще одним очень спорным моментом при обосновании экспансионистских планов Советского Союза служат речи Сталина на заседании Политбюро 19 августа 1939 г. и перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 г.

Подлинность речи 19 августа 1939 г. многими историками подвергается сомнению. В этой речи Сталин подготавливает высшее руководство партии к заключению пакта с Германской империей. Необычно откровенная, эта речь никак не может соответствовать концепциям историков, оставшихся верным советской линии.

Сталин открыто признается в том, что он намерен использовать пакт с Гитлером, для того чтобы втянуть Германскую империю в изнурительную войну с западными странами. В этом случае Советский Союз сможет сам определить момент своего вступления войну, то есть сам назначить срок нападения. Ослабленные противники тогда упадут в руки Сталина, как «спелые фрукты». Традиционная историческая наука, естественно, никак не может использовать такое откровенное заявление Сталина о собственных планах. Историческая версия, согласно которой Адольф Гитлер был единственным агрессором, в случае признания речи Сталина подлинной рушится.

Однако была ли речь Сталина действительно такой экстраординарной, как принято считать, или просто нам недоступны другие похожие документы из ближайшего сталинского окружения? В действительности мы можем привести множество других доказательств агрессивных намерений Сталина.

Одним из важнейших свидетелей может считаться вождь коммунистического Интернационала болгарин Георгий Димитров, чьи дневники были найдены в одном из архивов Софии.

Особого внимания заслуживает запись от 7 сентября 1939 г.: «Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. п.). За передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если бы руками Германии было расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему. […] Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий шаг — подталкивать другую сторону. […] Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население?» Эти дневниковые записи Димитрова полностью соответствуют попавшему на Запад тексту речи Сталина 19 августа 1939 г.! Свидетелями высказываний Сталина были, кроме Димитрова, еще Молотов и Жданов.

Обратимся теперь к Андрею Жданову, сталинскому надсмотрщику над идеологией и искусством, секретарю ЦК и члену Политбюро. Могли ли быть такие высказывания Сталина, как приведенные в дневнике Димитрова, неожиданными для Жданова? Ни в коем случае.

Несколько лет назад стало известно секретное выступление Жданова в 1938 г. перед Центральным Комитетом чехословацкой компартии в Праге. Жданов говорил, что хотя долг каждого коммуниста — бороться с фашистским агрессором, однако коммунисты должны одновременно пытаться «со всей силой использовать порожденный войной экономический и политический кризис, чтобы мобилизовать массы и ускорить закат капитализма в Чехословакии». В своей борьбе против Гитлера, а позднее против капитализма коммунисты будут поддержаны Красной Армией, которая станет «важным политическим фактором в этом конфликте».

Еще один документ бросает свет на сталинские политические игры. В документе, попавшем в руки американского консула в Праге, рассказывается о поездке чешских коммунистов в Москву в 1939 г. Делегации были следующим образом объяснены советские мотивы заключения пакта Гитлер—Сталин: «Если бы СССР заключил пакт с западными странами, Германия никогда не смогла бы начать войну, следствием которой станет мировая революция, которую мы так долго готовили… Окруженная Германия никогда бы не начала войну… Мы не можем допустить, чтобы Германия проиграла войну, потому что, если она попадет под контроль Запада и Польша будет воссоздана, мы будем отрезаны от остальной Европы. Нынешняя война должна длиться столько, сколько мы захотим… Оставайтесь спокойными, потому что никогда еще не наступало время, настолько благоприятствующее нашим интересам, как сейчас».

Еще цитата из товарища Жданова, на этот раз из одной, не предназначенной для публикации речи в Ленинграде: «Политика социалистического правительства состоит в том, чтобы использовать противоречия между империалистами, в данном случае — военные противоречия, для усиления позиций социализма там, где только представляется к этому возможность».

А вот высказывание Жданова в ноябре 1940 г.: «Наш нейтралитет — это необычный нейтралитет. Мы без боев приобретаем территории (смех в зале). Для поддержания этого нейтралитета важна сила… Мы должны быть достаточно сильны, чтобы защищать позиции социализма как дипломатическими, так и военными средствами». Далее Жданов призывает своих слушателей «не терять ни одного дня, не терять ни одного часа для совершенствования военной технологии, военной организации, при этом должен быть учтен современный наступательный опыт со всеми его методами и средствами нападения».

И это только немногие из цитат, которые выдают экспансионистские цели Советского Союза при Сталине.

Достоверность речи Сталина перед выпускниками военных академий вечером 5 мая 1941 года тоже долгое время находилась под сомнением. Впоследствии стало известно и содержание этой речи, включая три тоста, которые Сталин произнес на последующем банкете. Сталин заявил, что немецкий вермахт не должен больше рассматриваться как непобедимый. Он хвалил Красную Армию, которая состояла уже из 300 дивизий, треть из которых были механизированными. Вот такими словами он закончил свое выступление: «Красная Армия — современная армия, а современная армия — это армия наступательная».

После речи Сталина 5 мая 1941 г. пропаганда стала еще откровеннее и агрессивней, в первую очередь внутри Красной Армии. Так, например, проект директивы «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время» содержал, помимо прочего, следующую формулировку: «Все формы пропаганды, агитации и воспитания направить к единой цели: политической, моральной и боевой подготовке личного состава к ведению справедливой, наступательной и всесокрушающей войны…» И наконец, из доклада «Современное международное положение и внешняя политика СССР» (май 1941 г.): «Германская армия еще не столкнулась с равноценным противником, равным ей как по численности войск, так и по техническому оснащению и боевой выучке. Между тем такое столкновение не за горами». И далее: «Опыт военных действий показал, что оборонительная стратегия никакого успеха не давала и кончалась поражением. Следовательно, против Германии нужно применить ту же наступательную стратегию, подкрепленную мощной техникой». К первой цитате Г.Ф. Александров, руководитель Отдела пропаганды и агитации ЦК, сделал следующую многозначительную пометку: «Этакой формулировки никак нельзя допускать. Это означало бы раскрыть карты врагу». Замечание к второй цитате: «Война с Германией».

Я думаю, нет нужды приводить дальнейшие цитаты, чтобы сделать однозначный вывод о сталинской политике в 1941 г.

В заключение коснемся наступательной стратегии Красной Армии и ее военных приготовлений против Германии летом 1941 г.

Еще Виктор Суворов определил военные приготовления Красной Армии летом 1941 г. как наступательные. Аэродромы были расположены вблизи границ, чтобы суметь нанести внезапный удар по Германии. В начале войны это сыграло роковую роль для военно-воздушных сил Сталина. Сотни самолетов были уничтожены немецкой авиацией прямо на земле или при попытке взлететь.

Так оценивает ситуацию известный американский историк Е.Ф. Цимке: «После того как была совершена непоправимая ошибка и главные силы красной авиации в ожидании наступательных действий были размещены вблизи границы, она была практически полностью уничтожена на земле и в воздухе еще до наступления темноты 22 июня 1941 г. и полностью так и не оправилась до самого конца войны».

То же самое произошло и со сконцентрированными во Львовском и Белостокском выступах танковыми войсками Советского Союза. Сконцентрированные там ударные танковые клинья были вермахтом обойдены, окружены и уничтожены.

Для обороны от немецкого нападения эти военные приготовления были полностью непригодны. Благодаря им эти танковые части были преподнесены немцам для уничтожения как на тарелочке. Но Красная Армия и готовилась не к нападению, а к осуществлению внезапного глубокого удара по немецким войскам в оккупированной немцами Польше. Это признают даже А. Кокошин (первый заместитель министра обороны и бывший советник по безопасности президента Ельцина) и генерал-майор В. Лавринов, авторы предисловия к книге о советской военной стратегии.

Эван Моудсли тоже приходит к похожему выводу: «За планированием 1940–1941 гг. стояла наступательная доктрина Красной Армии», «Наступательная советская доктрина означала не только то, что силы Красной Армии были выведены далеко вперед. Это означало еще, что они были сконцентрированы не у того региона границы».

Советский военный план от 15 мая 1941 г. предполагал удар по южной Польше из Украины для того, чтобы отрезать Германию от нефтяного района Плоешти. Поэтому сильнейшие советские танковые части были сконцентрированы на Украине.

Военный план от 15 мая 1941 г. можно рассматривать как самый сенсационный документ предвоенного времени. Пятнадцатистраничный документ, озаглавленный как «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» содержит предложения по нанесению превентивного удара по Германии.

Соответствующая формулировка гласит: «Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск».

Этот план был предложен Сталину наркомом обороны маршалом Тимошенко и начальником Генерального штаба генералом армии Жуковым. Написан документ рукой генерала Василевского, начальника отдела планирования советского Генерального штаба.

Хотя этот план не был подписан Сталиным, предложенные в нем мероприятия проводились в жизнь вплоть до самого начала войны. Сталин обычно не подписывал подобные документы лично, на предыдущих военных планах (например, ноября 1940 и марта 1941 гг.) тоже нет его подписи.

Эти планы ни в коем случае не были лишь играми Генерального штаба, как охотно утверждают некоторые специалисты. Так, например, на военном плане марта 1941 г. можно найти примечание генерал-лейтенанта Николая Ватутина: «Наступление начать 12.6.». Как известно, Ватутин был не просто некий генерал-лейтенант, а заместитель начальника Генерального штаба Красной Армии.

Также абсурдно мнение о том, что планы наступления были разработаны без ведома Сталина или против его воли. Решился бы Генштаб в 1940–1941 гг. на приведение в действие такого далеко идущего плана без ведома Сталина или без его приказа? Естественно, в Советском Союзе 1941 года это было невозможно. Тот, кто настаивает на этом, делает вид, что никогда не было только что закончившихся кровавых чисток среди офицерского состава Красной Армии. Сталин бросил бы непокорных ему генералов в подвалы Лубянки, не размышляя ни секунды.

Интересна позиция по отношению к тезисам В. Суворова двух известных на Западе авторов — полковника Давида Э. Глантца (издатель журнала «Journal of Slavic Military Studies»), и Габриеля Городецкого (университет Тель-Авива).

Несмотря на то что вряд ли кто-то опубликовал больше материалов на тему «План «Барбаросса», чем Давид Глантц, в его книгах нет практически ничего, касающегося советских военных планов 1940–1941 гг. Если он и упоминает об этом, то в лучшем случае одним или двумя короткими абзацами. Он также упорно избегает цитирования ключевых документов по советскому военному планированию, хотя в других случаях публикует каждую мелочь, какую только можно себе представить.

Похоже ведет себя и Габриель Городецкий. Городецкий не только не признает достоверность речи Сталина 19 августа 1939 г., но и считает советские наступательные планы 1940–1941 гг. совершенно безобидными. Он утверждает, что эти планы — в лучшем случае внутренние документы Генштаба, каковые имеются в любом Генштабе мира. Даже оккупация и аннексия Сталиным Бессарабии, Литвы, Латвии и Эстонии представлены Городецким как чисто защитная мера! Роль Сталина при разделе Польши его тоже особенно не огорчает. Расширение границ Германии Гитлером всегда выглядит нападением, расширение границ СССР Красной Армии, по Городецкому, преследовало только оборонительные цели.

Можно только надеяться, что в будущем станут доступны новые документы из бывших советских архивов дадут возможность следующим поколениям историков приходить к более взвешенным заключениям.

Дмитрий Хмельницкий

О пугливом Сталине и научно-историческом патриотизме

Исторические сочинения Суворова интересны вдвойне — сами по себе и в связи с общественной реакцией на них, совершенно необычной для сугубо специальных исследований. Российский читатель, бурно реагируя на тексты Суворова, выдает свои собственные сокровенные мысли о родной истории. Историк Суворов может быть прав или ошибаться (на мой взгляд, прав) — судить об этом, в конце концов, его коллегам. Провокатор Суворов заставляет людей высказываться на темы, более чем болезненные для советского исторического сознания. Для социологов-советологов споры о Суворове — золотое дно.

Общественные дискуссии вокруг книг Суворова проходят почти всегда по одному и тому же сценарию. Его ключевые тезисы, например о том, что сталинская политика 30-х гг. в принципе была направлена на подготовку агрессивной войны в Европе, или о том, что подготовка к нападению на Германию летом 1941 г. реально велась и легко доказуема, не становятся предметом обсуждения. Опровергаются в основном второстепенные и третьестепенные данные Суворова вроде тактико-технических данных тех или иных видов вооружений, малозначительные (в контексте темы) статистические выкладки или просто применяемая им терминология. Но опровергается все это с такой страстью и с таким желанием дискредитировать автора, что становится ясно — не забота о научной точности движет людьми, а глубокое, органическое несогласие с самой сутью его книг — с его взглядом на Советский Союз и советскую историю.

Эта — социологическая! — сторона проблемы, поднятой книгами Суворова, не менее интересна и важна, чем собственно научно-историческая.

Первый раз мне пришлось присутствовать на открытой дискуссии по Суворову в Берлине в 1995 году. Бывший восточногерманский профессор читал в эмигрантском клубе лекцию о советско-германских дипломатических отношениях в тридцатые годы. Суворова он обойти не смог. Сам показал публике только что вышедшую книгу «День-М» и высказался следующим образом — написано убедительно, очень возможно, что с военной точки зрения все так и было, подготовка к советской агрессии против Германии действительно велась. Но он, профессор, не поверит в это до тех пор, пока ему не покажут подписанный Сталиным приказ о нападении на Германию.

Он, надо полагать, и в секретный протокол к пакту Молотова—Риббентропа послушно не верил, пока компетентные советские органы в этом сами не признались.

А ведущий вечера, советский профессор-эмигрант, взял книжку, полистал ее и сказал брезгливо — ну какая же это, граждане, наука! Я Суворова не читал, но как ученый могу с полной ответственностью сказать — научные книги выглядят иначе. Публика, большей частью состоявшая из ветеранов войны и пенсионеров, была явно обрадована. Этими двумя точками зрения, корректной по форме, но советской по содержанию и некорректной и по форме, и по содержанию, как правило, исчерпывается отрицательная критика Суворова. Полгода спустя я из чистого любопытства сам организовал обсуждение книг Суворова в том же клубе и столкнулся буквально с волной ненависти. Участников дискуссии трясло от злости при одном упоминании о том, что СССР мог хотеть напасть на Германию. Создавалось впечатление, будто именно эта довольно очевидная мысль подрывала смысл существования и национальную гордость советских людей, а вовсе не конец коммунистической идеологии и развал СССР. Последнее они пережили довольно легко. Об аргументах речи не было. Суворов был враг, которого нужно было заткнуть, растоптать, не слышать…

Некоторые интеллигентные, но несогласные читатели вменяют в вину Суворову ненаучность стиля. По сути, это комплимент. Если основная претензия к нескольким томам, набитым интереснейшими фактами и их оригинальным истолкованием, — стилевая, автор может праздновать победу. Интересно, что другой книге, написанной в том же жанре, — «Архипелагу ГУЛАГ», — ненаучность стиля в вину не вменяется. Скорее наоборот. Думаю, что значение книг Суворова именно в научном смысле больше, чем значение «ГУЛАГа». С Солженицыным никто не спорил, даже КГБ. Он не совершил научного открытия. Он детально обрисовал явление, о котором все, кто хотел, и так догадывались.

Суворов открытие совершил. Он опрокинул общепринятые (и в СССР, и, как ни странно, на Западе) концепции развития советской истории. Перечеркнул работу сотен настоящих, обладающих «научным стилем» ученых. Причем сделал это темпераментно, страстно, язвительно, литературно увлекательно — то есть «ненаучно». И параллельно вытащил на всеобщее обозрение постоянно действующий феномен постсоветского сознания: примириться с мыслью, что в СССР людей убивали десятками миллионов, оказалось легче, чем признать, что цель этих мероприятий была проста до похабства — агрессия против всех и вся. И никакого идеализма. Приговор Солженицына «Сталин — убийца» восприняли безоговорочно. Приговор Суворова «Сталин — агрессор» — переварить не получается. Психологически реакция понятна. Если Сталин убийца, то мы — жертвы. Если Сталин агрессор, то мы — соучастники.

* * *

Характерным примером такого подхода может служить один из первых откликов на книги Суворова — статья доктора исторических наук, профессора Арона Черняка «Глазами участника и историка», опубликованная в № 93 израильского журнала «Двадцать два» в 1994 г., вскоре после выхода двух первых книг Суворова на русском языке. Профессор Черняк — специалист по истории артиллерии и военной промышленности, фронтовик, прошедший всю войну с начала до конца. Логика и методика спора Черняка типичны для множества дискуссий, будоражащих постсоветскую общественность уже больше 10 лет.

Черняк не согласен с Суворовым категорически, считает его теорию недоказанной и ненаучной, а сами книги — образцом мистификации. И первое, что возмущает Черняка, — это терминология Суворова, который считает «Великую Отечественную войну» лишь эпизодом Второй мировой войны, агрессивно начатой СССР в 1939 году.

Черняк пишет: «…если автор говорит о том, что он разрушает «память о справедливой войне», «освободительной», то какова же она в глазах Суворова? Понятно — несправедливая, неосвободительная, захватническая. Но тут же встает сакраментальный, быть может, самый главный вопрос: кто же тогда десятки миллионов, погибших на фронтах, в тылу, фашистских концлагерях — как их теперь называть? Защитниками своей Родины или захватчиками? Героями или преступниками?.. Что за захватническая война, которая начинается с сильно затянувшегося оборонительного периода? Как это захватчик обороняется от обороняющегося противника?.. Рассуждения Суворова о характере Великой Отечественной войны — это образец нравственного абсурда, и они делают его книги глубоко безнравственными — от этого вывода уйти никуда нельзя».

Стоп, а при чем здесь Суворов? Разве Суворов впервые рассказал нам, что СССР начал Вторую мировую войну одновременно с Третьим рейхом нападением на Польшу, Финляндию и Прибалтику и что этому предшествовал пакт, поделивший весь мир на сферы влияния Германии и СССР? Что СССР насильственно установил коммунистические режимы в оккупированных им странах Восточной Европы и поддерживал их существование с помощью Советской Армии, периодически устраивая вооруженные интервенции, вплоть до 1990 года? Если профессор Черняк услышал об этом не впервые, то его рассуждения о безнравственности книг Суворова — чистой воды демагогия.

Апелляция к нравственности немедленно превращает дискуссию из научной в идеологическую и высвечивает главную проблему, созданную книгами Суворова сразу для нескольких поколений советских людей.

Воспоминания о благородной роли советского народа в мировой войне — единственное светлое пятно в истории СССР. Единственный раз за 70 лет советским людям разрешили сопротивляться врагу и ненавидеть его. До и после войны потери населения тоже исчислялись миллионами, но убийц в лице органов и партии положено было любить. А тут впервые налицо оказался реальный, не придуманный враг, чужой и жестокий, ненависть к которому не нужно было в себе давить. Светлая идея победы над фашизмом косвенно оправдывала все — все потери, военные, довоенные и послевоенные, рабский труд, нищету, ГУЛАГ. Поэтому отказаться от нее оказалось психологически гораздо труднее, чем распроститься с самой коммунистической идеологией.

Теория Суворова — будь она доказана — лишает массу людей нравственного оправдания тягот собственной жизни. Если он прав, то они — не спасители мира от фашизма, а агрессоры. То, что советский народ уже был к тому моменту агрессором по отношению к Польше, Финляндии и Прибалтике, в сознании обычно не откладывается.

Риторический вопрос — кто были советские люди в войне: защитники или захватчики — лишен смысла. Были последовательно и теми, и другими.

Можно было бы задать более разумный вопрос — были ли они антифашистами? Антифашизм определяется не просто позицией в драке, это образ мышления, неприятие государственных режимов фашистского типа. То есть антифашизм — это борьба за демократию, а не наоборот. Красная Армия была сталинистской и поэтому антифашистской быть по определению не могла. Политические цели у советского правительства, а следовательно, у Красной Армии, были преступными независимо от того, нападала она, оборонялась или мирно выжидала удобного момента. Цель была: установить коммунистический режим насильственным путем там, куда удастся дотянуться. Вторгалась в Польшу и Прибалтику, оборонялась от Германии, давила сопротивление в восточноевропейских странах, подавляла восстание в Венгрии одна и та же армия, буквально одни и те же люди.

Следующая претензия Черняка к Суворову — методологическая. Он полагает, что раз Суворов сам заявил, что почти не использует архивных материалов, а пользуется в основном открытыми советскими материалами, то его книги ненаучны. В доказательство перечисляет несколько не использованных Суворовым известных зарубежных изданий о Второй мировой войне.

Аргумент этот имеет смысл только в том случае, если удалось доказать, что использованных автором материалов недостаточно для доказательств его теории, а самому критику известны архивные материалы, этой теории противоречащие.

Ничего подобного мы здесь не видим. Основную массу приведенных фактов Черняк просто не замечает, а собственных источников также не цитирует. Его рассуждения носят привычно общий характер и, как правило, были уже приведены, разобраны и опровергнуты Суворовым в его книгах, чего Черняк тоже как бы не замечает.

Архивы Генерального штаба — единственное место, где Суворов мог бы найти письменные доказательства своей теории, — ему и его сторонникам недоступны. Впрочем, и его противники только там могут найти аргументы в свою пользу. Могут, но почему-то не находят, хотя сами архивы находятся практически в их руках.

Конечно, Суворов не может предъявить собственноручных приказов Сталина или Жукова о подготовке агрессии, но он анализирует сам процесс подготовки. И это оказывается совсем не сложно. Процесс налицо, и доказательств в избытке. Как раз основной блок суворовской аргументации — ключевые доказательства подготовки Красной Армии к нападению на Германию весной 1941 г. — его противники не пытаются оспаривать.

Цепляются к мелочам, и, как правило, очень неудачно. Скажем, Черняк полагает, что если бы план нападения на Германию существовал, то «командиры дивизий, корпусов, армий и фронтов, а также командующие флотами и руководители военной промышленности… обязаны были бы знать об этом плане в деталях, принимать активное участие в подготовке, иначе план был бы обречен на неудачу. Отсюда вывод: сохранить в тайне план развязывания Второй мировой войны невозможно; значит, такого плана не существовало».

Очень неубедительно. Во-первых, с какой стати командиры всех уровней обязаны были знать абсолютно секретный стратегический план во всех деталях? Это все равно что рассказать о нем журналистам.

Полностью в план нападения на Германию могли быть посвящены всего несколько главных разработчиков во главе со Сталиным, Жуковым и Шапошниковым. До нижестоящих командиров план доводился в виде конкретных приказов о передислокации и т. п. Тем не менее многим было ясно по характеру этих приказов, что речь идет отнюдь не об учениях. Суворов приводит массу примеров того, что, отправляясь якобы на маневры весной и летом 1941 года, офицеры догадывались, что предстоит война. И уж никак не оборонительная. Я позволю себе повторить только одну цитату, слова генерал-лейтенанта Телегина: «Поскольку предполагалось, что война будет вестись на территории противника, находившиеся в предвоенное время в пределах округа склады с мобилизационными запасами вооружения, имущества и боеприпасов были передислоцированы в приграничные военные округа».

Забавно и характерно, что, судя по приведенным выше словам Черняка про «план развязывания Второй мировой войны», он считает началом Второй мировой войны нападение Германии на СССР, а не Германии и СССР на Польшу. Для советского историка это естественно, для нормального — странно.

Критике конкретных аргументов Суворова профессор Черняк уделяет крайне мало места, и она какая-то странная. Вот Суворов пишет о том, что до войны советское танкостроение ориентировалось в основном на выпуск легких, быстроходных танков БТ Это был танк-агрессор, рассчитанный на стремительные прорывы по хорошим дорогам, которые тогда были только в Германии.

Черняк возражает: «…эту цель можно было осуществить с одним условием: если по БТ никто стрелять не будет. Максимальная толщина его брони составляла 20 мм, то есть пробивалась крупнокалиберным пулеметом». Но если для прорывов в тылы противника БТ, по мнению авторитетного критика, не годился, то для обороны тем более, тут броня еще важнее. Для чего же его вообще выпускали?

То же и с авиацией. Суворов приводит массу убедительных фактов о том, что перед войной упор был сделан на наступательную бомбардировочную авиацию, которая вся оказалась сосредоточена у самых границ с Германией, что разумно только при наступлении и самоубийственно при обороне. Он описывает гигантские масштабы подготовки военных летчиков в два предвоенных года. Их было так много, что им перестали присваивать офицерские звания, а сроки обучения сократили с трех лет до девяти, шести и даже четырех месяцев. То есть выпускали недоучек, способных только взлететь, отбомбиться и вернуться на аэродром. Вести воздушные бои их не учили, так как советская военная доктрина предполагала, что авиация противника будет в начале войны подавлена на аэродромах.

Критик удивляется последнему факту, а возражает так: «…большинство самолетов были устарелыми. С 1939 года по 22 июня 1941 года армия получила 17 745 самолетов, но из них новых типов — около 20 процентов». Возможно, но каких типов? Прав Суворов или нет? Неясно.

Суворов пишет о формировании в СССР перед войной с Германией 10 воздушно-десантных корпусов, что служит явным доказательством агрессивных военных планов. Черняк возражает: «Такие корпуса могли служить и средством сдерживания напавшего противника».

А зачем сдерживать именно таким образом? Кстати, Суворов и пишет о превращении после нападения немцев уцелевших десантных частей в обычные пехотные. Опять Суворов логичнее.

Совершенно неясно, что дало профессору Черняку право с такой уверенностью заявить в завершение статьи, что книги Суворова «не выдерживают квалифицированной критики» и являются «образцом мистификации». Доказать это ему не удалось. Как, впрочем, и никому больше.

Чтобы судить о добросовестности научной дискуссии, не обязательно быть специалистом в данной области. У меня есть любимая книга «Стенограмма заседания августовской сессии ВАСХНИИЛ 1949 года». Это когда в СССР надолго покончили с генетикой. Партия сказала тогда свое слово только в последний день заседания. А первые три дня «менделисты-морганисты» вовсю и в открытую рубились с лысенковцами. И не нужно было быть биологом, чтобы просто по характеру аргументов и методике спора определить, кто добросовестен, а кто нет. Кто апеллирует к науке, а кто защищает «политически верную концепцию». Здесь ситуация похожа.

Ущербность позиции подобных критиков Суворова не только в слабости контраргументов, но и в отсутствии альтернативной концепции.

Предположим, что Суворов не прав и Сталин не собирался нападать на Германию в июле 1941 года. Тогда возможны три варианта:

1. Сталин собирался напасть позже, например в 1942 году.

2. Сталин не собирался нападать вообще и готовился только к обороне.

3. Сталин поверил Гитлеру и ни к обороне, ни тем более к нападению не готовился, а занимался другими проблемами.

Первую версию Суворов подробно разобрал в «Ледоколе» и аргументированно отверг.

Доказательств того, что Сталин в 1941 г. был озабочен оборонительными мероприятиями, до сих не обнаружено никаких. Видимо, их не существует в природе. Версию о полной незаинтересованности Сталина в военных проблемах можно не рассматривать за бессмысленностью.

Две последние версии в разных сочетаниях нам настойчиво внушались последние тридцать лет. Они были удобны, так как политически безболезненно объясняли катастрофу 1941 года. Но опирались в основном на веру советского человека в истинность печатного слова. Этот эффект срабатывал на удивление долго. Но теперь, когда Суворов создал и аргументировал свою концепцию, от его противников тоже потребовались аргументы. Оказалось, что нет не только контраргументов, но и самой контрконцепции.

То есть на вопрос, а чем, собственно, занимался Сталин в предвоенное время, если не подготовкой нападения на Гитлера и Европу, ответа нет. Никакого. Вместо этого — яростное цепляние за второстепенные детали и обрывки прежней идеологии.

Профессор Черняк сквозь зубы признает теоретическую возможность нападения Сталина на Гитлера когда-нибудь, но при этом не утверждает, что подготовка к этому велась. Не утверждает он также, что она и не велась. Он утверждает, что СССР к войне был не готов из-за репрессий против военных в конце тридцатых годов. Привычный аргумент, но неубедительный — если репрессии не помешали Сталину выиграть войну после страшного поражения 41-го года, то тем более не помешали бы победить в гораздо более благоприятных условиях — при внезапном нападении на Германию.

Каковы были действительные планы Сталина и к чему в конце тридцатых годов готовился СССР — к войне, к обороне или ни к чему не готовился — этого профессор Черняк не объясняет. Что не мешает ему с уверенностью заявить: «…Суворов не понял в Сталине главного: не подлинные интересы страны, а животный страх за свою власть руководили им. Сталин неплохо знал историю и очень боялся Гитлера: понимал, что начать неподготовленную войну с ним смертельно опасно…» Того, что Сталин руководствовался «подлинными интересами страны», Суворов не утверждал. Наоборот, утверждал обратное — Сталин всегда руководствовался только собственными людоедскими интересами. Интересно другое — откуда взялся миф о патологическом страхе Сталина перед Гитлером, страхе, помешавшем ему даже организовать оборону? Исторических свидетельств этому не существует.

Статья Черняка — это типичный пример псевдонаучной, а по существу идеологической, чисто советской критики книг Суворова. Материалов такого типа можно найти в изобилии в прессе, а еще больше — в Интернете. Будучи редактором исторического отдела крупной газеты, я получал их кипами. Как правило, авторы таких статей — люди старшего поколения, военного или послевоенного, часто с научными степенями. Движет ими не научный интерес, а оскорбленное патриотическое чувство.

* * *

Очень резко против книг Суворова выступил писатель Георгий Владимов, сам автор замечательных книг, в том числе и о войне. Владимов опубликовал в газете «Московские новости» (№ 5, 1999) статью «Была ли та война Отечественной?». Раздражение писателя вызвал не столько сам Суворов, сколько полученная им от других поддержка. В частности, историк Юрий Каграманов, который в большой статье о советском внешнеполитическом мышлении, опубликованной в журнале «Континент», использовал выводы Суворова об агрессивных мотивах вступления СССР во Вторую мировую войну как несомненные и доказанные. Владимов считает теорию Суворова курьезом и на двух газетных полосах опровергает ее. Занятие довольно опасное.

Для того чтобы опровергнуть Суворова, нужно доказать, что либо его сведения неверны, либо что неверен анализ. И в любом случае следует привести доказательства того, что в 1941 году СССР готовился не к агрессии, а к обороне. Владимов затрагивает только некоторые выводы Суворова, далеко не ключевые. Вглядимся в аргументы.

На довольно второстепенное замечание Суворова о том, что, готовясь к обороне, не стоило переходить в 1940 году Неман, обороняться лучше за водной преградой, Владимов отвечает — формально да, но бывают исключения. И долго рассказывает, как под Сталинградом советские войска оборонялись, имея за спиной Волгу, и победили. Все.

Не читавшие Суворова остаются в убеждении, что этот эпизод с Неманом был единственным его аргументом. На нарисованную Суворовым в двух книгах картину многоступенчатой подготовки к нападению — гигантскую концентрацию живой силы, танков и военных аэродромов прямо на границе, подготовку плацдармов для нападения на румынские нефтепромыслы и занятую немцами часть Польши, срочное формирование воздушно-десантных корпусов, передислокацию в приграничную зону военных складов и т. д. и т. п. — Владимов просто не реагирует. Как будто не читал.

Строительство перед войной легких танков БТ-А, которые могли сбрасывать гусеницы и мчаться на колесах по автострадам, имевшимся тогда только в Западной Европе (по Суворову — доказательство агрессивных намерений), Владимов объясняет просто — «обезьянничанье». Дескать, придумал эти танки американец, а «мы у него слизывали, переняли и нежную заботу о европейском асфальте». Довольно странный и обидный для советских инженеров и специалистов из Генерального штаба упрек в идиотизме. Почему-то за эти злосчастные автострадные танки чаще всего безуспешно цепляются критики Суворова из числа возмущенной общественности. Аргумент, конечно, любопытный и убедительный, но совершенно не ключевой.

Бомбардировочную авиацию дальнего действия Владимов не считает оружием наступательным и приводит пример, когда советские войска в начале войны отступали, а прорвавшиеся бомбардировщики внезапно отбомбились в Берлине. Действительно, был такой героический и не имевший никакого значения для обороны случай. Правильное применение дальних бомбардировщиков продемонстрировали в конце войны американцы и англичане, снеся с лица земли многие немецкие города.

Владимов считает, что оружие, в принципе, на наступательное и оборонительное не делится: «…в сущности, всякое оружие универсально — и значит, безразлично к версии Суворова». Конечно, можно микроскопом орехи колоть, но вряд ли это признак универсальности микроскопа. Логика вызывающе непрофессиональная.

Гигантское превосходство СССР в самолетах Владимов считает фактором несущественным и не говорящим об агрессивности советских намерений: «Если немецкий пилот за войну сбивает 352 самолета, а наш самый успешный трижды герой — 62, будем ли сравнивать, у кого их больше, у кого они лучше?» Конечно, будем, если не решим, что Сталин сознательно планировал массовую гибель самолетов при обороне.

Как и многие другие критики Суворова, Владимов почему-то считает отсутствие официального приказа о подготовке нападения на Германию доказательством неагрессивных намерений Сталина. Отсутствие документов, подтверждающих подготовку страны к обороне, критика, однако, не смущает. А аргументов в пользу массированной подготовки к нападению, которые Суворов приводит в избытке, Владимов даже не упоминает.

Владимов утверждает, что Сталин даже если и хотел, то не мог бы напасть на Германию раньше 1945 года. Почему? Из-за террора в армии в 1938 году. Суворов этой проблеме посвятил целую книгу, ни одного аргумента из которой Владимов не упоминает и не опровергает.

Владимов повторяет старый советский тезис о том, что война с «малонаселенной Финляндией» показала слабость Красной Армии, никак не объясняя, почему не прав Суворов, развернуто доказывавший обратное. Критикой такую критику назвать трудно.

Самое интересное в статье Владимова — это его оценка предвоенных советских стихов и песен. Он начисто отказывает им в воинственности и агрессивности.

«…Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Катюша о чем просит своего «сизого орла»? «Пусть он землю бережет родную». А что у нас в пропеллерах дышит? «Спокойствие наших границ». А как там наша броня? «Броня крепка, и танки наши быстры», так что «заводов труд и труд колхозных пашен мы защитим». Если и слышится угроза, то это «если в край наш спокойный хлынут новые войны»… ну тогда мы «песню споем боевую», и то — оборонного свойства: «встанем грудью за родину свою». Так не готовят нацию к вторжению в чужеземье».

Увы, именно так и готовят. Напрасно Владимов полагает, что если бы готовили к агрессии, то призывали бы в песнях — «давайте захватим чужую территорию и поработим соседние народы». Опять — необоснованое подозрение Сталина в идиотизме. Это же был очевидный пропагандистский принцип — чтобы поднять на агрессию, нужно призывать к защите. И в песнях, и в речах.

Семнадцатого сентября тридцать девятого года, в день нападения на Польшу, Молотов призвал советских солдат защитить единокровных братьев — западных украинцев и белорусов. Когда в сороковом отнимали у Румынии Бессарабию, то защищали страдавших под чужеземным игом братьев-молдаван. От агрессивной Финляндии тоже только защищались. Песни и стихи сработали великолепно. За полтора года после пакта Молотова—Риббентропа СССР успел напасть на всех своих европейских соседей и оккупировать территории с населением 23 миллиона человек. Советские люди, между тем, и через пятьдесят лет после победы в большинстве уверены, что вступили во Вторую мировую войну 22 июня 1941 года. Для советских военных историков-генштабистов такая позиция естественна. То, что ее разделял Георгий Владимов, серьезный писатель и последовательный диссидент, — удивительно.

Такого рода претензии к теории Суворова только внешне выглядят как исторические дискуссии. Как правило, за ними скрывается моральный конфликт. Идет борьба не за историческую правду, а за право на историческую гордость. Владимов сформулировал это четко — «оставим наших ветеранов при сознании, что они защитили родину, а не сумасбродный замысел своего правителя».

Можно оставить. Можно и дальше говорить о воинах Красной Армии как о бескорыстных освободителях. Для этого придется забыть о бесчисленных агрессиях и преступлениях против человечности, совершенных Красной Армией и советским режимом. О расстреле 24 000 польских офицеров в «мирное» лето сорокового года, о диком политическом терроре на освобожденных от немцев территориях, о Заксенхаузене, превращенном в часть ГУЛАГа, о людоедских режимах в восточноевропейских странах. О Ким Ир Сене, Мао Цзэдуне и Берлинской стене. Придется врать дальше.

Проблема в том, что Владимов и его единомышленники призывают обманывать не только стариков-фронтовиков из сострадания, а всех вообще из патриотизма. Душевного благородства в этом, к сожалению, нет никакого.

Еще одну статью против Суворова Георгий Владимов опубликовал в 1999 г. в газете «Русская мысль». Опять Владимова больше, чем сам Суворов, раздражают его единомышленники, в частности Анатолий Копейкин, Тимур Мурзаев и автор этих строк, выступившие в той же «Русской мысли» в поддержку Суворова. Суворова и «суворовцев» писатель считает профессиональными еретиками, из чистого азарта ставящими вверх ногами давно устоявшиеся истины — «Каспийское море впадает в Волгу, овес кушает лошадей — вот истинный Суворов».

К тому же они еще и молодые циники — «не размякнут перед обидой участника ВОВ, когда ему доказывают, что не родину он защитил, а преступный агрессивный замысел».

Последний упрек — мне персонально. Отвечаю — размякну. Очень жалко несчастных, обманутых людей. Но и размякнув, не смогу считать «участника ВОВ», подавлявшего танками парламентское движение в оккупированной Восточной Европе, антифашистом и освободителем. Потому что взгляд на такие вещи определяется не возрастом и чувствительностью, а совестью и здравым смыслом. Потому что знаю, что очень немногие «участники ВОВ» размякли бы перед обидой узников Заксенхаузена 1945–1950 годов. Или перед обидой сотен тысяч собственных соотечественников из перемещенных лиц, с их помощью отправленных в ГУЛАГ в 1945-м. От этого их еще больше жалко.

До Владимова против Суворова не менее эмоционально, но не более убедительно выступил Наум Коржавин. Советский военный патриотизм у фронтовиков-диссидентов иногда странным образом соседствует с сознательным антисоветизмом. Но не у всех.

На риторический вопрос Владимова: «Была ли та война отечественной?» — еще в 1981 году ответил Виктор Некрасов: «За правое дело!» Так называлась книга большого русского писателя Василия Гроссмана… Проснись он сейчас, Василий Семенович, мурашки пошли б у него по телу от одного этого названия. Он умный, даже мудрый, много знавший, чего не знали мы, предельно правдивый, даже он считал, что мы воевали тогда за правое дело. Враг будет разбит! Победа будет за нами! Но дело наше оказалось неправое. В этом трагедия моего поколения. И моя в том числе…» Булат Окуджава, тоже, как хорошо известно, фронтовик, сказал в интервью «Литературной газете»: «Суворова прочитал с интересом… Мне трудно усомниться в том, что мы тоже готовились к захватническому маршу, просто нас опередили, и мы вынуждены были встать на защиту своей страны».

Юрий Нагибин в романе «Свет в конце туннеля» писал: «Он (Сталин. —Д.Х.) просчитался с Гитлером не потому, что свято верил ему или был по уши влюблен — это годится для сатиры, гротеска (Гитлер, конечно, импонировал ему, как и он Гитлеру), а потому, что случай нарушил точный расчет. Все было сделано безукоризненно: он запудрил мозги Адольфу договором о дружбе, дележом Польши, всемерной помощью сражающемуся рейху, одновременно заказал нашей промышленности танки на резиновом ходу — для гладких европейских дорог и самолеты-штурмовики без заднего прикрытия — все только на атаку, на мгновенный сокрушительный удар. Раздавить Гитлера и пройти, как нагретый нож сквозь масло, уже распотрошенную его временным другом и союзником Европу — вот в чем состоял сталинский план. Ему не хватило какого-то темпа, Гитлер опередил его себе на погибель».

«Стратегия наших военачальников сводилась к забиванию немецких стволов русским мясом. Жуков был просто мясником. Рухнула под ударами англо-американских бомбовозов немецкая оборонная промышленность, и немцы сдались. А пока этого не случилось, на авансцене битвы народов кривлялись двое отвратительных, кровавых и пошлых фигляров: Гитлер и Сталин. Им подыгрывали на вторых ролях два прожженных политика: Черчилль и Рузвельт. И все время шел какой-то омерзительный торг на крови, на жизнях тех, кто еще уцелел, делили земли, народы, вели новые пограничные линии по человеческим сердцам, и все гуще валил дым из газовых печей. А потом оказалось, что спор шел не между фашизмом и всем остальным человечеством, а между двумя фашистскими системами. Фашизм был побежден, фашизм победил».

Юрий Нагибин писал под явным влиянием книг Суворова, это видно из упоминания танков на резиновом ходу. Но дело тут опять же не в убедительности аргументации Суворова, а в способе исторического мышления. «Фашизм победил» Нагибина не совместим с призывом Владимова оставить ветеранов-фронтовиков в сознании своей правоты. Это не научный, не исторический конфликт, а идеологический. Фронтовик Нагибин на 11 лет старше диссидента Владимова, но освободиться от штампов советского воспитания ему, как и Окуджаве, Виктору Некрасову и прочим — немногим! — фронтовикам, оказалось легче.

Этот конфликт не решаем научными аргументами. Те, кто не хочет их видеть, — не видят.

Доказательств того, что СССР в конце тридцатых вообще, а в 1941 г. в частности усиленно готовился к агрессивной войне, вокруг нас полно и без сугубо научных военно-исторических исследований. Эта подготовка ведь касалась не только армии, а всей жизни бесправного населения до предела милитаризованной страны.

Вот один пример. Когда мне в начале 90-х первый раз попался в руки «Ледокол» Суворова, наполненный ссылками на мемуары фронтовиков, то первая мысль была — а где еще можно найти такие свидетельства? В советское время практически не издавались добросовестные воспоминания о предвоенном времени, а среди относительно добросовестных самой известной (если не единственной) была книга Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Открываю четвертую часть, относящуюся к весне 1941 года, и глазам своим не верю.

24 апреля 1941 года Эренбургу звонит Сталин. Хвалит первую опубликованную часть его романа «Падение Парижа» и осведомляется, не собирается ли Эренбург показать в книге немецких фашистов. Да, отвечает Эренбург, собирается, но боится, что цензура не пропустит. Сталин шутит: «А вы пишите, мы с вами постараемся протолкнуть…» На вопросы родных о разговоре мрачный Эренбург отвечает: «Скоро война…» И добавляет: «…я сразу понял, что дело не в литературе, Сталин знает, что о таком звонке будут говорить повсюду, — хотел предупредить».

Итак, в апреле 1941-го Сталин лично сообщил Эренбургу, что собирается напасть на Германию, и ему понадобится пропагандистский материал. И даже срок указал, месяца через три — столько приблизительно времени требуется на подготовку к изданию и выпуск книги. А лично позвонил для убедительности — посреднику осторожный Эренбург мог бы и не поверить, решить, что провокация. То, что речь идет о нападении, — однозначно. Иного варианта советская военная доктрина тех лет не допускала.

И мрачность Эренбурга понятна. Наверное, после 22 июня он, несмотря на катастрофичность ситуации, вздохнул с облегчением. Так и не пришлось ему стать трубадуром агрессии. Бог миловал. Все-таки обличать агрессоров порядочному человеку психологически легче.

Главное, весной 1941 года Эренбург все знал. И знание свое пронес через всю жизнь, ни с кем напрямую не поделившись. А может, надеялся, что вдумчивому читателю и написанного достаточно, чтобы догадаться. Зря надеялся. Интересно, а сколько их еще было, знавших?

* * *

Для историка сталинской архитектуры, каковым я являюсь, книги Суворова — ценный и абсолютно непротиворечивый материал, склеивающий воедино во многом еще мозаичную и неясную картину сталинской культуры и сталинского государства. Вождь был действительно гений, он моделировал свое общество тщательно и во всех деталях, никогда не упуская из виду главную цель. На эту цель работали инженеры, генералы, архитекторы, писатели и режиссеры.

В апреле 1941 года журнал «Архитектура СССР» публиковал материалы архитектурного конкурса, в котором приняли участие все ведущие зодчие СССР. Тема — «Здание для панорамы «Штурм Перекопа». Гигантская панорама, посвященная победе Красной Армии в 1920 г. (130x18 м), писалась группой художников с 1934 по 1941 год. Это был последний крупный архитектурный конкурс перед началом советско-германской войны.

Может, это, конечно, чистая случайность, что именно весной сорок первого Сталину понадобилась разработка архитектурных символов побед Красной Армии.

Но мне так не кажется.

Дмитрий Хмельницкий

Танки за хлеб. Американские корни советской военной промышленности

«…Нельзя забывать и того факта, что правители современной России, это — запятнавшие себя кровью низкие преступники, это — накипь человеческая, которая воспользовалась благоприятным для нее стечением обстоятельств, захватила врасплох громадное государство, произвела дикую расправу над миллионами передовых интеллигентных людей, фактически истребила интеллигенцию и теперь, вот уже скоро десять лет, осуществляет самую жестокую тиранию, какую когда-либо только знала история».

Попробуйте угадать автора этого страстного и вполне справедливого антисоветского пассажа. Не Солженицын, не Авторханов, не Оруэлл… Это Гитлер, «Моя борьба».

Цитата иллюстрирует характерную особенность тоталитарной идеологии. Друг про друга нацисты и коммунисты писали, в общем-то, правду, а врали в первую очередь про себя, про свои действия и намерения. Из книг, изданных в советское время, можно узнать много достоверного о нацистской Германии и ее преступлениях и совершенно ничего правдивого о советском режиме. Приблизительно так же выглядела и нацистская пропаганда. Обе стороны выдавали себя за спасителей человечества от смертельного врага, и обе были более или менее правы только в моральной оценке противника.

В этом состояла в первую очередь идеологическая опасность нацистской пропаганды в СССР. Безумная расовая теория вряд ли могла увлечь кого-либо из представителей «низших рас» за пределами Рейха, но открыть глаза советским гражданам на собственный режим она вполне могла. Поэтому никакая нацистская литература не была доступна в СССР даже ученым.

Только в одном-единственном случае советские ученые традиционно ссылались на мнение Гитлера — когда речь шла о причинах нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года. На очевидный вопрос, зачем Гитлеру, захватившему к 1941 г. половину Европы, втянутому в затяжную и бесперспективную войну с Англией, за которой маячила зловещая перспектива скорой войны с США, понадобилось нарушать союзный договор с СССР и открывать второй фронт на востоке, — на этот вопрос следует традиционный ответ: он же сам написал, что нападет на Россию. Вот и напал.

Как раз этому объяснению и не стоит верить с ходу. Потому что в «Майн Кампф» Гитлер написал не только это. И даже не совсем это.

Гитлер писал свою печально знаменитую книгу в тюрьме в 1923–1924 гг. после провала путча. О грядущей победе он тогда мог только мечтать. Строго говоря, его книга — не пропагандистская литература, а партийная теория, которая должна была в будущем лечь в основу массового движения. Это искренние размышления потерпевшего на тот момент поражение крайне правого экстремистского политика о судьбе Германии.

Главная цель Германии видится ему в отказе от борьбы за колонии в пользу завоевания новых земель в Европе: «Пока нашему государству не удалось обеспечить каждого своего сына на столетия вперед достаточным количеством земли, вы не должны считать, что положение наше прочно. Никогда не забывайте, что самым священным правом является право владеть достаточным количеством земли, которую мы сами будем обрабатывать. Не забывайте никогда, что самой священной является та кровь, которую мы проливаем в борьбе за землю».

Гитлер планирует завоевательные войны, но при всем отвращении как к большевистскому режиму, так и к западным демократиям им двигают не политические мотивы, а сугубо меркантильные — поднятые, правда, на уровень высоких духовных ценностей. Вести завоевательную войну одновременно на Западе и на Востоке для Германии невозможно физически. Война возможна только при условии союза либо с Западом против СССР, либо с СССР против Запада. Оба варианта допустимы, если ведут к успеху.

Гитлер обдумывает варианты и высказывается в пользу первого — союз с Западом против СССР — по сугубо практическим соображениям: «С чисто военной точки зрения война Германии—России против Западной Европы (а вернее сказать в данном случае, против всего остального мира) была бы настоящей катастрофой для нас. Ведь вся борьба разыгралась бы не на русской, а на германской территории, причем Германия не могла бы даже рассчитывать на сколько-нибудь серьезную поддержку со стороны России…» Россия, по мнению Гитлера, — слабый, плохо вооруженный союзник. «Прибавьте к этому еще тот факт, что между Германией и Россией расположено Польское государство, целиком находящееся в руках Франции. В случае войны Германии—России против Западной Европы Россия, раньше чем отправить хоть одного солдата на немецкий фронт, должна была бы выдержать победоносную борьбу с Польшей. В такой войне дело вообще было бы не столько в солдатах, сколько в техническом вооружении».

Военный союз с СССР грозит Германии, по мнению Гитлера, повторением Первой мировой войны. Не менее опасен и союз с Россией, не преследующий немедленных военных целей: «Обыкновенно на это возражают, что союз с Россией вовсе не должен еще означать немедленной войны или что к такой войне мы можем предварительно как следует подготовиться. Нет, это не так! Союз, который не ставит себе целью войну, бессмыслен и бесполезен. Союзы создаются только в целях борьбы… Одно из двух: либо германско-русская коалиция осталась бы только на бумаге, а тем самым потеряла бы для нас всякую ценность и значение; либо такой союз перестал бы быть только бумажкой и был бы реализован, и тогда весь остальной мир неизбежно увидел бы в этом предостережение для себя. Совершенно наивно думать, будто Англия и Франция в таком случае стали бы спокойно ждать, скажем, десяток лет, пока немецко-русский союз сделает все необходимые технические приготовления для войны. Нет, в этом случае гроза разразилась бы над Германией с невероятной быстротой».

И еще один, второстепенный, но важный аргумент: «Современные владыки России совершенно не помышляют о заключении честного союза с Германией, а тем более о его выполнении, если бы они его заключили».

Гитлер делает вывод — договор с Россией против Запада бессмыслен и опасен, а «действительно полезным и открывающим нам крупные перспективы союзом был бы только союз с Англией и Италией». Такой союз Германии выгоден: «Я признаюсь открыто, что уже в довоенное время считал, что Германия поступила бы гораздо более правильно, если бы, отказавшись от бессмысленной колониальной политики, от создания военного флота и усиления своей мировой торговли, она вступила бы в союз с Англией против России».

Итак, попытки завоеваний на Западе бесперспективны из-за отсутствия сильного союзника, а путь на Восток открыт, так как потенциальный сильный союзник на Западе имеется, а Россия слаба.

Резюме: «Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе. Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены».

Если учитывать только последнюю фразу, то да, советские историки правы, Гитлер сам предсказал свое нападение на Россию. Если же знать весь комплекс рассуждений Гитлера, то получается, что ничего подобного он не предсказывал. В «Майн Кампф» он обосновывал необходимость союза с сильной стороной против слабой. Выбор союзника определялся не политическими или национальными симпатиями, а его, союзника, военными возможностями.

Нападение на сильную Россию не только без поддержки Запада, но и в состоянии войны с ним, с точки зрения Гитлера времен «Майн Кампф», — безумие. И история подтвердила правильность этой оценки. Тогда что же могло заставить его пойти на этот шаг, кроме отчаяния?

Стоит иметь в виду, что начал Гитлер Вторую мировую войну в полном соответствии со своими рассуждениями времен «Майн Кампф» — он заключил союз с сильной стороной. Поменялась только расстановка сил. Советский Союз из слабой страны без единого собственного грузовика превратился в мощную военную силу, в страну с нищим и полностью бесправным населением, но вооруженную до зубов.

А Запад вовсе не проявлял желания поддерживать Германию в ее стремлении на Восток. Союз с Западом против России оказался невозможен, зато союз с Россией против Запада стал соблазнительной реальностью. Пакт Молотова — Риббентропа, заключенный в 1939 г., был прямой реализацией теоретических разработок Гитлера пятнадцатилетней давности. Это был союз, который вел к немедленной победоносной войне за завоевание жизненного пространства. Тем более что вопрос с Польшей был быстро решен к обоюдному удовлетворению сторон.

Эффект этого союза превзошел все, о чем Гитлер мог мечтать в 1924 г. Летом 1940 г. он был хозяином большей части Европы. Франция разгромлена и захвачена, часть европейских стран оккупирована, часть — надежные союзники-сателлиты. Жизненного пространства для освоения его германской нацией — выше крыши.

На западе — еще сопротивляющаяся, но блокированная и изолированная от континента Англия.

А на востоке — Сталин…

Обычно, когда рассуждают о причинах Второй мировой войны, все крутится вокруг намерений Гитлера. Намерения и политика его партнера Сталина остаются в тени, как будто действия СССР были только механической реакцией на действия и планы Гитлера. Предложил Гитлер заключить пакт — заключили. Предложил поделить Польшу и Прибалтику — поделили. А дальше?

У Сталина был, однако, свой взгляд на развитие событий в Европе. Очень похожий на гитлеровский. Только, в отличие от Гитлера, Сталин не публиковал свои тайные замыслы миллионными тиражами.

В последние годы появились архивные публикации, иллюстрирующие принципы сталинского мышления, а следовательно, и всей советской политики тридцатых годов.

Второго сентября 1935 г. Сталин пишет Кагановичу и Молотову: «Калинин сообщил, что Наркоминдел сомневается в допустимости экспорта хлеба и других продуктов из СССР в Италию ввиду конфликта в Абиссинии. Я думаю, что сомнения Наркоминдела проистекают из непонимания международной обстановки. Конфликт идет не столько между Италией и Абиссинией, сколько между Италией и Францией, с одной стороны, и Англией — с другой. Старой Антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии — с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой».

Речь идет о частной ситуации 1935 г., но тезис, который Сталин внушает своим соратникам, выражает его принципиальный взгляд на европейскую политику и роль в ней СССР. «Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой». Почему выгодно? Потому что возникнет возможность вмешаться в драку в удобный момент, когда все ослабнут.

Отсюда вопрос — кто из партнеров был больше заинтересован в нарушении пакта Молотова — Риббентропа после лета 1940 г.? Гитлер, захвативший в Европе больше, чем он мог переварить, и увязший в войне на Западе? Или Сталин, быстро исчерпавший к тому времени возможности для завоеваний, оговоренные советско-германским пактом, ничем не ограниченный в своих действиях и начавший сосредоточение на западной границе гигантской армии?

Нападение на Сталина сулило Гитлеру в 1941 г. безнадежную войну в одиночку против всего мира. Как раз то, против чего он предостерегал в «Майн Кампф». Нападение Сталина на Гитлера сулило Сталину блестящие перспективы завоеваний в Европе при поддержке, по крайней мере на первых порах, западной коалиции. При том, конечно, условии, что Сталину удалось бы напасть первым.

На немецкой карте, изображающей расположение немецких и советских войск 21 июня 1941 г., хорошо видно — ситуация совершенно симметричная. Обе армии сосредоточены в выступах границы, обе готовы к нападению и не озабочены обороной. В битве на границе побеждает тот, кто ударит первым…

Шестнадцатого июня 1941 г. Геббельс записал в дневнике: «Москва хочет остаться вне войны до тех пор, пока Европа не устанет и не истечет кровью. Вот тогда Сталин захотел бы действовать. […] Россия напала бы на нас, если бы мы стали слабыми, и тогда мы имели бы войну на два фронта, которую мы не допускаем этой превентивной акцией (планом «Барбаросса». — Д.Х). Только таким образом мы гарантируем свой тыл».

Дневниковая запись — не пропагандистский материал. Геббельс и Гитлер действительно именно таким образом рассматривали позицию Сталина. Они только вовремя не поняли, что такой она была и до заключения пакта. Можно поверить Хрущеву, который вспоминал, как Сталин после подписания пакта радостно восклицал в кругу соратников: «Обманул, обманул Гитлера!» В 1924 г. Гитлер так описывал перспективы войны против Западной Европы в союзе с Россией: «Ну, а говорить о России как о серьезном техническом факторе в войне совершенно не приходится. Всеобщей моторизации мира, которая в ближайшей войне сыграет колоссальную и решающую роль, мы не могли бы противопоставить почти ничего. Сама Германия в этой важной области позорно отстала. Но в случае такой войны она из своего немногого должна была бы еще содержать Россию. Ибо Россия не имеет еще ни одного своего собственного завода, который сумел бы действительно сделать, скажем, настоящий живой грузовик. Что же это была бы за война? Мы подверглись бы простому избиению».

В речи 3 октября 1941 г., через три месяца после начала германо-советской войны, Гитлер заявил, что захваченные советские территории представляли собой «не что иное, как единую фабрику по производству оружия, построенную за счет снижения уровня жизни населения», и что он даже не представлял себе, как далеко зашла подготовка СССР к войне против Германии и Европы. Цифры уничтоженной или захваченной в результате внезапного нападения техники говорят сами за себя: 18 тыс. танков, 22 тыс. орудий, 14,5 тыс. самолетов. Плюс два с половиной миллиона пленных. Легко понять потрясение Гитлера, начавшего поход на Восток с тремя с половиной тысячами танков.

Возникает естественный вопрос — откуда это все взялось?

* * *

В 1929 г. в СССР приехал высокопоставленный представитель компании «Форд» Чарльз Соренсен. Посетив Путиловский завод в Лениграде, американец с изумлением обнаружил, что здесь выпускаются — причем без всякой лицензии! — тракторы «Фордзон» под названием «Красный путиловец». Без лицензии, но и без особого успеха. С помощью нескольких фордовских механиков на заводе попытались воспроизвести купленные и разобранные на части американские машины. Но секреты технологии производства отдельных деталей раскрыть не удалось, и качество советских копий было гораздо хуже американских оригиналов.

Вплоть до начала тридцатых годов в СССР не существовало собственной тракторной промышленности. А следовательно, и танковой. Через 12 лет, к июню 1941 т., в Красной Армии на вооружении находилось 24 тыс. танков собственного производства.

Главную, необыкновенно таинственную и до сих пор совершенно не изученную роль в этом чуде сыграла одна американская фирма, носящая имя своего основателя — Альберта Кана. Именно этому человеку европейская история XX века в большой степени обязана тем, что протекала именно так, а не иначе.

Альберт Кан (1869–1942) известен в истории архитектуры как один из крупнейших промышленных архитекторов XX века, как «архитектор Форда». Он был специалистом по проектированию больших заводов, в первую очередь автомобильных. Кан разработал технологию работы, позволявшую проектировать сложнейший завод за несколько месяцев. И так же стремительно строить.

В книгах, посвященных творчеству Кана, как правило, очень скупо, на 2–3 страницах, рассказывается невероятная история сотрудничества Альберта Кана с советским правительством.

В апреле 1929 г. фирма «Альберт Кан Инк.», расположенная в Детройте, получила заказ от советского правительства на проектирование Сталинградского тракторного (танкового) завода. Переговоры велись через советскую фирму «Амторг» — формально частное акционерное предприятие, а в действительности неофициальное торговое и дипломатическое представительство СССР, а также советский шпионский центр на Американском континенте.

В тот момент между СССР и США не существовало дипломатических отношений. США были врагом СССР. Заводы, которые должен был проектировать Кан, были, по существу, военными, и скрыть это было крайне трудно.

Ситуация выглядела весьма двусмысленно. В условиях экономического кризиса Кан был остро заинтересован в заказах из СССР, но также был заинтересован в максимальной конфиденциальности своего сотрудничества с советскими партнерами.

Уже после окончания советской эпопеи Кан, рассказывая детройтскому журналисту Малькольму Бингэю о своих сомнениях, заключил: «…глубоко в своем сердце я был убежден, что русский народ — неважно, под чьим правлением, — после столетий царистского подавления имеет право на помощь».

Кан, несомненно, лукавил. То, чем он занимался в России, «помощью народу» нельзя было назвать ни при каких обстоятельствах.

Американец Джон Скотт провел пять лет на промышленных стройках Урала. В книге, выпущенной в Стокгольме в 1944 г., он писал: «В 1940 г. Уинстон Черчилль объявил английскому народу, что ему нечего ожидать, кроме крови, пота и слез. Страна воюет, находится в войне. […] Однако Советский Союз уже с 1931 г. находился в состоянии войны и его народ исходил потом, кровью и слезами. Людей ранило и убивало, женщины и дети замерзали, миллионы умерли от голода, тысячи попали под военные суды и были расстреляны в боевом походе за коллективизацию и индустриализацию. Готов поспорить, что в России борьба за производство чугуна и стали привела к большим потерям, чем битва на Марне в Первую мировую войну. В течение всех тридцатых годов русский народ вел войну — промышленную войну».

Эта война велась на территории, подготовленной Альбертом Каном.

Фирма Кана спроектировала между 1929 и 1932 гг. 521 (по другим данным — 571) объект. Это в первую очередь тракторные (то есть танковые) заводы в Сталинграде, Челябинске, Харькове, Томске; самолетостроительные заводы в Краматорске и Томске; автомобильные заводы в Челябинске, Москве, Сталинграде, Нижнем Новгороде, Самаре; кузнечные цеха в Челябинске, Днепропетровске, Харькове, Коломне, Люберецке, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Сталинграде; станкостроительные заводы в Калуге, Новосибирске, Верхней Сольде; прокатный стан в Москве; литейные заводы в Челябинске, Днепропетровске, Харькове, Коломне, Люберецке, Магнитогорске, Сормове, Сталинграде; механические цеха в Челябинске, Люберецке, Подольске, Сталинграде, Свердловске; теплоэлектростанция в Якутске; сталелитейные и прокатные станы в Каменском, Коломне, Кузнецке, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Верхнем Тагиле, Сормове; Ленинградский алюминиевый завод; Уральскую асбестовую фабрику и многие другие.

По списку объектов хорошо видно, что Кан спроектировал (и оснастил оборудованием) едва ли не всю советскую военную промышленность.

Эти данные взяты из западных источников. В Советском Союзе список объектов первой пятилетки не публиковался никогда, а имя Кана практически никому не известно. Это тем более странно, что «Альберт Кан Инк.» — единственная иностранная архитектурная фирма, спроектировавшая для СССР сотни реализованных объектов.

Для сравнения — деятельность западных архитекторов, построивших в СССР в те годы по одному зданию или даже просто участвовавших в конкурсном проектировании (Ле Корбюзье, Мендельсон, Эрнст Май, Ханнес Майер и др.) изучена достаточно хорошо и на Западе, и в СССР.

В 1931 г. на строительстве Челябинского тракторного завода побывал американский журналист Г.Р. Кникербокер. Он писал в книге «Угроза красной торговли», посвященной первому пятилетнему плану: «Стоя посредине быстро растущих к небу стен самой большой тракторной фабрики мира, невольно вспоминаешь фразу из «Известий», официального органа советского правительства, о том, что «производства танков и тракторов имеют между собой очень много общего.

Даже артиллерию, пулеметы и пушки можно успешно производить на гражданских промышленных предприятиях». […] По твердому убеждению большевистских пессимистов строящаяся сейчас тракторная фабрика в Челябинске может почти моментально быть переориентирована на военные цели для отражения ожидаемого нападения капиталистического мира. Планируемый выпуск 50 000 штук десятитонных 60-сильных гусеничных тракторов в год, очень сильно напоминающих танки, означает, что речь идет о производстве одного из типов танков».

Несомненно, что, опираясь именно на программу строительства тракторных заводов, запроектированных Каном, М.Н. Тухачевский, назначенный в 1931 г. руководителем Управления вооружений Красной Армии, планировал довести количество стоящих на вооружении в РККА танков до 40 тыс. штук к концу 1932 г… А в ноябре 1930 г. полагал, что «танки, идущие обычно во 2-м и 3-м эшелонах, могут быть несколько меньшей быстроходности и большего габарита… А это значит, что такой танк может являться бронированным тракторо».

Реализация подобных программ предполагала резкое снижение уровня жизни населения СССР и преимущественное использование принудительного труда, о чем Кан не мог не знать.

В 1931 г. сотрудник фирмы Кана инженер Уильям X. Брасс по возвращении в США поделился своими впечатлениями от работы в СССР с журналистом детройтской газеты. Он рассказал о черном рынке, о невозможности покинуть страну, о дикой судебной системе, о тайной полиции и жилищной проблеме. И о том, чего больше всего боялись в США, — о превращении гражданской промышленности в военную. Еще серьезнее было предположение Брасса о том, что контракт Кана с СССР включал пункт о содействии распространению коммунизма в США. Альберт Кан немедленно выступил с опровержением в прессе, но сомнений по поводу деятельности своей фирмы в СССР развеять не смог.

* * *

Конструкции для Сталинградского тракторного завода были изготовлены в США, перевезены в СССР и смонтированы в течение шести месяцев. Следующим заказом стал проект гигантского Челябинского тракторного завода. В феврале 1930 г. был подписан договор с фирмой «Каной», которая становилась главным консультантом советского правительства по промышленному строительству. Кану был предложен пакет заказов на строительство промышленных предприятий стоимостью в два миллиарда долларов. Это сумма, эквивалентная приблизительно 220 миллиардам долларов в 2004 г.

Все следующие проекты разрабатывались филиалом фирмы Кана в Москве под руководством брата Альберта Кана Морица Кана. Этот филиал существовал до 1932 г. и носил русское название «Госпроектстрой». В нем работали 25 американских инженеров и около 2,5 тыс. советских сотрудников. В то время это было самое большое архитектурное бюро мира. Через «Госпроектстрой» прошло в общей сложности около 4 тыс. советских архитекторов, инженеров и техников.

В российской научно-исторической литературе упоминания о «Госпроектстрое» и его деятельности практически отсутствуют. Как, впрочем, и любая информация о том, как, кем и когда осуществлялось проектирование объектов первой пятилетки.

Скорее всего, что фирма Кана разрабатывала не только сами промышленные предприятия, но и соответствующую инфраструктуру. Известно, что вместе с проектом Сталинградского тракторного завода поставлялись и проекты домов для рабочих. По крайней мере, в самом начале. Потом это было сочтено излишним.

Опубликовано крайне интересное письмо Менжинского Сталину от 14 февраля 1931 г.: «Строительство Челябтракторостроя находится сейчас в следующем состоянии: ведется широкое жилищное строительство, совершенно неувязанное со сроками вступления завода в эксплуатацию, в то время как для строительства промышленных цехов произведены только подготовительные работы, и ни один цех в течение года готов не будет.

Кроме произведенных арестов, из аппарата Управления строительством вычищено 40 чел. и приняты меры к удалению со строительства остального негодного элемента. Полностью же разработанного проекта Челябтракторостроя не имеется».

Из текста очевидно, что строительство, как обычно делается, началось с жилья для рабочих (возможно, по готовым проектам фирмы Кана). И что существовал приказ Сталина по прекращению строительства жилья. Строить следовало сам завод, но никак не жилые дома, роль которых должны были играть палатки, землянки или, в лучшем случае, бараки.

Крайне интересен вопрос об источниках финансирования промышленного строительства времен первой пятилетки.

Сталин писал Молотову в августе 1930 г.: «Микоян сообщает, что заготовки растут и каждый день вывозим хлеба 1–1,5 млн. пудов. Я думаю, что этого мало. Надо поднять теперь же [норму] ежедневного вывоза до 3–4 млн. пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов… Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба».

Оба упомянутых Сталиным завода спроектированы Каном. Из текста письма ясно, что валюту для оплаты деятельности Кана Сталин получал, продавая в США хлеб в самый разгар массового голода в СССР. Можно с большой долей уверенности утверждать, что миллионы жертв страшного голода 1931–1933 гг. — это результат стремления Сталина как можно быстрее оплатить заказы по поставкам оборудования для объектов, проектировавшихся в первую очередь Альбертом Каном.

Фирма Альберта Кана играла роль координатора между советским заказчиком и сотнями западных (поначалу преимущественно американских) фирм, поставлявших оборудование и консультировавших строительство отдельных объектов. По сути, через Кана в СССР тек мощный поток американской и европейской военно-промышленной технологии. Те несколько тысяч иностранных специалистов, которые в начале 30-х годов работали в СССР, представляли различные западные фирмы, которые в основном строили и налаживали заводы, спроектированные фирмой Кана.

В 1932 г. контракт с фирмой «Albert Kahn Inc.» был разорван, точнее, не продлен. Попытка Альберта Кана лично добиться продления контракта успеха в Москве не имела, и сотрудники фирмы покинули Москву.

Это было связано с тем, что в августе 1931 г. Сталин счел более выгодным заказы на оборудование для всех строящихся промышленных предприятий по возможности переместить из Америки в Европу.

Сталин писал Кагановичу 25 августа 1931 г.: «Ввиду валютных затруднений и неприемлемых условий кредита в Америке высказываюсь против каких бы то ни было новых заказов на Америку. Предлагаю воспретить дачу новых заказов на Америку, прервать всякие уже начатые переговоры о новых заказах и по возможности порвать уже заключенные договора о старых заказах с переносом заказов в Европу или на наши собственные заводы. Предлагаю не делать никаких исключений из этого правила ни для Магнитогорска и Кузнецстроя, ни для Харьковстроя, Днепростроя, ЛМО и Автостроя». Здесь перечислены практически только объекты Кана (за исключением Днепростроя).

В письме от 11 сентября 1931 г. Каганович информирует Сталина: «Выяснилось, что 80–90 % заказов для Челябстроя можно разместить в Англии». Это означало конец сотрудничества с Каном. К этому времени Кан выполнил свою задачу в глазах Сталина.

Советская система проектирования в целом была реорганизована по образцу конвейерного производства проектов, принятому в фирме Кана.

Спроектирована и заложена сеть новых промышленных предприятий, заказы на технологическое оборудование сформированы и могут быть переданы в любые другие западные фирмы, тысячи советских специалистов прошли обучение.

Объекты, спроектированные Каном, продолжали строиться и представляли собой значительнейшую часть планов второй и третьей пятилеток. Но первую скрипку в сотрудничестве с СССР стали играть не американские, а европейские, в первую очередь немецкие, фирмы. В 1935 году на советских промышленных предприятиях работали 1719 немцев, 871 австриец и только 308 американцев (в 1931 г., когда заводы только начинали строиться, а Гитлер еще не пришел к власти, американцев было 172 чел., немцев — 146 чел., австрийцев — 13 чел.).

Поразительно, но годы тесного сотрудничества СССР с немецкими и австрийскими промышленными кругами падают как раз на время крайнего политического охлаждения между Советским Союзом и Третьим рейхом. Похоже, что это сотрудничество осталось незамеченным и гитлеровской разведкой.

Во всяком случае, в книге мемуаров знаменитого немецкого диверсанта Скорцени есть такой эпизод. В 1943 г. Скорцени получил приказ готовить диверсии на военных заводах в уральском промышленном районе. Он быстро выяснил, что о советской военной промышленности на Урале неизвестно практически ничего. Кое-что удалось узнать, как пишет Скорцени, только от сотрудников работавших там немецких фирм. Но физической возможности причинить какой-то вред тамошним заводам у немцев уже не оставалось. Как и времени.

С 1932 г. деловые контакты советских властей с Альбертом Каном не возобновлялись. Советские заказы помогли фирме пережить тяжелые годы промышленного кризиса и инфляции в Америке, а потом, когда кризис прошел, опять занять ведущее положение в промышленной индустрии США.

Альберт Кан умер в 1942 году. Его вдова получила соболезнующее письмо от знаменитого архитектора-конструктивиста Виктора Веснина. То есть авангардистом и конструктивистом Виктор Веснин (как и его еще более знаменитый брат Александр) был в 20-е годы. А в тридцатые братья руководили едва ли не всем глубоко засекреченным промышленным строительством в СССР. Надо полагать, что именно Веснины курировали всю советскую деятельность фирмы Альберта Кана.

Фирма Альберта Кана существует до сих пор, а ее основатель вошел в историю как самый значительный и прогрессивный промышленный архитектор XX века. Вот только о его советских приключениях мало кому известно. Хотя они заслуживают интереса.

* * *

Виктор Суворов считает днем фактического вступления СССР во Вторую мировую войну 19 августа 1939 г., когда, по его расчетам, Сталиным был отдан приказ о тайной мобилизации: «С этого дня при любом развитии событий войну уже остановить было нельзя».

С не меньшим основанием можно отсчитывать участие СССР во Второй мировой войне с 23 августа 1939 г. — дня, когда был подписан пакт Сталина — Гитлера. И уж тем более — с 17 сентября 1939 г., с нападения СССР на Польшу, уже атакованную к тому времени Германией с запада.

Но все эти события были бы вряд ли возможны, если бы в феврале 1930 г. в Детройте без всякой публичности не был подписан договор между американским архитектором Альбертом Каном и президентом Амторга Саулом Броном.

Очень уж велика вероятность того, что, не сторгуйся Кан со Сталиным в 1929 году и не спроектируй он вождю крупнейшие в мире танковые заводы, то, может, и не хватило бы у Сталина решимости заключить в 1939 г. пакт с Гитлером, чтобы совместно начать мировую войну за передел мира.

Виктор Суворов

ВСЕ ЭТО ВЫДУМАЛ ГЕББЕЛЬС!

Прочитал отчет о русской коммунистической радиопропаганде. Эти ребята доставят нам немало хлопот. Русские передачи вовсе не так глупы, как британские.

Й. Геббельс. 21 июня 1941 года

Я думал — выйдет «Ледокол», и на меня обрушится камнепад критики. Но ошибся. Просчитался. Камнепад не обрушился. Да что там камнепад, никто и камушка в мой огород не бросил. Даже обидно.

Были, правда, статьи, казалось бы, сокрушающие — «Ледокол» в весенней луже», «Ледокол» идет на таран», «Ледоколом» по исторической правде», «Кочегар с «Ледокола», «Ледокол» застрял во льдах холодной войны», «Дырокол», «Пора топить «Ледокол», «Ледокол» в бараньей шкуре», «Антиледокол» и пр. и пр. Были разоблачительные научные конференции. Были разгромные книги и уничтожающие фильмы. «Ледокол» опровергали первый (он же и последний) президент СССР и пять (один за другим) российских премьеров. В ответ на «Ледокол» министр обороны РФ генерал армии Грачев издал громовой приказ о совершенствовании процесса изучения военной истории в Вооруженных силах. Не помогло — пришлось министру издавать еще один приказ, более грозный. Да что там министр…

Государственная Дума приняла специальную резолюцию от 27 мая 2005 года, а Верховная Рада Украины — даже сотворила специальный антиледокольный закон: «Защитим правду истории»!

На «Ледокол» реагировал Президент РФ поручением № Пр-319 от 28 февраля 1995 года. Во исполнение воли всенародно избранного ученые товарищи удивляли мир многопудовыми томами. И их зарубежные коллеги не отставали — по приказу Москвы, по велению собственных горячих сердец крушили они чистыми руками и холодными головами мои ржавые борта, били по мне из всех калибров. Любому залетному иноземному охотнику, который вызывался топить «Ледокол», в Москве стелили красный ковер от Шереметьева до Грановитой палаты.

Министерство обороны, МИД, СВР, ГРУ и другие столь же почтенные организации распахивали (почему-то) перед закордонными ниспровергателями неприступные двери своих совершено секретных архивов. И вскипали антиледокольные волны, пенились, но били мимо моих бортов.

И германское Министерство обороны подключилось. У них тоже ведь есть Институт военной истории. В Потсдаме. Точно такой, как и у нас. Этот институт издал книгу (опять же — сокрушающую), а в той книге — на целую страницу список научных центров, которые к потоплению «Ледокола» приложили руку: Лондонский институт германской истории, Римский, Вашингтонский, Боннский и еще множество разных. И в той же книге — антиледокольные изыскания университетских деятелей из Кельна, Берлина, Бонна, Эссена, Франкфурта, Геттингена, Тюбингена и пр. и пр.

Так разве все это — не критика? Разве не камнепад? «Ледокол» я писал ради одного вопроса. Этот вопрос — в 26-й главе. Предшествующие главы — только присказка. Главный вопрос книги написал заглавными буквами. Для непонятливых я еще и приписал: вот он — центральный вопрос. Грядущих своих критиков просил на мелочи не распыляться, а брать барана за рога — отвечать на главный вопрос. Сейчас просто ради принципа вопрос не повторяю — тот, кто книгу читал, знает, о чем речь. Так вот: в сотнях статей, в 47 антиледокольных докторских диссертациях, которые мне известны на сегодняшний день, в 32 опровергающих книгах, во множестве теле и радиопередач ни один мой противник на поставленный вопрос не ответил. Скажу больше: ни один о центральном вопросе «Ледокола» словом не обмолвился. Так можно ли все эти изыскания считать критикой, если мои уважаемые оппоненты готовы спорить о чем угодно, только не о главном, если они придираются только к мелочам, но лихим маневром обходят центральный вопрос?

И еще: если ведущие мировые светила из институтов и университетов Лондона, Парижа, Тель-Авива, Мюнхена, Рима, Вашингтона, Эдинбурга, Бонна, Москвы, Берлина вот уже больше 20 лет горят желанием опровергнуть книгу, но не решаются даже упоминать главный вопрос, поставленный в ней, то не является ли это свидетельством того, что «Ледокол» пробился?

Перчатка брошена. Два десятка лет ходят вокруг нее ученые синьоры, мистеры, господа, паны и товарищи, плюются, ругаются, шлют проклятия на мою бедную голову, объявляют меня опровергнутым, разбитым, утопленным, испепеленным, истребленным и по полу растертым, но перчатку так никто поднять и не решился. Уклонились от боя господа генералы и маршалы, премьеры, президенты и разведчики, журналисты и ученые.

Но письма идут. И новые ниспровергатели на бой вызывают. Весь Интернет исписали: выходи! Под телекамеры зовут: спорить будем! А о чем, граждане, спорить? Это вам следует принимать мой вызов. Это вам следует ответить на тот центральный вопрос, который я написал заглавными буквами. Если вы главное обсуждать не решаетесь, то о чем спорить? А если вы «Ледокол» не читали и не знаете, что там за главный вопрос, то нам и подавно толковать не о чем.

Итак: орды моих оппонентов на битву меня зовут, но сами же от нее уклоняются. А уязвить, уколоть, укусить хочется. Потому нужен аргумент, который был бы, так сказать, за бортом «Ледокола». Нужен аргумент, который позволил бы противникам меня топтать, но при том не ввязываться в спор по существу.

И ударило кому-то в голову: так не Суворов же открыватель! Он попросту повторил Геббельса! Это Геббельс все выдумал! Гитлеру требовалось оправдание вторжения, и вот рано утром 22 июня 1941 года Геббельс врал в микрофон… А Резун-Суворов повторяет.

Чудный аргумент. Палочка-выручалочка. Можно теперь меня фашистом объявить, о сути книги не споря. Не вдаваясь, так сказать.

Аргумент про Геббельса понравился. Аргумент подхватили. Аргумент повторяют. И звучит обвинение ужасно. Прикиньте, каково оказаться в одной упряжке с Геббельсом?

Но ужасным обвинение кажется только на первый взгляд.

Историю пишут победители. Потому так повелось: раз сказал Геббельс — значит, вранье. Из этого следует, казалось бы, неотвратимый вывод: а все, чем нас кормил кремлевский Агитпроп, — чистая, кристальная правда. И больше того: раз Гитлер агрессор, захватчик, поработитель, следовательно, мы — освободители. Гитлеризм — тьма, а у нас, как говаривал товарищ Сталин, — свет с востока. Однако советская коммунистическая пропаганда, мягко говоря, особой правдивостью тоже не отличалась. Был у нас свой Геббельс. Звали его Александром Сергеевичем. Только не Пушкиным, а Щербаковым.

Так вот, сам Геббельс еще до германского нападения на Советский Союз считал: победить Александр Сергеича на состязаниях брехунов крайне трудно. Уж больно талантлив был товарищ Щербаков. Британское агентство Би-Би-Си Геббельс ни во что не ставил: уровень не тот. А вот как победить кремлевского оракула?

Кстати, Александр Сергеич превосходил Геббельса уже своим титулом. Геббельс — министр пропаганды. Уже из самого этого титула следует, что задача его и подчиненного ему ведомства — гнуть угодную режиму линию, пропагандировать некие идеи, т. е. пудрить мозги широким народным массам.

А товарищ Щербаков — начальник Советского информационного бюро. Начальник бюро, которое распространяет информацию. Только факты и никакой пропаганды.

И во всем так. Газета «Известия». Извещаем о том, что случилось. И только. Или вот: газета «Правда». Правда она и есть правда. Чистый светлый родничок. Без мути и примесей.

У них символ СС — череп с костями, а у нас у чекиста на рукаве колосья зреющие. Из таких мелких камушков грандиозные мозаики складываются. Гитлер миллионы людей истребил, потому как злодей. А наши товарищи с горячими сердцами истребили еще больше. Но — ради прогресса. Потому сегодня по любым городам мира можно привольно гулять с серпом и молотом. Никто и в морду не плюнет. Это же не свастика. И чекисту памятник можно воздвигнуть на народные денежки. Это же не эсэсовец!

А ведь памятник чекисту — это хуже, чем памятник эсэсовцу. Эсэсовец — это зверь со стороны. Он истреблял тех, кого считал врагами. А чекист — это свой, доморощенный негодяй. Он истреблял все вокруг. Своих и чужих. Десятками миллионов. И песня у него: «Не всех еще искоренили!»

И еще разница в том, что в Гестапо пытали ради того, чтобы выявить настоящих сообщников. А в НКВД пытали ради того, чтобы выполнить разнарядку — спущенный сверху план истребления. Чекист наперед знал, что пытает невиновных. Протоколы выдуманных признаний ребята с пылкими сердцами между собой называли «романами», а самых талантливых костоломов, вышибателей зубов, глаз и челюстей — «романистами». Вот из их-то рядов и вышел Александр Сергеевич Щербаков.

Записался он в партию большевиков в 1918 году. Поднимался вверх быстро, прыгая через десять ступеней, — товарищ Сталин самых талантливых видел за тысячи верст и действовал по принципу: молодым везде у нас дорога. Смертные приговоры в те героические времена выносили без суда. Расстрельные списки на местах составляли и подписывали так называемые «тройки». Состав «троек» всегда был стандартным — первый секретарь местной коммунистической власти, прокурор и главный местный чекист. Щербаков в составлении расстрельных списков проявил особую прыть. Лично подписал сотни таких списков, отправив без суда на смерть тысячи людей. За такое усердие в работе Сталин бросал Щербакова в прорыв, туда, где с объемом работ не справлялись. Только за 1937–1938 годы Щербаков побывал главным партийным воротилой, а следовательно, и главарем «тройки», в Ленинграде, в Восточной Сибири, в Донбассе, в Москве и Московской области.

Среди товарищей по работе уважением не пользовался. Даже Хрущев описывал характер Щербакова как «ядовитый, змеиный».

Вот такого борца за светлые идеалы Сталин за полтора месяца до войны поставил во главе самой мощной идеологической машины мира.

Чтобы потом не возвращаться, сообщаю: Щербаков умер вместе с войной. Был он запойным пьяницей. Пил он не просто много, а страшно много. 9 мая 1945 года на радостях по случаю победы нагрузился так, что в ночь на 10 мая ушел в мир иной, не дотянув до 45 лет. Лаврентий Павлович Берия про него сказал: опился и помер.

Но это нас занесло несколько вперед. Вернемся в 41-й год.

С 1922 по 1941 год Сталин не занимал никаких государственных постов. Он управлял всем, но ни за что не отвечал. Он был просто секретарем партии. А партия — это не государство и не правительство. Это просто союз единомышленников. И ничего более. Но 4 мая 1941 года Сталин в преддверии победоносной освободительной войны занял пост главы правительства, с тем чтобы иметь возможность Главный приказ своей жизни отдать не из-за кулис, а официально. В тот же день Сталин поставил Александра Сергеевича Щербакова на пост властелина и повелителя всех советских писателей, художников, композиторов, музыкантов, актеров, режиссеров, балетмейстеров, журналистов, редакторов, цензоров, канатоходцев и клоунов, футболистов и пловцов, иллюзионистов, поэтов и певцов и проч. и проч.

Под полный и нераздельный контроль Щербакова попали все творческие союзы, издательства, киностудии, театры и кинотеатры, цирки и стадионы, газеты, журналы, радиовещание и все прочее в этом роде. Должностей у Щербакова было много: секретарь ЦК, начальник Совинформбюро, в ходе войны — замнаркома обороны, начальник Главного политического управления и пр.

На фронте идеологической борьбы Щербаков развернулся во всю мощь. Правда, война пошла совсем не тем руслом. Но он справился.

Вот вам на пробу миниатюрный щербаковский шедевр — небольшой отрывок из сообщения Совинформбюро от 22 августа 1941 года: «Только за последние три недели наши войска разгромили:

а) 3, 4, 7, 10, 11, 12, 13, 14, 16, 18, 19, 20-ю танковые дивизии…»

Учитывая, что на советско-германском фронте в 1941 году действовало 19 германских танковых дивизий, и принимая во внимание, что в другие недели германские танковые дивизии тоже несли потери, следует безоговорочно признать, что танковых войск (если верить Щербакову) у Гитлера к концу августа 41-го года не осталось.

В том же сообщении по пункту «б» Щербаков перечислил номера тридцати семи германских пехотных дивизий, полностью разгромленных за три недели августа.

По пункту «в» Александр Сергеич назвал 2, 8, 14, 17, 18, 20, 25, 27-ю мотодивизии, уничтоженные в августе. Всего их было 14. Если вспомнить июнь и июль, то не приходится сомневаться, что у Гитлера через два месяца боев мотодивизий тоже не сохранилось.

А там еще пункт «г» про дивизии СС и пункт «д» про отдельные полки разных дивизий.

Кое-что Гитлер, конечно, еще мог наскрести, однако «многие немецкие дивизии сохранили лишь свои номера».

Щербаков не унимается: «За два месяца боев германская армия потеряла убитыми, ранеными и пленными свыше двух миллионов человек… По уточненным данным, за два месяца войны немцы потеряли около 8000 танков, 10 000 орудий, свыше 7200 самолетов… В ожесточенных и непрерывных двухмесячных боях Красная Армия потеряла убитыми 150 тыс., ранеными 440 тыс., пропавшими без вести 110 тыс. человек, а всего 700 тыс. человек, 5500 танков, 7500 орудий, 4500 самолетов».

Сейчас-то мы знаем, что за два месяца боев была практически полностью разгромлена и пленена предвоенная пятимиллионная кадровая Красная Армия. А германские потери — по миллиону в месяц — это, мягко говоря, героические баллады Александра Сергеевича. Вот такие документы ложились в архивы. Удивляюсь, почему ученые товарищи пишут свои умные книги без опоры на документы Щербакова?

Пока аргумент про Геббельса повторяли не самые главные, я молчал. Но вот заговорили люди с большими звездами на плечах: генерал-полковник Волкогонов — советник Президента России, генерал армии Гареев — заместитель начальника Генерального штаба, генерал-полковник Павлов — первый заместитель начальника ГРУ. И все — в один голос: эту версию не Резун-Суворов выдумал, это — Геббельс! Это его проделки!

Раз заговорила тяжелая осадная артиллерия, я вынужден отвечать.

Прежде всего, граждане генералы, я никогда себя открывателем не объявлял. Все, о чем пишу, лежало под ногами. И под вашими — тоже. Все, о чем пишу, было известно миллионам. Я просто назвал вещи своими именами. Сделал то, что мог сделать любой. Один из моих недоброжелателей сказал язвительно, что все, что содержится в «Ледоколе», у нас было «известно каждому, от пионера до пенсионера». Правильно сказано. Все так именно и было. Просто запуганные маршалы, генералы, адмиралы, премьеры и президенты, академики и доктора, пионеры и пенсионеры не решились говорить. А я решился.

Генерал-майор Ю. Солнышков заявил, что я никакого открытия не сделал, — все, о чем я рассказываю, известно и без меня. Проще говоря, все, о чем я говорю, — не выдумка, а всем известные избитые истины.

Браво, генерал!

Но из вашего заявления, сэр, неумолимо следует, что и Геббельс не врал и не открывал ничего нового. Он только сказал нечто очевидное и само собой разумеющееся. Он сказал то, что в нашей стране знали все, включая тех самых генералов с академиками, пионерами и пенсионерами. Выходит, Геббельс не лгал, а всего лишь поведал миру то, что всем было известно до него и без него.

А если Геббельс что-то выдумал, если соврал, то следовало его, прохвоста, разоблачить. Но удивительное дело: Геббельс не разоблачен.

До сих пор.

Нам говорили, что война была справедливой, отечественной, освободительной, великой, что гитлеровские волки напали на наше мирно жующее стадо без всякой причины и без объявления войны, оправдывая свое вероломство выдумками брехливого Геббельса.

Коль так, то следовало выдумки опровергнуть: вот слова этого путаника — и это лживые слова! Вот тут он соврал, тут и тут. С разоблачений Геббельса следовало начинать любое исследование о войне, этими разоблачениями следовало открывать официальные шеститомники и двенадцатитомники. Если на нас напали, прикрываясь фальшивым предлогом, то главная задача советского правительства, правящей партии, идеологического аппарата, дипломатии, разведки, Генерального штаба, историков, ветеранов, пропагандистов и агитаторов заключалась в том, чтобы фальшивый повод к войне опровергнуть. Но нет. Никто в нашей великой стране, никто за ее пределами заявлений Геббельса не разоблачил и не пытался разоблачать.

Геббельс — мерзавец. Геббельс — преступник, один из величайших в истории. Геббельс — лжец, сын лжи и ее отец. Имя его стало нарицательным: врет, как Геббельс. Но почему же речь Геббельса, произнесенная в микрофон утром 22 июня 1941 года, у нас не опубликована как образец злобных вымыслов? Почему эти вымыслы не изобличены? Почему наша историческая наука молчит? Почему не опровергает и даже не комментирует?

Меня это удивляет.

А вас, граждане генералы? Да вовсе и не Геббельса надо опровергать. Геббельс выступил с заявлением по радио 22 июня 1941-го в 5.30 утра. А за полтора часа до этого выступления, ровно в 4 утра, имперский министр иностранных дел И. фон Риббентроп вручил заместителю народного комиссара иностранных дел, полномочному представителю СССР в Германии Владимиру Деканозову меморандум, в котором были изложены причины нападения Германии на СССР. Вручение этого меморандума и явилось актом объявления войны.

О том, что меморандум был вручен, и именно в 4 утра, мы теперь знаем благодаря научному подвигу мужественного историка Юрия Георгиевича Фельштинского. Это он разыскал соответствующие документы и еще в 1983 году опубликовал их в сборнике «СССР—Германия 1939–1941».

Нас десятилетиями приучали к формуле «вероломно без объявления войны», а теперь даже «Красная звезда» вынуждена признать: Германия войну объявила.

Правда, интересно: нам говорят о выдумках Геббельса, но ведь Геббельс всего лишь агитатор, пусть и очень высокого ранга, вроде нашего Щербакова. Наше внимание отвлекают на пропагандистское выступление Геббельса, оставляя в тени официальный документ Риббентропа.

Но и Риббентроп действовал не по своему хотению, а по приказу правительства Германии. Меморандум Риббентропа — не личные его проделки, не самодеятельность, а правительственный документ экстраординарной важности.

В чем же важность? Да в том, что нам объявили войну, в чем-то обвинив. И вручили официальную бумагу с обвинениями. Так неужели народ, потерявший в той войне десятки миллионов, не имеет права знать, в чем же его обвинили, по какой причине на него напали?

Возникают и другие вопросы. Почему нам полвека врали о том, что война не была объявлена? Почему никогда не вспоминали тот самый меморандум? Кстати, где он сейчас? Почему нам его не показывают? Что в нем содержится?

Германия объявила войну и чем-то свои действия мотивировала. Если меморандум германского правительства содержит измышления и клевету, то эту ложь следует разоблачить. Почему это не сделано? В Интернете документ гуляет, в Президентском архиве сей документ пылится. Но правительство России его не публикует, не комментирует, не разоблачает и фальшивкой не обзывает.

Германия объявила войну Советскому Союзу и на десятках примеров свои действия объяснила как единственно возможные в сложившейся ситуации. Почему же никто на это не реагирует? Чем занимаются президент, Правительство России, Министерство обороны, Генеральный штаб, Министерство иностранных дел, Академия наук, Академия военных наук, Институт военной истории и прочие структуры со столь громкими именами? Почему молчали наши гениальные полководцы? Почему Жуков в своих мемуарах на много страниц расписывал переговоры делегаций СССР, Великобритании и Франции, к которым он никакого отношения не имел, но ни слова не сказал о том, что германское правительство, совершив нападение, чем-то свои действия обосновывало? Ведь к началу войны Жуков был начальником Генерального штаба, и ему — кому же еще? — надо было после войны давать отповедь брехунам, если в меморандуме германского правительства содержалось вранье.

И современные генералы притихли. Вас, ваших отцов и дедов обвинили в преступлении, а вы молчите. Десять лет молчите, двадцать, тридцать, пятьдесят, семьдесят…

Удивляет и другое: если война великая, справедливая, освободительная, то зачем хитрить? Зачем искажать правду, скрывать и прятать документы? И почему великая война окутана, опутана, оплетена ложью? Почему наши правители извращали и продолжают извращать историю войны прямо с самого первого ее мгновенья, прямо с 4.00 утра 22 июня? Почему наши правители, описывая начало войны, заврались так, что превзошли самого Геббельса?

На все эти вопросы может быть только один ответ: на обвинения германского правительства, изложенные в меморандуме, товарищу Сталину и другим кремлевским товарищам возразить было нечего ни ранним утром 22 июня, ни десять лет спустя, ни двадцать, ни полвека…

Было бы что сказать в ответ, давно сказали бы.

Но крыть было нечем. Потому вместо возражений товарищ Сталин заявил, что Советский Союз ни в чем не виноват, обвинений ему никто не предъявлял, никакого меморандума он от германского правительства не получал. Тут же была введена в оборот ходовая формула «вероломно без объявления»…

И десятилетиями всех мастей Симоновы и Смирновы, Некричи и Шолоховы, Стаднюки, Карповы и Горьковы повторяли как заводные: без объявления, без объявления, без объявления… И тут же — недобрым словом крыли выдумки Геббельса. Но ни один из них ни одного раза не осмелился мертвому Геббельсу возразить. Вроде бы произнес имя Геббельса — этого и достаточно. Дальше можно ничего не объяснять — раз Геббельс, значит, вранье.

Как будто наш Александр Сергеевич меньше врал.

* * *

21 июня 1941 года, в последний день перед нападением, Геббельс не зря кручинился. Тягаться с Щербаковым ему было, право, не по плечу.

Империи Ленина и Гитлера — близнецы-братья. И там и тут ложь была тем связующим материалом, тем цементом, который превращал структуру в монолит.

Империя, которую создал Гитлер, рухнула и рассыпалась в пыль. Одна из главных причин крушения: концентрация лжи была недостаточной.

Империя, которую создали Ленин, Троцкий, Дзержинский, живет и процветает, хотя и в урезанном виде.

У нас с концентрацией полный порядок.

Александр Гогун

Съезд воинствующих

Надо форму убрать, а существо, все, что изложено, преподать людям, тогда наши люди будут знать, в чем дело. Надо открыто написать.

И. Сталин, апрель 1940 года

Современные советологи, к сожалению, не слишком много обращают внимания на изучение истории компартии — таковая даже еще и не написана в виде отдельной работы. Понятно, почему в свое время соответствующая дисциплина выработала у думающей части студентов и профессоров стойкое презрение и отвращение, автоматически передавшееся младшему поколению коллег. Однако предмет этот заслуживает изучения — именно в этой организации принимались все наиболее важные решения, именно она, а не государственные структуры вроде ВЧК-КГБ или Совнаркома, задумывала и творила историю.

В том числе и внешнюю политику.

Для примера, подтверждающего данный тезис, обратимся к событию, происходившему в Москве в преддверии Второй мировой войны, — XVIII съезду ВКП (б). Читающему его стенограммы трудно отделаться от мысли, что главная угроза для мира исходила из столицы мирового пролетариата, а не из Берлина, Токио или Рима. Предыдущий, XVII съезд в советской историографии называли съездом победителей, поскольку он проходил по завершении коллективизации. Нынешние историки обычно называют XVII съезд съездом расстрелянных, поскольку проходил он перед террором 1937–1938 годов и большинство его делегатов было убито. По характеру речей и последствиям XVIII съезда — съезда сталинских выдвиженцев, пришедших на смену ленинской поросли, его можно смело называть съездом воинствующих.

Проанализировав речи выступавших, можно выделить два основных мотива, которые отличали этот съезд от последующих и предыдущих:

— глубокое удовлетворение в связи с окончанием Великой чистки 1937–1938 годов как завершающего этапа построения социализма в отдельно взятой стране;

— особенно сильное желание всех присутствовавших перенести это строительство в другие страны.

Как ни странно, речь Сталина на этом съезде отличалась наименьшей свирепостью и воинственностью. Основной мотив его выступлений — успехи в деле строительства социализма. И опасения, так как новая империалистическая война стала фактом.

Разумеется, не обошел вождь внешнеполитические акции ведущих мировых держав, осуждая Италию, Германию и Японию за агрессивность, а Англию, Францию и США за политику невмешательства. В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, японцам впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тине войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, в интересах мира и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево, и мило!

Фактически в этой речи Сталин наметил основы своей внешней политики на ближайшие несколько лет. 23 августа с Германией был подписан пакт о ненападении и разделе Европы. 1 сентября гитлеровские войска ворвались в Польшу и в течение первой половины этого месяца поставили ее на грань поражения. А 17 сентября Красная Армия освободила восточную часть Польши с незначительными потерями. Этой акцией Советский Союз нарушил сразу 5 подписанных ранее международных соглашений, включая договор о ненападении. Этому Сталиным заранее было дано теоретическое оправдание. Подорвав основы послевоенного мирного режима и опрокинув элементарные понятия международного права, война поставила под вопрос ценность международных договоров и обязательств. Пацифизм и проекты разоружения оказались похороненными в гробу. Их место заняла лихорадка вооружения.

Надо заметить, что и с Японией в 1945-м дело было окончено почти по тому же польскому сценарию, с таким же нарушением пакта о нейтралитете.

Речь Лаврентия Берии на этом съезде не отличалась большим количеством угроз и особенной свирепостью. После кровавой ежовщины назначение Лаврентия Берии на пост наркома внутренних дел многим в то время показалось признаком некоей либерализации. Из лагерей выпустили часть посаженных в 1937–1938 годы, расстреливать и сажать стали гораздо меньше. Характерно, что в стенограммах гораздо больше места занимают речи о внешней политике, чем о троцкистах и шпионах. Даже в словах Берии сквозит некая направленность вовне — подчеркивается необходимость укреплять внешнюю разведку.

Из всех агрессивных выступлений особенно запоминаются речи военных. Нарком обороны Клим Ворошилов дал развернутый анализ роста качества и количества Красной Армии, обращая особое внимание на ее возросшие наступательные свойства и рост наступательных вооружений (авиация, танки, артиллерия). Затем последовал ряд приветствий съезду от представителей родов войск — все они дышали воинственностью. Относительно невысокие чины выступавших дают основание предположить, что они сами, скорее всего, речей себе не составляли, во всяком случае, редактировали их выступления люди более высокого ранга в советской иерархии.

Как писал историк сталинизма Абдурахман Авторханов, «не умея импровизировать, он (Сталин) вообще запретил на съездах партии вольное ораторское искусство. Каждый оратор должен был выступать по заранее представленному в ЦК написанному тексту».

Таким образом, приветствия демонстрируют общее направление генеральной линии партии.

Наименьшей агрессивностью отличалось приветствие съезду от пограничников (погранвойска, как известно, обычно предназначаются для защиты государственных рубежей). Но из относительно мирной речи Героя Советского Союза лейтенанта погранвойск НКВД Чернопятко звучала недвусмысленная угроза:

«Пусть жалкие козявки ползают под ногами у советского слона.

Пусть беснуются фашистские мракобесы вокруг советских границ.

Пусть злится враг и злобу ширит

И новых войн сплетает нить, —

Нет сил таких и в целом мире,

Чтоб нас могли остановить.

Для каждого сумасшедшего мракобеса мы найдем смирительную рубашку!»

Призванные останавливать агрессоров, пограничники здесь явно выступают в чужом амплуа — в выступлении речь идет о том, что это враг хочет остановить советских пограничников! Но ему это не удастся.

Из дальнейшей карьеры чекиста-пограничника Чернопятко ясно, что он хорошо понимал советскую военную теорию и практику. В годы советско-германской войны он служил в Главном управлении пограничных войск НКВД и в 1948 году получил звание майора.

От военно-морского флота съезд приветствовал младший командир линкора «Октябрьская революция» Г. Мыльников: «Советский народ строит самый сильный в мире военно-морской флот. Этот флот является составной частью героической непобедимой вооруженной силы великого Советского Союза. Этот флот способен громить врага в любом море, в любом океане при любом сочетании вражеских сил. (Аплодисменты.)». СССР действительно строил в те годы самый сильный в мире флот с огромным количеством подводных лодок. На 40-е годы была намечена и программа постройки сверхмощных линкоров. Гитлеровское вторжение сорвало эти грандиозные замыслы. Но желание младшего командира Мыльникова громить врага в любом море говорит о многом.

«Вся эта несокрушимая сила (Красного флота. —А.Г.) готова по первому зову партии, по приказу Советского правительства вместе с Красной Армией обрушиться на врага и разгромить его».

Это желание присутствовало и в приветственной речи от кавалерии батальонного комиссара А. Нерченко: «Красный кавалерист знает и готовится к тому, чтобы наших врагов рубать на их же территории. (Бурные аплодисменты.) (…)

Наши кони сыты и быстры.

Наши клинки остры.

Наши механизированные боевые средства: танки, пушки, пулеметы — в полном порядке и в постоянной боевой готовности!

Наши славные бойцы — лихие красные конники, сыновья и братья героев Гражданской войны — в мгновение ока по первому слову приказа готовы ринуться на любого врага»

По первому слову приказа начинается агрессия. Для начала оборонительной войны приказа не требуется.

Через 5 месяцев советская (фактически механизированная) конница вместе с остальными частями РККА по первому слову приказа нанесла внезапный удар в спину сражающемуся с нацистами Войску Польскому.

От танкистов съезд приветствовал Герой Советского Союза полковник Алексей Панфилов (однофамилец знаменитого Ивана Панфилова, прославившегося и погибшего в сражении под Москвой): «Мы, танкисты, заверяем XVTII съезд большевистской партии… что наши танки в полной боевой готовности. (Аплодисменты.)

Мы всегда готовы на удар врага ответить двойным всесокрушающим ударом. Сталин — наше знамя! Под этим знаменем советские танкисты ринутся в бой вперед за коммунизм. (Шумная овация всего зала.)»

Свои внешнеполитические акции коммунисты обычно прикрывали фразами о защите Отечества. А здесь, по словам Панфилова, советские танкисты собираются ринуться в бой не за Родину, а за коммунизм, и именно эти слова вызвали шумную овацию всего зала. Позже полковник Панфилов отлично воевал, в 1945 г. стал дважды Героем Советского Союза, дослужился до генеральских звезд, но его фраза о том, что мы готовы на удар врага ответить двойным всесокрушающим ударом, в свете последующих событий выглядит несколько нелепой. Через 8 месяцев после съезда воинствующих финские белобандиты нанесли удар по Советскому Союзу в районе деревни Майнила. И незамедлительно последовал ответный удар советских танковых войск, которые количественно в десятки раз превосходили финляндские танковые войска. Позже в ходе кампании советские танковые войска опять были количественно увеличены более чем в 5 раз. После германского вторжения 22.06.41 РККА ответила рядом разрозненных ударов, не принесших должного результата, но количественно советские танковые войска в 6 раз превосходили бронетанковые силы, брошенные в июне 41-го против Советского Союза.

От летчиков Красной Армии съезд приветствовал Герой Советского Союза (эта награда была ему присуждена в 1937 году за бои в небе Испании) комбриг Сергей Денисов: «Мы, летчики, хорошо поняли исторический доклад т. Сталина на XVIII съезде партии и его слова о капиталистическом окружении. И если фашистские любители чужого добра осмелятся напасть на мирный труд нашего 170-миллионного народа… — на крыльях Советов мы понесем смерть фашистским поработителям, понесем свободу и счастье рабочим стране агрессоров. Мы сделаем все, чтобы полностью стереть с лица земли зарвавшихся империалистов и отучить этих господ от наглых агрессий против нашей Родины».

В данном отрезке выступления издатели стенограммы по какой-то причине удалили часть выступления Денисова и выделили курсивом его слова о свободе и счастье для рабочих из стран-агрессоров.

После этой верноподданнической речи карьера Денисова пошла вверх с головокружительной быстротой: в советско-финляндскую войну он командовал ВВС самой сильной в то время в СССР (если не в мире) 7-й общевойсковой армии. Через 8 месяцев после произнесения процитированной речи авиация под его командованием наносила контрудар по Финляндии. На крыльях Советов она несла смерть не только финским солдатам, но и мирным жителям страны Суоми. Во время советско-финляндской войны на Хельсинки был совершен ряд авианалетов, во время которых пострадали и рабочие районы, о чем было позже доложено в Москву финскими коммунистами. Свободу и счастье рабочим авиация Денисова принесла и в Выборг — целые кварталы этого города были превращены в щебень. Даже Сталин выразил особое удовлетворение масштабами разрушений в Выборге. 21 марта 40-го года Денисов стал дважды Героем Советского Союза за успешное руководство боевыми действиями ВВС 7-й армии при прорыве линии Маннергейма. При переаттестации высшего командного состава в мае 1940 же года он становится генерал-лейтенантом. В 1944 году, после ряда успешных действий на фронтах советско-германской войны, переводится в Главный штаб ВВС КА, где и работает до 1947 г.

От советской артиллерии, в то время мощнейшей в мире, съезд приветствовал майор Т. Ростунов: «Спасибо советскому народу за то, что он вооружил нас могучей и непобедимой техникой!

Сталинские артиллеристы заверяют XVIII съезд большевистской партии, мы выполним долг перед родиной. Орудия и снаряды, которые дает нам страна, мы употребим умело и с пользой для советской родины. Наша артиллерия — артиллерия наступательного действия. Ураганом ворвется Красная Армия во вражескую землю и убийственным артиллерийским огнем сметет врага с лица земли. (Продолжительные аплодисменты.)»

17 сентября 1939 года РККА ворвалась в Польшу, но случаев массового применения артиллерии не было, так как деморализованное к тому моменту Войско Польское, получив приказ не сражаться с РККА, оказывало разрозненное сопротивление, его солдаты массами сдавались в плен.

Все же артиллеристы и тут сослужили свою службу. Под угрозой разрушения Львова советскими орудиями гарнизон города сложил оружие.

Другой характер носило применение артиллерии в войне с Финляндией. По линии Маннергейма советские войска выпустили гигантское количество снарядов, разрушив или повредив все основные укрепления. По некоторым данным, в финской армии появился даже новый тип госпиталей — для сошедших с ума от канонады.

Таким образом, слова о наступательном характере советской артиллерии, произнесенные майором Ростуновым на XVIII съезде партии, более чем верны. Знаменитый полковник Александр Родимцев, тогда уже Герой Советского Союза (присвоили 22.10.37 за участие в войне в Испании), будущий защитник Сталинграда, будущий дважды Герой Советского Союза (1945), будущий генерал-полковник, приветствовал съезд от стрелковых родов войск: «Наш стрелковый корпус — это 79 тысяч кг металла в минуту, это — огненный шквал, могучий залп, какого не могут дать корпуса распоясавшихся агрессоров. (Продолжительные аплодисменты.)»

Следует заметить, что 79 тонн смертоносного металла в минуту — не предел огневой мощи красных стрелковых корпусов. В сентябре 1939 года стрелковые корпуса Красной Армии, и без того самые мощные в мире, были резко усилены путем добавления в стрелковые дивизии и корпуса артиллерийских батарей и целых артполков.

Зачем могут использоваться стрелковые корпуса с самой большой в мире огневой мощью? Зачем, если даже корпуса таких агрессивных стран, как Германия и Италия, не могут дать такого залпа? Зачем такие мощные корпуса, если для обороны нужно гораздо меньше сил, чем для наступления?

Родимцев продолжил: «Товарищи! Мы — люди военные и живем по уставам. В нашем боевом пехотном уставе сказано, что во время наступления командир отделения должен действовать смело, не оглядываясь назад, помня, что его успех будет обязательно поддержан всем взводом и соседями.

В грядущих сражениях с врагами нашей родины Красная Армия, как гигантское боевое отделение советского народа, будет смело и победно наступать согласно своему боевому уставу на территорию нашего врага. Она будет наступать, не оглядываясь назад…»

Эти слова оказались пророческими: спустя 5 месяцев полковник Родимцев, принимая участие в захвате и оккупации восточной Польши, смело и победно наступал, не оглядываясь назад.

Совершенно ясно, что XVIII съезд ВКП(б) проходил как хорошо отрепетированный спектакль, в котором Сталин был режиссером. Речами и атмосферой этого съезда Сталин и его ближайшие соратники дали понять партии и стране: Советский Союз готовит большую войну.

Потом, после марта 1939 года, началось быстрое наращивание вооружений, продолжался медленный рост численности армии. Потом были бои у Халхин-Гола, пакт о ненападении и раздел Восточной Европы, и первого сентября 1939 года «Правда» объявила о начале мобилизации. Потом были вторжения в восточную Польшу и в Финляндию, оккупация Прибалтики и Бессарабии…

Но это была уже несколько другая история — история Второй мировой войны — практического воплощения в жизнь идей и лозунгов XVIII съезда.

Д. Г. Наджафов

Об историко-геополитическом наследии советско-германского пакта 1939 года

В радикальных переменах в мире, происшедших вследствие распада Советской империи, прослеживается исторически обозримая линия взаимосвязи с геополитическим курсом, на который решился Советский Союз, заключив в 1939 г. пакт с нацистской Германией. Линия причинно-следственной связи, обнаружившая себя столь разительным образом через десятилетия.

Притом наследие советско-германского пакта этим не исчерпывается. С учетом как его непосредственных, так и долговременных последствий, включая анализ роли пакта в геополитических категориях исторического уровня, оно шире. Охватывая Вторую мировую войну, образование подконтрольной СССР «мировой социалистической системы», складывание биполярных международных отношений в холодной войне и, наконец, скоротечную дезинтеграцию коммунистической евразийской империи. Во всех этих судьбоносных явлениях XX века сказалось, так или иначе, воздействие пакта как системного геополитического фактора. С одной стороны, окончательно обозначившего классовые параметры противостояния двух систем, инициированного Октябрьской революцией 1917 г в России. С другой — приблизившего сроки исхода антагонизма между западным капитализмом и советским коммуно-социализмом.

Без советско-германского пакта 1939 г, одномоментно и круто изменившего в преддверии Второй мировой войны баланс сил в Европе, последующий международный событийный ряд и на Европейском континенте, и за его пределами имел бы иной вид. В этом гипотетическом случае изменилась бы ориентация всей мировой политики. Впрочем, случилось то, что было, можно определенно утверждать с исторической дистанции, запрограммировано геополитическим соперничеством великих держав. И более всего — международной стратегией нацистской Германии и коммунистического Советского Союза, их маниакальным стремлением к переустройству мира на свой лад. К военно-силовому переустройству. Причем у СССР с его антикапиталистической, классово-имперской стратегией и противников было больше, и намерения шли дальше. Советский вызов существующему миропорядку воплощали самые пропагандируемые классовые лозунги: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «За победу рабочего класса во всем мире!»

Дважды международные последствия советско-германского пакта были наглядно-взрывными, с последующим критическим ускорением хода событий и сменой де-факто вектора мировой политики.

Первый раз — когда пакт избавил гитлеровскую Германию, изготовившуюся нападением на Польшу инициировать всеобщий вооруженный конфликт в Европе, от кошмара войны на два фронта. Проигранная Первая мировая война доказала обреченность для Германии одновременного ведения войны и на западе, и на востоке континента. Добившись в результате сделки со Сталиным решающего военно-стратегического перевеса, Гитлер более чем укрепился в своем намерении напасть на Польшу, оказавшуюся таким образом в фактической изоляции, чему нацистский диктатор придавал решающее значение.

Если Мюнхен принято считать поворотом к войне, то советско-германский пакт означал пересечение рубежа необратимости в вопросе войны или мира — через несколько дней началась Вторая мировая война 1939–1945 годов, но впоследствии наиболее пострадавшей стороной стал как раз Советский Союз, вынесший на себе основное бремя войны и понесший не виданные ни в одной из прежних войн многомиллионные людские потери. Однако для В.М. Молотова, подписавшего пакт вместе с нацистским министром иностранных дел И. Риббентропом (отсюда распространенное наименование «пакт Молотова—Риббентропа»), существеннее было то, что в итоге войны «Сталин стал во главе половины земного шара!».

Во второй раз наследие советско-германского пакта громко сказалось в 1989–1991 годах, когда взрывная волна от заложенной пактом «мины замедленного действия» (А.Н. Яковлев) распространилась такими мощными кругами, что вызвала, как и полвека до этого, еще одну структурную перестройку международных отношений. Детонатором разительных перемен послужило признание советской стороной — публичное, на весь мир, впервые — факта подписания вместе с пактом Секретного дополнительного протокола, зафиксировавшего «в строго конфиденциальном порядке» советско-германскую договоренность «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе» и тем самым предопределившего незавидную участь целого ряда сопредельных с Советским Союзом малых восточноевропейских стран.

Безусловно, шумное раскрытие самой большой из тайн сталинской дипломатии — тайны Секретного дополнительного протокола, существование которого столь долго и столь упорно отрицали все советские руководители, сыграло свою немаловажную роль в развале Советской империи. Достаточно напомнить, каким абсолютно безнадежным делом оказались после официального объявления секретных договоренностей с нацистской Германией «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания» попытки удержать от отпадения три прибалтийские республики, контроль над которыми Советский Союз установил в 1939–1940 годы по этим договоренностям. Мало того, народы, имевшие статус союзных советских республик, поспешили отделиться от России в поисках своей национально-государственной идентичности. Все республики — без исключения. Национальным меньшинствам, не имевшим союзного статуса, судя по трагедии Чечни, предстоит нелегкий путь в свободное будущее.

Однако тут требуется оговорка принципиальной важности. Наступившие решительные перемены в судьбах народов Советской империи были не спонтанно возникшими из-за разглашения Секретного протокола, а концом, громогласным финалом процесса, идущего издалека. Эти перемены потому и оказались столь глубинными по своему характеру, что явились итогом длительной исторической подготовки такой развязки. «Различные факторы, подготавливавшие российский кризис конца XX века, действовали в течение десятилетий, иные — в течение столетий».

В ряду таких долговременных факторов советско-германский пакт выделяется тем, что, вызвав эффект домино, он привел к череде необратимых глобальных изменений. Перемены в мире после Второй мировой войны, приведшие к развалу «мировой социалистической системы» и ее структур, как и конечному крушению Советской империи (Российской империи в коммунистическом варианте), были вызваны не столько Секретным протоколом (а тем более разглашением его тайны), сколько советско-германским пактом как таковым. Его, как показало время, историко-геополитическими последствиями. В связи с рассматриваемой в статье темой анализ причин провала переговоров СССР со странами Запада, которые велись весной и летом 1939 г. с целью организации противодействия агрессии в Европе, имеет большое значение. Позволяя вплотную подойти к постижению международной стратегии Советского Союза, приоритетных целей его предвоенного внешнеполитического курса.

Не вдаваясь в подробности этих переговоров (они достаточно документированы), ограничимся фактами самоочевидными. Советско-германский пакт был заключен в момент, когда политико-дипломатические переговоры с Англией и Францией, к середине августа 1939 г. вошедшие в стадию военных переговоров, еще продолжались. Не кто иной, как глава советской военной делегации на переговорах К.Е. Ворошилов заявил на следующий день после публикации в прессе текста пакта представителям западных стран — потенциальным участникам соглашения о коллективной безопасности, что «дальнейшие переговоры теряют всякий смысл». Как и рассчитывал на то Сталин, западным делегациям пришлось «ни с чем» покинуть советскую столицу.

Но как оценивать публичные заявления Кремля о том, что советско-германский пакт был следствием, а не причиной провала советско-западных переговоров?

Вот как объяснял неудачу советско-западных переговоров рупор сталинского руководства газета «Правда». В первую годовщину советско-германского пакта в передовой статье газета писала: «СССР стремился к осуществлению своих государственных задач в районах западных границ нашей страны и к укреплению мира, а англо-французская дипломатия — к игнорированию этих задач СССР, к организации войны и вовлечению в нее Советского Союза». Осуществления каких «государственных задач» вдоль своих западных границ добивался Советский Союз? И почему западные деятели не видели связи между интересами внешней политики СССР и «укреплением мира»? Предоставим слово Молотову, разделяющему со Сталиным ответственность за предвоенную советскую внешнюю политику: «Мы вели переговоры с англичанами и французами до (?) разговора с немцами: если они не будут мешать нашим войскам в Чехословакии и Польше, тогда, конечно, у нас дела пойдут лучше. Они отказались…» Не менее откровенен Сталин: «Мы предпочитали (?) соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить! Мы, конечно, не пошли бы в батраки, и еще меньше ничего не получая».

Разумеется, никакого предпочтения переговорам с западными странами не отдавалось. Ведя гласные переговоры с ними и одновременно негласные «разговоры» с Германией, сталинское руководство хотело выжать максимум из выгод своего третейского положения. Из ситуации, когда обе стороны близкого военного конфликта — и демократические Англия с Францией, и нацистская Германия — добивались советской поддержки. Если западные страны нуждались в советской военной помощи, то для Германии важно было, нейтрализовав СССР, выиграть время.

Завершение перегруппировки основных мировых сил, за исключением Советского Союза — последней не-ангажированной мировой державы, априори повышало его шансы как силы, способной склонить чашу весов в ту или иную сторону. В поступавших в Москву донесениях советских дипломатов из европейских столиц можно найти немало данных о том, что чем больше возрастала напряженность на континенте, тем большее значение придавалось выбору СССР. Из Берлина советское полпредство сообщало о распространенном мнении в дипломатических кругах немецкой столицы, которое сводилось к тому, что масштабная война в Европе начнется лишь тогда, когда прояснится все еще неопределенная советская позиция. Но никак не раньше. Выжидательная тактика Советского Союза, сохранявшаяся вплоть до начала войны, не могла не отразиться на исходе советско-западных переговоров. По целому ряду причин, среди которых и более чем малоудачный опыт советско-западных взаимоотношений в прошлом, а главное — из-за классово-имперского курса Советского Союза, провал его переговоров с Англией и Францией был предсказуем.

В период между двумя мировыми войнами Сталин то и дело клеймил Англию и Францию как застрельщиков антисоветской политики. После кратковременного периода середины 1930 годов, когда была продекларирована советская приверженность идее коллективной безопасности, антизападная пропаганда стала снова набирать обороты. Устами Сталина странам Запада за их внешнюю политику предрекалось то «историческое возмездие» (сентябрь 1938 г.), то «серьезный провал» (март 1939 г.). Придерживаясь канвы событий, приходится признать, что участие Советского Союза в коалиции с западными демократиями оказалось вынужденным. Правители в Кремле рассматривали войну с нацизмом исключительно под углом укрепления позиций социализма в мире. Великой Отечественной войной она стала для простых советских людей, отстоявших себя и свои семьи, свои дома, свою родину.

В разгар войны, при обсуждении на Политбюро в 1943 г. киноповести А.П. Довженко «Украина в огне», Сталин обвинил кинорежиссера в «непонимании» того, что идущая война «есть также война классовая». Заключением советско-германского пакта, по его словам, «удалось вовремя сорвать намечавшийся военный блок империалистических государств, направленный против СССР».

Такое представление о международном развитии в предвоенный период Сталин закрепил при редактировании «Фальсификаторов истории», внеся в текст этой брошюры отдельный абзац с сопоставлением советско-германского пакта с Брестским миром. В обоих случаях, как при рождении советского государства, так и двадцатью годами позже, решающими оказались классовые мотивы. В сталинской интерпретации, «Советский Союз оказался вынужденным заключить пакт с немцами ввиду той же (как и в 1918 г. — Автор) враждебной политики Англии и Франции». Лица из сталинского окружения в своих воспоминаниях утверждают, что так оно и было — существовала реальная угроза сплочения «империалистов» против Советского Союза.

Но действительно ли в Кремле опасались нового похода «14 государств» против страны социализма? Более чем сомнительно.

Во-первых, в официальных заявлениях и Сталина, и Молотова, действовавших тандемом в вопросах внешней политики, неизменно делался акцент на то, что германская агрессия направлена скорее против стран Запада. Одно из заявлений подобного рода было сделано всего лишь за три месяца до начала войны. Глава советского правительства Молотов оценил подписание 22 мая 1939 г. между Германией и Италией военно-политического договора как их отказ от «антикоминтерновской шумихи», которая «сыграла в свое время известную роль для отвлечения внимания». И продолжил: «Теперь агрессоры уже не считают нужным прятаться за ширму… Зато государственные деятели и печать Германии и Италии определенно говорят, что этот договор направлен именно против главных европейских демократических стран».

Во-вторых, советско-германский пакт был заключен во исполнение настойчиво повторяемых заявлений о том, что в своей внешней политике Советский Союз исходит из своих государственных интересов и только из них. Этим интересам, по мнению Сталина и его окружения, как раз и отвечал пакт. Подчеркивая взаимовыгодность пакта, говорилось на самом высоком уровне: это соглашение «устранило возможность трений в советско-германских отношениях при проведении советских мероприятий вдоль нашей западной границы и вместе с тем обеспечило Германии спокойную уверенность на Востоке». Через месяц после пакта и в его развитие было подписано еще одно двустороннее соглашение — Договор между СССР и Германией о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. Внося разлад в стан «враждебного капиталистического окружения» (с дальним прицелом дипломатии Кремля), эти договоры имели и прикладное назначение — «возвращение» с немецкой помощью утерянных в годы Первой мировой и Гражданской войн земель Российской империи. Как известно, в 1939–1940 годах удалось прирастить территорию СССР за счет части Финляндии, трех прибалтийских республик, восточных районов Польши, Молдавии с Северной Буковиной.

Предпосылок и условий для советско-германских договоренностей, воплотившихся в пакте, было несравнимо больше, чем для успешного завершения переговоров СССР со странами Запада.

Прежде всего Германию и СССР объединило их общее ущербное международное положение после Первой мировой войны, разделившей Европу на страны-победители и страны-побежденные. В.И. Ленин, отмечая тяжесть обязательств Германии по Версальскому мирному договору, предвидел, что в создавшихся условиях она «толкается на союз с Россией». Сталин пошел дальше, подчеркивая геополитическую составляющую их взаимного тяготения. В беседе с английским послом PC. Криппсом (летом 1940 г. — после капитуляции Франции!) он говорил о том, что стремление «изменить старое равновесие сил в Европе, которое действовало против СССР… послужило базой для сближения СССР с Германией».

Были и иные основания для сближения двух стран — опять-таки в противовес Западу. Характеризуя Рапалльский договор 1922 г. как попытку Германии и СССР «сообща ослабить путы, навязанные державами-победительницами», немецкий исследователь истории взаимоотношений двух стран X. Таммерман продолжает: договору «была присуща и определенная основополагающая, имевшая социокультурную подоплеку антизападная направленность…»

Наконец, с первых дней Советской России у ее коммунистических руководителей были свои специфические планы в отношении Германии и той роли «ледокола» мирового революционного процесса, которую она якобы призвана была сыграть в обозримом будущем. Академик Е.Л. Фейнберг вспоминал праздничные демонстрации в Москве 1920-х годов с лозунгом на транспарантах «Советский серп и немецкий молот объединят весь мир».

С объявлением Гитлером похода против большевизма двусторонние отношения быстро ухудшались. Сталин, однако, полагал, что рано или поздно ему удастся найти общий язык с Гитлером. Согласие последнего в мае 1933 г., после почти двухлетних проволочек, на продление советско-германского (Берлинского) договора 1926 г. Сталин вполне мог оценить как позитивный сигнал. С советской стороны, давал он знать на партийном съезде в январе 1934 г., нет препятствий к восстановлению прежних, доверительных отношений — возврату к практике, «получившей отражение в известных договорах СССР с Германией». На переговорах в Москве в сентябре 1939 г. Сталин заверял Риббентропа, что «основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом». Не ограничиваясь этим, подчеркнул: «Советское правительство в своей исторической концепции никогда не исключало возможности добрых отношений с Германией».

Западноевропейские деятели задолго до советско-германского пакта считались с возможностью тесного сближения СССР с Германией, несмотря на острое идейно-политическое противостояние между ними. Приведем один из таких примеров.

В марте 1935 г. Сталин получил очередное разведывательное сообщение, которым придавал первостепенное значение. Оно было основано на документах МИД Франции, составленных в связи с миссией в Париж министра иностранных дел Англии А. Идена. На нем пометы: «Важно (правдоподобно)» и «Мой архив».

Приведем ту часть агентурного сообщения, которую подчеркиванием выделил из всего документа Сталин:

«По мнению министра иностранных дел Франции П. Лаваля, совершенно ошибочно рассматривать СССР и гитлеровскую Германию как держащих друг друга в страхе, разрешая таким образом западным державам мирно извлекать пользу из этой враждебности. Германо-советская враждебность вовсе не является неизменным фактором международной политики, на котором можно было бы базировать политику на длительный срок. Похоже даже на то, что в этой враждебности есть известный расчет и что Германия пытается вовлечь Францию в торг, при котором СССР был бы предоставлен Германии. Добившись от Франции свободных рук в отношении СССР, Германия смогла бы очень хорошо сговориться с СССР к невыгоде Франции».

Советское руководство крепко уверовало в решающую роль в европейской и даже мировой политике советско-германского согласия. В послевоенный период, в условиях холодной войны, сталинское руководство, видимо, не прочь было попытаться вновь разыграть германскую карту в геополитической игре на континенте, противопоставляя Германию странам Запада. При создании Германской Демократической Республики в октябре 1949 г. Сталин вспомнил о довоенных советских намерениях в отношении Германии, назвав образование ГДР «поворотным пунктом в истории Европы». Повторив еще более завышенную оценку, которую дал Молотов советско-германскому пакту 1939 г. при его ратификации — как «поворотному пункту в истории Европы, да и не только Европы».

Вышеизложенное возвращает нас к проблеме ответственности за Вторую мировую войну, которая вновь и вновь требует исследовательского внимания. Как точка отсчета последующего исторического времени. Воздействие мировой войны оказалось столь устойчиво-длительным, что период, характеризуемый как послевоенный, растянулся на многие годы, а ее последствия сказываются по настоящее время.

В период всего существования Советского Союза в его политике сохранялись приоритетные для него классовые и имперские цели. Обусловленные противостоянием с капиталистическим миром жесткие цели советской внешней политики и используемые для их достижения инструменты были одним из постоянных факторов международной напряженности.

Перед Второй мировой войной Сталин в своей внешней политике отнюдь не намерен был ограничиваться реакцией на события, вынуждаемый к этому решениями, принимаемыми в столицах великих капиталистических держав. Наоборот, он стремился играть самостоятельную и активную роль на международной арене, стараясь навязать странам «враждебного капиталистического окружения» свои правила игры во «второй империалистической войне», начавшейся, как он считал, уже в 1935–1937 годы. Понятно, что политико-дипломатические комбинации с участием СССР не могли не иметь временного, преходящего характера. Советско-германский пакт 1939 г., заключенный на десять лет, просуществовал менее двух лет. А советско-западные соглашения 1941–1945 годов были почти сразу сметены холодной войной.

Сменой в ходе войны одной коалиции на другую — на договорных началах! — Советский Союз продолжил свой предвоенный курс, основанный на использовании «межимпериалистических противоречий» и исключающий предрешенный выбор союзников. Если сотрудничество с нацистской Германией — от торгово-экономического до военно-политического — объяснялось заинтересованностью Советского Союза в пересмотре государственно-территориального статус-кво, установленного в Европе победителями в Первой мировой войне, то последующее его участие в Антигитлеровской коалиции, начавшееся с самозащиты от вражеского нашествия, отражало стремление к всемерному укреплению собственных державных позиций за счет стран «враждебного капиталистического окружения». С окончанием войны советские руководители ставили себе в заслугу то, что удалось, как им казалось, «как перед войной, так и в ходе войны… правильно использовать противоречия внутри лагеря империализма».

Важнейшей частью проблемы ответственности за Вторую мировую войну является вопрос о ее непосредственных инициаторах. Здесь мы сталкиваемся с тайной Секретного дополнительного протокола к пакту, с загадочными обстоятельствами, его окружающими.

Казалось бы, после начала войны между Советским Союзом и Германией одна из сторон могла бы попытаться, разгласив тайну протокола, добиться политико-пропагандистского выигрыша, обвинив во всех смертных грехах бывшего «заклятого друга». Но ничего подобного не случилось. Что же оказалось весомее взаимной ненависти тоталитарных режимов, схватившихся не на жизнь, а на смерть?

Единственно правдоподобное объяснение этого поразительного факта — в том, что признанием тайного сговора за счет третьих стран, прежде всего за счет ближайшей жертвы — Польши, сговора за считаные дни до всеобщего европейского конфликта, снимался вопрос о том, кто и как развязал Вторую мировую войну. Развязал в целях перекройки политической карты Европы и в расчете на глобальные структурно-системные перемены в дальнейшем. Объяснение долгой одиссеи Секретного дополнительного протокола — в стремлении сохранить его тайну как можно дольше, отсрочить неотвратимый вердикт истории.

Все же, как уже подчеркивалось, дело было не столько в приложенном к пакту Секретном дополнительном протоколе, сколько в самом пакте. Возникший с самого начала всеобщий интерес к закулисным маневрам, окружавшим заключение советско-германского пакта, и вероятным секретным договоренностям помимо объявленного соглашения как бы заслонил собой его подлинную роль. Вплоть до наших дней можно встретить суждения о том, что советско-германский пакт как таковой вполне был в духе норм международного права. Практически закрывая тему геополитической сущности пакта со всеми вытекающими последствиями.

Однако был ли на самом деле советско-германский пакт просто соглашением о ненападении, как он формально именовался? Не только приложенный к пакту Секретный протокол о разделе сфер влияния в Восточной Европе, но и обнародованные положения пакта шли дальше заурядного международного соглашения.

Согласно преамбуле советско-германского договора (пакта) о ненападении, стороны руководствовались «желанием укрепления дела мира между СССР и Германией». Именно так — между СССР и Германией. В момент, когда сроки немецкого нападения на Польшу исчислялись днями, с предсказуемым вовлечением в конфликт западных стран, договаривающиеся стороны давали знать, что их заботит только состояние двусторонних отношений. И поскольку как раз в это время СССР вел переговоры с Англией и Францией для предотвращения масштабного конфликта в Европе, советское обязательство «укрепить дело мира» с одной Германией означало недвусмысленное поощрение ее агрессии. Современники событий, еще не зная о тайной советско-германской сделке о разделе Восточной Европы, задавались вопросом, какой ценой Гитлер купил советское согласие на пакт.

Преамбула пакта содержала также ссылку на то, что стороны исходят из «основных положений» Берлинского договора 1926 г. Провозглашение преемственности договорных отношений между Советским Союзом и веймарской Германией, с одной стороны, и Советским Союзом и нацистской Германией, с другой, указывало на их предназначение — единение против Запада, отражая их многолетние усилия по подрыву Версальской системы. Неудивительно, что в преамбуле не нашлось места положению Берлинского договора о том, что стороны руководствовались «желанием сделать все, что может способствовать сохранению всеобщего мира» (здесь и далее курсив в цитатах мой).

Анализ содержания статей пакта подтверждает обоснованность его однозначного толкования.

По статье 1-й пакта стороны обязывались «воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения друг на друга как отдельно, так и совместно с другими державами». Трижды повторенное заклинание «от всякого» призвано было продемонстрировать всем решимость СССР и Германии избегать даже подобия конфронтации. Но когда между ними завязалась жестокая кровопролитная войны, спасая лицо, Гитлер твердил о превентивной войне, Сталин — о выигрыше времени благодаря пакту.

Две другие статьи касались случаев вовлечения в конфликты договаривающихся сторон. Предусматривалось, что если одна из сторон «окажется объектом военных действий со стороны третьей державы», то другая сторона «не будет поддерживать ни в какой форме эту державу» (ст. 2). Стороны также взаимно отказывались «участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны» (ст. 4). Это означало, что Германия отказывалась от Антикоминтерновского пакта, а Советский Союз — от переговоров о коллективной безопасности со странами Запада.

Закрепляли сближение участников пакта статьи 4 и 5. По одной, «затрагивающие их общие интересы» вопросы становились предметом взаимных консультаций; по другой — в случае возникновения споров или конфликтов между ними «по вопросам того или иного порядка» стороны обязывались разрешать их «исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями» или путем создания соответствующих комиссий (ст. 5).

Заключенный на десять лет (ст. 6), пакт вступал в силу «немедленно после его подписания» (ст. 7). «Немедленно» — так как дата нападения на Польшу была уже назначена.

Немедленное вступление в силу пакта и особенно отсутствие положения о прекращении его действия в отношении той стороны, которая сама совершит акт агрессии, тут же обратило на себя внимание. Это был тот самый классический случай подготовки к агрессии, о котором предупреждал в свое время М.М. Литвинов, возглавлявший Наркоминдел СССР в 1930–1939 годах. Полемизируя с противниками коллективной безопасности, которые ратовали за двусторонние соглашения о ненападении, он говорил в сентябре 1935 г. на Ассамблее Лиги Наций: «Не всякий пакт о ненападении имеет целью укрепление всеобщего мира. В то время как пакты о ненападении, заключенные Советским Союзом со своими соседями, имеют особую оговорку о недействительности пактов в случае совершения агрессии одной из сторон против любого третьего государства, мы знаем и другие пакты, отнюдь не случайно такой оговорки лишенные. Это значит, что государства, обеспечившие себе тыл или фланг подобным пактом о ненападении, резервируют себе возможность безнаказанного нападения на третьи государства».

Как и планировалось, первой жертвой сговора пала Польша, атакованная сначала Германией, затем Советским Союзом. Их совместное коммюнике от 18 сентября 1939 г. по поводу «задач советских и германских войск, действующих в Польше», содержало указание на соответствие военной акции двух стран «духу и букве» заключенного между ними пакта. Такое вступление в силу пакта подвигло посольство Франции в Москве на официальный запрос, не означает ли коммюнике, «что между СССР и Германией заключен военный союз». Обе стороны пошли на пакт по сугубо геополитическим соображениям. Но в сравнительно узком, ограниченно-геополитическом варианте, когда целями экспансии были намечены ближайшие соседи Германии и СССР. Но война мировая — поле для глобальной геополитики. Тут рамки советско-германского сговора стесняли и одну, и другую сторону. Согласие по программе-минимум не означало их согласия по программе-максимум. Схватка между ними стала неизбежной, когда реально встал вопрос о лидерстве в Европе. Тогда, когда Сталин отказался предоставить Гитлеру свободу рук на континенте и ограничиться экспансией в южном направлении — в сторону Индийского океана. Отказался согласиться, умерив аппетиты, на присоединение к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии в качестве младшего партнера.

Сталинская классовая система мировых координат исключала такую трансформацию советско-германского пакта. В своей международной политике Сталин и его ближайшее окружение исходили из убеждения, основанного на марксистской теории, что кризисное развитие в мире с неизбежностью ведет к социальным потрясениям. В их представлении состояние и эволюция международных отношений определялись не столько традиционной борьбой великих держав за преобладание в мире, сколько воздействием «общего кризиса капитализма», отражавшего, по сталинскому определению, «прежде всего» усиление загнивания капитализма, подрыв его равновесия. Абсолютизируя классовую борьбу, Сталин говорил на партийном съезде в 1930 г., что «мы живем теперь в эпоху войн и революций». Другими словами, в сопряженную с насилием переходную эпоху от капитализма к социализму.

Все, или почти все, стало ясно из доклада Сталина на XVIII партийном съезде 10 марта 1939 г. Сказано было много такого, что позволяло с большой долей уверенности судить о его далеко простирающихся антикапиталистических замыслах. Равно как и о том, каким виделся Сталину путь к достижению целей его классово-имперской политики.

В докладе, получившем известность на Западе как «речь о жареных каштанах», ставилась задача «соблюдать осторожность и не дать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшими загребать жар чужими руками». Сомнений в том, что «провокаторами войны» он считает Англию, Францию и США — из-за их трусливой политики умиротворения, Сталин не оставил.

В то же время западным странам противопоставлялась своего рода общая позиция СССР и Германии. Судите сами.

Затеянная в Мюнхене «игра», заявил докладчик, провалилась. Поскольку странам Запада не удалось «поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований». В свою очередь и Германия, продолжил Сталин, отказывается «платить по векселю» — развивать агрессию в восточном направлении, посылая западные страны «куда-то подальше». И все это в контексте «новой империалистической войны», которая «стала фактом», хотя «она не стала еще всеобщей, мировой войной». Не стала из-за того, что неагрессивные государства — Англия, Франция и США — «пятятся назад и отступают», хотя государства-агрессоры — Германия, Япония, Италия — всячески ущемляют их интересы.

Выделим по меньшей мере два момента в пространных сталинских рассуждениях.

Первый. Для Сталина предвоенная политика западных стран представлялась «игрой», затеянной людьми, не признающими, как он выразился, «человеческой морали». И поскольку в этом аморальном мире «прожженных буржуазных дипломатов» (опять-таки западных!) все дозволено, то Сталин, сам «беспринципный в вопросах морали» (Н.С. Хрущев), публично выдал себе индульгенцию на то, что и он может включиться в эту силовую геополитическую «игру». Ее суть изложена была им довольно красочно: «Дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга. А потом, когда они достаточно ослабнут, — выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, «в интересах мира» и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево, и мило!» Пактом с Гитлером Сталин, как ему представлялось, перехватил инициативу в этой обоюдоострой «игре». Своему окружению после подписания пакта он объяснял: «Тут идет игра, кто кого перехитрит и обманет». Сталин полагал, что советско-германским пактом ему удалось «обмануть» Гитлера (и не только его), «создав условия для столкновения Гитлера сначала с западноевропейскими странами».

Второй. Как это ни странно, Сталин решился говорить за нацистскую Германию. Заявляя о том, что она не хочет «платить по векселю» — воевать с СССР, посылая западные страны «куда-то подальше». Куда — известно по ненормативной лексике русского языка. Но откуда такая уверенность в намерениях Гитлера? Что могло зародить у него, по выражению Р.Ш. Ганелина, «патологическое доверие к Гитлеру»? Вероятно, он исходил из ситуации, сложившейся к осени 1938 г., когда наметилась разрядка напряженности в советско-германских отношениях. Тогда «дорожная карта» немецкой агрессии представлялась Сталину в таком варианте: «Сначала захват Австрии, потом удар по Чехословакии, потом, пожалуй, по Польше… а потом… потом «видно будет». Все это появилось в «Правде» в сентябре 1938 г. в виде текста международного раздела последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)». Время, когда Гитлер, поняв, что он не может рассчитывать на безусловную поддержку Японии, а Муссолини связан в своих действиях «дураками» и «негодяями» из окружения короля и кронпринца, решил «быть заодно со Сталиным». Не против — а заодно.

У Сталина была своя «дорожная карта» очередности целей СССР в «новой империалистической войне». Логике его слов и дел вполне отвечали поиски (но только на определенном этапе!) согласия с Гитлером. Обоснованно предполагая, что на первых порах Германия ограничится завоеванием малых стран-соседей, и в ожидании, пока война не станет «всеобщей, мировой», вначале с периферийным участием Советского Союза. Для реализации своих планов Сталину был нужен как раз Гитлер, а не нерешительные лидеры западных стран, опасавшихся, по аналогии с Первой мировой войной, социальных последствий всеобщего конфликта.

После начала войны между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией, с другой, Сталин, инструктируя генерального секретаря исполкома Коминтерна Г Димитрова, так обрисовал свой программный замысел: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга… Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивая одну сторону против другой, чтобы [они] лучше разодрались… Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону».

В этих откровениях Сталина хорошо отражена его подсобная, в сравнении с Гитлером как агрессором, но одновременно подстрекательская, провокационная роль в развязывании Второй мировой войны.

Так и действовал сталинский Советский Союз — единственный из основных участников войны, успевший побывать в рядах обеих враждующих коалиций. По большому счету, цели СССР во Второй мировой войне не совпадали с целями ни одной из капиталистических коалиций, по сталинскому определению, «вцепившихся друг в друга во время войны», чтобы добиться мирового господства.

С гитлеровским нападением 22 июня 1941 г. Советский Союз в одночасье лишился не только фактического союзника, превратившегося в смертельного врага. Он лишился поддержки единственной из великих держав, признававшей продвинутые на запад новые советские границы. Предстояло в коренным образом изменившихся условиях отстаивать добытое при содействии нацистской Германии.

Поначалу пришлось отступить. По соглашению о взаимной помощи в борьбе против Германии, заключенному в конце июля 1941 г. с правительством Польши в эмиграции, СССР признал «советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу». Создавшийся опасный прецедент сталинское руководство постаралось устранить, порвав в апреле 1943 г. отношения с эмигрантским правительством В. Сикорского.

Дополнительные трудности для Советского Союза создали Ф. Рузвельт и У. Черчилль, подписавшие 14 августа 1941 г. Атлантическую хартию с требованием «окончательного уничтожения нацистской тирании». Его новоявленные западные союзники отвергали насильственные территориальные изменения, провозгласив «право всех народов избирать себе форму правления, в условиях которой они хотят жить». Чтобы снискать расположение Запада, в помощи которого он жизненно нуждался, Советский Союз присоединился к Атлантической хартии. Вместе с тем от имени правительства СССР было заявлено, что практическое применение ее принципов «неизбежно должно будет сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или иной страны…».

Безоговорочное принятие Атлантической хартии ставило под вопрос добытое с использованием силовых средств воздействия. Отныне усилия Сталина и его преемников сосредотачиваются на том, чтобы сохранить, добившись тем или иным путем международного признания, территориальные приобретения в результате военно-политического сотрудничества с нацистской Германией. Примером таких усилий могут служить переговоры, которые вели Сталин и Молотов в декабре 1941 г. с приехавшим в Москву министром иностранных дел Великобритании А. Иденом.

С началом переговоров Сталин заявил, что «гораздо больше его интересует вопрос о будущих границах СССР», чем тексты подготовленных соглашений. Подчеркнув, что вопрос о границах представляет для советской стороны «исключительную важность», Сталин сослался в подтверждение на провал переговоров с Англией и Францией весной-летом 1939 г. По его словам, на советско-западных переговорах «как раз вопрос о Прибалтийских странах и Финляндии явился камнем преткновения…» Более того — «вся война между СССР и Германией возникла в связи с западной границей СССР, включая, в особенности, балтийские государства».

Продолжительные переговоры, которые с советской стороны в основном вел сам Сталин, не дали ожидаемых результатов из-за упорства Идена в вопросе официального признания западных границ СССР. Дело ограничилось принятием краткого совместного коммюнике.

О переговорах того времени с западными союзниками Молотов вспоминал: «Мы настаивали на документе о наших послевоенных границах… Мы настаивали все время, я напирал на это… Все упиралось в признание за нами Прибалтики».

Ялтинско-Потсдамских соглашений о фактическом разделе Европы оказалось мало, чтобы закрепить за Советским Союзом его территориальные приобретения. Сталин и его преемники в Кремле отчетливо сознавали, что послевоенная социально-политическая структура Европы по советскую сторону от «железного занавеса» основывалась на изменениях, инициированных Советским Союзом с применением насилия, начиная с пакта с нацистской Германией. Груз нелегитимности соглашений с поверженным врагом постоянно довлел над Кремлем. Неприятности добавило признание «ничтожным» Мюнхенского соглашения о передаче Германии Судетской области (по договору 1973 г. между Чехословакией и ФРГ). Понимание правовой несостоятельности соглашений с нацистским агрессором, тем более секретных, подстегивало усилия по предотвращению ревизии сталинской версии пакта.

Показателен случай с внезапным прекращением в 1977 г. издания известной серии «Документы внешней политики СССР».

Двадцатью годами ранее, в разгар хрущевской оттепели, Министерство иностранных дел СССР выпустило в свет первый том этой серии. С обещанием сделать публикацию «систематической». Невиданное за все время существования советской власти начинание.

Публикация сопровождалась различными ограничениями. За каждый календарный год выпускался один-единственный том, причем архивные документы составляли лишь чуть больше половины содержания такого тома. Нашлось этому и мнимое оправдание: поскольку опубликовать все архивные документы МИДа невозможно из-за их огромных размеров, публикуются документы «наиболее важные для понимания внешней политики Советского Союза». Задача снабдить исследователей истории внешней политики СССР архивными документами определенно была не на первом месте.

Но и эта половинчатая публикация была неожиданно прервана на 21-м томе серии. Точнее — оборвана. При возобновлении серии спустя 15 лет, уже в постсоветское время, было сообщено, что публикация была «необоснованно приостановлена» по решению советского руководства.

Что значит «необоснованно» — неизвестно. Но предположить, почему издание серии было прекращено именно на предвоенном 1938 г. и именно решением высшего советского руководства, думается, можно. Предположение это связано с тем, что следующий, 22-й том серии должен был включать советско-германский пакт. Не публиковать его нельзя было хотя бы потому, что еще в самом начале было провозглашено за правило публиковать, наряду с архивными материалами, «важнейшие документы» советской внешней политики, пусть даже ранее известные. Чтобы, говорилось в предисловии к первому тому, «составить правильное представление о внешней политике Советского государства».

Судя по всему, издание очередного тома «Документов внешней политики СССР» было прекращено по соображениям политическим. Вернее — по соображениям сугубо внешнеполитическим.

По-видимому, с официальной точки зрения приостановка публикации документальной серии на 1938 г. была единственно приемлемым решением. Глубокий интерес «советского руководства» состоял в том, чтобы вообще «забыть» о советско-германском пакте, один факт повторной публикации которого неизбежно повлек бы за собой постановку крайне нежелательных вопросов. Возобновились бы дискуссии о роли пакта в развязывании Второй мировой войны, обстоятельствах «сталинского натиска на Запад» в 1939–1940 г, масштабах сотрудничества Советского Союза с нацистской Германией. Не говоря уж о том, что обязательно был бы поднят вопрос о Секретном дополнительном протоколе, существование которого категорически отрицалось. В повестке дня международной политики вновь оказались бы многие политико-дипломатические и территориальные проблемы в Европе, оставшиеся со времен мировой войны и разделявшие капиталистический Запад и социалистический Восток. Проблемы, решение которых потребовало бы определенного пересмотра итогов войны.

Об опасениях, по которым прекратилось издание «Документов внешней политики СССР», можно судить по отношению к пакту последнего генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева, публично заявлявшего об отсутствии в советских архивах оригинала Секретного протокола. Между тем Горбачев был ознакомлен с ним заведующим Общим отделом ЦК КПСС В.И. Болдиным. Видел он и подписанную Риббентропом и Сталиным карту, по которой была проведена линия разграничения советско-германской границы после раздела Польши. По воспоминаниям Болдина, изучив документы, Горбачев приказал: «Убери подальше!» Когда он узнал, что секретные протоколы не уничтожены, воскликнул: «Ты понимаешь, что представляют сейчас эти документы?!»

Однако дело не ограничивалось проблемой закрепления за Советским Союзом территориальных приобретений благодаря сотрудничеству с нацистской Германией. В послевоенное время эта, первоначально региональная восточноевропейская проблема с расширением внешних границ Советской империи до центра Европы переросла в проблему континентальную. Разрастание Советской империи, вопреки выявившейся в итоге Первой и продолженной во Второй мировой войне тенденции к распаду мировых империй, было исторической аномалией. Так вопрос о международно-правовом признании послевоенного территориального переустройства в Европе стал вопросом жизни или смерти для коммунистической империи. Форс-мажорные обстоятельства крушения в 1989–1991 годах ялтинско-потсдамской системы международных отношений привели одновременно и к распаду Советской империи, и к радикальным переменам в пределах самой российской метрополии.

С подписанием Хельсинкского Заключительного акта 1975 г., казалось, усилия советских руководителей наконец увенчались успехом. На очередном партийном съезде Л.И. Брежнев значение хельсинкских договоренностей видел в том, что благодаря им пришло признание «сложившихся в результате Второй мировой войны территориальных и политических реальностей» на Европейском континенте. Это воспринималось Кремлем как определенная гарантия сохранности Советской империи, которая подрывалась изнутри антисоветскими выступлениями в странах-сателлитах. Но как видим в случае с прекращением издания «Документов внешней политики СССР» спустя два года после Хельсинки, полной уверенности в том, что политическая карта Европы зафиксирована окончательно, у советского руководства не было.

Созданная Сталиным империя, перешагнувшая рамки империи Романовых, чтобы сохраниться и развиваться, должна была постоянно расширяться на новые земли, покорять другие народы. В этом причина официально провозглашенного курса на достижение военно-стратегического и военно-политического паритета СССР с окружающим миром. Со всем миром! «Самонадеянность силы» не могла не проявиться самым грубым образом, перегоравшая энергия советской военной машины не могла не искать выхода. Вторжение в Афганистан, которое вылилось в самую продолжительную войну за всю историю СССР, продемонстрировало безудержность советского экспансионизма, выросшего на дрожжах Второй мировой и холодной войн.

Что ж изменилось в советском подходе к внешнему миру со времен правления Сталина? Сохранялась гремучая смесь идеологических установок с непреходящими геополитическими замыслами. Сместилось лишь направление главного удара — с Европы по тылам «мирового империализма». Из второго тома «Архива Митрохина» стало известно, что летом 1961 г. руководство КПСС одобрило глобальную стратегию, нацеленную на достижение победы в холодной войне через наступление в «третьем мире».

Поначалу новая стратегия сулила успех. Правители целого ряда независимых и освободившихся стран объявили о своей приверженности делу социализма, заручившись советской помощью вооружением и советниками. Впрочем, достаточно было заявить об антизападной ориентации. На долгие годы СССР занял место крупнейшего экспортера вооружений и военной техники — свыше трети всех поставок в мире. Показательно совместное cоветско-эфиопское коммюнике от 20 сентября 1978 г., в котором «революция» в Эфиопии рассматривалась как «составная часть всемирного революционного процесса». «Смотрите, — восклицал в узком кругу Брежнев, — и в джунглях хотят жить по Ленину!»

Сказывался геополитический импульс советско-германского пакта 1939 г., оправдавшего расчеты сталинского руководства превратить Вторую мировую войну в стартовую площадку для расширения классово-имперской экспансии Советского Союза.

Ее объектами стали Юго-Восточная Азия, Ближний и Средний Восток, Африка, Центральная Америка. Преследовалась цель добиться военного присутствия Советского Союза по всему миру. Какую угрозу несла с собой глобальная версия советского экспансионизма, убедительно продемонстрировал Карибский ракетный кризис 1962 г.

Но о пересмотре курса на то, чтобы переломить мировое развитие в свою пользу через интервенции в «третьем мире», не было и речи. Продолжением, из наиболее крупных подобных акций, и стало вторжение в Афганистан в декабре 1979 г. На этот раз понадобилось десять лет, чтобы убедиться в безнадежности попыток выиграть холодную войну.

Безоглядная геополитическая игра роднит афганскую авантюру брежневского руководства со сталинско-молотовским фатальным решением в преддверии Второй мировой войны. К тому выбору — пакту с нацистской Германией — советская сторона шла через продолжительные закулисные «разговоры» с немцами, до поры до времени прикрывая свои подлинные намерения. Преемники Сталина так же исходили из одиозных геополитических мотивов и так же старались соблюсти скрытность своих действий. Но в обоих случаях с ясным пониманием, что это не могло не иметь самых серьезных международных последствий.

Подтверждение этому мы находим в частично рассекреченных документах Политбюро ЦК КПСС, на заседаниях которого признавалось, что интервенция в Афганистане чревата неизбежными глобальными осложнениями. Одно из таких заседаний происходило, несмотря на «неурочное время» — в субботние и воскресные дни 17–18 марта 1979 г. Активно дискутировался вопрос о «наших возможных действиях» в связи с антиправительственными выступлениями в афганской провинции Герат.

Созыв экстренного заседания Политбюро, продолженного и 19 марта, показывает, что кремлевские руководители были глубоко вовлечены в дела Афганистана, стараясь держать под контролем ситуацию в этой стране с самого начала прихода там к власти в апреле 1978 г. доморощенных марксистских революционеров.

Члены Политбюро были едины в том, что, как выразился министр иностранных дел А.А. Громыко, «мы ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан». Чтобы этого не случилось, по сообщению министра обороны Д.Ф. Устинова, уже были «разработаны два варианта военной акции». Председатель правительства А.Н. Косыгин предлагал оставить за собой применение военной акции «как крайнюю меру».

Однако на этой стадии обсуждения вопроса кремлевские руководители все еще не решались на ввод войск. Участие советских войск в подавлении антиправительственных выступлений в Афганистане, разъяснялось в постановлении Политбюро от 12 апреля, «с одной стороны, нанесло бы серьезный ущерб международному авторитету СССР и отбросило бы далеко назад процесс разрядки, а с другой — обнаружило бы слабость позиций правительства Тараки и могло бы еще больше поощрить контрреволюционные силы внутри и вне страны к расширению антиправительственных выступлений».

Решение об интервенции принималось в начале декабря 1979 г.

Сошлемся на постановление Политбюро от 12 декабря «К положению в «А». Его текст написан от руки на бланке «особая папка» с припиской «Сов. секретно», но со всеми атрибутами официальной бумаги. Вот этот любопытный документ.

«Председательствовал тов. Л.И. Брежнев.

Присутствовали: Суслов М.А., Гришин В.В., Кириленко А.П., Пельше А.Я., Устинов Д.Ф., Черненко К.У., Андропов Ю.В., Громыко А.А., Тихонов Н.А., Пономарев Б.Н.

К положению в «А»

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные т.т. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А.

Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера.

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро.

Осуществление всех этих мероприятий возложить на т.т. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить т.т. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л. Брежнев.

№ 997 — оп (1л.) П 176/125 от 12/XII 79».

Документ лишь слегка зашифрован. Ясно, что речь идет об Афганистане, «намеченные мероприятия» в отношении которого поручалось осуществить руководителям КГБ, Министерства обороны и МИД СССР, что отражало масштабность затеянной акции. Участие в заседании Л.И. Брежнева и его подпись под документом были, по-видимому, данью формальности. Советский лидер, будучи тяжело больным, по словам лечащего врача Е. И. Чазова, «даже не представлял, что происходит в Афганистане». Обращают на себя внимание 12 росписей поверх текста документа высших лиц партийной номенклатуры. «За» высказались Андропов, Устинов, Громыко, Пельше, Суслов, Гришин, Кириленко, Черненко, Тихонов, Кулаков, Романов, Щербицкий. Так инициаторы акции постарались сделать ответственность коллективной, связав круговой порукой руководящую группу. На всякий случай. И для истории.

Не менее любопытно нижеследующее машинописное приложение к документу с грифом «Сов. секретно», датированное днем вступления войск в Афганистан (стиль текста сохранен).

«к № Ш76/125оп от 12/XII-79 г.

26 декабря 1979 г. (на даче — присутствовали т.т. Брежнев Л.И., Устинов Д.Ф., Громыко А.А., Черненко К.У.) о ходе выполнения постановления ЦК КПСС № П176/125 от 12/XII-79 г. доложили т.т. Устинов, Громыко и Андропов.

Тов. Брежнев Л.И. высказал ряд пожеланий, одобрив при этом план действий, намеченный товарищами на ближайшее время.

Признано целесообразным, что в таком же составе и направлении доложенного плана действовать Комиссии Политбюро ЦК, тщательно продумывая каждый шаг своих действий. Вопросы, по которым необходимо принимать решения, своевременно вносить в ЦК КПСС.

К. Черненко.

3 — оп(1л.)27/ХИ-79».

Упомянутая в приложении Комиссия Политбюро действовала в составе А.А. Громыко, Ю.В. Андропова, Д.Ф. Устинова, а также секретаря ЦК и главы Международного отдела ЦК КПСС Б.Н. Пономарева. Они были теми лицами, которые в ходе длительного обсуждения вопроса практически на всем протяжении 1979 г. готовили аналитические записки со своими «соображениями» и с перечнем предлагаемых «мероприятий».

Один из подготовленных ими документов — «О дальнейших мероприятиях по обеспечению государственных интересов СССР в связи с событиями в Афганистане», представленный в Политбюро в конце января 1980 г., примечателен тем, что в нем раскрываются далеко простиравшиеся геополитические замыслы.

Начинается документ с заявления, что своевременное оказание советской «всесторонней, в том числе военной, помощи Афганистану» положило конец «некоторым опасным для нас тенденциям в развитии обстановки на Среднем Востоке». И чтобы не увязнуть в этой стране, на что «рассчитывают» Запад и Китай, документ предусматривал «и в дальнейшем сохранение наступательного характера проводимых нами мероприятий в связи с афганскими событиями». Подчеркивалась антиамериканская направленность советской акции, которую, говорилось в документе, «нельзя рассматривать в отрыве от предпринимавшихся уже в течение длительного времени провокационных попыток США добиться односторонних преимуществ в стратегически важных для СССР районах».

Так логика конфронтации превратила Афганистан в еще один полигон соперничества с США за «третий мир». Столкновение с США и их союзниками шло по нарастающей. Вскоре Политбюро пришлось принять специальное постановление «О противодействии планам расширения военного присутствия США в районе Ближнего и Среднего Востока и Индийского океана». При этом пришлось отбиваться от возобновившихся старых — «абсолютно беспочвенных» (по документу) обвинений Советского Союза в стремлении к «теплым морям» — Персидскому заливу и Индийскому океану, нефтеносным районам Ближнего и Среднего Востока.

Вторжение в Афганистан началось с физического уничтожения президента страны X. Амина, призвавшего советские войска на помощь и неожиданно для себя оказавшегося мишенью для пуль и гранат ворвавшихся ночью в его дворец бойцов знаменитой группы «Альфа». Очередным правителем страны стал давний агент КГБ Б. Кармаль.

Специальным пунктом постановления Политбюро «О пропагандистском обеспечении нашей акции в отношении Афганистана» предусматривалось «подчеркивать, что СССР не имел и не имеет никакого отношения к изменениям в руководстве Афганистана». Этим же постановлением советским послам в капиталистических странах предписывалось сообщить местным коммунистам, что в ответ на коварные замыслы внешних врагов — Пакистана, Ирана, Китая, не говоря уж о США, «в Афганистане нашлись силы, которые… решительно поднялись против режима X. Амина, устранили его от власти и создали новые органы руководства партией и страной».

При заключении пакта с Германией был скрыт от общественности одиозный Секретный протокол, теперь — что тайно посланный из Москвы штурмовой отряд расчистил путь к власти советскому ставленнику.

Решение направить в эту центральноазиатскую страну «необходимый контингент Советской Армии» (тиражируемая по всему миру официальная версия о вводе в Афганистан «ограниченного контингента» предназначалась для непосвященных в партийно-государственные замыслы) было принято в момент, который, судя по многим признакам, представлялся кремлевскому руководству звездным часом советского глобализма.

Вскоре было объявлено о существовании военно-стратегического паритета «между миром социализма и миром капитализма», охарактеризованного на Пленуме ЦК КПСС как «завоевание принципиального, исторического значения». Формула паритета лишь слегка прикрывала военно-стратегическую доктрину СССР — не уступать по военной мощи любой комбинации противостоящих ему государств. Включая не только США и другие страны НАТО, но и Японию и даже социалистический Китай (время советско-китайской вражды, растянувшейся на два десятка лет). Ни одна страна в прошлом не ставила перед собой столь амбициозную и, как показала практика, самоубийственную задачу — быть равным, а то и превосходить в военном отношении все остальные страны мира.

В условиях эйфории по поводу военно-силовых и, как представлялось, политических возможностей Советского Союза глобальные контуры афганской акции нашли публичное отражение. Правительственная газета «Известия» опубликовала комментарий к брежневскому заявлению об ответственности США за возникший международный кризис — статью своего обозревателя А.Е. Бовина «Сеющие ветер». Внимание читателей не могло не привлечь содержащееся в ней суровое предупреждение по адресу США и Китая, спешивших улучшить взаимные отношения. Предупреждение о том, что «любая совместная американо-китайская операция» (формулировка из совместного американо-китайского коммюнике, принятого в Пекине по итогам обсуждения афганского вопроса) была бы не чем иным, как «совместным самоубийством». Больше всего досталось США, которые, писала газета, «привыкли к безнаказанности». Называя американскую реакцию на советское вторжение «крайне безответственной, спекулятивной и демагогической», газета предупреждала: «В общем, пора бы Соединенным Штатам научиться держаться поскромнее. Так будет лучше и для самой Америки, и для всего мира».

Позже автору воинственной статьи пришлось бить отбой. В десятую годовщину советского вторжения в Афганистан Бовин писал, что у него «нет информации о том, чем конкретно (?! — Д.Н.) руководствовалось Политбюро ЦК КПСС, принимавшее такое решение». Чему же тогда следовал Бовин, когда всеми правдами и неправдами оправдывал ввод войск в Афганистан? Более чем сомнительно, что угрозы газеты в адрес США и Китая были творчеством «свободного художника». Позже, в изданном сборнике газетных публикаций Бовина многозначительная фраза о «совместном самоубийстве» США и Китая из текста статьи исчезла.

Были и другие публичные свидетельства того, что афганская акция имела дальний геополитический прицел. Так, в начале апреля 1980 г. по итогам переговоров с министром иностранных дел СССР А.А. Громыко премьер-министр Индии И. Ганди выступила с заявлением, что «советская роль в Афганистане должна рассматриваться в контексте того, что Соединенные Штаты и Китай все больше и больше сближаются… В такой обстановке Советский Союз был вынужден пойти на принятие соответствующих мер».

За массированной пропагандистской кампанией с очевидной целью оправдать в глазах советской общественности интервенционистскую акцию последовало партийное постановление, зафиксировавшее опасные замыслы руководства СССР. Июньский 1980 г. Пленум ЦК КПСС, охарактеризовав «партнерство» США и Китая как «новое опасное явление в мировой политике, опасное для всего человечества», тем самым подтвердил линию на конфронтацию и с США, и с Китаем.

По-видимому, с точки зрения советского руководства военная акция в Афганистане открывала заманчивые перспективы для дальнейшей дестабилизации стратегической ситуации в регионе, где нефтяной кризис 1973 г. и исламская революция 1979 г. в Иране уже подготовили, как могло показаться, почву для изменения старого порядка вещей на всем Ближнем и Среднем Востоке. По-другому трудно интерпретировать доклад Л.И. Брежнева на XXVI съезде КПСС в феврале 1981 г. С одной стороны, докладчик утверждал, что советская акция явилась ответом на «настоящую необъявленную войну» империализма против афганской революции, создавшую «прямую угрозу безопасности нашей южной границы». С другой — подчеркивалась, — что и выдавало широту намерений инициаторов вторжения в Афганистан, — готовность, «чтобы вопросы, связанные с Афганистаном, были обсуждены в увязке с вопросами безопасности Персидского залива». И это задолго до «броска на юг» Жириновского. Но не без связи с советскими планами экспансии в южном направлении времен Второй мировой войны.

Смена высшего партийно-государственного руководства страны и приход к власти М.С. Горбачева на первых порах не внесли заметных изменений в советскую внешнюю политику. В конце 1986 г., за три года до вывода советских войск из Афганистана, на Политбюро ЦК внешнеполитические вопросы все еще обсуждались под углом «глобального противоборства».

Таков был императив холодной войны, ставшей прямым продолжением глобальных конфликтов минувшего столетия. И — в этой связи: в какой мере генезис холодной войны, равно как и ее последствия соотносятся с геополитическим курсом, взятым сталинским Советским Союзом в результате заключенного пакта с нацистской Германией в августе 1939 г.? Какая закономерность проявилась в том, что Вторая мировая война, устранив конфликт между фашизмом и демократией, в то же время вывела на первый план противоречия между советским социализмом и западной демократией?

Понимание поставленных вопросов — в том фундаментальном факте, что холодная война (в ее распространенной трактовке) развернулась вслед за окончанием Второй мировой войны, а пришла к концу с распадом Советской империи.

Вторая мировая война началась и в дальнейшем во многом обнаруживала себя как противостояние демократии и тоталитаризма — по линии главного общественно-политического водораздела XX века. Сущностью холодной войны также стало столь же непримиримое противостояние, на этот раз между капиталистическим Западом и социалистическим Востоком. Еще во время войны писатель К.И. Чуковский предвидел: «С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией». Притупившиеся было противоречия между советским коммуно-социализмом и западным либерализмом продолжились по окончании войны в открытой форме. Наступила решающая фаза запрограммированной историей борьбы двух систем, предвиденной основателем советского государства Лениным, полагавшим «немыслимым» их длительное сосуществование. Это было столкновение двух линий в мировой политике, дающих взаимоисключающие ответы на вызовы времени. Для послевоенного сталинизма было характерно стремление приостановить, а затем и обратить вспять зародившийся в борьбе с мировым фашизмом процесс формирования новых жизненных и общественно-политических стандартов в самой стране и в ее отношениях с окружающим миром.

Ничего необычного не случилось. Антигитлеровская коалиция объединяла страны, правящие круги которых по-разному видели цели войны и, следовательно, по-разному представляли себе картину послевоенного мира. «…В лагере союзников уже во время войны, — говорилось в декларации по вопросу о международном положении первого совещания Коминформа (1947 г.), — существовало различие в определении как целей войны, так и задач послевоенного устройства мира», которые стали «углубляться в послевоенный период». Западные страны, наряду с отстаиванием своих доминирующих мировых позиций, видели цели войны также в защите буржуазной демократии от наступления тоталитаризма. Не случайно в итоге победы они получили стимул для дальнейшего продвижения по пути прогресса. Для правящей коммунистической номенклатуры Советского Союза эти цели, еще с довоенных времен, определялись стратегией натиска на капитализм, подрыва его позиций. «Сталин вел дело к гибели империализма и к приближению коммунизма», — говорил Молотов, подводя итог войне. Победоносная для СССР война укрепила веру кремлевских руководителей в универсальность силового подхода при решении мировых проблем.

Во времена холодной войны, как и во Второй мировой войне, противоборствующие стороны считали конфликт идей и ценностей неустранимым, рассматривая противника как постоянную угрозу собственному существованию. Коммунистическая пропаганда невольно признавала это, скатившись в объяснении причин мировой войны к тому, что это была следующая, после «похода 14 государств», схватка социализма с капитализмом. Почему холодная война должна была стать исключением в этом ряду? Она и не стала им. По своему глобальному формату и степени мобилизации сил и ресурсов холодная война встала в один рад с мировыми войнами. Линия мировых войн была продолжена и в плане того преимущественного внимания, которое стороны конфликта уделяли его военно-стратегическим аспектам. Вспомним всепоглощающий масштаб гонки ракетно-ядерных вооружений!

Вот как высказывались о причинах холодной войны такие советские деятели, как М.М. Литвинов, Н.С. Хрущев, В.М. Молотов, которых трудно поставить в один рад. Достаточно напомнить об острых политических конфликтах между ними — Литвинова с Молотовым, Хрущева с Молотовым. Между тем они по существу едины в том, что привело к опасному конфликту недавних союзников.

По мнению Литвинова, высказанному им в интервью американскому корреспонденту летом 1946 г. (но опубликованному после кончины Литвинова), «глубинная причина» противостояния восходит к коммунистической идее неизбежности конфликта двух систем. Хрущев, со своей стороны, на советско-бельгийских переговорах 1956 г. в Москве откровенничал: лидеры капиталистических стран «правильно рассматривают нас (мы за это не обижаемся) как рассадник социалистической заразы во всем мире. Отсюда и напряженность». Наконец, в записях бесед с Молотовым, сделанных в 1969–1986 годы, мы читаем: по окончании войны «нам надо было закрепить то, что было завоевано. Из части Германии сделать свою социалистическую Германию, Чехословакия, Польша, Венгрия, Югославия — они тоже были в жидком состоянии, надо было везде наводить порядок. Прижимать капиталистические порядки. Вот холодная война».

Нельзя обойти вниманием два обстоятельства, которые в решающей мере способствовали холодной войне, державшей в напряжении весь мир более четырех десятилетий.

Во-первых, то обстоятельство, что холодная война возникла при жизни Сталина, который и в послевоенное время оставался ключевой фигурой в процессе принятия решений. Многие факты и документы не оставляют сомнений в том, что Сталин явно намеревался продолжить свою антикапиталистическую миссию, не ограничиваясь образованием подконтрольной ему «мировой социалистической системы». При нем мир стал свидетелем таких острейших проявлений фронтального столкновения «двух лагерей» (определение, пришедшее на смену «двум системам»), как захват власти коммунистами в Чехословакии, Берлинский кризис 1948–1949 годов, победа коммунистов в континентальном Китае, Корейская война. В воспоминаниях Хрущева говорится, что сразу по окончании Второй мировой войны «Сталин считал обстановку предвоенной и создавал соответствующий политический накал».

Считалось само собой разумеющимся, что конфликт социализма с капитализмом нельзя разрешить мирным путем, без глобальных потрясений. На XIX партийном съезде (1952 г.) возникновение большевистской России, а затем и «мировой социалистической системы» непосредственно увязывалось с итогами двух мировых войн, полное же крушение капитализма предвиделось в третьей мировой войне. Пафос последнего публичного выступления Сталина на съезде свелся к тому, что буржуазная демократия исчерпала себя, предопределяя тем самым победу мирового пролетариата. А потому, провозглашалось еще с одной высокой трибуны, «не нам, а империалистам и агрессорам надо бояться войны. (Бурные, продолжительные аплодисменты.)» В это время основная доля бюджетных затрат страны по-прежнему уходила на реализацию военных программ, более того — с постоянным наращиванием таких затрат.

Все еще ждет своего исследователя тема «Хотел ли Сталин третьей мировой войны?». Во всяком случае, опасность перерастания холодной войны в масштабный вооруженный конфликт была постоянной, реальной. Имея в виду менталитет советских руководителей, их обусловленную классовым восприятием мировых проблем политическую культуру, нельзя не прийти к заключению, что возможность подобной трансформации отвечала сталинской установке на перманентное обострение борьбы «двух лагерей». Отвечала его давней установке на «революционную развязку мировых конфликтов».

Второе обстоятельство, обнажающее сущность холодной войны. Случайно ли, что она пришла к своему концу только с крушением СССР, подведя итог длительному противоборству советского социализма с мировым капитализмом? Бесспорно, холодная война достаточно скоро приобрела собственную динамику, вызвав к жизни своеобразную систему жестких взаимосвязей и закономерностей, заслужив реноме исторического феномена. Все это так. Но так же бесспорно, что инициативной, атакующей стороной была Советская империя, расширившаяся за счет стран капитализма, и которой другая сторона, западная, противопоставила «доктрину сдерживания». Если западная сторона отстаивала устоявшиеся буржуазно-демократические ценности, то советская сторона вела борьбу под лозунгом построения иной, альтернативной капитализму цивилизации. Это была цивилизационная экспансия, питаемая отрицанием всего предыдущего. Окончание холодной войны подвело черту под международным развитием, последовавшим за Второй мировой войной и растянувшимся почти на всю вторую половину прошлого столетия. Что явилось, таким образом, и завершением почти векового вселенского противостояния социализма и капитализма. В бывшем СССР началось крушение коммунистической системы, претендовавшей одно время на представительство трети человечества. Тем самым прояснилась сущность холодной войны как тотальной конфронтации между двумя системами — социализмом и капитализмом, наложившей отпечаток на весь XX век. Столь однозначный исход противоборства двух систем подчеркивает наличие тесной связи между холодной войной и судьбой того евразийского геополитического образования, которое вошло в историю как Советская империя. Такое понимание сущности холодной войны в свою очередь способствует раскрытию деструктивной в целом роли советского фактора в мировой политике, указывая на одну из основных причин потрясений минувшего «трагического столетия» (А. Эйнштейн).

Советский коммуно-социализм пал в результате тотального проигрыша в соревновании социально-политических систем. Прежде всего в соревновании идей. Марксистское учение о диктатуре пролетариата и международное коммунистическое движение существовали постольку, поскольку жила идея победы рабочего класса в мировом масштабе. Угасание коммунистической идеи и вызванный этим распад Советской империи (а не наоборот) коренным образом повлияли на исторический процесс. Ясно, что столь радикальный поворот мог произойти только под напором извне, в силу мировых реалий — как результат несостоятельности вызова, брошенного капитализму большевистской Россией в далеком 1917 г.

Ричард Ч. Раак

РОЛЬ Сталина в развязывании Второй Мировой войны

«Виктор Суворов» — псевдоним бывшего офицера советской военной разведки, многие годы проживающего в Англии. В 80-х годах он опубликовал исследование военных планов Сталина, которое, если версия Суворова заслуживает доверия, должно было бы потрясти тверди исторического истеблишмента. В 1990 г. британское издательство выпустило, наконец, английский перевод его книги «Ледокол». Суворов предлагает в ней новое понимание цели Сталина в войне, детально обоснованное цитатами из советских военных мемуаров и другими важными документами. Американское издательство в том же году выпустило книгу Суворова в Нью-Йорке. Подзаголовок лондонского издания был: «Кто начал Вторую мировую войну?» Естественно, это должно было привлечь внимание читателей. Но, несмотря на постоянный интерес, особенно в те юбилейные годы, к истории войны 1939–1945 годов, на лондонское и нью-йоркское издания не появилось рецензий ни в общих периодических изданиях, ни в профессиональных исторических журналах США. Разумеется, издательства «Гамиш Гамильтон» и нью-йоркское «Викинг Пресс» заинтересованы в успехе своих изданий — и поэтому разослали экземпляры для рецензий. Отчего же странное молчание?

Книга под схожим названием, «Как пришла война», лондонского профессора Д. Уатта была опубликована в Англии и в США в 1989-м. На нее вышли рецензии — в основном положительные — как минимум в пятнадцати журналах (учитывая только рецензии из Digest of American Book Reviews и Index of Book Reviews). Профессор Уатт представил общепринятую версию начала войны, в подавляющем большинстве случаев основанную на западных и германских материалах и не учитывающую множество новых источников, появившихся из-за бывшего «железного занавеса» в те ранние дни гласности.

На самом деле две книги похожи только названиями. Книга Уатта шире, ее подход к освещаемому предмету гораздо более традиционен. А у книги Суворова только один фокус — сталинские планы войны, игнорируемые большинством историков, и она использует совершенно иные источники, в основном военно-исторические.

Суворов выстраивает свою аргументацию на исторической почве, оставленной без внимания: плане советского нападения в западном направлении. По утверждению Суворова, Сталин развертывал свои войска для осуществления именно этого плана, но был застигнут врасплох упредившим его нападением Германии. В тексте Уатта нет ни малейшего намека на этот советский план войны.

Суворов предложил также новое рассмотрение более ранних замыслов Сталина, когда тот в 1939 году подписал «пакт о ненападении» с Гитлером, что подготовило ситуацию для нападения Германии и СССР на Польшу. Этот пакт, учитывая существующие британские гарантии Польше, сделал общеевропейскую войну неизбежной и в течение месяца привел вермахт к советской границе. Без этой общей границы, которую Сталин умышленно помог создать в 1939-м, не могло бы быть прямого нападения Германии на СССР в 1941-м. Как сказано ранее, Уатт не одинок в том, что не взглянул вперед для того, чтобы лучше разглядеть то, что произошло в прошлом. Бесчисленные авторы так же, как и он, полностью и непонятно почему игнорировали слова Гитлера по этому поводу, хотя именно Гитлер был главным участником событий.

Гитлер много раз говорил, что он вынужден был напасть на Советы прежде, чем они нападут на него. Был ли он прав? Были ли у Сталина планы использовать войну, особенно войну 1939-го, на пользу СССР и большевизма, интересы которых были, с точки зрения Сталина, идентичны? Широко распространяемая марксистско-ленинская теория, объявившая войны между «империалистическими» державами необходимой дорогой к их неизбежной гибели в пролетарских и колониальных революциях, должна была бы заострить внимание как современников, так и историков на связи между этой войной и вероятной заинтересованностью Сталина в извлечении пользы из нее.

Эти явные связи так же, как и пророчества Гитлера и Ленина, были почти полностью игнорированы историками, которые не задали очевидный вопрос: чего именно ожидал Сталин от второй «империалистической» войны? Они явно предпочли поверить Сталину, что его намерения при подписании пакта были чисто оборонительными, так же как и его планы накануне неожиданного нападения Гитлера в 1941-м.

На самом деле, в своей большей части «информированное» западное общественное мнение полностью приняло тогда сомнительные заверения СССР в том, что он якобы потерял интерес к центральным принципам международного авантюризма, движимого марксизмом-ленинизмом.

Привлечет ли вышеописанное внимание читателя, у которого сейчас есть вполне обоснованные причины относиться с подозрением к всевозможным фантазиям, порожденным средствами массовой информации? И есть ли причины относиться с подозрением к выпущенной известными издательствами книге, содержащей совершенно новую историческую концепцию, но оставшейся без рецензий? Даже в Британии только один видный журнал опубликовал рецензию на книгу Суворова — кстати, положительную. Джон Заметика, рецензент «Обозревателя», высказал мысль о том, что книга Суворова подвергнется нападкам «многих академических историков, предыдущие работы которых окажутся лишенными смысла, если Суворов прав». Было бы естественно увидеть среди таких критиков многих академических авторов, изучавших события 1938–1941 годов, начиная с захвата Гитлером Австрии и Судетов и кончая нападением Германии на СССР. Но к Суворову отнеслись иначе: его не рецензировали, что уведомило бы о нем широкую публику, а игнорировали, дали спокойно исчезнуть из области академического общественного мнения. Его практически изолировали, оставив вне внимания интеллигенции западного побережья Атлантического океана, получающей информацию из межрегиональных газет и ведущих общественно-политических журналов. Стал ли Суворов жертвой интеллектуальной «чистки» в наших краях?

Какого рода историческую концепцию могла бы разрушить версия Суворова, если его аргументы обоснованны?

Современный читатель, интересующийся Второй мировой войной, по всей вероятности, знаком со следующей общепринятой концепцией (изложенной здесь упрощенно ради краткости). На ней основана система распространенных на Западе мнений, в течение многих лет дающая как минимум благосклонное объяснение поведения Сталина в военные и послевоенные годы. Общепринятая история выглядит так.

Недоверие Сталина к западным демократиям, Великобритании и Франции, резко выросло после того, как они практически прекратили поддерживать чешского президента Бенеша, которому Гитлер предъявил свои требования накануне мюнхенского кризиса в сентябре 1938-го. Советский Союз был тогда связан двухсторонними оборонительными пактами с Чехословакией и Францией. Оба эти соглашения были частью системы коллективной безопасности, которую европейские державы медленно создавали в противовес нацистской Германии. Но когда англичане и французы договорились в Мюнхене с Гитлером и позволили ему присоединить к Германии заселенные немцами области Чехословакии, Сталин потерял веру в эти демократии. Он полагал, что их желание умиротворить Гитлера, удовлетворив его требования к Чехословакии, а также то, что они не консультировались с Советским Союзом по этому вопросу, указывает на готовность позволить Гитлеру захватить всё, что он хочет на востоке Европы. После этого Гитлер был бы готов к нападению на Советский Союз.

Гитлер громко декларировал свою враждебность к тому, что он называл «иудео-болыпевизмом», и свою решимость получить для германского народа «жизненное пространство» на Востоке. Учитывая такие склонности Гитлера, было бы трудно допустить, что эта расплывчатая экспансионистская цель не включает в себя как минимум большинство западных славянских земель Советского Союза.

Согласно этой версии, Сталин, предвидя войну с Германией, усиливал борьбу с тем, что ему представлялось кознями Запада. Он позволил Гитлеру продвинуться на восток и занять половину Польши в обмен на согласие Гитлера разрешить ему, Сталину, передвинуть советскую границу на запад, заняв вторую половину Польши. Таким образом Сталин смог создать из восточной Польши и других восточноевропейских государств и территорий, полученных им в результате этой сделки, земляной вал, буфер между СССР и немцами, прикрывающий восемь миллионов квадратных миль первоначальной советской территории. В результате Гитлер оказался в состоянии конфронтации с западными державами. Так Сталин выиграл и пространство и время, отчаянно необходимые ему для строительства собственной обороны, поскольку он знал, что Гитлер был непреклонен в решении в скором будущем выступить против него. Поэтому пакт Сталина с нацистами и его согласие поставлять Германии многие виды сырья, в которых она тогда нуждалась для войны на западе Европы против Англии и Франции, были оборонительными мерами, частью плана для оттягивания конфликта с целью приобретения жизненно необходимого пространства и времени.

Как следует из этой версии, декларирующей оборонительные цели Сталина, сталинский вариант большевизма не был агрессивен, несмотря на войны, которые он вел против Польши и Финляндии после пакта, и вопреки последующему жестокому захвату малых стран Балтии. Часто приходится читать, что к тому времени уже пошел на убыль кровавый большевистский экспансионизм, первоначальными создателями которого в дни революции были Ленин и Троцкий и одним из безуспешных проявлений которого было катастрофическое (для большевиков) вторжение в Польшу в 1920-м. Хотя Сталин сам был одним из политических руководителей Красной Армии и одним из главных виновников того вторжения, верящие в эту версию тем не менее доказывают, вопреки очевидности, что позже Сталин отказался он таких дорогостоящих зарубежных авантюр по рецептам его умершего учителя Ленина. Сталин, как следует из этой версии, был озабочен в основном внутренней безопасностью, боялся за будущее Советского Союза. Так считали многие историографы, и очень многие в течение последних пятидесяти лет с симпатией воспринимали внешнюю политику советского вождя. Они полагают, что у Сталина практически не было иного выхода, кроме как заключить пакт с Гитлером и сыграть собственную роль в разрушении того, что осталось от независимой Центральной и Восточной Европы. Далее, согласно этой версии, Сталин фатально просчитался, поскольку вскоре после неожиданного и быстрого поражения Франции в руках Гитлера оказался весь Европейский континент. Не имея серьезных врагов на западе континента, фюрер начал сосредотачивать свои армии против Советского Союза. Советский диктатор, планы которого — выиграть время и строить в безопасности свою страну — были прерваны германскими победами во всей Европе, не предвидел такого поворота событий. И хотя после пакта с немцами он поспешно перевооружался, укреплял свои оборонительные позиции на западе и выиграл два года в подготовке к войне, его армии тем не менее не сдержали первоначальное германское нападение в июне 1941-го. Красный военно-воздушный флот был практически уничтожен на своих аэродромах по всему фронту германского наступления. Все это произошло несмотря на то, что Сталин получал бесчисленные предупреждения о приближающемся нападении. С самого начала германского вторжения русские почти везде панически отступали. Их потери были огромны: миллионы солдат были убиты или пленены немцами и их союзниками, которые вскоре захватили главные города и промышленные центры запада СССР. За невероятной политической катастрофой последовала невероятная военная.

В вышеприведенной версии (в которой часто замалчиваются масштабы катастрофы, на которую обрек свою страну Сталин, «величайший гений человечества», как его, к его собственному удовольствию, называли) содержится нечто большее, чем отдельные ошибки. Однако, насколько невероятным это ни кажется, именно ее можно услышать чаще всего. Кто не верит, может почитать исторические труды на эту тему или заглянуть в университетские учебники или в «Нью-Йоркер» — один из множества популярных журналов, которые регулярно бомбардируют читателей любительской историографией о различных аспектах войны против Гитлера, как правило, подтверждая при этом, хотя и не всегда прямо, сталинистскую версию о советских оборонительных планах.

Даже во время войны эта версия убедила многих людей, разрабатывавших политический курс Лондона и Вашингтона и искавших исторические обоснования для предсказания того, что будут делать Советы после войны. Ее явно приняли за чистую монету наши лидеры военного времени, Уинстон Черчилль и Франклин Рузвельт. Она легла, как общепринятая историческая истина, в основу многих критически важных решений и послевоенного планирования во время ВМВ — решений, принятых в Тегеране, Ялте и Потсдаме. На этих важнейших конференциях Запад решал, как себя вести по отношению к сталинскому Советскому Союзу, своему союзнику в войне, опираясь на собственные надежды относительно поведения Сталина в ближайшие годы после войны. И часто решения Запада, обусловленные незнанием и непониманием того, что произошло в действительности, помогали Сталину. Эта версия долго преподносилась населению Запада в оправдание ошибочного доверия к Советскому Союзу и после начала холодной войны, когда советские армии удобно расположились в центре Европы, а сталинские границы и сферы влияния оказались серьезно расширены в Азии. Всего лишь несколько лет назад бывший коммунистический лидер Михаил Горбачев все еще рассказывал эту сказку для укрепления своего нынешнего оправдания Сталина.

За этой версией, разные варианты которой никогда далеко не отклонялись от вышеприведенного, слышится голос сталинистской пропаганды и желание общественности Запада, легковерных журналистов и политиков, а также многочисленных историков верить защитникам Сталина и принимать пропаганду за чистую монету. Сегодня это удивляет, но это должно было удивлять с самого начала. Ведь у современников Сталина на Западе никогда не было серьезных причин ожидать чего-либо хорошего от неожиданно обретенного военного союзника — бывшего военного союзника Гитлера! Серьезных причин не было и у их преемников. Фактически у них было еще меньше причин вообще видеть в нем что-либо хорошее — хотя многие предпочитали это делать в течение долгих лет. Сегодня мы должны признать, что долговременная популярность вышеприведенной сказки — это блестящий продукт наилучшей из когда-либо проведенных пропагандистских кампаний. Но нынешний доступ к многим архивам бывшего Восточного блока, прежде закрытым для независимых исследователей, приводит к тому, что эта версия больше не может оставаться вне критики.

Если так долго распространявшаяся историческая сказка неверна, то какая история заменит ее? По Суворову, Сталин вообще не хотел мира, ни во время судетского кризиса в 1938-м, ни в 1939-м, ни в 1941-м. Его позиция не была ни оборонительной, ни реагирующей на кого-либо. Он не тянул время для подготовки обороны, а готовил нападение, ожидая подходящего момента для собственного похода на запад. Он видел в Гитлере «ледокол», пробивающий большевикам путь на запад, демонического нигилиста, которой разорвет в клочья непрочную ткань постверсальской Европы, повсеместно разрушая правительства, экономический и общественный порядок, натравливая народ против народа, государство против государства, группу против группы.

Таким образом, предполагалось, что «ледокол»— Гитлер широко раскроет ворота континента для вторжения марксистских terribles simplificateurs («ужасных упростителей» (франц.). — Прим. ред.) и поможет реализовать их мечты об окончании империалистических войн повсеместным триумфом пролетарских революций, во время которых массы, пришедшие в отчаяние от бед и лишений войны с Гитлером, наконец восстанут против капиталистических поджигателей войны.

Суворов доказывает, что сталинское вторжение на запад при помощи РККА было назначено на начало лета 1941 — го. Если бы его доказательства широко обсуждались, то читатели, столкнувшись с хорошо разработанной системой цитат из советских военно-исторических источников, могли бы начать пересматривать всю прежнюю историю начала войны. И если бы суворовские доказательства были подвергнуты проверке, то приведенная выше псевдоисторическая версия могла быть в конце концов опровергнута. Ведь если Сталин действительно намеревался напасть на Запад в им самим выбранный момент, то причиной, по которой он заключил пакт с Гитлером в 1939-м, было не стремление к обороне, а часть тщательно разработанного плана завершить европейскую войну на истощение политическим, общественным и экономическим разрушением европейских держав.

Суворов писал военную историю и не углублялся в изучение доступных в тот момент документов, чтобы выяснить политические причины военного плана Сталина. Но в действительности этот план войны должен был иметь под собой — и имел — политический фундамент.

Очевидно, что авторами политического курса на агрессивную войну были Сталин и его ближайшие соратники в Кремле. Путь, по которому они шли, был начертан Лениным, и на их долю выпало воплотить в жизнь вышеописанную схему войны и последующей всеевропейской революции. Сообщения об этом мы находим в достоверных источниках из Коминтерна. Кроме того, что Сталин был членом его президиума, руководитель Коминтерна Георгий Димитров был частым гостем в Кремле и находился в регулярном контакте со Сталиным и с теми представителями его ближайшего окружения, кто лично передавал решения вождя органам политического контроля, а в случае Димитрова — международного политического контроля. Задолго до нападения Гитлера на СССР в июне 1941-го Сталин и его ближайшее окружение планировали исход европейской войны именно таким образом, как Суворов описал ее почти пятьдесят лет спустя: разрушение воюющих держав изнутри в результате массового недовольства (которое Красная Армия сможет поощрять силой), возникающего вследствие войны и ее неизбежных тягостей. Он готовил Красную Армию вступить в действие, как только ожидаемый гражданский конфликт — повторяющий внутренние волнения и революции в воюющих странах в 1917-м и 1918-м — вспыхнет в Западной Европе за фронтами воюющих армий как союзников, так и Германии.

Суворов только набросал эскиз этого рискованного плана. Но теперь мы получили информацию о нем от трех независимых источников, каждый из которых подтверждает слова других, каждый рассказывает о том, что сам слышал из уст кремлевских лидеров и от других высокопоставленных советских деятелей.

Информация самого подробного из этих источников является просто древней, по стандартам современной историографии. Самое свежее свидетельство (из самого Коминтерна), подтверждающее этот план, стало известно совсем недавно благодаря открывшемуся доступу в партийные архивы бывшего Восточного блока. Описание этого устрашающего плана похода на запад было сделано руководителем Коммунистической партии Германии в московском изгнании, верным сталинцем, близким к исполкому Коминтерна. Сообщение этого руководителя, скопированное в феврале 1941-го другим источником, знавшим Сталина, обрисовало возможные и предполагавшиеся тогда Кремлем последствия бушующей на Западе войны, в которую Советский Союз не был тогда непосредственно вовлечен.

Тогда, в феврале 1941 г., Вальтер Ульбрихт, немецкий коммунистический лидер (в будущем — строитель позорной Берлинской стены), рассказал своим товарищам по изгнанию о том, что только что узнал: о запланированных Кремлем возможных сценариях окончания идущей тогда в Западной Европе войны. Одним из них была описанная выше безумная затея мировой революции, поддержанной Красной Армией. Очевидно, что этот исход был наиболее благоприятным в глазах Кремля, так как только он из всех предполагавшихся ближе всего подводил Советский Союз к достижению внешнеполитических целей большевиков.

Мы не знаем, как долго разрабатывался этот план Сталиным и его кремлевской бандой. Он предполагал использование большевистскими агитаторами кризиса гражданского общества внутри воюющих держав. Кремль рассчитывал на то, что Красная Армия, следуя модели 1917–1922 годов, придет на помощь воюющему пролетариату (или, возможно, воображаемому воюющему пролетариату) и рабочим и солдатским революционным советам на Западе. Революционные правительства будут установлены по всей Европе. Планы Ленина о международной революции как последствии Первой мировой войны будут исполнены таким образом в процессе Второй мировой войны.

Кроме отсутствия убедительного документального источника этого политического замысла, в доказательствах Суворова есть еще один возможный изъян. Этот драматический сценарий, с учетом предварительных условий, подразумеваемых планом похода Красной Армии на запад, совсем не совпадает с условиями военного времени, существовавшими в период, когда Сталин, согласно Суворову, планировал напасть на Гитлера: 6 июля 1941 г. Дело в том, что в то время Гитлер, еще не напавший на Советский Союз (что он фактически совершил 22 июня), должен был быть в зените своей военной силы. Он был занят, но только на нескольких второстепенных полях сражений из-за продолжающейся войны против Британии. Исходя из этого, можно сомневаться в аргументированности ряда важных доводов Суворова, особенно в предложенной им последовательности военных действий. Но на сегодняшний день общий план военного вторжения Красных на Западе хорошо известен на основании исторических свидетельств. Так что сомневаться в нем, без предварительного опровержения этих свидетельств, не приходится. В любом случае, две исторических концепции, одна — устанавливающая политический замысел Кремля, и другая — его военную реализацию, должны рассматриваться по отдельности. Существование самого плана может сегодня считаться доказанным благодаря высказываниям его авторов и их ближайших сотрудников, хотя в работах Суворова оно недостаточно обосновано.

Сегодня главный военно-исторический аспект доводов Суворова подтверждается данными, недоступными ему во время написания «Ледокола». И эти данные, полученные из советских военных архивов и из других, доселе закрытых архивов Восточного блока, заслуживают очень пристального внимания. Имеет смысл привести мнение другого советского военного историка, В.И. Семидетко. Начиная свое исследование «Результаты битвы в Белоруссии» о поведении Советской армии ранним летом 1941-го, он вряд ли предполагал, что придет к нижеприведенным выводам.

Семидетко, вероятнее всего, ничего не знал тогда о работе Суворова. Но, публикуя в советском «Военно-историческом журнале» результаты своих поисков в недавно открытых советских военных архивах, он пришел к выводу, что причина, по которой германская армия так легко прошла через позиции Красной Армии на центральном фронте в Белоруссии в июне 1941-го (где у обеих армий, нападающей и защищающейся, были приблизительно равные силы), была в том, что позиция Красной Армии была атакующей. Это открытие, разумеется, является главной составляющей сформулированной за несколько лет до этого концепции Суворова, объясняющей тот самый разгром. Суворов тогда сказал, что Красная Армия была развернута для атаки на запад и поэтому располагалась вне оборонительных позиций, заброшенных из-за наступательной доктрины Кремля. Поэтому Красная Армия оказалась очень уязвима во время наступления немцев, которые, упреждая Сталина, напали первыми. В мои руки попали другие материалы, подтверждающие заключения, к которым Суворов и Семидетко пришли независимо друг от друга (эта независимость важна сама по себе). Один материал — советского дипломатического происхождения, совершенно независимый от военных источников, приведенных русскими авторами. Второй, совсем другой источник, содержит ту же удивительную информацию! Он из чешских архивов, закрытых до недавнего времени для независимых исследователей.

Перед германским нападением в Москву поступали предупреждения о германских военных приготовлениях на западной советской границе (многие из них британского и американского происхождения, а одно от германского посла в Москве), и Сталин явно решил успокоить дипломатические круги и унять разговоры о германском вторжении. Сегодня мы можем только догадываться, каковы были его цели.

Кремль отправил к советскому послу в Лондоне Ивану Майскому эмиссара, ведущего советского журналиста (источник не называет его имени). Майский, действуя, несомненно, по указаниям из Москвы, давно притворялся якобы самостоятельным, заигрывал со многими политическими группами и личностями по всему демократическому Лондону, передавал британцам разные, вероятно успокаивающие вести от Сталина. Мы знаем, что 15 июня у Майского была очень длительная встреча с очень высокопоставленным чиновником британского МИДа. Там настойчиво домогались того, чтобы он передал в Москву срочные предупреждения о предстоящем германском нападении. (Читатель помнит, насколько успешны были тогда британские перехваты германских сообщений.) Доказательства, которые британский дипломат представил на этот раз, явно впервые потрясли веру Майского в утверждения его собственного начальника. (Посол, которого могли отозвать домой в Москву, наверняка не часто подвергал сомнению слова, провозглашенные «величайшим гением человечества».) После этого британцы передали своим союзникам в качестве политических разведывательных данных сталинское послание, отрицающее вероятность германского нападения. Через три дня сообщение из Москвы было записано как минимум одним из них, Карелом Эрбаном, аналитиком Министерства иностранных дел Чехословацкого национального комитета (в изгнании), и передано чешскому руководству в Лондоне.

Эрбан сообщил, что Советы не боятся немцев, объясняя германскую концентрацию сил на советских границах просто проверкой бдительности и готовности потенциального противника. Однако, сказал московский эмиссар, если необходимо, они готовы пойти на многие политические и экономические уступки, чтобы откупиться от Гитлера даже с временным эффектом. Было сказано открыто о разрешении предоставления германской военной помощи нейтральной Турции (и, следовательно, намекалось на то, чего Берлин давно хотел: вступление Турции, добровольное или принудительное, в лагерь Германии). Такой ход, вполне возможно, ожидаемый после недавних успешных кампаний Гитлера на Балканах, не вызовет возражений Москвы. Это означало отказ Сталина (как минимум временный) от традиционных российских интересов в юго-восточной Европе, особенно в Болгарии и в проливах, — от интересов, реализации которых Сталин, с помощью Молотова, совсем недавно добивался на советско-германских переговорах в Берлине в ноябре 1940-го — к явному отвращению Гитлера.

Сталин, вероятно, представлял себе, что такого рода германское продвижение на юго-запад отвлечет на некоторое время внимание Гитлера от советских границ (и растянет силы вермахта далеко на юго-запад, создавая уязвимый балканский фланг), что уже отчасти и произошло во время его югославской, греческой и критской кампаний. (Быстрое советское продвижение в южном направлении на Румынию, которое Суворов считает необходимым для сталинского плана предстоящего нападения на Германию, не только отрежет поставку нефти Гитлеру, но и поймает в ловушку германские армии на юге и на востоке, не позволяя им вернуться на домашний фронт, чтобы встретить там предстоящую главную советскую атаку в западном направлении, через бывшую Польшу.)

Эмиссар сообщил, что сталинский план отвлечь силы потенциального нацистского противника и отсрочить, за счет Болгарии, его продвижение прямо на восток был также направлен на ослабление обеих сторон в войне, заботясь о том, чтобы она длилась как можно дольше. Ясно, что, если бы Гитлер принял от Сталина эту взятку, британцы были бы еще больше втянуты в войну на Балканах и в восточном Средиземном море. Советские уступки в Турции, чтобы заманить немцев на юго-восток, потребовали бы от Гитлера отложить нападение до осени. Это означало бы отсрочку, по климатическим соображениям, до следующей весны. Это дало бы Красной Армии шанс стартовать первой — если действительно, как считает Суворов, Сталин имел в виду наступать в 1941-м (или даже в 1942-м, по мнению другого историка). Тот, кто докладывал из Кремля, сообщил, что в Москве так мало боялись немцев, что Красная Армия уже заняла наступательные, а не оборонительные позиции.

В этом докладе много поразительной информации, определенно неизвестной огромному большинству исследователей истории Второй мировой войны и подтверждаемой другими источниками. Это подтверждение увеличивает доверие к самому источнику, который является, таким образом, совершенно достоверным свидетельством об удивительном — и уязвимом — расположении Красной Армии за неделю до немецкого нападения 22 июня 1941 г.

Такие данные о поведении советских войск накануне нападения Гитлера безусловно должны вызвать новый интерес к спорным заключениям Суворова. Поэтому я считаю важным более подробно коснуться творчества Суворова и надеюсь объяснить, почему большинству англоязычных читателей, интересующихся этой войной, ничего не известно о его точке зрения.

Фактически выводы Суворова были оспорены в английской прессе только одним автором, профессором Тель-Авивского университета Габриэлем Городецким. Обмен аргументами между Суворовым и Городецким произошел впервые еще в 1986 году в Журнале Британского Королевского Института Служб [RUSI], военном периодическом издании. Концепция Суворова была опубликована вне русских эмигрантских кругов только незадолго до этого обмена мнениями.

Решив опубликовать статью Суворова, редакторы журнала RUSI, возможно, решили, что ее спорность требует быстрого опровержения. Редакторы иногда пользуются подобной техникой, чтобы снять с себя ответственность за особо необычную публикацию, в данном случае — в определенном смысле потенциально прогерманскую. Ведь Гитлер сам, как было сказано ранее, оправдывал свое нападение на Советский Союз тем, что он должен был ударить на восток до того, как Советы ударят на запад. И что может быть менее политически корректно, и тогда и сейчас, чем согласиться даже в чем-либо с фюрером нацистов, о котором никто (среди взрослых и умственно полноценных) не будет жалеть.

Возможно и другое объяснение: Городецкий прочитал статью Суворова и предложил редакторам свои доводы в качестве опровержения. Кстати, доводы Суворова были оспорены не раз на различных основаниях (например, автором этих строк, желавшим знать, как кремлевский план удара на запад, следующий за ожидаемым внутренним развалом в воюющих странах, мог быть назначен, по Суворову, на 6 июля 1941 года, когда Гитлер был наиболее силен в военном отношении и его империя относительно послушна). Но историк Городецкий не пытался тогда опровергнуть доводы Суворова, даже его странные сроки советского нападения, используя свои источники в противовес военно-историческим источникам Суворова. Вместо этого он цитировал дипломатические записи советского происхождения, которые, разумеется, были тщательно отобраны и отредактированы — и крайне ненадежны. И он не использовал никаких своих аргументов для опровержения суворовских суждений о политическом плане Кремля, стоящем за военными планами. Итак, Городецкий никогда по-настоящему не оспорил утверждение Суворова, что у Сталина был прежде всего политический план похода на запад. Он просто игнорировал политический аспект. Отсюда следует, что, хотя некоторые из дипломатических аргументов Городецкого познавательны и интересны, он не скрестил интеллектуальные шпаги с Суворовым ни по одному из его важнейших аргументов. Городецкий и в более поздних своих работах на ту же тему не проявил ни малейшей осведомленности о существовании опубликованных документов, указывающих на то, что был обстоятельный политический план вмешательства Советов в ситуацию на Западе.

В контраст почти полному молчанию англоязычных рецензентов, сыгравшему, возможно, свою роль в запоздалом появлении английского перевода книги Суворова (через пять лет после его статьи в журнале RUSI), немецкий перевод «Ледокола», вышедший в 1989 г., самый ранний книжный вариант его исследования (с несколько иным подзаголовком, «Гитлер в планах Сталина» [Hitler in Stalins Kalku]), получил очень серьезные рецензии. Среди рецензентов были два очень знающих исследователя того периода, Александр Фишер, профессор Боннского университета (недавно умерший, в прошлом член важной парламентской комиссии по повторному изучению германского прошлого), и Гюнтер Гиллессен, многолетний исторический редактор самой престижной германской газеты «Франкфуртер алгемайне цайтунг». Профессор Фишер, автор многих книг и сборников документов о дипломатии того периода, включая советскую дипломатию, нашел книгу Суворова смелой — но не убедительной. Однако он тактично воздержался от окончательного приговора, верно замечая, что настоящее решение требует изучения того, что, возможно, раскроют советские архивы. Редактор Гиллессен описал книгу как слишком полемичную и, вторя Фишеру, недостаточно убедительную, как основанную на исключительно косвенных доказательствах.

Читатель, знакомый с трагической современной историей Германии и понимающий, какая огромная ответственность накладывается необходимостью исторического и юридического объяснения событий, отягощающих прошлое нескольких поколений немецкого народа, поймет, насколько осторожны должны быть немецкие авторы, оценивая исторические работы, могущие как-либо положительно осветить действия бывшего немецкого фюрера.

Суть того, что можно было бы назвать негласным соглашением между серьезными немецкими авторами, состоит в утверждении, что нельзя снисходительно относиться к попыткам уменьшить ответственность немцев за войну. Следует любой ценой избегать способа уменьшения исторической ответственности, к чему могло бы привести слишком буквальное восприятие доводов Суворова и близких к ним рассуждений. Недавняя долгая, временами беспощадная, дискуссия в немецкой прессе об источниках преступного поведения Гитлера (включая попытки найти эти источники вне Германии), так называемая «битва историков» (Historikerstreit), ясно показала, насколько болезненными могут оказаться исторические дискуссии в немецком обществе, мучимом чувством вины, доходящим почти до духовного самоуничтожения. С этой точки зрения можно рассматривать критическую сдержанность обоих немецких рецензентов в отношении вескости доводов Суворова (несомненно, заслуживающих немалого скептицизма). Таким образом, в Германии крайняя осторожность, продиктованная ужасными событиями германского прошлого, произвела тот же цензурирующий эффект, что в англоязычных странах произвело явное отсутствие интереса к пересмотру этой части прошлого.

Сам факт того, что первый перевод исследования Суворова появился в Германии, важен не только для историографии. Издание работы Суворова на немецком языке в виде книги свидетельствует о том, что в постоянно ведущихся, хотя и ограниченных, немецких публичных дискуссиях по истории Второй мировой войны пакт Моло-това—Риббентропа играет центральную роль. Публикация книги позволила заново открыть тему, почти никогда не обсуждавшуюся и выглядевшую вполне решенной благодаря многолетнему господству (и в Германии тоже) единой интерпретации событий начала Второй мировой войны.

Как мог бы Гитлер начать войну, к которой он так отчаянно стремился в 1939-м, если бы Советский Союз активно поддержал военной помощью или как минимум военными поставками и продовольствием страны на своем западном фланге, которые блокировали немецкую агрессию, направленную на восток, на Советский Союз? Даже Гитлер це пошел бы, вероятнее всего, на такой риск, имея сильных противников с запада. Но если бы этот вечно рискующий авантюрист все равно двинулся бы в поход, это была бы совершенно иная война, иные союзники, иные сроки, а не те, которые нам известны.

Недавно появилась новая книга Суворова с новыми, тщательно разработанными доказательствами его доводов, и продолжается международное обсуждение тем, относящихся к его работе. Доказательства правоты его версии становятся все сильнее. Поэтому эти темы обсуждаются все шире, хотя, как ни странно, пока вне первых полос исторических форумов англоязычных стран. Нынешнее обсуждение в Европе было стимулировано появлением первой книги Суворова в Польше и в России. Можно было представить себе популярность польского издания в посткоммунистической, вновь освобожденной Польше. Ведь Вторая мировая война — это центральное событие в новейшей истории Польши. Поляки были первыми и в конечном итоге наиболее несчастными, жертвами советско-нацистского альянса с 1939 по 1941 год. Половина их довоенной территории была захвачена Сталиным, бесчисленные граждане Польши попали в сталинские и гитлеровские лагеря (наибольшей частью многих миллионов евреев, убитых в немецких лагерях смерти, были граждане Польши), с 1944 по 1989 год они были узниками тиранического режима, изобретенного Сталиным и его друзьями для них — и предназначенного для всех и каждого, кого Красная Армия смогла загнать в свой лагерь. То, что поляки обнаружили большой исторический интерес к своему самому продолжительному — в течение веков — традиционному мучителю, России, не удивит никого, кто знаком с историей Центральной и Восточной Европы.

Русское издание книги Суворова «Ледокол» 1992 года особенно важно для обсуждения судьбы его идей, так как оно явно помогло выдвинуть дискуссию о предполагаемом сталинском плане войны на центральное место исторического спора о Сталине и сталинизме в нынешней России.

Русское издание Суворова появилось только в 1992-м, и уже после этого в послесоветских исторических журналах появились три статьи на ту же тему. Ведущий журнал «Отечественная история» напечатал русский перевод статьи немецкого военного историка Иоахима Хоффма-на «Подготовка Советским Союзом наступательной войны в 1941 г.» Приблизительно в то же время появилась в «Новой и новейшей истории» вторая статья, «Готовил ли Сталин упреждающий удар против Гитлера в 1941 г.» Ее автор, генерал-полковник Ю.А. Горьков, рассмотрел план под названием «Соображения по стратегическому развертыванию Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», найденный некоторое время до этого в бывших советских архивах. Этот план, подготовленный в мае 1941 г. генералом армии (в будущем — маршалом) Г. К. Жуковым, был опубликован в краткой форме в падком на сенсации немецком журнале «Шпигель».

Статья Хоффмана является исследованием, совершенно независимо от суворовского доказывающим, что Сталин собирался напасть на Запад в 1941 г. Она появилась впервые в 1991 г. в сборнике статей на немецком языке под названием «Два пути на Москву» [Zwei Wege Nach Moskau. Vom Hitler-Stalin Pakt zum «Untemehmen Barbarossa»]. Профессор Городецкий был включен в тот же сборник, примостившись в печатной форме рядом с Хоффманом, с намерением опровергнуть Суворова (и усиливая впечатление того, что некоторые редакторы боятся, как бы историки, подозревающие Сталина в агрессивных намерениях, не остались бы одинокими и неоспоренными). Как ни странно, та же в сущности его статья, с некоторыми добавлениями, была опубликована двумя годами раньше в немецком историческом журнале Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. Там Городецкий очередной раз высказался о Суворове и так же запальчиво, как и в своих предыдущих нападках на него, взялся разгромить предположение Суворова о том, что у Сталина был наступательный план (на этот раз назвав его «новейшим, самым крайним и самым неточным описанием тех событий»). Но снова атака была направлена на русского эмигранта, а не на ближайшего соседа по сборнику Хоффмана, статья которого осталась неупомянутой.

Работа Хоффмана поддерживает многие открытия Суворова. Но Городецкий явно не видел ее, за исключением намного более ранней (1983) и менее законченной версии. Городецкий снова приходит к своим антисуворовским заключениям, не рассматривая никакие военно-исторические источники Хоффмана (в последней статье — в основном немецкие отчеты о допросах советских военнопленных) и также не критикуя военно-исторические источники, процитированные Суворовым. Более того, Городецкий писал, явно не зная о давно опубликованных материалах кремлевских планов войны. Эти планы (которые, как было замечено выше, Суворов тоже пропустил), были с 1954 г. широко доступны на английском языке. Вместо этого Городецкий отверг саму идею того, что подобное мышление — не оборонительное — существовало в Кремле, отождествляя ее с идеями, которые были созданы (антисталинистами, следует полагать) «в разгар холодной войны». И в той области, где новые исторические источники и сюрпризы появлялись почти ежедневно, он привел в поддержку своего последнего опровержения Суворова только материалы, опубликованные как минимум за два года до немецкой публикации «Двух путей на Москву». И, опираясь на такую непрочную базу, Городецкий тем не менее объявил «абсурдным» утверждение, что Сталин планировал наступление в западном направлении. Не заметив нескольких недавних сообщений, ставящих на основе советских источников под вопрос допущение, что политические намерения Сталина с 1939-го по 1941-й были добрыми и оборонительными, сообщений, предоставленных еще в 1989-м и в 1990-м советскими историками В.И. Дашичевым и М.И. Семирягой, Городецкий пришел к заключению (как читатель уже знает — неверному), что «совершенно нет свидетелей [дающих показания] о намерениях Сталина».

Городецкий связал интерес к Суворову в Германии с попыткой снять вину с Германии. Он заявил, что популярность книги в Германии (в отличие от ее практической безвестности в Англии, Франции и, он мог бы добавить, в США) происходит из тайной поддержки ее неонацистами. На самом деле, если бы профессор Городецкий следил за солидной немецкой библиографией в этой области исследований, он знал бы, что немецкий исторический интерес к войне на Восточном фронте (и к Восточной Европе вообще, если судить по немецким академическим трудам на славянские темы — в отличие, скажем, от французских) многие годы был большим, чем где-либо в Европе — если не по каким другим, то по понятным географическим причинам. Итак, позиция Городецкого как историка очень странна. От исследователя можно было бы ожидать скорее преданности идее открытого обмена мнениями, а не их замалчивания. Такую судьбу, постигшую англоязычные издания Суворова, Городецкий косвенным образом приветствует.

Статья генерал-полковника Горькова интересна тем, что он отрицает то, что план советского нападения на запад мая 1941 г. (который он сам и публикует) был чем-то большим, чем просто планом контратаки, ввиду известных немецких приготовлений к нападению на Советский Союз. Подчеркивая оборонную суть советского плана войны, Горьков отрицает, что у Советов был и дополнительный план захвата территории после запланированного броска на запад — броска, успех которого завел бы их внутрь Германии, до Бреслау и Данцига.

Невозможно представить, чтобы этот дополнительный советский план не существовал. Как могли обе стороны оставить Красную Армию на ее позициях внутри Германии после таких первоначальных военных достижений — если бы жуковский план увенчался успехом? Осталась ли бы Красная Армия просто занимать большую часть Восточной Германии и того, что ранее было захваченной нацистами центральной или даже западной Польшей? Следовало ли Красной Армии после успешного продвижения на запад стойко держаться на новой линии обороны, ведя войну на истощение против немцев — войну, поддерживаемую огромными людскими и сырьевыми ресурсами Кремля, — до тех пор, пока внутренний фронт Германии не рухнет и Красная Армия снова не двинется на запад, на этот раз почти беспрепятственно?

Но и в том маловероятном случае, если бы Сталин имел в виду мир, а не международную революцию, Советам наверняка был бы нужен военно-политический план окончательного, оформленного переговорами отступления с фронта в центрально-восточной Европе к советским границам, после того как Гитлер будет разбит и воцарится мир. Красная Армия на могла просто так промаршировать несколько сотен миль внутрь хорошо вооруженной гитлеровской Германии, как предполагалось планом Жукова, а потом вернуться на свои первоначальные позиции. Чего ради? Где-то, на каком-то уровне, должны были быть другие планы с каким-то политическим результатом успешного вторжения, предусмотренного планом, о котором сообщил Горьков.

Однако Горьков демонстрирует непонимание того, что обсуждаемый им военный план мог иметь какое-то отношение к кремлевским замыслам на то время, которое последует за предполагаемым успехом западной кампании. Он также предстает неосведомленным о склонности Сталина к политическому авантюризму, склонности, обсуждавшейся даже в советских исторических изданиях (и в других местах) российскими коллегами Горькова — Дашичевым и Семирягой (и некоторыми другими).

Статья Горькова 1993 года тем не менее важна, поскольку она, как и российское издание перевода статьи Хоффмана, выдвинула вопрос сталинских военных планов прямо в центр оживленных российских обсуждений ключевого периода советского прошлого. Работа Горькова касается и Суворова, и ряда публицистических статей в российской прессе о сталинских военных планах, и «круглого стола» на эту тему, проведенного в мае 1992 г. в Москве в Институте военной истории Министерства обороны Российской Федерации.

Третья статья, помещенная в № 1 «Отечественной истории» за 1994 год, тоже фокусируется на Суворове. Цель автора очевидна: изложить в основном мнения многочисленных немецких критиков Хоффмана и Суворова (игнорируя, как и почти все другие такие авторы, постсоветских историков, доказывающих агрессивные намерения Сталина). Но автор, А.И. Борозняк, тем не менее отмечает, что некоторые из критиков, как, например, профессор Фишер, утверждают, что вопрос не может быть решен, пока советские архивы, многие из которых и сегодня закрыты для независимых исследователей по очевидным политическим причинам, не будут тщательно исследованы. Недавно та же «Отечественная история» опубликовала несколько статей российских историков, которых пустили в архивы, открытые для независимых исследователей, в то время как Центральный президентский архив недоступен. Суть находок трех из них состоит в том, что советская военная доктрина поощряла «империалистические» войны и что Сталин радикально изменил направление советской пропаганды зимой 1941 г. (когда Вальтер Ульбрихт сообщал немецким партийным товарищам новости о возможной поддержке Красной Армией революции на Западе): от осуждения всех «империалистических» войн на поддержку наступательной войны.

Обсуждение роли Сталина в развязывании войны идет сейчас и на Западе, и на Востоке, хотя некоторые историки полны решимости прервать это обсуждение, называя «абсурдным» оспаривание традиционного видения замыслов Сталина как миролюбивых. Обсуждение доводов Суворова и других исследователей об агрессивных планах Сталина должно в ближайшие годы помочь вернуть эту тему в главное русло мировых научных споров. Их место там — особенно учитывая склонность некоторых постсоветских историков, как и защитников Сталина на Западе, заранее отвергать его ответственность за несчастья Второй мировой войны.

Настало время добросовестных исторических дискуссий, основанных на открытом допуске к архивам и ведущих к честному пониманию советского прошлого и советской политики, приведшей СССР к катастрофе как на внутренней, так и на международной арене. Это особенно важно, если учитывать тенденцию нынешнего правительства России к военным решениям кризисов и к бессовестному использованию угроз — как в отношениях с более слабыми соседями, так даже и с Соединенными Штатами.

Перевод с английского Миши Шаули.

Хайнц Магенхаймер

Стратегия Советского Союза: наступательная, оборонительная, превентивная?

…Советская сторона наблюдала за немецкими успехами в юго-восточной Европе с растущей озабоченностью. Для Сталина и руководства Красной Армии Германия была главным противником, доказавшим свою боевую силу во многих походах. С лета 1940 г., но особенно интенсивно с сентября 1940 г., советское руководство все более настраивалось на войну с Германией и ее союзниками. В соответствии с четырьмя военными планами, три последних из которых имели откровенно наступательный характер, на территориях непосредственно перед западной границей, захватывая район Москвы и вплоть до Ленинграда на севере, до полуострова Крым на юге и до Донца, развертывались огромные военные силы. В последней фазе развертывания находились два стратегических эшелона и стратегические резервы, в общей сложности — 255 дивизий и две бригады; третий стратегический эшелон находился в стадии формирования.

Всего Генеральный штаб с одобрения Сталина сосредоточил в западной России (включая резервы) 23 армии с 14 500 танками (из общего количества 24 500) и приблизительно 8500 самолетами (из имевшихся 15 800). В четырех западных военных округах на 22 июня находились все дальнебомбардировочные соединения — 8300–8500 самолетов. К общему числу в 15 300 самолетов следует прибавить еще 4000 машин, которые не входили в боевые соединения, но тоже учитывались.

Как следует из соответствующих документов, планы развертывания не представляли собой, как можно было предположить, чисто кабинетные разработки. В них содержались предложения генеральному секретарю КПСС, то есть Сталину, утвердить соответствующий план. Кроме того, план развертывания от 18 сентября 1940 г. был доложен правительству и утвержден 14 октября.

Одновременно с оперативным планированием началась реализация мобилизационного плана (МБ-41) от 12 февраля 1941 г., который был утвержден на самом высоком уровне и предполагал увеличение Красной Армии до 8,9 миллиона человек, 37 000 танков и 22 200 боевых самолетов. Согласно этому мобплану в Красной Армии должно было быть восемь фронтов (групп армий) и 29 армий, что в общей сложности составляло 303 дивизии. Форсированное после 15 мая 1941 г. развертывание проходило в соответствии с детальными указаниями начальника Генерального штаба Георгия Жукова, направленными командованию четырех западных военных округов, с началом войны переименованных во фронты.

Отсюда следует, что генерал армии Жуков накануне должен был получить от Сталина разрешение действовать согласно плану развертывания, который он, Жуков, и нарком обороны Тимошенко предъявили высшему руководству. Всякая самостоятельность армейской верхушки, таким образом, исключается. Этот план развертывания от 15 мая создавался на основе сведений о немецких приготовлениях к наступлению и выдает намерение предупредить немецкое нападение, то есть действовать превентивно.

Однако советская разведка существенно недооценила немецкий потенциал. Советская превентивная идея соответствовала военной доктрине, предписывавшей с самого начала брать инициативу на себя. 22 июня 1941 года друг против друга стояли следующие силы:

КРАСНАЯ АРМИЯ

Стратегический эшелон

Дивизии

Бригады

Мех. корпуса

Первый стратегический эшелон

170

12 возд. — дес. 2 стрелковые

20

Второй стратегический эшелон

73-74

3 возд. — дес.

5

Резерв главного командования

12

2

Всего

255-256

15 возд. — дес. 2 стрелковые

27

Артиллерия главного командования:

74 тяж. полка, в каждом 24–48 орудий

Воздушные силы в 4 зап. военных округах

144 полка

Резерв главного командования

21 полк

Боевые самолеты *

ок. 8500

Всего

218 полков

Развернуто

115 полков

Всего самолетов на фронтах,

15 800, в боевой готовности

в резерве главного командования, воздушная оборона, морская авиация

13 300

Численность армии 4,9 миллиона человек

* Истребители, штурмовики, ближние бомбардировщики, тяжелые бомбардировщики и дальняя бомбардировочная авиация фронтов; в одном авиационном полку — 60–65 самолетов, составляющих четыре эскадрильи; в полках дальних и тяжелых бомбардировщиков — 40–45 самолетов.

ВЕРМАХТ

Все фронтовые части

Operative und Reserven

Дивизии

Бригады

Regimenter

Мот. корпуса

Группы армий * Север, Центр, Юг

120

2

11

Резервы ОКХ

28

1

Всего

148

3

11

Численность

3,1 млн человек

Авиация

5 возд. корпусов

2 зен. корпуса

Самолеты всего **

включая доп. группы

2713

в боевой готовности 2082

Без доп. групп

2510

в боевой готовности 1945

* 49 дивизий находились на других фронтах или выполняли функции оккуп. войск.

** Разведчики, истребители, штурмовики, бомбардировщики и пикирующие бомбардировщики, включая те части пятого воздушного флота, которые оперировали из Финляндии и северной Новегии.

Реконструированные детали развертывания войск, необыкновенно высокая концентрация танковых соединений в выступающих далеко на запад Белостокском и Львовском «балконах», а также вдоль румынской границы не оставляют сомнений в том, что советский Генеральный штаб и не думал о стратегической обороне. Уже в конце декабря 1940 г. генерал-лейтенант Кленов, позже начальник штаба Северо-западного фронта, заявил на одной конференции, что цель будущих операций с самого начала — нападение, причем до того, как вражеские войска приступят к развертыванию, чтобы ошеломить и раздробить силы противника; об оборонительных операциях в начальной фазе и речи не было.

В начале 1941 года в Москве состоялись две штабные игры на самом высоком уровне, в результате чего Генеральный штаб решил в соответствии с идеей Жукова сосредоточить гигантские силы южнее припятских болот в районе Карпатского бассейна и Румынии для нападения на южную Польшу. Тамошние нефтяные поля были первоочередной целью. Эти соображения были полностью одобрены Сталиным. В еще одной штабной игре в феврале 1941 г. уточнялись задачи тех армий, которые составляли второй стратегический эшелон.

Многие детали, в том числе отказ от оборонительных укреплений в непосредственной близости от границы, свидетельствуют о предполагавшемся нападении. О том же говорит, например, изготовление военных карт, глубоко захватывающих занятые немцами территории и издание русско-немецкого разговорника, годящегося только для использования на немецкой территории. Приказ на прикрытие находящихся вблизи границы войск действовал только до окончания развертывания. Переход к нападению не зависел от положения на фронте, а должен был произойти через 25 дней после начала мобилизации. Склады в западных военных округах были уже в мае 1941 г. переполнены оружием, боеприпасами, горючим и другими военными материалами. Поэтому груз 14 000 вагонов с боеприпасами в силу необходимости пришлось складировать на открытом воздухе, а в июне Генеральный штаб, не заботясь о возможностях хранения, сообщил о том, что в западные военные округа будут доставлены еще сотни тысяч тонн горючего.

Эту дезорганизацию можно объяснить только предварительным расчетом на временные трудности. Не ожидалось, что военные грузы останутся тут надолго, так как готовилось нападение. Кроме того, поскольку многочисленные войска располагались на биваках или во временных укрытиях, а обеспечение на длительное время пятимиллионной армии, находящейся в полевых условиях, было чрезвычайно тяжелым делом, такое положение дел не могло продолжаться слишком долго без серьезных экономических потерь. Немалую роль играл и психологический фактор, поскольку моральное состояние войск, длительное время находящихся без дела, катастрофически ухудшалось. Генерал-майор Василевский, разработчик предпоследней версии плана развертывания (11.3.1941), особо подчеркнул, что советское нападение должно начаться 12 июня 1941 г. Кроме того, были разосланы указания Жукова во многие места о том, что войска после завершения развертывания должны быть готовы «нанести стремительные удары для разгрома группировки противника, перенесения боевых действий на его территорию и захвата выгодных рубежей».

В процессе развертывания возникали многочисленные проблемы и задержки, связанные с дальними транспортными перевозками, размещением больших масс войск в пограничных военных округах и принятием на вооружение новых образцов оружия; тем не менее большая часть войск первого стратегического эшелона — 16 армий — вышла на исходные позиции. Только 7 армий второго стратегического эшелона, сформированные 13 мая, к 22 июня еще оставались позади и, вероятно, только к 15 июля добрались бы до предназначенных для них планом развертывания позиций.

По подсчетам генерал-лейтенанта Ватутина, заместителя Жукова и начальника оперативного отдела Генерального штаба, которые он сделал за неделю до начала войны, два предназначенных для главного удара фронта на юге страны должны были располагать вместе с резервами 120 дивизиями, собранными в 10 армий, включающих 12 механизированных корпусов. Один такой корпус должен был иметь, кроме пехоты, две танковые и одну моторизованную дивизию, располагающие в зависимости от характера вооружения более чем 1033 танками. В действительности один корпус имел не более 500–600 танков. Таким образом было достигнуто почти тройное превосходство над группой армий Юг. Советское преобладание в танковых войсках было во всех отношениях очевидным. Только 10 мехкорпусов Юго-западного и Южного фронтов располагали 5600 танками, в то время как на Северном, Северо-западном и Западном фронтах находилось в общей сложности 5400 танков. И к тому же в составе большинства располагавшихся близко к границе мехкорпусов имелся лучший в то время в мире танк «Т-34», который по многим параметрам превосходил самый мощный немецкий танк «Panzer-IV».

В задачи исключительно мощного Юго-западного фронта входило проникнуть глубоко в южную Польшу, чтобы там вместе с частями Западного фронта окружить войска немецкой группы армий Север и уничтожить их в котле около Радома-Люблина; после этого, во второй фазе, предполагалось броском на север захватить бухту Данцига, ударить в спину находившимся восточнее частям групп армий Север и Центр и их уничтожить. Другой второстепенный удар должен был быть в зависимости от ситуации нанесен Румынии. По плану Жукова и Ватутина в дело должны были быть введены вместе с частями Западного фронта, усиливавшими основной удар, 152 дивизии, которым вермахт мог на том же участке фронта противопоставить едва ли 60. Ориентация на наступление в юго-западном направлении подтверждается тем, что в начале июня командование 5-й армии разработало план политической поддержки будущих операций. При этом командование армии рассчитывало на боевые действия на вражеской территории, поддержанные местным населением и солдатами вермахта, которые якобы были готовы на сопротивление политике Гитлера.

Расчеты генерала Ватутина давали 237 дивизий, которые могли быть выставлены против Германии и ее союзников, что было меньше первоначально исчисленных генералом армии Жуковым 258 дивизий. Эта разница объясняется трудностями процесса развертывания, который из-за задержек протекал не по плану, хотя, впрочем, Ватутин нехватку войск отнес за счет стратегических резервов, в частности третьего стратегического эшелона, который только что был сформирован.

Развертывание военно-воздушных частей тоже создавало подавляющее советское превосходство на Юго-Западном и Южном фронтах. Тринадцать воздушных дивизий с 58 полками боевых самолетов, то есть около 3500 машин, должны были поддержать наступление наземных войск, ударить по тылам противника и обеспечить свободное воздушное пространство.

Кроме того, верховное командование расположило между Ленинградом и Ростовом-на-Дону 4 воздушных корпуса дальних и тяжелых бомбардировщиков; вдобавок 18-я дивизия дальних бомбардировщиков была выдвинута далеко на запад, в район Шепетовки. Эти воздушные корпуса должны были атаковать важные цели в тылах противника. В сильной спешке в западных военных округах были построены 63 больших аэродрома. Расположение вблизи границы большого числа авиаполков на Западной Украине и в районе Белостока—Бреста подчеркивает намерение с самого начала проникнуть как можно глубже на занятую немцами территорию, даже с учетом риска самим стать целью немецкого воздушного нападения. Но нужно признаться, что многие соединения находились в процессе перевооружения новыми типами самолетов. Тем более опасным выглядит перемещение множества полков истребителей к самой границе с целью защиты воздушного пространства при наступлении, так как свою силу они могли проявить только в условиях свободы собственной инициативы.

Советский военный флот не был серьезным фактором, так как, несмотря на гигантские сталинские планы вооружений 1936 г., он находился в фазе становления. Планировалось помимо прочего построить в течение двух пятилетних планов, начиная с 1937 г., 15 линкоров, 22 тяжелых крейсера, 32 легких крейсера, 162 эсминца и 412 подводных лодок, для чего было запланировано сооружение больших верфей. Для использования в Балтийском море было предусмотрено строительство большого числа линейных крейсеров типа «Шарнхорст». Поскольку эти планы оказались нереалистическими, они были урезаны 27 июля 1940 г., так что целью оставалось строительство 10 линкоров, 8 линейных крейсеров и 14 тяжелых крейсеров, причем для Тихоокеанского флота дополнительно предполагалось строительство двух авианосцев. Задача создать огромный океанский флот тем более удивительна, что в это время СССР готовился к конфронтации с Германией, и поэтому, казалось бы, вооружение наземных и воздушных войск должно было быть приоритетным.

Против Финляндии тоже был разработан детальный план нападения. Параллельно с разработкой плана нападения на Германию от 18.9.1940 г. было дано указание Ленинградскому военному округу подготовить развертывание шести армий и одного корпуса, которые должны были на семи участках перейти в наступление. Планирование предусматривало отдельную войну с Финляндией, хотя при этом и учитывалась немецкая военная помощь. На самом севере предполагался удар на порт Петсамо, в то время как намного южнее, из района Салла и Куусамо, должны были последовать два удара на Рованиеми-Кеми и Оули с целью проникнуть на побережье Ботнического залива и вбить таким образом широкий клин поперек Финляндии, На юге четыре армии должны были во взаимодействии с Балтийским флотом, поддержанные атакой из Ханко, ударить из районов Выборга, Сортавалы и Су-ойерви в направлении Тампере, Миккели и Хельсинки. Предназначенные для этого части были вдвое сильнее тех войск, которые напали на Финляндию в ноябре 1939 г. Согласно плану, в наступление должны были пойти 47 дивизий и 5 танковых бригад, поддержанные 78 авиаполками, в то время как 3 дивизии оставались в резерве. Конечной целью было полное сокрушение Финляндии.

Поскольку весной 1941 г. конфликт с Германией становился все более реальным, Генеральный штаб переориентировал будущий Северный фронт в основном на оборону, тем более что финская армия оценивалась как более сильная, чем раньше. Туда передислоцировали еще 21 полнокомплектную дивизию. В первой половине марта 1941 г. была совершена ознакомительная поездка Генерального штаба в Ленинградский военный округ, а кроме того, Архангельский военный округ получил указание создать фронтовой командный пункт для нападения на Финляндию. Сразу после 22 июня две танковые дивизии из резерва были передвинуты на границу под Выборгом. Кроме того, была создана мощная группировка фронтовой авиации в районе Ленинград—Псков—Старая Русса, вторая по силе после украинской в рамках авиационного развертывания, что отчетливо указывает на наступательные намерения.

Советское руководство было осведомлено о плане «Барбаросса» уже в конце 1940 г. благодаря предательству с немецкой стороны. В последующее время оно получило 87 предупреждений собственных органов и официальных западных представителей о предстоящем нападении вермахта, при этом называлась и дата — 22 июня 1941 г. Общее число предупреждений об угрозе было гораздо большим.

Со стороны американского правительства последовало как минимум два предупреждения Сталину. Сталин реагировал недоверчиво и сдержанно, поскольку хотел избежать любых действий, которые могли бы использовать немцы, и учитывал возможность дезинформации. Он рассчитывал на то, что Германия не сделает ту же ошибку, что и в Первой мировой войне, и не откроет второй фронт. Вероятно, Сталин с Молотовым ожидали, что немцы сначала предъявят ультиматум.

После известия о полете Гесса в Англию 10 мая 1941 г. Сталин начал воспринимать возможность нападения немцев очень серьезно. Он боялся тайного соглашения между немцами и английским правительством, которое он считал высокомерным и коварным. Даже если согласиться с тем, что английские секретные службы содействовали решению Гесса лететь в Англию, то все равно не требовалось никаких уловок, чтобы убедить Германию напасть на Советский Союз. Даже если Черчиль и мечтал о советско-германской войне, то это обстоятельство никак не влияло на позицию Гитлера, поскольку его решение уже давно было принято.

Более того, 5 мая 1941 г. в речи и тостах перед молодыми офицерами — выпускниками Военной академии имени Фрунзе Сталин дал понять о своем отношении к Германии. Следует сейчас, когда армия стала сильной и хорошо вооруженной, «переходить от защиты к нападению», защиту нужно осуществлять «наступательным образом». Еще 30 января 1941 г. он говорил советской военной верхушке о наступательных операциях, которые могут начаться, если у Советского Союза будет вдвое больше сил, чем у его противника. Отсюда вытекала и советская стратегия — избегать провокаций, ускорить развертывание войск против Германии и выиграть время.

Через девять дней после речи 5 мая началась перестройка советской пропаганды на наступательную войну и переход на лозунг о том, что любая война, которую развернет Советский Союз, будет «справедливой войной».

Главное управление политической пропаганды Красной Армии предложило известным писателям, в том числе Илье Эренбургу, журналистам и кинорежиссерам, например Сергею Эйзенштейну, морально подготовить Вооруженные силы к предстоящей войне с Германией. ЦК КПСС издал основополагающий указ наполнить людей активным, боевым, наступательным духом. По согласованию с военным ведомством кинопромышленность начала снимать только такие ленты, где речь шла о «прорыве укрепленных зон на немецкой границе» или «переправе с боем через реки».

В конце мая Андрей Жданов, крупный функционер политической пропаганды, получил согласованный Высшим военным советом проект решения об идеологическом обучении офицерского корпуса Красной Армии. Главной целью было использование всех средств, чтобы подготовить солдат и командиров к «справедливой, наступательной, нацеленной на разгром противника войне».

Намерения Сталина вести войну наступательным образом подчеркиваются решением Политбюро от 4 июня 1941 г. сформировать стрелковую дивизию из одних поляков; она должна была послужить ядром польской «освободительной армии» и быть готовой к введению в дело к 1 июля. Незадолго до этого началось формирование «финской» дивизии, которая должна была участвовать в «освобождении» Финляндии.

Тезис, согласно которому развертывание войск на оперативном уровне указывает на однозначно наступательную дислокацию, но войскам при этом ставились оборонительные задачи, и они не были готовы нападать, не выдерживает критики: наступательная дислокация, которая преследует оборонительные цели, противоречит военным принципам и означает как раз на рассмотренных участках серьезные проблемы для задействованных войск, так как она приглашает противника к нападению с последующим окружением. Кроме того, войска, стоявшие вблизи границы, были очень хорошо вооружены, особенно танковые соединения, и в случае нападения они были бы потеряны первыми.

Переход к контрнаступлению полностью зависит от ситуации после отражения вражеского нападения, только тогда могут приниматься конкретные решения. Даже если согласиться с тем, что стоявшие на границе войска должны были выдержать первый удар немцев и потом перейти в наступление, это не отменяет того факта, что для этого войска были неверно расположены. Нужно совершенно не понимать тактических возможностей войск, чтобы требовать от них быть одновременно готовыми и к наступлению, и к обороне. Армия, предназначенная для обороны на оперативном уровне, должна была бы быть по-другому развернута.

Не более осмысленно и дилетантское возражение против планирования большого наступления, согласно которому Генеральный штаб готовил наступление «только» на полосе 350–400 км и «только» на глубину до 300–350 км, и поэтому план не имел «агрессивного характера».

Готовившееся частями Юго-западного фронта вместе с частями Западного фронта между Саноком и Островом (северо-восточнее Варшавы) наступление с окружением захватывало больше половины полосы между Бескиде-ном на юге и Балтийским морем в районе Мемеля; на этой территории находились главные силы немецкой восточной армии. Нападение на таком широком фронте могло бы в случае успеха, как это планировал Жуков, уничтожить группы армий Центр и Север. Может ли такой сценарий иметь отношение к военному плану без «агрессивного характера»?

Коротко выражаясь, оба диктатора исходили из субъективной неизбежности войны. Отсрочка войны представлялась практически невозможной.

Однако вопрос о дате окончательного столкновения в том случае, если бы вермахт не напал на СССР 22 июня, остается открытым. Развертывание Красной Армии, включая и третий стратегический эшелон, закончилось бы между 15 и 20 июля. Неоднократно называвшуюся дату возможного советского нападения — 10 июля 1941 г. — нельзя считать доказанной. В любом случае Сталин стремился устранить единственную силу, которая стояла на его пути к владычеству в Европе. Стратегически содействие западных стран могло бы быть ему полезным, но политически победа над Германией и ее союзниками весила бы гораздо больше, если бы досталась одной Красной Армии.

Гитлер же пошел на риск войны на два фронта, которая связывала много войск на разных фронтах и которую он начал с уступающими силами, меньшими резервами и более слабой военной промышленностью, чем у его противников. Да и расчет по времени был очень рискованным. Немецкая сторона имела достоверную картину развертывания Красной Армии на расстоянии приблизительно до 300 км вглубь за границей, но тем не менее не представляла себе реальный советский потенциал.

Начальник Генерального штаба Гальдер рассчитывал на наличие на европейской части СССР в начале июня 226 советских дивизий и бригад и полагал, что на той же территории находятся 7500 самолетов, что было грубой недооценкой советской авиации. Гитлер задним числом называл итальянскому министру иностранных дел Чиано цифру в 270 советских дивизий, развертывавшихся в июне 1941 г.

В строгом смысле слова тут нельзя говорить ни о какой «превентивной войне», даже если задним числом и выяснилось, что немецкое нападение де-факто носило превентивный характер.

Можно, однако, доказать, что вермахт вонзился в превосходящий его масштабами процесс наступательного развертывания. Чем ближе подходило 22 июня, тем яснее видели Верховное главнокомандование вермахта (ОКБ) и Главное командование сухопутных войск (ОКХ) угрожающую концентрацию сил на советской западной границе. В этом смысле высказался вскоре после окончания войны генерал Йодль, впрочем, упростив ситуацию и оставив за скобками невоенные мотивы нападения: «…Мы не потому напали на Россию, что хотели получить пространство, а потому что развертывание русских нарастало день за днем и в конечном счете привело бы к ультимативным требованиям».

Динамику военной конфронтации было невозможно не заметить. И Германия, и Советский Союз выставили друг против друга мощные силы, которые тем меньше могли укрыться от внимания разведывательных служб, чем дольше продолжались передвижения и чем дольше массы войск оставались на исходных позициях. Представляется абсолютно невозможным, чтобы такое угрожающее развертывание не подтолкнуло обе стороны к превентивному удару. Долгое пребывание настолько мощных войсковых масс в просматриваемом приграничном пространстве, как это происходило на советской стороне, в любом случае могло означать только открытую провокацию. Развитие конфронтации стало непреодолимым, поскольку ни одна сторона не хотела дать другой преимущество проявления инициативы и не существовало внешних останавливающих факторов.

С такой точки зрения германо-советская война лета 1941 г. была неизбежна. Это, правда, не значит, что возможный советский удар с ходу был бы успешным и привел бы к таким же победам, что и в 1945 г. Но даже с учетом недостатков командования и войск, Красная Армия обладала бы всеми преимуществами проявления инициативы и существенно большими резервами.

Не в последнюю очередь следует заметить, что о «набеге» на «миролюбивый Советский Союз», как это иногда трактуется, не может быть и речи, потому что такое нападение всегда сопряжено с внезапным ударом, растерянностью и беззащитностью. Но советское политическое и военное руководство не было ни в коем случае ошеломлено нападением, так как уже давно считалось с его возможностью, оно не было растерянным и хорошо подготовилось к войне. Кто был ошеломлен, так это многие войсковые части на передних линиях, потому что приказ «боевая тревога» раннего утра 22 июня настиг расположенные на границе соединения не вовремя.

Перевод с немецкого Дмитрия Хмельницкого

Штефан Шайль

«Летние маневры» Красной Армии 1941 года, план Жукова и операция «Барбаросса»

«Проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии по меньшей мере нелепо».

Сообщение ТАСС от 13 июня 1941 г.

«Произвести скрытое отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса.

Под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного командования».

Из плана нападения маршала Жукова от 15 мая 1941 г.

Летом 1941 года немецкие войска перешагнули границу Советского Союза. Началась операция «Барбаросса». Причиной нападения немецкая сторона объявила многочисленные советские нарушения заключенных в 1939 г. договоров, коммунистическое проникновение в Европу, советские требования, переданные в ноябре 1941 г. министром иностранных дел Молотовым, которые вели к стратегической капитуляции Германии, и, наконец, текущие военные приготовления СССР. Решающим ключевым понятием стало в конечном счете «превентивное нападение», очень сильный раздражитель для тех, кому за техническим в первую очередь термином, описывающим мотивы нападения, чудится моральное оправдание всего того, что произошло во время этой войны. Однако случившееся в эту самую кровавую из всех земных войн нельзя оценивать подобным образом. Сформулированный Клаузевицем закон об эскалации войн и военных методов, обусловленной обеими сторонами, действовал между 1941 и 1945 годами особенно очевидным, а в начале войны и малопредсказуемым образом. Независимо от этого можно проследить, как операция «Барбаросса» вырастала из становившейся все более безнадежной стратегической ситуации Германии, но одновременно была связана с конкретными советскими приготовлениями к собственному нападению.

Немецкие солдаты верили в то, что участвуют в превентивной войне, тем более что вскоре после нападения они на собственном опыте убедились в масштабах русских военных приготовлений, скрытых до тех пор угрожающим полумраком.

Сегодня эта тема обсуждается серьезнее, чем когда-либо. Тезис о превентивной войне — это не только предмет политической полемики, как это стало очевидным в недавней атаке профессора Рольфа-Дитера Мюллера на автора этих строк в форме обсуждения его книги в газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг». В результате находок новых источников тезис о том, что немецкое нападение лишь опередило советское, подтверждается все более детально.

Не так давно был, как известно, найден план нападения от 5 мая 1941 г., составленный начальником Генерального штаба Жуковым, который, судя по плану, хотел в течение 30 дней оказаться в Верхней Силезии и боялся, что вермахт может упредить советские действия. Красная Армия действительно находилась в готовности к нападению; об этом пишет профессор Бернд Бонвеч, нынешний директор Немецкого Исторического института в Москве: приказ к нападению «мог бы быть отдан начиная с 10 июля 1941-го — если бы Сталин действительно хотел его дать, и он был бы отдан, если бы Гитлер не опередил его собственным приказом о нападении».

Это одна сторона дела. С другой стороны, подвергалось и подвергается сомнению то, что нацистское руководство знало об этих советских приготовлениях и воспринимало их как серьезную угрозу. Но и это было доказано. Военная угроза СССР, которая висела «как грозная туча на горизонте», нашла выражение в многочисленных высказываниях Гитлера. То, что Красная Армия устроила по ту сторону границы, он считал «самым большим развертыванием войск в истории». Гитлер наилучшим образом подготовился к нападению и чем быстрее напал бы Советский Союз, тем было бы лучше, упрямо замечал по поводу советского-югославского договора от 6 апреля 1941 г. В конечном счете, нечто подобное обнаруживается даже в сообщениях советских агентов из немецкой правящей верхушки: «Гитлер — инициатор плана нападения на Советский Союз. Он считает, что превентивная война против СССР необходима, чтобы не попасть в ловушку более сильного врага».

Это сообщал в Москву советский агент под псевдонимом Doyan 14 апреля 1941 г., через восемь дней после того, как Гитлер говорил с Геббельсом о предстоящем нападении на Россию. Все это, как и многие другие данные, позволяет предположить, что нападение на СССР вполне могло стать средством самозащиты. Самое интересное в процитированном только что высказывании Гитлера — это сделанное в первую очередь в связи с началом войны и ролью вермахта ясное и точное указание на источник инициативы: Гитлер — инициатор. Это было его решение — напасть на Советский Союз. Поэтому совершенно необходимо выяснить, давала ли получаемая Гитлером информация возможность обосновать такое решение или нет. Сам Гитлер был того мнения, что советское правительство через специального посланника Крипса дало понять о своем намерении вступить в войну на английской стороне.

Уже летом 1940 г. на германо-советской границе происходило нечто странное. В то время как в Западной Европе англо-французские войска на побережье проливов начинали отступление, передовые позиции Красной Армии на Украине заполнялись войсками. О причинах стационирования на западной границе такого большого количества войск советские власти, как обычно, давали уклончивые объяснения. Сначала, до того как в связи с этим была найдена формулировка «летние маневры», говорилось о принятии мер безопасности. Немецкая разведка обнаружила на Украине семьсот тысяч красноармейцев. Удивленное немецкое правительство поручило послу Шуленбургу получить в Москве объяснения на этот счет. После встречи с министром иностранных дел Молотовым Шуленбург в очередной раз удовлетворился очередной советской интерпретацией и успокоил «отдел иностранных армий Восток» объяснением, которое не смогло убедить сотрудников отдела:

«Согласно объяснению Молотова немецкому послу имеют место только предохранительные мероприятия защитного характера. Однако, идет ли тут речь действительно о защитных мероприятиях или о сосредоточении крупных сил для нападения, определить пока невозможно». В тот момент, когда бои в Европе достигли своей кульминации, такая советская интерпретация выглядела оригинально. Это были дни Дюнкерка. Английские войска как раз начинали отступление, а немецкие готовились ко второй части похода на запад. Европейские державы концентрировали свои войска более чем в тысяче километров от советской границы. Против кого советское командование сконцентрировало в эти дни три четверти миллиона солдат с «защитной» целью, как доверчиво сообщил об этом Шуленбург, осталось тайной. Но и без того вскоре выяснилось, что всего месяцем позже защитные мероприятия положили начало шантажу Румынии, которая должна была согласно советскому желанию уступить Бессарабию и Буковину. То, каким образом советский министр иностранных дел, а в тот момент и глава правительства обманывал немецкого посла, которого он согласно условиям германо-советского договора о дружбе обязан был консультировать во всех вопросах, касающихся взаимных отношений, уже в 1940 году не давало повода надеяться на лучшее.

Эта же ситуация повторилась годом позже. Когда начальником Генерального штаба Жуковым был заново разработан план сокрушительного удара по немецким войскам в Польше, необходимые для этого войска выдвигались в рамках мнимых летних маневров. Информационное агентство ТАСС официально объявило об этих маневрах, и даже Вячеслав Молотов настаивал в первой реакции на немецкое нападение на «летних маневрах» как мотиве советского выдвижения. Интересно, что это коммюнике ТАСС было впоследствии определено как «дезинформация» командиром Московского военного округа. Под прикрытием этой дезинформации можно было чувствовать себя спокойно, и не без оснований. С весны в Германию проникали сообщения о том, что предполагаемые «маневры» Красной Армии в приграничных районах на самом деле есть «замаскированное выдвижение для нападения на Германию». Это была версия, которая и после начала войны еще долго оставалась предметом анализа немецкой стороны, анализа того, как проводилась в деталях советская подготовка к войне, в том числе и с точки зрения простых солдат:

«Только одно постепенно становится ясно даже дуракам: правительство Сталина ведет двойную игру. С одной стороны, оно говорит о мире и заключает пакт с Гитлером, с другой стороны, ясно дает понять политрукам: военное столкновение между национал-социализмом и большевизмом неизбежно потому, что обеим системам нет места рядом… Начинаются большие передвижения войск. Цель: новые маневры! Ни у кого нет объяснений, и политрук молчит».

И тем не менее высшее руководство вермахта весной 1941 г. скептически относилось к тому, что касалось сообщений о замаскированном под маневры советском нападении, хотя эта возможность и обсуждалась. «Невероятно», чтобы Красная Армия хотела напасть, отметил Федор фон Бок, но он постоянно фиксировал и дальнейшие военные мероприятия Красной Армии на границе и даже двумя неделями позже дошел до того, что запросил приказ о том, что «в случае русского нападения следует удерживать границу и необходимые для этого силы следует разрешить придвинуть ближе к границе». Но он все еще считает нападение маловероятным. Так что самодовольство в Красной Армии по поводу, казалось бы, удавшихся маскировочных маневров было не совсем неоправданным:

«Да, мы, особенно высшие военные круги… знали, что война не за горами, стучится у наших ворот. И все же, надо честно признать, дезинформация вроде вышеприведенного опровержения ТАСС, настойчивая пропаганда того, что «если завтра война, если завтра поход, мы сегодня к походу готовы», привела к некоторой самоуспокоенности».

Эта кампания выражалась в множестве отдельных мероприятий, из которых здесь могут быть названы лишь некоторые: — 13 мая в военные округа было передано указание выдвигать войска на запад из внутренних округов… Всего в мае перебрасывалось из внутренних военных округов ближе к западным границам 28 стрелковых дивизий и четыре армейских управления.

— Иностранцам и советским гражданам, которые не проживали в приграничных районах, были запрещены поездки в приграничные районы.

— В конце мая Генеральный штаб приказал командующим приграничными округами «немедленно организовать командные пункты» и занять их до конца июня.

— Полевые командные пункты в Паневежисе, Обус-Лесне, Тарнополе и Тирасполе должны были быть заняты 21 и 25 июня.

В полном виде приказ на развертывание для планировавшегося южного участка фронта содержится в «Приказе Народного комиссара обороны и начальника Генерального штаба Красной Армии командующему войсками Киевского специального военного округа». Входящие в него войска получали задание:

«По указанию Главного командования нанести стремительные удары для разгрома группировки противника, перенесения боевых действий на его территорию и захвата выгодных рубежей».

Формулировка соответствует плану Жукова. В соответствии с ним этой группировке придавалась дальне-бомбардировочная авиация, в чьи задачи входит разрушение железнодорожных узлов Бреслау, Оппельн и Кройцбург. По представлениям Жукова, наземные войска в течение тридцати дней должны были достигнуть Оппельна. Подобные планы разрабатывались еще в тридцатые годы. Практически во всей центральной и восточной Германии уже давно были намечены цели для бомбовых ударов, как это явствует из документов, захваченных во время русской кампании:

«Главному командованию Военно-воздушных сил 22 апреля 1942 года. …В качестве трофеев захвачено большое число советских документов с обозначением целей, которые относятся к 1937–1940 годам. Большая часть документов относится к 1937 г. На данный момент имеются документы по следующим городам: Лейпциг, Бранденбург, Бойтен, Варнемюнде, Цоссен, Гюстров, Гера, Дойтче-Эйлау, Коттбус, Кюстрин, Киль, Кройтц, Козел, Лауххаммер, Лаута, Магдебург, Нойруппин, Нойбранденбург, Нинхаген, Халле, Целле, Штаргард, Эрфурт, Элбинг.

Для каждого из городов имеется от 2 до 8 карт в масштабе от 1:100 000 до 1:25 000 с напечатанными по-русски обозначениями важнейших районов и близлежащих населенных пунктов, далее специальные карты, частично на русском, в основном с расположением аэродромов, а также репродукции воздушных снимков мостов, теплоэлектростанций, военных заводов, аэродромов и портовых сооружений. Важные военные и военно-экономические объекты на картах обведены и пронумерованы. К большинству документов прилагаются отпечатанные подробные описания целей. Весь этот материал — однозначное подтверждение военных приготовлений Красной Армии в 1937 г.».

Так что необходимые силы на советской стороне уже стояли и были готовы начать немецко-русский конфликт военным ударом. То, что Военно-воздушные силы Красной Армии должны были при этом сыграть ключевую роль, было отмечено немецкими военными наблюдателями осенью 1940 г. в рамках сообщения о маневрах. Советские воздушные силы, вероятно наученные неудачами финской войны, теперь готовились к поражению новых целей в «Западной Европе» совсем другим образом:

«Теперь большевики ставят перед Воздушными силами РККА совсем другие цели, нежели в советско-финской войне. Это ясно видно из сравнения задач, которые тогда ставились перед Военно-воздушными силами… с задачами, которые ставились большевиками Воздушным силам во время последних сентябрьских маневров по воздушной защите города Киева (так!)… Большевики быстро поняли, что окружение больших плотно населенных городов Западной Европы может принести непосредственные военные результаты, так как благодаря этому нарушается снабжение, рабочие и служащие устают, плохо спят и поэтому днем плохо работают».

Эта угроза со стороны советских воздушных сил была отмечена несколькими неделями раньше и стала первоочередной темой при первых обсуждениях военного удара по СССР: «Разбить русскую армию или как минимум захватить столько русской территории, сколько необходимо, чтобы предотвратить вражеские налеты на Берлин и силезские промышленные районы», — так были обозначены в июле 1940 г. первые цели предполагаемой кампании. Здесь защита от угрозы советских ВВС имеет даже приоритет перед победой над русскими сухопутными войсками. Только от политического руководства СССР зависело определение момента выступления против Германии. Но тут сталинский механизм принятия решений совершил грубую ошибку, провалившую всю концепцию, даже с учетом того, что Берлин все-таки удалось захватить, не в последнюю очередь благодаря несостоятельности американского военного руководства в этом вопросе. Хотя советское руководство могло ожидать в 1941 г. немецкого нападения, точный его момент определить было невозможно. Многое говорит за то, что Москва рассчитывала на обострение кризиса только в июле, и то с предварительными открытыми дипломатическими шагами с немецкой стороны. Возможно, в этом решающую роль сыграла немецкая военная хитрость, поскольку из Берлина дали в скрытой форме понять, что хотят в начале июля выставить новые требования. Если иметь в виду недостигнутые цели, сталинские результаты войны выглядели более чем скромно.

«Война скоро кончится, через пятнадцать-двадцать лет мы оправимся, а затем — снова!» К тому времени, как Иосиф Сталин произнес процитированную выше фразу, он уже захватил, несмотря на предшествующие неудачи, всю Восточную Европу и как раз отдал приказ штурмовать Берлин. Но получилось у него не все. Совершенно очевидно, что, несмотря на все эти успехи, он достиг не всего, что собирался. То, как это должно было быть, он выдал чуть позднее другой недовольной фразой. «Царь Александр Первый дошел до Парижа», — фыркнул Сталин на одного американского генерала, который хотел поздравить его с военными победами. Немецкое нападение 1941 г. действительно было произведено настолько вовремя, что сорвало на тот момент сталинские планы захвата всей континентальной Европы. Но, как дал понять Сталин, — можно же попробовать и еще раз.

М. Маркуша

Ассимиляция производства

По материалам книги Л. Самуэльсона «Красный колосс»

Разрабатывая с 1927 года модель модернизации Красной Армии, М.Н. Тухачевский исходил из того, что грядущая война будет «войной моторов». Об этом он писал наркому К. Ворошилову в докладной записке от 20 декабря 1927 года. Доводы М.Н. Тухачевского были услышаны, но далеко не сразу.

15 июля 1929 года Политбюро ЦК ВКП (б) постановлением «О состоянии обороны в СССР» приняло новый пятилетний план строительства вооруженных сил, нацеленный на достижение военного превосходства над вероятным противником. Утвердило оно и лимиты вооруженных сил на конец первой пятилетки: численность армии мирного времени — 648 700 человек, а в случае мобилизации — 3 млн; военно-воздушный флот — 2000.боевых самолетов в строю, 500 в резерве, 1000 в запасе; танков — 1500 в строю, столько же в запасе и 1000–2000 в резерве; орудий средних и крупных калибров — 9348, мелких калибров — 3394.

М.Н. Тухачевскому такие масштабы прироста Вооруженных сил СССР представлялись недостаточными в соответствии с той стратегией так называемых «глубоких операций» (танковых и воздушно-десантных), которую он теоретически разрабатывал в контакте с В. Триандафиловым. 16 декабря 1929 года он выступает на заседании Военной секции при Коммунистической академии с докладом «О характере современных войн в свете решений VI Конгресса Коммунистического интернационала». В докладе излагаются оперативно-тактические методы «глубокой операции», в основе которых лежит убеждение, что грядущая война будет основана на «повышенном техническо-экономическом базисе», а это предполагает не только численное увеличение армии, но и ее серьезное обеспечение новой техникой. Через месяц — 11 января 1930 года М.Н. Тухачевский направляет Ворошилову новую докладную, в которой излагает развернутую программу модернизации Красной Армии с учетом геостратегических целей и геополитического положения СССР. По его мнению, к концу пятилетки страна обязана была иметь армию в 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии большой мощности и минометов, 40 тыс. самолетов и 50 тыс. танков.

Цифры невероятные, по сравнению с намеченными Политбюро лимитами вооруженных сил. Подобное предложение встречает сопротивление высших чинов военного руководства и партии, потому что для них очевидным является тот факт, что страна не располагает производственными мощностями, способными обеспечить производство военной техники в подобных количествах.

Способность страны в случае войны к срочной мобилизации своих экономических ресурсов и к максимально быстрому переводу гражданской промышленности на военные рельсы рассматривается руководством страны как один из основных показателей ее военной мощи. В соответствии с этим гражданские производства должны проектироваться, территориально размещаться и технологически развиваться таким образом, чтобы в случае войны их можно было бы легко переориентировать на выпуск военной продукции. Но опыт Первой мировой войны показал, что быстрого освоения гражданским производством военной техники не происходит — приспособление (с началом войны) гражданских заводов под военные цели занимало от одного до трех лет. Кроме того, изделия военной промышленности требуют высокой точности и технологичности, к чему гражданское оборудование и специалисты оказываются далеко не всегда готовы.

Идеи М.Н. Тухачевского необычны тем, что они предлагают изначально создавать всю гражданскую промышленность таким образом, чтобы еще до войны на постоянной основе она содержала военный компонент. То есть основные виды военного производства в мирное время должны быть в постоянной производственной отработке на гражданских объектах — гражданские заводы должны постоянно производить отдельные полуфабрикаты военных изделий. Например, именно гражданскими производствами должны постоянно выпускаться компоненты военного изделия, именуемого «выстрел», — гильзы, корпусы снарядов, капсюли, взрыватели, дистанционные трубки, тротиловые заряды. Или компоненты такого военного изделия, как «система орудийного огня», — орудийные тела, лафеты, передки, оптические приборы. По отдельности все эти комплектующие не образовывают еще конечного «военного продукта» и превращаются в него лишь на специализированных объектах ВПК, где подлежат сборке в завершенное «военное изделие» вместе с другими «специализированными военными» полуфабрикатами, изготавливаемыми на военных заводах.

Своеобразное исключение в этой схеме составляют лишь военные изделия так называемой третьей группы, изготовляемые целиком на гражданских заводах сразу в законченном виде и имеющие двойное употребление — и военное, и гражданское, — понтоны, интендантское имущество, средства связи и маскировки, инженерный инструмент, электротехническое и железнодорожное оборудование и т. п.

Эта идея не нова. Она высказывалась и ранее. Еще марта 1924 года в докладе «Об организации военной промышленности», представленном в Реввоенсовет, Совнарком и СТО начальником Главного управления военной промышленности ВСНХ СССР П.И. Богдановым и его помощником по военно-техническим вопросам проф. B.C. Михайловым, предлагалось усиливать оборонную мощь страны с помощью заводов гражданской промышленности, приспособленных для изготовления военных изделий.

Но М.Н. Тухачевский придает ей абсолютное значение. Он предлагает для массового выпуска определенных типов танков вообще не строить обособленных специализированных военных заводов, а изготавливать танки на гражданских тракторных заводах. Тем более что, как он утверждает, «танки, идущие обычно во 2-м и 3-м эшелонах, могут быть несколько меньшей быстроходности и большего габарита… А это значит, что такой танк может являться бронированным трактором». Эти предложения подтверждаются в то время данными разведки. Так, в конце 1930 года на английской фирме «Виккерс» был разработан проект малого плавающего танка, подвеска которого была заимствована у легкого трехтонного трактора той же фирмы, разработанного в 1929 г. Подтверждались они и сведениями, полученными в ходе военного сотрудничества с рейхсвером, договор с которым о совместных работах в области танков осуществлялся с 1926 г.

Идея постоянного включения в мирное время гражданской промышленности в выпуск военной продукции кардинально меняет взгляд на характер гражданского производства, так как превращает его в «военно-гражданское». Предполагается, что структура единого «военно-гражданского промышленного комплекса» будет включать и гражданские предприятия, на которых в мирное время постоянно изготовлялись бы военные полуфабрикаты, и автономную, также постоянно развернутую сеть специальных военных производств, осуществляющих технологически состыкованное и календарно согласованное производство специализированных военных комплектующих и сборку готовой военной продукции. Последнее требует наличия постоянного кадрового состава и специфического материально-технологического комплекса. Равным образом требуется научный потенциал для разработки и освоения новых видов вооружений. При соблюдении этих условий задача масштабного перевооружения и резкого численного увеличения военной техники вооруженных сил страны представлялась М.Н. Тухачевскому вполне разрешимой даже в относительно короткие сроки. Он указывает, что в результате принятия его предложений количество танков-тракторов с каждым годом будет увеличиваться и к концу 1932 года достигнет 40 000. Примерно в том же духе он рассуждает и по поводу авиации. Эта идея поддерживается и летом 1930 г. М.Н.Тухачевский включается в состав комиссии Политбюро ЦК ВКП (б) по вопросам развития гражданской авиации (председатель комиссии — Я.Э. Рудзутак, члены: Баранов П.И, Туполев А.Н., Королев СП., Уборевич И.П.).

Предложения М.Н. Тухачевского нацелены не столько на увеличение производства военной техники, сколько, и это самое главное, на выдвижение принципиально нового способа формирования самих основ советского ВПК. Тухачевский М.Н. предлагает кардинально иной характер его структурирования, нежели это до сих пор представлялось. Военное производство становится маховиком развития гражданской промышленности, а гражданское производство — ресурсной составляющей военного. Подобная «ассимиляции производства» — т. е. изначальное объединение в одну двух систем, существовавших ранее как обособленные и автономные: а) военных и б) гражданских заводов, — позволяет в мирное время гражданские производства использовать для производства готовых изделий и комплектующих военного назначения, а военные производственные мощности частично использовать для выпуска гражданской продукции, что, заметим, впоследствии и реализуется практически. Так, например, 16 июля 1931 года СНК СССР принимает совершенно секретное Постановление № 146/сс «Об экскаваторах», в котором предписывает: «Поручить ВСНХ СССР совместно с НКВоенмором проработать вопрос о возможности постановки производства экскаваторов на одном из военных заводов». Другой пример. 13 ноября 1932 года руководство Наркомтяжпрома принимает решение о переключении Завода им. К. Маркса с производства деталей для подводных лодок, заказов по торпедному вооружению, компрессорам и ремонту вооружения судов на производство текстильных машин.

Идея «ассимиляции производства» не является персональным изобретением М.Н.Тухачевского. В докладе от 8 июля 1929 г., представленном Правительственной комиссией под руководством Ворошилова (создана директивой РЗ СТО 23 апреля 1929 г.), содержится критика пятилетнего плана, сформированного Госпланом, основанная как раз на указании на «неиспользованные ресурсы гражданской промышленности», на необходимость вовлечения ее в процесс «ассимиляции» и т. п. Благодаря «ассимиляции производства» должна достигаться, во-первых, взаимодополняемость гражданских и военных производств. Во-вторых, возможность, в случае необходимости, быстрой адаптации гражданских рабочих кадров к военному производству, потому что в составе производственного коллектива постоянно присутствуют квалифицированные мастера по производству военной продукции, которые в случае необходимости способны в короткие сроки осуществлять ускоренную переподготовку гражданских специалистов. Например, на совершенно гражданской швейной фабрике, изготавливающей вполне мирную продукцию, есть производственная линия, постоянно шьющая плащ-палатки. И запас брезента имеется, и ниток, и мастера, практически освоившие технологию. С началом войны за мастерами закрепляется по 10–15 учеников (из числа работавших рядом, таких же опытных, как и они, но не имевших ранее дела с подобной продукцией), которые мгновенно «переучиваются» на данный вид продукции, а мастера берут в обучение новеньких, призванных по трудмобилизации. В итоге вся фабрика почти мгновенно переходит на изготовление плащ-палаток. В-третьих, способность во время войны многократно наращивать выпуск военной продукции за счет относительно небольших дополнительных затрат (в частности, за счет перехода на двух- или трехсменный график работы). В-четвертых, ввести единые сортаменты и стандарты для военной и гражданской техники (например, единые стандарты для трактора и легкого танка, автомобиля и броневика, гражданского и военного самолетов и проч.), позволяющие делать детали и комплектующие взаимозаменяемыми. В-пятых, лавинообразно расширить для вероятного противника список военных целей, «растворив» военные объекты в массе «гражданских», — враг лишается возможности намечать конкретные военно-промышленные цели и оказывается перед необходимостью осуществлять трудоемкие и съедающие массу военных ресурсов ковровые бомбежки всех подряд промышленных территорий и производственных объектов, в том числе и огромное количество гражданских объектов, так как все они становятся немного военными.

М.Н.Тухачевский, как военный стратег и крупный организатор, приученный самой армейской службой выслушивать чужие мнения, оценивать их, извлекать главное и наиболее ценное и принимать самостоятельные обобщающие решения, сумел понять и суть существовавших на тот период проблем, и существо предложений по их преодолению. Сумел сгруппировать, свести воедино многие важные элементы разрабатывавшихся в это время различных концептуальных предложений и многие реальные инициативы, идущие из разных источников. Он, являясь членом различных плановых, экономических, военных комиссий, общаясь с различными специалистами, занимая должности, связанные с необходимостью стратегического планирования путей реформирования Красной Армии, имея возможность использовать научный и технический потенциал индустриально развитого Ленинградского военного округа, получал возможность знакомиться с различными соображениями и идеями и формулировать, конкретизировать, выражать свои собственные. Ему удалось свести очень разные — экономические, военно-стратегические, производственно-технические, организационно-управленческие, оборонно-технические и др. предложения в единый непротиворечивый комплекс стратегических предложений по развитию оборонной промышленности, выдвинув комплексное решение. В соответствии с этим комплексным решением должна устанавливаться кооперация между автомобильной и тракторной промышленностью — с одной стороны, и танковой — с другой. Заводы по производству гражданских тракторов призваны становиться, по сути дела, заводами по производству танков, из сугубо гражданских превращались в «военно-гражданские» промышленные предприятия. Заводы по производству автомобилей (в том числе автомобильных двигателей) — заводами по производству танкеток.

17-18 июля 1929 г. происходит заседание РВС СССР, на котором утверждается «система танко-тракторно-ав-тоброневооружения РККА», включавшая 4 типа танков: а) танкетка колесно-гусеничная, б) малый танк, в) средний (маневренный) танк, г) большой танк. 30 ноября 1930 г. Политбюро ЦК ВКП (б) одобряет программу танкового строительства и утверждает планы доведения общего количества танков и танкеток до 20 000. Решение во многом предопределено положительными данными предварительных испытаний бронированных тракторов «Коммунар» и «Катерпиллер», которые показали, что при соответствующих преобразованиях на Нижегородском автомобильном заводе можно было, используя автомобильные базы и двигатели, выпускать танкетки. Танкетки планируется выпускать также на базе 2-го автозавода ВАТО. Для освоения выпуска танкеток сюда передаются все материалы по проекту «Т-25» Гинзбурга—Симского, а также документация по танкетке «Виккерс Карден-Ллойд» и два образца, закупленных в Великобритании и доставленных в СССР в конце мая 1930 г. Здесь же для подготовки серийного выпуска танкеток создается конструкторское бюро Н. Козырева. 3 ноября 1930 г. первый образец гусеничной танкетки с автомобильным двигателем «Форд-АА» изготовлен на заводе «Большевик». Но испытания показывают перегреваемость двигателя, поэтому в январе 1931 г. новый опытный образец (под индексом Т-27) оснащается новым моторносиловым агрегатом «ГАЗ-АА» — четырехтактным, четырехцилиндровым, жидкостного охлаждения, мощностью 40 л.с., с карбюратором типа «Форд-Зенит». Танкетки производятся с широким использованием узлов и агрегатов грузового автомобиля «Форд-АА», выпускаемого на Нижегородском автомобильном заводе. С 1931 г. выпуском танкеток ведают бывший 2-й завод ВАТО и ГАЗ, в то время еще носивший название НАЗ. На базе автомобильных трансмиссий и двигателей «Форд-АА» также производятся и плавающие танки «Т-41» и «Т-37», выпускаемые 2-м заводом ВАТО.

Мобилизационный план, принятый в этот период, предполагает возможность, при условии должных мобилизационных поставок броневого листа, осуществления дооборудования и дополнительной постановки в строй более 40 000 бронированных тракторов, изъятых у колхозов в случае начала войны.

К своему письму И.В. Сталину от 30 декабря 1930 г. М.Н. Тухачевский прикладывает фотографию бронированного трактора, вооруженного пулеметами, который был собран на ленинградском заводе.

3 марта 1931 г. В. Триандафилов, с которым М. Тухачевский поддерживал тесные контакты на протяжении 1930–1931 годов, обосновывает свой тезис о новых оперативных формах глубокого боя и, развивая идеи М. Тухачевского, формулирует тактике-технические спецификации для различных типов танков (танки прорыва, независимо действующие, приданные пехоте, прочие), тем самым придавая новое военно-теоретическое обоснование необходимости наличия различных типов военной техники: тяжелых, средних и легких танков, бронированных тракторов, танкеток, бронеавтомобилей и др. Идеи М.Н. Тухачевского о военном использовании мощностей гражданской автомобильной и тракторной промышленности, гражданской авиации как основной базы военно-воздушного флота получают позитивную оценку в комиссиях, занимающихся в 1930 г. пересмотром планов строительства танков и самолетов, и, в конечном счете, обретают поддержку И.В. Сталина. В этом же году СНК принимает решение о «широком кооперировании танкостроения с другими смежными предприятиями… производство целого ряда сложных деталей и агрегатов устанавливалось на кооперированных заводах». Подобные программы осуществлялись, по данным разведки, и в других странах. Так, например, весной 1931 г. поступили разведсообщения о состоявшихся в Конгрессе США слушаниях по поводу производства танка «Кристи», на которых была высказана «необходимость использования единых стандартов для танка и автомобиля». Начавшаяся в СССР осенью 1931 г. проектная разработка плавающего танка «Селезень» (получившего индекс «Т-33») основывалась на использовании общей компоновки и ходовой части гусеничного трактора «Карден-Ллойд», закупленного в Великобритании в 1930 г., и предусматривала установку автомобильного двигателя «АМО-2» мощностью 62 л.с. Предложения М.Н. Тухачевского оказались поддержаны И.В. Сталиным потому, что соответствовали политике широкого производства военной продукции на базе гражданской промышленности, а также побочного развития гражданских отраслей производства за счет функционирования военной индустрии, рассматривавшейся как «маховик» индустриального развития страны в целом. Соответствовали они и доктрине формирования территориальной военно-мобилизационной системы, воплощаемой через концепцию соцрасселения. Устраивали они и военное руководство, так как позволяли претендовать на увеличение своей доли ресурсов в рамках растущих машиностроения, автомобильной и авиационной, химической промышленности, в то же время оставляя гражданскому сектору промышленности возможности для быстрого самостоятельного роста.

Кейстут Закорецкий

«Секретный архив» для всех. К методике исторических исследований

Говорят, с годами все меняется.

Все — не все, но, например, отношение крынку (базару) поменялось (по сравнению с советскими временами). Сейчас посещение базара связано не только с удовлетворением потребности что-то купить. Это действие превращается в целый процесс с элементами охоты и детектива. «Найду — не найду?» «Устроит ли цена?» «Обдурят — не обдурят?» «Удастся ли вернуть?»

Но актуальность таких вопросов особенно возрастает в ситуации, когда пытаешься найти нечто заранее неизвестное. Спросите: так не бывает? Иногда бывает, например, такое случается при посещении базара в свободное от остальных покупок время по теме личной увлеченности. Например, если вы любитель загадок истории.

Хотя можно возразить: «При чем тут базар (рынок)?» Историю изучают в библиотеках, музеях, мемориальных комплексах, в архивах. Да, конечно, могу согласиться. Именно там в первую очередь. Но есть трудности. Вот, например, при посещении разных форумов в Интернете про Вторую мировую войну неоднократно приходилось получать совет съездить в подольский архив (под Москвой). Действительно, какие проблемы? Взял на работе отпуск за свой счет, купил билет до Подольска, приехал, пришел к архивным работникам и… И что? Вы знаете, что спрашивать? Допустим, знаете. Допустим, хотите почитать «Протоколы переговоров военных делегаций на Потсдамской конференции летом 1945 года».

А вам отвечают [варианты]: «Такое не существует», «Нет в архиве», «Пока секретно», «На реставрации»… Короче, — и поездка оказывается бесполезной…

В музеях чего-то требовать не надо. Что администрация посчитала нужным, то и выставила. Ходи и смотри. Но… экспозиции, как правило, небольшие. В библиотеках вариантов побольше. Но все равно есть ограничения. И поиск может застопориться. Но как оказывается, существует еще один источник информации в этом деле — вещевые рынки (базары).

Конечно, не все. Некоторые из них (особо известные для местных жителей). Например, Куреневский рынок в Киеве. Или, как его еще называют, «Птичий». От Крещатика (от «Майдана») ехать 18-м троллейбусом. Или от Подола любым трамваем (кроме 14-го и 18-го). Попугаев и корма к ним там, конечно, продают. Но продают и все остальное: плитку, сантехнику, «химию», швейные машинки, сетку «рабица» и т. д. А вокруг базара прямо на земле по выходным дням выкладывают вообще «все остальное», вплоть до полного непотреба. Ну кто, спрашивается, сейчас захочет купить фотоаппарат «Смена» или дисковод для 5-дюймового гибкого диска? (Свой я уже давно выкинул на мусорник.)

Но… Среди этого непотреба, если повезет, можно обнаружить и интересные экземпляры. Однажды я наткнулся на сборник документов и выступлений товарища Сталина 30-х годов. Почитав содержание, я уже собирался его купить. Меня очень заинтересовала речь Сталина на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939-го). Но пока ждал продавца, решил для контроля ее полистать, и оказалось, что именно эти страницы из сборника вырваны. Жаль…

Строго говоря, этот сборник можно поискать и в библиотеке. (О! Уже польза от базара — он оказывается источником названий некоторых книг.)

В другой раз, подходя уже почти ко входу на основную (официальную) территорию рынка, на земле напротив трамвайной колеи увидел стопку тонких брошюр с названием серии, с которой я когда-то встречался в каталоге библиотеки: «В помощь преподавателю дивизионной школы партийного актива» (Военное издательство Министерства Вооруженных сил СССР, Москва, 1946). Каким образом они тут оказались?! Кому, кроме меня, они могли быть интересны? И хотя они были не совсем той подсерии, что я был бы рад почитать в первую очередь, я купил все пять. Одна без обложки (про Богдана Хмельницкого, написана проф. Н.Н.Петровским — член-корр. АН УССР). Другая — проф. В.Пичета «Роль русского народа в исторических судьбах славянских народов» — была слегка погрызена крысами. И остальные представляли определенный интерес с точки зрения этих тем еще тогда, в том 1946 году — про борьбу с монголотатарами, немцами, шведами в 1242-м и вообще, как возникла Киевская Русь (от академика Б. Грекова). Открываешь пожелтевшую обложку и читаешь название: «Славяне. Возникновение и развитие Киевского государства. Выше его — «Академик Б. Греков». Внизу — ссылка на «Воениздат». А в самом верхнем правом углу лозунг: «За нашу Советскую Родину!» И возникает некое ощущение, что тут что-то не так… Но что?..

Однажды на одном форуме мне заметили, что таким образом советское военное ведомство заботилось о познавательном и культурном уровне советских военнослужащих. Возможно.

Тогда телевизоров/видиков не было, радио «под контролем». Вот и остается важный элемент — лекции.

Но… Ну я понимаю, если бы советские военнослужащие в первую очередь изучали геройское время Гражданской и Великой Отечественной войны. Хотя… Про последнюю слушатели таких лекций должны были и сами знать немало. Солдатами и сержантами в 1946–1947 годах были парни 1925,1926 и 1927 годов рождения. «Младшие призывные возраста», увольняли которых с весны до осени 1951 г. после призыва (соответственно) в 1942, 1943 и 1944 годы… Откуда знаю? Мой отец, 1927 года рождения, рассказывал (особенно по праздникам). В детстве я неоднократно слышал его фразу: «А вот я служил срочную 6 лет!» Запомнилось…

И с Гражданской войной могли быть проблемы. Нет, книги, конечно, могли существовать. Например, публикации командарма 1-го ранга Ионы Якира 1922, 1928 и 1934 годов. Все вместе они были выпущены «Воениздатом» в 1957-м (случайно купил на том же Куреневском рынке). Но Иона Якир был расстрелян в 1937-м. И не только он из командиров Гражданской войны. Потому в 1946-м могли возникнуть лишние вопросы.

С этих позиций изучение XIII века — конечно, процесс поспокойнее.

Но… В той же серии «В помощь преподавателю дивизионной школы партийного актива» были опубликованы и другие книги. Например, Ильинский Я. «Финляндия» (1947), Волков А. «Страны Центральной Америки и Вест-Индии» (1947). В частности, во второй — про фашиствующие организации в Мексике и на Кубе. Причем, когда Сталин умер, упоминание про фашистские организации в Мексике куда-то пропало. Но об этом я узнал уже не на базаре, а в картотеке библиотеки. И не в первой попавшейся районной, а в одной из центральных столичных.

В БИБЛИОТЕКЕ

Там обнаружилось, что в 40-е годы была и другая серия — «Библиотека офицера ВМС». А в ней в 1946 г. в том же «Воениздате» была издана книга Сергея Маркова «Русские на Аляске».

С одной стороны, в ней излагается познавательная информация о том, как русские первопроходцы создавали поселения на Аляске. Но вот издательство… Если бы она была издана какой-нибудь «Детской литературой» для детей среднего и старшего школьного возраста, да еще под каким-нибудь нейтральным названием (например, «Юконский ворон»), я бы на нее и внимания не обратил. Атак… (кстати, после смерти Сталина роман С. Маркова «Юконский ворон» несколько раз переиздавался в мирных издательствах.)

Но как оказалось, в библиотеках можно найти и вполне конкретные, но (мягко говоря) очень малоизвестные книги на военную тематику 40-х годов XX века. Только возникает проблема — что искать и как? Книг в «хорошей» библиотеке миллионы. Карточек в картотеке не менее. С чего начать? Конечно, можно пойти «прямым путем» — найти и просмотреть ящик с карточками на исследуемую тему («История СССР в 1941–1945 годы»). Но неплохой результат может показать и «нестандартный» подход. Например, в марте 2005 г. на военно-историческом портале «The Russian Battlefield» в разделе «Позорный столб» я обнаружил длинную статью «Несостоявшийся историк» с критикой произведений В. Суворова.

В ее 1-м параграфе автор портала Валерий Потапов много места уделил танкам. А вот следующие три параграфа («2. Резун об отсутствии карт», «3. Резун об артиллерии» и «4. Резун о снарядах на грунте») оказались гораздо короче. Причем самым коротким получился параграф об отсутствии карт. И затрагивается в нем только одна тема — отсутствие карт для территорий восточнее Днепра, что, дескать, вполне понятно, так как восточнее Днепра допускать противника не планировали. И все это подается с очередными криками о сплошном вранье Суворова. Но, извините, Суворов рассматривал тему карт в ДВУХ главах — не только в 14-й («Почему товарищ Сталин не расстрелял товарища Кудрявцева?» книги «Последняя республика»), но и в 16-й («С немецким разговорником по… Смоленской области»). А там речь шла не только о СОВЕТСКИХ картах НЕМЕЦКОЙ территории, брошенных У ГРАНИЦЫ, но и о брошенных там же вагонах с «Русско-немецким разговорником». И можно задать вопрос Потапову: а здесь Резун сбрехал или нет? Или эта тема не имеет отношения к его творчеству?

Таким образом, есть повод сравнить тему карт у Резуна с тем, как Потапов пытается найти в ней очередную брехню. Тем более что она касается темы следующего параграфа «3. Резун об артиллерии». И именно с этой целью (проблемы артиллерии) я и направился в Центральную научно-техническую библиотеку Киева вечером 24.03.05. Время было позднее, мне оставалось не более часа времени, надо было спешить. Но где же заветные ящички в каталоге по артиллерии? Я решил искать в разделе военных наук. И как назло он оказался слегка занят: перед ним стояла молодая женщина, вытянув упорную доску и установив на нее ящик с карточками. Попросить ее отодвинуться я сначала постеснялся, не зная, какие ящики мне нужны. И решил вынуть пару левых по общим военным вопросам.

РАЗГОВОРНИКИ

Но оказалось, что в них про пушки ничего нет. Зато вдруг я наткнулся на тему «военных разговорников»! Ну-ка, ну-ка! Про суворовскую главу о немецком разговорнике в Смоленской области я помнил и подумал: «А вдруг он есть здесь?» И стал просматривать карточки. Действительно, разговорников там было много. Но цель большинства из них была понятной: «русско-венгерский» 1944, «русско-румынский» 1944, «русско-финляндский» 1944, «русско-немецкий словарь» 1942. Это понятно. Но вот натыкаюсь на нечто более интересное: «Краткий русско-венгерский военный разговорник» 1940 г., «Краткий русско-английский военный разговорник», Воениздат, 1940, и наконец: «Русско-немецкий военный разговорник», Москва, Госиздат, 1941… Неужели он?

Ладно, записываю шифры и иду искать ящички про артиллерию. Они оказались справа от все еще стоявшей женщины у того шкафа. Прошу ее подвинуться, вынимаю ящик с карточками про артиллерию, в котором, как и ожидал, оказалось довольно много книг про различные артиллерийские проблемы: руководства службы, таблицы стрельбы (даже каких-то французских пушек конца XIX века), пособия по матчасти, учебники, книги по производству и хранению боеприпасов и т. д. Нашел, повыписывал шифры. Вечером следующего дня заполнил требования, а в субботу 26.03.2005 с небольшим волнением подошел к окну выдачи литературы. Дело в том, что наличие названия в картотеке еще ни о чем не говорит. Книга может оказаться на руках, быть списанной, быть на реставрации и т. д. Но вижу, что мне выносят небольшую стопку («Неужели есть все?» — подумал я.) Однако работница библиотеки тут же мне сообщает, что «вот этой книги в фонде нет». И протягивает мое требование… о «русско-немецком разговорнике»… Переспрашиваю: «Может, на руках?»

— Нет, — повторила она. — Если бы была на руках, я бы так и ответила, а тут НЕТ В ФОНДЕ!

Плохо, конечно. Но я не очень опечалился. О том разговорнике информация все же есть (у Суворова). Меня же больше волновал «русско-английский». И он в наличии БЫЛ! Это порадовало!

Я взял выданные мне книги и направился в зал для чтения. Выбрал там место и первым развернул «разговорник». Он оказался небольшой серой книжечкой — всего 10 х 13 см — ну как раз под голенище сапога, как писал Суворов. Издан летом 1940 года (5 июня сдан в производство, 15 июля 1940-го подписан в печать). Техническим редактором оказался тот же А.В. Любарский, которого упоминал В. Суворов в связи с «русско-немецким разговорником» 1941 года. И смысл фраз во многом оказался похож (только по-английски).

В тот раз я не рискнул попытаться его отксерить — книга оказалась проклеенной по корешку. Я побоялся, что ее внутренние листы нельзя будет разворачивать горизонтально без разрыва. Отксерил только обложку и «содержание» с выходными данными.

Но для понятия смысла все же нужны цитаты изнутри разговорника. И я их стал выписывать вручную. И при этом вспоминал слова В. Суворова из 16-й главы «Последней республики» (стр. 302–303):

«…С помощью разговорника можно легко и свободно объясниться с местными жителями: как называется деревня? где источники воды? где топливо? пройдет ли грузовая машина? Можно зайти на телеграф и вполне доходчиво изъясниться: «Прекрати передачу — застрелю!» А можно потребовать, чтоб отпили глоток и откусили кусок перед тем, как его грызнет освободитель, чтоб воина нашего не отравили проклятые басурмане.

В 1941 году у немецких солдат такие же разговорники были за голенищами: «Мамка, млеко». «Мамка, яйки». Вот и нашим солдатикам вдоволь припасли. Раскрыл книжечку, нашел нужную фразу и можешь любопытствовать, кто состоит в отрядах СА. Незаменимая книжка! Правда, если мы воюем под Старой Руссой или Вязьмой, нам такая книжка без надобности. На кой нам изъясняться на немецком языке с новгородским или смоленским мужиком? Зачем красноармейцу в центре России на немецком языке спрашивать название деревни?

А фразы в книжке такие: «Назовите селение!», «Назовите город!», «Можно ли пить?», «Выпей сначала сам!», «Где топливо?», «Сколько скота?» и т. д. и т. д.

Воображение у меня резвое. Прикинул: вот началась «Великая Отечественная», вот наши солдатики защищают Родину, воюют на родной земле. Вот вошли в незнакомый город, нашли в разговорнике нужную фразу и первому попавшему мужику:

— Nennen Sie die Stadt? А тот в ответ:

— Смоленск! А наши ему: — Sib lugen, падла!

Или зашли в деревню где-нибудь под Оршей, зачерпнули воды ключевой и молодухе:

— Trinken Sie zuerst man seldst!

Так ведь русская и не поймет. Это только если к немецкой молодухе обратиться…»

И вот переписываю примеры практически такого же смысла из «русско-английского разговорника» 1940 года, и, когда дочитал до середины, то смех так стал меня распирать, что я решил спуститься в подвальный этаж, чтобы меня не приняли за сумасшедшего. И там, в подвальном этаже за огромными рулонами бумаги, я и дописал себе цитаты из этой книги.

А через год я рискнул еще раз заказать этот разговорник, а получив в руки, рискнул его полностью отксерить. Как оказалось, хоть корешок и был проклеен, но внутренние страницы вполне хорошо раскрывались — достаточно для ксерокса. Единственное, чего не удалось добиться, — хорошего качества копий. Ксерокс попался требовавший чистки (местами он делал светлые полосы). Но время было позднее, выбирать что-то получше уже не было возможности, я попросил копировать «потемнее». Копии при этом получились с темноватым фоном. Зато я получил полное содержание всех страниц книги, которая теоретически не должна была существовать. И интересное обнаружилось уже на самых первых страницах. На них было приведено краткое объяснение «От издательства», для кого разрабатывался этот разговорник (заклеенные буквы заменены знаками подчеркивания) (стр. 3).

«Этот «Разговорник» предназначен главным образом для командиров отделения, взвода, роты или соответствующего начальствующего состава. Содержание «Разговорника», однако, несколько расширено — до пределов, обеспечивающих возможность его нереального (не в штабах) использования командирами всех степеней, так как очень трудно ограничить тематические подробности опроса пленного, перебежчика и местного жителя или иным нашим командиром.

Рассчитанный на полное незнание языка, «Разговорник» построен на системе ответов, которая только и способна обеспечить действительную возможность разговора (понимания ответов опрашиваемого). В английском языке имеется ряд звуков, не существующих в произношении русского языка. Для точного произношения этих звуков нет соответствующих букв или сочетаний букв в русском языке. Учитывая, однако, что нашим «Разговорником» будут пользоваться преимущественно командиры, не владеющие английским языком, мы стремились передать английское произношение в транскрипции (крайняя правая колонка на каждой странице) сочетаниями русских букв, наиболее близкими к английской фонетике.

Особенно трудным для произношения и вместе с тем наиболее часто встречающимся звуком в английском языке является сочетание th, которое передано нами в транскрипции как «дз». При произношении этого звука рекомендуется всем, пользующимся нашим «Разговорником», зажимать кончик языка между передними зубами и как бы выталкивать звук «дз» изо рта вместе с дыханием».

После введения начинается «ОБЩАЯ ЧАСТЬ» (стр. 5, 6): «Понимаете ли по-русски?», «Понимаю», «Не понимаю», «Говорите ли по-русски?», «Отвечайте!», «Отвечайте только «да» или «нет», «Говорите медленно», «Говорите правду», «Если не знаете, скажите «не знаю», «Вы должны знать!», «Вы должны были слышать», «Вы должны были видеть!», «Вы говорите неправду», «Вспомните точно!», «Успокойтесь!», «Скажите еще раз».

В этой «общей части» приводятся фразы и слова, которые могут пригодиться во время бесед на разные темы. В частности, там есть переводы слов, означающих направление («Покажите на местности!»), длительность («Сколько минут?»), время («Когда?»), английские числительные (1—20 000), название и номер части, подразделении. Далее приводятся переводы порядковых числительных (от 1-й до 20 000-й), названий родов войск («Артиллерия?»), размеры. Примеры: «В каком направлении?», «Покажите на карте», «Когда?», «Повторите!», «Какая часть?», «Какая рота (эскадрон, батарея)?», «Покажите номер на пальцах», «Какой род войск?», «Танковые войска?», «Какого размера?»

На 26-й стр. «общая часть» заканчивается и начинаются номерные разделы разговорника. Первый раздел касается темы «Захват пленного»: «Стой!», «Сдавайся!», «Слезай с коня!», «Слезай с велосипеда!», «Руки вверх!», «Если будешь шуметь, убью!»

Второй раздел посвящен теме «Установление личности опрашиваемого». Что интересно, авторы разговорника предлагают поточнее выяснить, к какой части Британской империи относится опрашиваемый (пленный, задержанный) (стр. 29): «Как ваша фамилия?», «Вы англичанин?», «Вы шотландец? (ирландец? валлиец? австралиец? канадец? новозеландец? южноафриканец?)», «Вы американец?», «Вы индус?»

Затем предлагаются варианты выяснения номера части, рода/вида войск, звания (от ефрейтора до полного генерала), должности, чем занимался до задержания, и есть вариант выяснения ситуации, когда опрашиваемый добровольно перешел на сторону Красной Армии: «Какой дивизии?», «Офицер?», «Рядовой?», «Какой у вас чин?», «Ефрейтор?», «Полный генерал?»…

Стр. 35: «Вы явились к нам добровольно?», «Что вас принудило перейти к нам?», «Вы хотите сражаться на нашей стороне?»

Стр. 36: «Вы хотите служить в нашей армии?», «Вы не хотите сражаться против нас?»…

Стр. 37: «Где вы перешли фронт?», «Вы член какой партии?», «Вы коммунист?»

Со стр. 37 начинается 3-я часть «СОСТАВ ЧАСТИ» (кто командир, сколько людей, сколько подразделений, сколько танковых, есть ли артиллерийские и т. д.). Стр. 42–44 — часть 4. «ВООРУЖЕНИЕ» (сколько винтовок, гранатометов, танков, гаубиц и т. д.).

Стр. 44–47 — часть 5. «ПОЗИЦИИ» (когда заступили, где, есть ли заграждения, какие).

Стр. 47–55 — часть 6. «НАСТУПЛЕНИЕ И РАСПОЛОЖЕНИЕ ВОЙСК В ОБОРОНЕ»: где фланги, есть ли резервы, какие, где склады, где районы выгрузки, где аэродромы, «Где полк?», «С каких направлений ожидается нападение наших танков?» и т. д.

Стр. 55 — коротенькая 7-я часть «ИНЖЕНЕРНО-ТЕХНИЧЕСКИЕ ЗАГРАЖДЕНИЯ», и на этой же странице начинается часть 8. «СВЯЗЬ» (где линии связи, где станции, на какой волне работают, есть ли почтовые голуби и т. д.).

Стр. 57–58 — часть 9. «АВИАЦИЯ»: где аэродром, где ВПП, сколько самолетов, какие…

Стр. 59–61 — часть 10. «НАМЕРЕНИЯ КОМАНДОВАНИЯ». Этот текст в очередной раз показывает, что разговорник разрабатывался для ситуации, когда его можно использовать только во время ведения боевых действий: «На каком участке намечен главный удар?», «Где ждут нашей атаки?»…

На стр. 61–64 — часть 11. «ПОХОДНОЕ ДВИЖЕНИЕ ВОЙСК» (куда идут войска, где авангард/арьергад, сколько миль проходят в день).

На стр. 64–67 — часть 12. «РАСПОЛОЖЕНИЕ ВОЙСК НА МЕСТЕ» (где караулы, где обозы, где окопы, кем заняты).

На стр. 67 — часть 13. «ПЕРЕВОЗКА ВОЙСК» (куда направляются, сколько вагонов, где места погрузки/разгрузки, в каких портах).

А вот следом, со стр. 69, начинается интересная часть 14. «ОПРОС МЕСТНОГО ЖИТЕЛЯ».

На стр. 70–75 много вопросов к местному жителю касаются наличия в деревнях/городах войск: «Есть ли войска, что делают, откуда пришли, куда идут, какие знаки у солдат, нарисуйте их, как обращаются с местными жителями?» Среди них попадаются странные вопросы: как ведут себя войска? Притесняют? Грабят? Убивают ли жителей? Сколько жителей убили? Странно, если войска противника теоретически должны быть войсками страны этой же территории (т. е. своими для местных жителей), то почему они должны вражески относиться к своим же? Или подразумевалось, что это какие-то «чужие» войска? («Наемников»? Или неких «союзников»?)

Стр. 75: «Говорят ли солдаты, что надо кончать войну?», «Как говорят об СССР?»

Стр. 76–79 — часть 15. «ДОРОГА» (куда ведет? какое покрытие? где надо свернуть? есть ли брод? и т. д.).

Стр. 79 — начинается часть 16. «СЕЛЕНИЕ, МЕСТНЫЕ СРЕДСТВА» (как называется селение [village]? сколько домов? сколько колодцев?).

Стр. 80–81: «Как называется это селение?», «Есть ли сено (овес)?», «Освободите эти дома для войск!», «Собрать и доставить сюда… коров (овец)!»

Вопросы про сено, овес и овец показывают, что местность с англоязычным населением должна быть не в субтропиках (Индия), а где-то, где есть зима и требуется создавать запасы кормов для сельхозживотных.

На стр. 81 приводятся переводы требований к местным жителям по доставке разных припасов (можно ли достать хлеб (мясо), собрать и доставить сюда! Освободить дома!). А следом, на стр. 82, есть фразы, в которых упоминается Красная Армия и красноармейцы: «Не бойтесь красноармейцев!», «За все взятое у жителей войска Красной Армии заплатят!», «Никто не должен выходить из селения!», «Нет ли в селении спрятавшихся солдат?»

Стр. 83: «Кто согласен продать лошадь?», «Собрать жителей для исправления дороги!»

Стр. 84: «Кто из жителей говорит по-русски?», «У кого есть скот (хлеб, зерно, поводки)?», «Согласны ли вы продать?»

На стр. 84–85 — часть 17. «ПРОВОДНИК» (приведите! знаете ли дорогу? дадим денег, возвращайтесь). На стр. 86–89 — часть 18. «РЕКИ, ПЕРЕПРАВЫ» (есть ли брод, быстрое ли течение, какие берега, есть ли мосты, пройдет ли артиллерия, есть ли паром, есть ли лодки).

На стр. 89–92 — часть 19. «БОЛОТО, ОЗЕРО, КОЛОДЕЦ»: «Есть ли болото?», «Скоро ли наполняется водой вычерпанный колодец?» «Есть ли ведро?», «Принесите!», «Отравлен ли колодец?», «Принесите топливо!», «Какая цена?», «Если спрячете, мы сами будем искать!»

На стр. 92–94 — часть 20. «ЛЕС, ГОРЫ» (можно ли пройти, можно ли обойти, как называются, крутой ли спуск/подъем, бывают ли снежные завалы).

На стр. 95 — часть 21. «ГОРОД» (есть ли большие здания, где почта, телеграф, телефон, какие заводы, где контора завода и т. д.).

Стр. 98 — последняя (где можно покушать?).

На стр. 99 — «СОДЕРЖАНИЕ», на стр. 100 — выходные данные. И оставлено несколько пустых страниц «ДЛЯ ЗАМЕТОК».

Читая вопросы о покупке того-другого, невольно возникает вопрос: «Интересно, где? У каких «местных жителей» (для которых родной английский) могли что-то покупать солдаты, а скорее всего — командиры Красной Армии?» Как туристы — понимаю. Но как «командиры отделения, взвода и роты»? Не совсем понятно…

Может возникнуть и такой вопрос: а насколько структура разделов и фразы из этого разговорника похожи на «русско-немецкий» издания 1941 года, о котором писал В. Суворов? Но для сравнения надо найти полный его текст. В библиотеке я не смог этого сделать, однако оказалось, что фотокопии его страниц выложены в Интернете, в частности на сайте http://www.stepaside.spb.ru. Причем там же размещен не только «русско-немецкий военный разговорник», но и «русско-финский…» (http:// www.stepaside.spb.ru/time/fr/rekl.htm) (далее — «Р-Ф»). На стартовой странице «Р-Ф разговорника», в частности, приведено такое введение от авторов сайта: «В труде и в бою, в краткие минуты отдыха на привале или в уютном коттедже каждый из вас проведет с этой книгой немало приятных и полезных минут и часов. Удобные размеры наладонного компьютера, практичная коленкоровая обложка. Этот сборник многовековой мудрости не займет много места и не станет большой обузой за голенищем валенка, сапога или за обмотками ваших ботинок.

Итак, наслаждайтесь».

КРАТКИЙ РУССКО-ФИНСКИЙ ВОЕННЫЙ РАЗГОВОРНИК

ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР

Подписано к печати с матриц 11.7.41. Г850. 31/4 п.л. Заказ № 2676 2-я типография Воениздата HKO СССР им. К.Ворошилова

Сравнение русских фраз из трех разговорников показало, что «русско-немецкий» имеет ряд отличий, хотя много похожего. А вот структура глав и фразы в «русско-английском» и «русско-финском» практически одинаковы (кроме тех, в которых смысл касается воинских званий, национальности и мер измерения, которые в Финляндии и в Британском Содружестве отличаются. Например, у финнов — метры, килограммы, а у англичан — фунты, дюймы, мили).

Пример одинаковых фраз:

За все взятое

Everything taken by

Эвритейнг

у жителей войска

the Red Army from the

тэкен бай дзы Рэд

Красной Армии

inhabitants will be paid for!

Армии фром дзы

заплатят!

инхэбитэнтс уил би пэйд фор!

За все взятое

Kaikesta asukkailta

Кайкеста

у жителей войска

otetusta Punalsen

асуккайльта отэтуста

Красной Армии

Armeijan joukot maksavat!

Пунайсен Армэйян

заплатят!

еукот максават!

И есть небольшие непринципиальные отличия. В «Р-А» названия разделов нумеруются, в «Р-Ф» нет нумерации. В «Содержании» «Р-А» пропущены подразделы «ОБЩЕЙ ЧАСТИ», которые также практически полностью повторяют подразделы содержания в «Р-Ф»:

ОБЩАЯ ЧАСТЬ

A) НАЧАЛО ОПРОСА Б) МЕСТО

B) ВРЕМЯ Г) ЧИСЛО

Д) НОМЕР ЧАСТИ, ПОРЯДКОВЫЕ ЧИСЛА Е) РОД ВОЙСК Ж) РАЗМЕР

Получается, что эти два разговорника создавались на основе какого-то общего списка русских фраз, который уже существовал летом 1940 года. Может возникнуть гипотеза, что «Р-Ф» в июле 1941 года мог быть создан именно с его использованием. Однако возможна и другая гипотеза — «Р-Ф» в июле 1941 года — это просто повтор изданного ранее разговорника («второй тираж»). На этот вариант указывают и его выходные данные — «Подписано к печати с матриц». В «Р-А» данные показываются по-другому:

«Сдано в производство 5.6.40. Подписано к печати 15.7.40».

И есть сведения о том, что в 1940-м уже издавался какой-то «Р-Ф»).

Краткий русско-финский военный разговорник. М. Воениздат. Напеч. в Лгр. 1940. 114 с. (10 х 13) см. Б. ц. В папке.

1. Русско-финские разговорники.

2. Военные разговорники.

№ 2003 [40-3312] 494.541-3=91.71:355

10 [494.541–825]

Всес. кн. палата 13 II. 40 13/IX 40 К786

А вот карточка Всесоюзной книжной палаты для «Р-А» 1940 года:

Краткий русско-английский военный разговорник. М. Воениздат. 1940.

100 с. 4 ненум. с. (10 х 13) см. 1 р. В папке. — 1. Русско-английские разговорники. 2. Военные разговорники.

49-3=91.71:+355 № 17032 [40-30171] (038)

10 (зачеркнуто)

Всес. кн. палата 13 IX. 40 13/ГХ 40 К786

Сравниваем даты и номера «Всес. кн. палаты» («Всесоюзной книжной палаты»).

«Р-ф» 1940 года издан ранее «Р-А» почти на полгода (у «Р-Ф» — «13 февраля», у «Р-А» — «13 сентября». И у «Р-Ф» номер меньше на 15 тыс. с лишним). Но «Р-А» сдан в производство в начале июня 1940-го, а в июле того же года подписан к печати. В середине сентября издается карточка «Всес. кн. палаты». Итого прошло 3 месяца. Т. е. «Р-Ф» издания 1940 года мог быть сдан в производство где-то в ноябре 1939-го. А если в начале 1940-го уже был тираж «Р-Ф», то вполне реально, что в июле 1941-го его просто повторили «с матриц». Однако есть и вопрос: в издании 1940 года указано 114 стр., а в издании июля 1941 года — 104 стр. — на 10 страниц МЕНЬШЕ! Что-то пропустили? Возможно. Удалять легче, чем сочинять новое.

Кстати, об удалениях. На стр. 66 «Р-Ф» можно видеть несколько русских фраз:

— Притесняют?

— Грабят?

— Не притесняют?

— Не грабят?

— Убивают ли жителей?

Это про отношение каких-то войск с местными жителями в Финляндии.

А на стр. 73 «Р-А» аналогичный список уменьшен:

— Притесняют?

— Грабят?

— Убивают ли жителей? Если учесть, что фразы:

— Не притесняют?

— Не грабят? — в какой-то мере повторяют смысл двух предыдущих фраз, но с противоположным ответом, то вполне понятно их удаление в разговорнике, который ИЗДАВАЛСЯ ПОЗЖЕ на основе этого же списка.

Есть и еще одно место в «Р-А», которое можно оценить как место из «Р-Ф» с удалением «лишних» строк. В «Р-Ф» на стр. 69 указаны две одинаковые по смыслу фразы («Где дорога в селение?..»), но с указанием разных «селений» — «А» и «Б», затем есть фразы с «селением В» и «Г». В «Р-А» же нет фразы с «селением В». В нем на стр. 77 фразу из «Р-Ф» «Где дорога в селение Б?» удалили, а фразу «Где надо свернуть на селение В?» изменили на: «Где надо свернуть на селение Б?». Дальше идет фраза «Где выход из селения на дорогу в Г?» И в «Р-Ф» она тоже есть. Т. е. применительно к «Р-А» можно задать вопрос: «А куда делась фраза со словами «селение В»?» Таким образом, получается, что разговорник «Р-Ф» июля 1941 года составлялся на основе списка русских фраз, использовавшегося летом 1940-го при составлении разговорника «Р-А». Но при этом этот список уже должен был быть применен для более раннего издания какого-то другого разговорника, скорее всего для первого издания «Р-Ф».

И возникает еще одно размышление. Оно связано со сравнением этих двух разговорников с еще одним — с «Русско-немецким…» 1941 года (далее — «Р-Н»). Его структура похожа на структуру первых двух. И список русских фраз имеет аналогии, но все же в «Р-Н» различий больше. Это можно заметить уже по содержанию:

СОДЕРЖАНИЕ

Краткие сведения о немецком произношении……………4

Общая часть……………………………………..7

Место………………………………………….15

Размер и вес…………………………………….16

Время…………………………………………..18

Число………………………………………….23

Род войск и подразделения…………………………41

Вооружение……………………………………..44

Передвижение и транспорт…………………………48

Захват железнодорожной станции разъездом или

разведывательной партией………………………….60

I Населенный пункт………………………………..63

Захват и первичный опрос пленного………………….71

Ориентировка нашего парашютиста………………….84

Примеры возможных ответов……………………….88

Приложения……………………………………101

И в аннотации упомянут автор русского текста:

Краткий русско-немецкий военный разговорник Русский текст составлен начальником Военного факультета западных иностранных языков, генерал-майором т. Биязи. Разговорник имеет целью помочь бойцу и младшему командиру Красной Армии усвоить немецкие слова и выражения.

Под наблюдением редактора А.В. Любарского

Подписано к печати 29.5.41. Г584.

Объем 3 'Д п. л., 2 авт. л., в п.л. 57344 тип. зн. Зак. 289

1-я тип. Управления Военного изд-ва НКО им. С.К. Тимошенко Москва, уд. Скворцова-Степанова, д. 3

Сравнение этих трех разговорников может привести к предположению, что генерал-майор Биязи использовал более ранний список фраз, но часть из них удалил, внес изменения в расположение оставшихся и добавил новые.

К небольшому принципиальному отличию пары разговорников «Р-Ф» и «Р-А» от «Р-Н» можно отнести то, что в «Р-Н» нет большого списка фраз о наличии военных в населенных пунктах и о том, как они относятся к местным жителям («грабят?», «убивают?», «нарисуйте знаки на мундирах у солдат!»). В немногочисленных вопросах о наличии военных в них сразу и конкретно упоминается название «немецкие»:

Стр. 68: Когда (куда) ушли немецкие солдаты?

Стр. 69: Где спрятавшиеся немецкие солдаты?

Стр. 84: Есть ли поблизости немецкие солдаты, полицейские?

Ранее (выше) уже выдвигалась гипотеза о том, что «Р-А» предполагалось использовать на местностях, где могли быть войска, не являвшиеся войсками того государства, чья была та местность. Если рассматривать только разговорник «Р-А», то эта гипотеза может показаться не очень серьезной. Но как оказывается, подобные фразы есть и в «Р-Ф». А как известно, Финляндия — страна небольшая, «Линия Маннергейма» строилась с помощью иностранных военных специалистов. И, видимо, сразу же можно было бы предположить, что после нападения на Финляндию в ней вполне могли бы оказаться военные из других стран, форма которых могла быть непривычной для местных жителей. В связи с чем и могло бы потребоваться предложение опрашиваемому нарисовать знаки отличия военных. А то, что летом 1941 года в Финляндии оказались и немецкие войска, — факт известный. И есть информация, что в 1944-м уходившие на север немцы немножко позверствовали против финнов.

С другой стороны, в 1939–1940—1941-м предполагать наличие на немецкой территории неких войск не Германии — не совсем серьезно. На немецкой территории в то время могли быть только немецкие войска (полицейские), что и отразилось в «Р-Н».

Можно задаться еще одним вопросом: издавался ли «Русско-немецкий военный разговорник» в 1940 году? К сожалению, найти точный ответ на него не удалось. Нашлось только одно сообщение на форуме http://www.lovehate.ru/opinions/8 357/3:

«Сама лично держала в руках русско-немецкий разговорник издания 1940 года. Издательство «Красный воин». В котором приводятся следующие перлы: «Не бойтесь! Скоро сюда придет Красная Армия!», «Сдайте оружие, включая косы и топоры!» Не шучу и не вру. Правда. Ну и кто на кого хотел напасть?»

И все… Но военные разговорники на другие языки в 1940 году были выпущены. Однако об этом поговорим позже. А пока можно обсудить еще один странный момент, связанный с «Р-Н» 1941 года.

На стр. 103–105 показаны рисунки немецких боевых самолетов. Ошибок нет, если не учитывать, что нет рисунка штурмовика «Юнкерс-87». А на стр. 106–108 показаны танки. Тяжелый, средний и легкий. В качестве легкого показан «T-I» с двумя пулеметами в башне. Вопросов нет, такой танк был. В качестве среднего показан «Т-Ш» модификации не позже G (выпускался в период апреля 1940 — февраля 1941-го). А вот в качестве тяжелого показан танк, который был выпущен только в количестве 5 (пяти) штук. Причем первые два — из простой стали без брони. Назывался он «Рейнметалл» или «Neubaufahrzeug», или «Nb.Fz.» (в буквальном переводе — «вновь построенная машина»).

Как оказывается, он имел слабую маневренность и проходимость и слабую бронезащиту (противопульные 15 мм). В связи с чем его боевая ценность сводилась к нулю. Но немцы его активно использовали с целью дезинформации. Вот сведения с сайта http://panzer.vif2.ru/tanks/nbfz.html:

«Два прототипа поступили в учебное подразделение, три полноценно бронированные машины были сведены в Pz.Abtl. Zb.V 40 — танковый батальон специального назначения. Это подразделение 9 апреля 1940 года было отправлено в Норвегию, где вместе с Рк.1 и Рк. II (т. е. пулеметным «T-I» и легким «Т-II») приняло участие в боях против английских войск. Хотя немцы продвигались успешно, один из «Nb.Fz.» был подорван собственным экипажем после того, как увяз в болоте недалеко от Лиллехаммера (причем взрывчатки не пожалели, чтобы по обломкам не могли догадаться о подлинных слабых ТТХ этого танка). Но в основном «Nb.Fz.» оставался популярной фотомоделью. Танк «Nb.Fz.» постоянно красовался перед объективами немецких и зарубежных корреспондентов, демонстрируя возрожденную военную мощь гитлеровской Германии. Именно на этом поприще он снискал шумный «мировой успех», став самым устрашающим немецким танком тех лет. Фотографии «сборочных линий тяжелых танков» «Nb.Fz.» и «серийных» машин помещались во всевозможные предвоенные справочники и издания, в которых приводились фантастические характеристики броневой защиты и подвижности. На эту удочку клюнули во многих странах, и прежде всего в СССР, Великобритании и Франции, имевших большой опыт в проектировании и серийном строительстве тяжелых многобашенных гусеничных машин (особенно СССР со своими «Т-28» и «Т-35»). После оккупации Норвегии оставшиеся две машины были передислоцированы в Осло, затем в 1940 году возвращены в Германию и разобраны на металл».

Доподлинно известно: ни один «Nb.Fz.» на Восточном фронте так и не появился. Все истории о боевом применении «Nb.Fz.» на Восточном фронте — легенды, навеянные «Записками советского офицера», танкиста Г. Пэнежко, опубликованными в 1951 году.

Более подробное описание «Nb.Fz.» с рисунками и чертежами размещено в журнале «Моделист-Конструктор», № 11, 2005. Статья называется «ТРЕХГЛАВЫЙ ТАНК «РЕЙНМЕТАЛЛ». Наличие немецкой дезинформации в сверхсекретном (до начала использования) советском издании в какой-то мере можно рассматривать как пример недостаточно эффективной работы советской разведки того времени в Германии. Либо о недостаточной эффективности работы советских военных аналитиков. По крайней мере факт имеется и может послужить предметом обсуждения.

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР БИЯЗИ

Как показали дальнейшие «розыски» в библиотеках, есть необходимость поподробнее ознакомиться с биографией генерала Биязи. В 1940 году он стал начальником Военфака военных переводчиков. Большая статья об истории Военного института иностранных языков Красной Армии (ВИИЯ КА) изложена (по крайней мере была изложена в 2005 году) на сайте мэрии города Тольятти (бывший Ставрополь-на-Волге). Про основные этапы создания этого института и о некоторых фрагментах из биографии генерала Биязи там говорится следующее.

1 февраля 1940 г. совместным приказом наркоматов обороны и просвещения в Москве учредили Военный факультет при Втором Московском государственном педагогическом институте иностранных языков (МГПИИЯ) с задачей подготовки военных преподавателей английского, немецкого и французского языков. (7 февраля состоялось его открытие.) Студенты Первого и Второго московских пединститутов иностранных языков были определены в кадры Красной Армии и зачислены слушателями Военфака на все четыре курса. В приказе об открытии факультета речь о подготовке военных переводчиков не шла. Факультет создавался срочным порядком в середине учебного года. Его формировали вое-нинженер 2-го ранга Гавриил Андрианович Мартыненко, назначенный приказом НКО от 21.11.1939 г. помощником начальника Военфака по мат-техобслуживанию, и майор Сергей Константинович Нарроевский, 19.12.1939 г. назначенный помощником начальника учебного отдела Военфака. В феврале 1940 г. на должность заместителя начальника факультета прибыл майор Василий Дмитриевич Макаров (ставший временно его начальником).

Подготовка специалистов расширилась с октября 1940 г., когда Военфак возглавил кандидат военных наук генерал-майор Николай Николаевич Биязи. Он окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. (В 1943 г. он стал заместителем командующего Закавказским фронтом и формировал из спортсменов-альпинистов и лыжников ударные стрелковые отряды для борьбы с альпийскими стрелками горно-пехотной дивизии врага.) Второй страстью Биязи были языки. Он владел 14 языками, французский и итальянский знал в совершенстве. Эти знания пригодились ему на посту военного атташе в Италии в 1936–1938 годы. Со дня образования и до августа 1940 г. Военфак подчинялся Управлению военно-учебных заведений НКО, но затем его передали в систему учебных заведений Генерального штаба Красной Армии.

С лета 1940 г. факультет перешел на комплектование кадровым составом Красной Армии. Разработали и приняли к реализации ряд мероприятий по превращению факультета, носившего пока характер гражданского учебного заведения, в самостоятельное высшее военно-учебное заведение.

В 1940 г. слушатели изучали один из трех языков — английский, французский, немецкий. А весной 1941 г. на Военфаке готовились кадры уже на 15 иностранных языках. Из маленькой учебной структуры при Втором МГПИИЯ Военный факультет западных языков (это его новое название) превратился к лету 1941 г. в самостоятельное крупное военно-учебное заведение, располагавшее хорошими профессорско-преподавательскими кадрами…

Из воспоминаний генерала Биязи: «1940 год. Получив назначение на должность начальника военного факультета западных языков при Втором МГПИИЯ, готовившего военных преподавателей, я поставил вопрос о необходимости немедленной реорганизации педагогического факультета, на котором изучались только три языка. Для войны с самого ее начала армии потребуется большое количество военных переводчиков и знание большого количества иноязыков. Вскоре нам удалось выделить факультет из состава гражданского института… Вопрос о сроках преподавания на основных отделениях решился так: на педагогическом — пять лет, на военно-переводческом — два года, на краткосрочных курсах — от трех месяцев до одного года в зависимости от степени знания немецкого языка курсантами. При этом, в основном со стороны, мы брали студенток (мужчин было мало), знавших язык в достаточной мере и на первых порах немного разбиравшихся в переводе военных текстов. Однако нужных для этого пособий не было, и тогда мне и старшему преподавателю Монигетти пришлось срочно составить карманный «Краткий русско-немецкий разговорник» для бойца и младшего командира с фотографиями немецкой военной техники. Редактором был А. Любарский. Разговорник был издан Воениздатом в 1941 г. Во время войны он оказался столь необходимым, что был издан тиражом 500 тысяч экземпляров, а затем его еще дважды переиздавали, и тираж достиг двух миллионов…»

С началом войны подготовка военных переводчиков для военных вузов была приостановлена, и факультет полностью переключился на подготовку военных переводчиков для фронта. В связи с возникшей потребностью дополнительно были открыты учебные отделения финского, шведского, норвежского, датского, испанского, итальянского, польского, чешского, венгерского, румынского, сербского и болгарского языков.

В октябре 1941 г. последовал приказ НКО СССР об эвакуации Военного факультета при Втором МГПИИЯ в город Ставрополь-на-Волге. Для передислокации был выделен специальный пароход. Эвакуация проходила с 10 до 18 октября…

В эти годы выпускниками института стали О. А. Трояновский (посол СССР в Китае), Ф.Е. Хитрук (режиссер, народный артист СССР), А.П. Мицкевич (писатель-фантаст), Л.Д. Бергельсон (член-корреспондент АН СССР), В.А. Этуш (народный артист СССР).

12 апреля 1942 года приказом НКО СССР Военфак был преобразован в Военный институт иностранных языков Красной Армии и к нему присоединился военфак Института востоковедения.

Почему здесь я предлагаю обратить внимание на биографию генерала Биязи? Дело в том, что во время поиска в научно-технической библиотеке я наткнулся на карточку к еще одной книге 1940 года:

Боевые действия в горах.

М. Воениздат. Напеч.

в Лгр. 1940.

240 с. со схем. и карт. 22 см. (Краснознаменная и ордена Ленина

воен. акад. Кр. Армии им М.В.Фрунзе) 6 р. в пер.

На обороте т.л. указаны составители: полк. Агапов генерал-майор М.В. Алексеев, генерал-майор Биязи и др.

1. Агапов. II Краснознам. воен. акад. Кр. Армии им. Фрунзе Москва.- I. Боевые действия в горах.

N: 19360 [40-34908] 10

355.413.4

Всес. кн. палата 18 X. 40

Б758

И мне очень захотелось ее найти. Однако именно в этом книжном фонде ее не оказалось. Тогда я решил записаться в другую центральную библиотеку Киева. А вдруг?

КАКИЕ ЕЩЕ ГОРЫ?

Вообще-то я уже был в ней когда-то записан, но мой читательский оказался просрочен, так как с конца 90-х годов их стали выдавать на 1 год. И вот как-то летом 2006 г. я выбрал время и в выходной теплый солнечный день поехал восстанавливать «пропуск» (библиотека находится рядом с Крещатиком и «Майданом»). Получилось. И я сразу же направился в зал каталогов с целью найти ящичек по теме военных наук. Нашел. А в нем и искомую карточку на книгу «Боевые действия в горах» издания 1940 г. Но авторы не были указаны. Подозревая, что в один и тот же год одно и то же издательство не могло выпустить две разные книжки под одним названием, я выписал шифр (начинавшийся с буквы «Д») и пошел выяснять у дежурного библиотекаря, где ее заказать. Мне ответили, что в «Депозитарии», и предложили почитать разъяснение, засунутое под стекло на столе. Почитал. Оказалось, что не все так просто. Депозитарий находился в подвальном этаже какого-то жилого дома вдали от основных трасс общественного транспорта. И работал только по будням. До 16.00. Жаль…

Кроме того, настоятельно предлагалось сначала позвонить (номер телефона прилагался), чтобы зря не ехать.

Ладно! Я переписал адрес-телефон и стал обдумывать план, как туда добраться. А для начала в ближайшую пятницу позвонил выяснить, «жива» ли книга? И через минуту поисков мне ответили, что КНИГА ЕСТЬ! («Приезжайте! У нас вход с торца дома, там лесенка вниз и звонок…»)

— Спасибо! — ответил я и продолжил обдумывание плана, как туда добраться…

И вдруг в понедельник меня посылают по делам в район метро «Шулявская». Шанс появился! И я решил им воспользоваться! Договорился с руководством и в обед поехал искать этот подвал со звонком. Нашел достаточно быстро, получил книгу (а к ней заказал еще и Г. Иссерсона «Новые формы борьбы» 1940 г. — и тоже получил). Оставалось последнее — быстренько пролистать их (порядка 270 страниц), выбрать страницы для ксерокопирования, договориться с библиотекарем об их выносе (для этого я специально взял паспорт), сбегать куда-то на ксерокс, вернуться, сдать книги и быстренько возвратиться на работу. И на все это у меня ушло часа полтора. Копии в местном маркете сделала девушка старшего школьного возраста, подрабатывавшая на ксероксе в каникулы. Узнал я об этом потому, что в этот момент к ней подошла ее школьная подружка и они стали делиться новым для себя коммерческим опытом. И предложили отксерить всю книгу (240 стр.), если оставлю до завтра. Я вынужден был отказаться. И как потом оказалось, зря отксерил листов 10 Иссерсона — полный текст его книги размещен в Интернете на сайте «Милитеры».

В конечном итоге, придя вечером с работы домой, «вдали от шумка городского» я стал вчитываться в голоса 1940 года. И оказалось… Конечно, обучение действиям в горах в царской России и во времена СССР вообще-то могло входить в программу военной подготовки некоторых контингентов военнослужащих вне зависимости от каких-то конкретных планов. Но более конкретное изучение географических условий конкретного ТВД всегда есть отдельная конкретная тема. И лично меня насторожила фамилия генерала Биязи в списке авторов книги «Боевые действия в горах». Каким образом специалист по европейским языкам оказался в их числе?

КРАСНОЗНАМЕННАЯ И ОРДЕНА ЛЕНИНА ВОЕННАЯ АКАДЕМИЯ КРАСНОЙ АРМИИ имени М.В. Фрунзе

БОЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ В ГОРАХ

ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР

Редактор полковник Шебалин Д.В.

Технический редактор Фрейман Д.А.

Корректоры Бондаренок А.Е., Богоявленская М.Н.

Сдано в производство 1.7.40

Подписано к печати

Формат бумаги 60x921/16

6.9.40

П3866 Изд.№ 512

Объем 15 п.л.,

17,96 уч.-п.л.

Зак. № 2319

Отпечатано во 2-й типографии Гос. военного изд-ва НКО СССР

им. Клима Ворошилова

Ленинград, ул. Герцена, 1

«Боевые действия в горах»

В книге излагаются все виды боевой деятельности в горах стрелковых и горно-стрелковых войск (дивизия, полк, батальон) со средствами усиления.

Книга рассчитана на начальствующий состав Красной Армии.

В составлении книги принимали участие: полковник Агапов, генерал-майор Алексеев M.B., генерал-майор Биязи, полковник Гареев, генерал-майор инженерных войск Ильин-Миткевич, генерал-лейтенант Львов, полковник Позняк, полковник Попов B.T.

Если страна готовилась к отражению внешней агрессии на своей территории, то какое отношение к этой книге мог иметь специалист по иностранным (европейским) языкам? Кроме того, возникла идея уточнить биографии других авторов. Конечно, определить личность только по распространенной фамилии (Львов, Позняк) — задача практически невозможная. Но по двоим авторам кое-что узнать удалось.

Полковник Попов В.Т. указан автором книги «Разгром итальянцев под Адуа», М., 1938, в списке литературы к статье «Итало-эфиопские войны» в 11-м томе БСЭ, 3-е издание. Он же указан автором книги «Бои за Верден», М., 1939, в списке литературы к статье «ВЕРДЕНСКАЯ ОПЕРАЦИЯ» в 4-м томе БСЭ, 3-е издание.

Получается, что Попов В.Т. мог быть военным историком.

Генерал Ильин-Миткевич А.Ф. указан в списке первых генералов Красной Армии.

Генерал-майор инженерных войск Ильин-Миткевич был командующим инженерными войсками Киевского ОВр и Юго-Западного Фронта (1941), Сталинградского фронта (1942) и 7-й армии (1944).

Кроме того, генерал Ильин-Миткевич из Военно-инженерной академии Красной Армии им. В. В. Куйбышева указан автором «Краткого справочника по военно-инженерному делу» (80 стр., Воениздат, 1941). Итак, среди 8 авторов книги «Боевые действия в горах» 1940 г. с генеральскими и полковничьими званиями один — профессионал по переводам с европейских языков, второй — профессионал по военно- инженерному (саперному) делу, третий — военный историк.

Ну хорошо, допустим, книга о войне в горах выпускалась с целью подготовки обороны на своей территории. Допустим.

Остается посмотреть, какие горы в СССР могли оказаться в зоне боевых действий в случае нападения какого-нибудь соседнего государства. Берем карту (а еще лучше — фрагмент глобуса) с Европой, Азией и Северной Африкой. Оттенками зеленого на нем показаны низменности от ниже уровня моря (до — 200 м, например, Прикаспийская низменность) и высоты до 500 м над уровнем моря. Коричнево-желтый — высоты и горы от 500 м до 3 км. Серый — от 3 до 5 км. И белый — свыше 5 км (например, Гималаи).

И как показывает внимательное изучение такой карты (глобуса), в 1940 году практически не было в СССР гор, которые могли бы оказаться в зоне боевых действий. Практически вся европейская и большая часть азиатской его территории — это низменности. Серьезные горы — фрагмент Карпат на западе Украины, Кавказ на юге европейской части, горы на границе с Афганистаном, Китаем и Монголией в азиатской части. И есть горные системы на малоосвоенных человеком востоке Якутии и Дальнем Востоке, где суровый климат и вечная мерзлота. И к обороне каких из них надо было готовиться в 1940 году? Памира со стороны Афганистана? Мягко говоря, очень маловероятно. Какие-то контрабандисты еще могли там появиться. Но это забота внутренних войск (в то время — НКВД), а не Красной Армии. Может, китайцы развернули бы наступление через пустыню Гоби на степи и полупустыни Казахстана? Или через Маньчжурию на Забайкалье? В дополнение к своей гражданской войне и к войне с японцами? Невероятно! Горную границу с Монголией можно было бы расценивать вообще как глубокий тыловой район. Может быть, Кавказ со стороны Турции? Возможно, хотя тоже очень маловероятно. В то время Турция имела договор с Британией, которая, в свою очередь, воюет с немцами. И какой был смысл туркам наступать на СССР через Кавказ? У них же танков практически не было! На ишаках? По горным тропам еще можно, а дальше много не навоюешь! Может, горы Крыма? Отпадают сразу. Их стратегическая ценность равна нулю. Как Ялту в 1941 году с ходу отдали, так в 1944-м и взяли без особых трудностей. Оборонять ЮБК (южный берег Крыма) никаким войскам нет никакого смысла. Остаются Карпаты (со стороны Украины)… Но и в этом случае их важность для обороны сомнительна. Еще вопрос — кому наступать. У Венгрии сил не хватит. А немцы могут обойти с фланга (что и сделали летом 1941-го). И все…

Так к обороне каких гор в СССР надо было срочно готовиться в 1940 году?

В 1940 году в СССР — никаких. Но возник вопрос:

— А вы не были в Колензо?

Думаю, абсолютное большинство опрашиваемых на него ответило бы контрвопросом:

— А ЭТО ГДЕ?

Ну как, ГДЕ?

Уточняю — на реке Тугела. Разве вы не знаете? Конечно, это не Волга, не Днепр. Но река существует. Причем на слегка возвышенной предгорной территории. В почти 100 км от Колензо на юго-запад находится тамошняя крупнейшая гора — Табана-Нтленьяна, 3482 м над уровнем моря (или 11 424 фута)…

Никогда не слышали? И какое отношение Колензо с Тугелой и Табаной-Нтленьяной имеют к Великой Отечественной войне? Отвечаю сразу: никакого!

Но как оказывается, они имеют какое-то отношение к предвоенной подготовке. Однако сначала о том, где же находятся эти географические объекты? Томить не буду, рассказываю: а находятся они на востоке ЮАР (Южно-Африканской Республики).

Если посмотреть на карту восточной части страны, то справа-внизу на берегу Индийского океана, почти на самом юге Африки окажется порт Дурбан. Слева от него (западнее) и расположена горная система с горой Табана-Нтленьяна с высотами выше 3 км (в границах королевства Лесото).

При чем здесь все это? А при том, что в книге «Боевые действия в горах» приводится много примеров боев в горных условиях во время разных войн, как правило, вне границ СССР и по времени от генералиссимуса Александра Васильевича Суворова до 1940 года.

— Ну чего уж так сразу с наступления? — может возникнуть кое у кого претензия.

Действительно, при войне в горах, кроме наступления, бывает и оборона, и встречный бой, и организация марша, и формирование тыла, и инженерное обеспечение и т. д. и т. п. В книге 240 страниц, рассматриваются разные вопросы ведения боев в горах, в чем можно убедиться по содержанию на двух с лишним листах.

Когда читаешь этот фундаментальный труд, то периодически возникает мысль о том, что его значение не уменьшилось и в настоящее время. Особенно если планируются крупные, особенно наступательные боевые операции в «хороших» горах.

При внимательном чтении этой книжки возникает предположение, что ее готовили для реализации планов проведения крупных, в первую очередь наступательных боевых операций в больших горных массивах с участием не только полков, но и дивизий (стрелковых), корпусов и армий на сотни километров в глубину! Однако трудно представить, что бой ведет всего лишь одна армия (например, 6-я). А чем будут заниматься другие армии? (Например, 3-я, 8-я и 15-я полевые). Отдыхать? Но следом может возникнуть и другой вопрос: а где на планете Земля можно найти такие крупные горные массивы, пройти которые на сотни километров в глубину и ширину предполагается НЕСКОЛЬКИМ полевым армиям? Возможно — Карпаты, Альпы в Европе. Возможно — Иранское нагорье. Возможно — Испания. Возможно — Турция (см. глобус). Возможно — и Гималаи, чего уж тут мелочиться! А там, глядишь, и до Колензо окажется «рукой подать»!..

Кстати, в главе V «Наступательный бой в горах» есть интересный параграф — «Наступление в прибрежной зоне». Если посмотреть на карту (лучше — на глобус), то в СССР таких участков очень мало (ЮБК в Крыму и запад Кавказа). Но они встречаются и в других странах — Иран (Каспий с севера, Персидский залив с юга), Турция (2/3 границы — морской берег), Балканы, Испания, Норвегия (Скандинавские горы с морским берегом), Шотландия (север Великобритании), северо-запад Африки.

За то, что эта книга рассчитана на ведение боев за границами СССР, говорит и наличие массы примеров из истории боевых действий именно там — за границами СССР.

В качестве возможных местных транспортных средств там упоминаются быки, верблюды, яки, лошади.

Про использование яков в армии сведений не нашел. Но оказалось, что до 1941 года в советском Генштабе были какие-то планы по использованию вьючно-ишачных и вьючно-верблюжьих рот РГК (между прочим — «Резерва Главного Командования»). Когда и где его применяют (РГК)? Обычно — в качестве помощи войскам, ведущим конкретные бои на конкретном ТВД. Вот цитата из 1-го тома сборника «1941»:

«№ 272. ЗАПИСКА НКО СССР И ГЕНШТАБА КРАСНОЙ АРМИИ В ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б) — И.В.СТАЛИНУ И CHK СССР — В.М.МОЛОТОВУ С ИЗЛОЖЕНИЕМ СХЕМЫ МОБИЛИЗАЦИОННОГО РАЗВЕРТЫВАНИЯ КРАСНОЙ АРМИИ

б/н

(не позже 12 февраля 1941 г.)

XIII. Гужетранспортные и рабочие части РГК По мобилизации будет развернуто: Отдельных гужетранспортных рот — 8 Отдельных вьючно-конных рот — 4 Отдельных вьючно-ишачьих рот — 2 Отдельных вьючно-верблюжьих рот — 3…»

Но мало ли к чему готовились в 1940 году? Возможно, и к прорыву широких горных массивов корпусами и армиями. Однако с 22.06.1941 эта тема оказалась надолго забытой. А вот в 1944-м ее пришлось вспомнить, когда Советская Армия вышла к Карпатам. Есть издание трех приказов 1944–1945 годов о повышении эффективности ведения боевой работы в горно-лесистой местности. Они размещены в сборнике 1947 г.

Вот так: вышла в 1944 г. Советская Армия к горам за границей, потребовались разные «Руководства». А до того особо не требовались. Но в 1940-м какие-то варианты уже были изданы. «На всякий случай»?

Кстати, если принять за гипотезу вероятность подготовки советским Генштабом каких-то планов войны в горах в Закавказье (Турция), в Карпатах (Венгрия и Румыния), в Иране, то можно предположить, что должны были бы издать и соответствующие разговорники. И, как оказывается, они были изданы:

Краткий русско-турецкий военный разговорник. М., Воениздат. 1940.

Краткий русско-венгерский военный разговорник. М., Воениздат, 1940.

Краткий русско-румынский военный разговорник. М., Воениздат, 1940.

Краткий русско-персидский военный разговорник. М., Воениздат, 1940.

Краткий русско-китайский военный разговорник. М., Воениздат, 1940.

Можно возразить, что «русско-китайский» могли издать для советских советников в штабах Чан Кайши или Мао Цзэдуна. А «русско-персидский» пригодился в конце 1941-го. Возможно. Но в Венгрии, Румынии и Турции, насколько помню, советских военных советников в 1940 году не было. И требуется все же уточнить — а кроме выпуска разговорников и учебников, проводилась ли реальная военная подготовка «где-то на юге», в районе возможных горных театров военных действий? Есть отрывочные сведения, что проводилась. Вот, например, книга генерала-полковника Каманина Н.П. «Летчики и космонавты». В ней он вспоминает различные периоды своей жизни. А на стр. 180–181 описывает то, как он встретил 22 июня 1941 года, будучи полковником:

«Есть в Средней Азии чудесная, сказочно красивая долина. В этой цветущей долине, утонув в зелени, стоял дом отдыха летчиков авиационной дивизии, которой мне довелось командовать. Вечером 21 июня 1941 года мы приехали в долину, чтобы свалить с плеч усталость от напряженной работы и набраться сил в запас. Поработать пришлось перед поездкой много. Авиационная дивизия была только что сформирована. Она являлась одним из крупных авиационных соединений, создававшихся перед войной как новая оперативно-тактическая единица. Дивизия включала полки бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей, потому называлась смешанной. Мне как командиру пришлось изучать новую для меня материальную часть истребителей, штурмовиков, особенности их боевого применения. С группой командиров мы сидели на балконе особняка, вдыхали полной грудью воздух цветущей долины, обсуждая события последних дней. Было уже за полночь, когда разошлись по комнатам… В шесть часов утра по местному времени меня разбудил посыльный. А еще через пять минут я услышал по телефону из штаба страшное слово «война!». По частям полетели первые военные приказы… Дыхание войны, уже полыхавшей на наших западных границах, мгновенно пришло и сюда, в цветущую сказочной красотой долину Фирюза…» Лично у меня к этому фрагменту имеется несколько вопросов. Во-первых, Средняя Азия занимает большую территорию. Хотелось бы уточнить местоположение обсуждаемой долины. Беру атлас. Нахожу: населенный пункт Фирюза — примерно в 40 км западнее Ашхабада, в 20 км от границы с Ираном, примерно в середине хребта Копетдаг (прямо на границе чуть восточнее Фирюзы находится гора Ризе высотой 3 км). Но, может, это не та Фирюза? Раскрываю компакт-диск с БСЭ, нахожу в 27-м томе:

«ФИРЮЗА, поселок гор. типа в Ашхабадской обл. Туркм. ССР, подчинен Ашхабадскому горсовету. Расположен в ущелье р. Фирюзинка на сев. — вост. склонах Копетдага, на высоте 600 м, в 37 км от Ашхабада. Климатич. курорт. Лето жаркое (ср. темп-pa июля 26 °C), зима мягкая (ср. температура янв. 0,6 °C); осадков около 300 мм в год. Детский санаторий, 2 дома отдыха».

Похоже, что все правильно. Но возникает другой вопрос: а чего это на границе с Ираном разместили НОВУЮ (!) смешанную авиадивизию? Хотя, с другой стороны, где же еще формировать ЗАПАСНЫЕ войсковые соединения? Видимо, лучше всего — в глубоком тылу. Но «глубокий тыл» — понятие растяжимое. Смотря в какой стороне возникнет этот самый фронт. Это мы сейчас знаем, что тогда фронт возник далеко на западе относительно Фирюзы. Поэтому было бы полезно уточнить, а не создавались ли еще НОВЫЕ воинские соединения в этом же военном округе? Оказывается, что создавались. Вот, например, как начинается книга генерала армии Жадова А.С. «Четыре года войны» (Москва, Воениздат, 1978, с. 3):

«В конце мая 1941 года [тогда Жадов был генерал-майором] в Среднеазиатском военном округе, где я в то время командовал 21-й Туркестанской горно-кавалерийской дивизией, проводилось крупное оперативное командно-штабное учение. В нем участвовали штаб округа, штабы четырех кавалерийских, двух стрелковых дивизий, а также штаб недавно сформированной моторизованной дивизии. Учение проходило в обстановке, когда, как говорится, на наших западных границах уже пахло грозой. Среди руководящего состава округа и соединений все чаще и чаще заводились разговоры о неизбежности войны. Своих опасений не скрывали и представители Генерального штаба, присутствовавшие на учении…»

А после учений на товарищеском ужине генерал С. Г. Трофименко огласил ему приказ срочно вступить в должность командира 4-го воздушно-десантного корпуса, который заканчивал формирование в районе Пуховичей (Белоруссия), но до начала войны до своего корпуса он не доехал — 22 июня встретил в пути на какой-то станции между Оренбургом и Куйбышевом (Самарой).

Снова возникают вопросы. А можно ли узнать, кто был представителем из Генштаба? Пожалуй, можно — из воспоминаний генерала армии Штеменко СМ. «Генеральный штаб во время войны»:

«Осень 1940-го и зиму 1941 года пришлось потратить на тщательное изучение и военно-географическое описание Ближневосточного театра [военных действий]. С марта приступили к разработке командно-штабных учений в Закавказском и Средне-Азиатском военных округах, намеченных на май. В апреле генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин проводил командно-штабное учение в Ленинградском военном округе, и я ездил к нему с докладом. Доклад прошел гладко: Николай Федорович утвердил наши разработки почти без замечаний и отпустил меня, сказав, что учение в ЗакВО будет проводить либо начальник Генштаба, либо он — Ватутин.

В конце мая основной состав нашего отдела отправился в Тбилиси…. Перед самым отъездом выяснилось, что ни начальник Генштаба [генерал армии Жуков], ни его заместитель [генерал Ватутин] выехать не могут и учениями будут руководить командующие войсками: в ЗакВО — Д.Т. Козлов, в САВО — С.Г. Трофименко. Однако уже на другой день после нашего приезда в Тбилиси генерал-лейтенанта Козлова срочно вызвали в Москву. Чувствовалось, что в Москве происходит нечто не совсем обычное.

Руководить ученьями стал генерал-майор М.Н. Шарохин, а в роли начальника штаба руководства пришлось выступить мне. Фронтом командовал заместитель командующего войсками округа генерал-лейтенант П.И. Батов. Обязанности начальника штаба фронта выполнял генерал-майор Ф.И, Толбухин. После разбора учений в ЗакВО пароходом направились из Баку в Красноводск, а оттуда поездом в Мары, где нас уже поджидали генерал-лейтенант С.Г. Трофименко и его начальник штаба генерал-майор М.И. Казаков. Во время игры мне удалось, с целью изучения театра, проехать по границе от Серахса до Ашхабада и далее через Кизыл-Атрек до Гасан-Кули. Возвращались в Москву с легким сердцем. Учения прошли хорошо.

21 июня утром наш поезд прибыл к перрону Казанского вокзала столицы. День ушел на оформление и сдачу документов. М.Н. Шарохин добился разрешения для участников поездки отдыхать два дня: воскресенье — 22-го и понедельник — 23 июня. Но отдыхать не пришлось. В ночь на 22 июня, ровно в 2 часа, ко мне на квартиру прибыл связной и передал сигнал тревоги. А еще через полчаса я уже был в Генштабе. Война началась».

Опять возникают вопросы. Во-первых, интересно, что же такое «не совсем обычное» могло происходить в Генштабе в мае-июне 1941 года? Немецкого нападения не ждали, но что-то готовили? Жаль, что генерал Штеменко ограничился только упоминанием одного своего чувства. Во-вторых, Мары, между прочим, — это примерно 350 км почти ровно к востоку от Фирюзы и 112 км от границы с Ираном. И маршрут от Серахса до Гасан-Кули — это практически вся граница СССР с Ираном восточнее Каспийского моря (с востока на запад). Получается, что до 22 июня 1941 г. в советском Генштабе были какие-то планы относительно «Ближневосточного театра»? «Проторить дорожку» к Персидскому заливу? В «развитие» предложений Германии от 25 ноября 1940 г.? Действительно, эта задача могла решаться только через Иран. И тогда понятен и смысл проведения штабных учений, и сталинская «глухота» к английским предложениям, и создание новых дивизий в этих местах. Вот только не совсем понятно, как собирались воевать. Сразу наступать или сначала отразить нападение врага? Какого? Турок или иранцев? Между прочим, судя по дневнику Франца Гальдера, немцы Турцию в 1940–1941 гг. рассматривали одновременно и как союзника, и как врага (в зависимости от политических решений ведущего «большую игру»). Ну а коль у советского Генштаба к 22.06.41 были некие планы относительно «Ближневосточного театра», которые после 22.06.41 резко поменялись, то можно предположить, что и остальные планы, в частности, в отношении «Западного театра» тоже были какими-то такими, которые совсем не учитывали немецкое нападение утром 22.06.41. Об этом можно судить и по тому факту, что генерал Жадов на военных дорогах лесной Смоленщины уже 27 июля 1941 года не без удивления встретился с конниками родной ему 21-й Туркестанской горно-кавалерийской дивизии («с шашками против танков Гудериана?! Сабли тупить?»).

Как бы там ни было, становится понятно, что к лету 1941-го у советского Генштаба были какие-то военные планы и проводилась активная работа по их реализации. Но учитывалось ли в них внезапное нападение немцев? Судя по случившемуся разгрому, получается, что нет. Это выглядит странно, особенно на фоне наглядных примеров, показанных вермахтом в 1940 году. Но видели ли их специалисты советского Генштаба? Делали ли из этого какие-то выводы? Есть вполне подробная книга, которая показывает, что видели и что какие-то выводы делали. Ее написал комбриг Г.С. Иссерсон.

«НОВЫЕ ФОРМЫ БОРЬБЫ»

Как оказывается, читать книги «того времени» полезно еще и потому, что «тогда» их авторы еще не знали то, что знаем мы «сейчас». В частности, в 1940 году еще не знали, как повернутся события летом будущего 1941 года. Например, через 60 с лишним лет после начала войны некоторые историки высказывают убеждение, что советский Генштаб якобы был уверен, что война с немцами если и начнется, то будет развиваться медленно: сначала в дело вступят некие «ограниченные силы» на уровне каких-то «провокаций», потом будет проводиться мобилизация и развертывание «главных войск», которые войдут в соприкосновение через некоторое время. И потому, дескать, массированное наступление немцев 22 июня 1941-го сразу основной массой своих войск и сразу на всем фронте для советского Главнокомандования якобы и явилось совершенно неожиданным. И потому, дескать, не удалось грамотно и вовремя организовать надлежащую оборону.

Возможно. Но было бы полезно «заглянуть» в 1940 год и посмотреть, как же ТОГДА на самом деле оценивали ситуацию? Действительно ли исключалось массированное нападение в самый первый день войны? Можно ли об этом где-то почитать? Оказывается, можно. Например, в книге Иссерсона Георгия Самойловича «Новые формы борьбы» (М.: Военгиз, 1940).

Ее текст размещен на сайте «Военная литература» («Милитера»).

Причем сканирование и распознавание (OCR) выполнил Исаев Алексей. И еще удивительнее, что автор сайта Hoaxer в аннотации к ней привел следующую цитату:

— Чтобы не растекаться мыслию по древу, приведу цитату из Иссерсона: «Война вообще не объявляется. Она просто начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным. Однако от угрозы войны до вступления в войну всегда остается еще шаг. Он порождает сомнение, подготавливается ли действительное военное выступление или это только угроза. И пока одна сторона остается в этом сомнении, другая, твердо решившаяся на выступление, продолжает сосредоточение, пока, наконец, на границе не оказывается развернутой огромная вооруженная сила. После этого остается только дать сигнал, и война сразу разражается в своем полном масштабе». Браво!

Извините, «браво!» — это как? Значит, в 1940 году некто Иссерсон Г.С. уже отчетливо понимал, что вполне реальным может оказаться массированное наступление заранее сосредоточившегося противника. А, скажем, в 2005 году некие историки заявляют, что «не-не! В 1940 г. о таком даже никто и не догадывался!».

Кстати, а кем был Иссерсон Г.С.? «Человеком с улицы»? Писателем-фантастом для детей среднего и старшего школьного возраста? На той же странице «Милитеры» дается ссылка на его краткую биографию (но текст какой-то странный, если его перевести более понятно, то получится следующее):

«Об авторе: ИССЕРСОН Георгий Самойлович. 16.06.1898 (Санкт-Петербург) — 27.04.1976 (Москва). Служил в армии (участник Гражданской войны, состоял в распоряжении наркома обороны СССР). 10.06.41 арестован в Москве. 21.01.42 приговорен к 10 годам ИТЛагерей и 5 годам поражения в правах».

Уточнения к биографии Иссерсона Г.С. можно найти на странице «ПИСЕМ В РЕДАКЦИЮ» газеты «ЕВРЕЙСКОЕ СЛОВО», №: 23 (196), 2004. Там размещено письмо Ирены Иссерсон-Ереминой (дочери Георгия Самойловича). Из него получаются такие сведения. Профессор, комбриг Иссерсон Г. С. до войны был начальником кафедры оперативного искусства Академии Генерального штаба, одним из разработчиков теории «глубокой операции» — одновременного удара авиации, танков, подвижных моторизованных соединений и воздушных десантов в глубину обороны противника. 7 июня 1941 года (т. е. за две недели до войны) был арестован (Дело НКВД № 40871 Советской Армии [?] при Совете Министров СССР). Сначала его приговорили к расстрелу, затем расстрел заменили на 10 лет лагерей строгого режима и 5 лет ссылки. В 1955 году профессор Г С. Иссерсон был реабилитирован и в чине полковника ушел в отставку.

Таким образом, получается, что Георгий Самойлович был вовсе не «человеком с улицы», а входил в круг тогдашних работников Генштаба, от которых зависела разработка стратегии развития армии и вопросов обороны страны на будущее. Но по какой причине на сайте «Милитеры» оказался текст книжки Георгия Самойловича? Видимо, потому, что на нее ссылается В. Суворов в списке литературы к своей книге «Ледокол». Но в самом тексте «Ледокола» прямого анализа работы Иссерсона нет. Есть только упоминание теории «глубокой операции».

Вот об этом-то — о внезапном ударе Гитлера по Польше в сентябре 1939 г. и идет речь в книге Г.С.Иссерсона «Новые формы борьбы». Точнее говоря, в первой ее главе кратко рассматривается история гражданской войны в Испании. Но гораздо больше места отведено анализу войны в Польше в 1939 году:

«ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГЕРМАНО-ПОЛЬСКАЯ ВОЙНА»

1. Вступление. 2. Вступление в войну. 3. Ошибки польского командования. 4. Польский план стратегического развертывания. 5. Германское развертывание. 6. Первая фаза. 7. Вторая фаза. 8. Почему поляки не могли создать фронта. 9. Третья фаза (конец войны). 11. Новые формы борьбы в действии. Примечания. Список схем». (Кстати, список схем на «Милитере» на адресе hup:// militera.lib.ru/science/isserson/ill.html неполный. В книге была еще одна карта о ходе боев во «второй фазе». И потом, а куда делся 10-й параграф? Опечатка?)

Так вот, когда читаешь размышления Георгия Самойловича о войне в Польше, то параллельно вполне можно добавлять аналогии о войне в 1941 г. в СССР (в квадратных скобках) и при этом на удивление возникают общие тенденции.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГЕРМАНО-ПОЛЬСКАЯ ВОЙНА

1. Вступление

Быстрое поражение Польши нельзя, конечно, объяснить одним лишь превосходством военной организации и военной техники Германии. Мы видим, как такое же превосходство на первых порах Японии не дало ей таких результатов в Китае, где широкие народные массы объединились для защиты своей страны и организовали эффективное сопротивление. [Ком-ий: т. е. нужна еще и грамотная роль руководства страны. В СССР в то время это был ЦК ВКП(б) во главе с тов. Сталиным.]

Впрочем, военный разгром Польши будет, видимо, еще предметом подробного исследования истории. По своему катастрофическому исходу он находит себе равный пример разве только в разгроме Пруссии Наполеоном I в сражении под Иеной в 1806 году. Тогда Наполеон, считая от его вступления в Пруссию до занятия Берлина, покончил со своим противником в 19 дней. Польская армия была в сентябре 1939 года полностью разгромлена в 16 дней. Во всем безрассудстве и чванстве польской политики в предсентябрьские дни 1939 года вообще много общего с безумием воинственного пыла придворных кругов Пруссии накануне Иены. [Ком-ий: т. е. в 1806 году руководство Пруссии вопросом обороны от возможного нападения французов вообще не занималось. ] Разумеется, когда армия терпит столь катастрофическое поражение, причины всегда кроются в факторах политического значения. В этом отношении сражение под Иеной было предрешено и являлось с военной точки зрения лишь формальностью. [Ком-ий: т. е. в деле подготовки грамотной обороны важную роль играют заранее принятые политические и организационные решения.]

2. Вступление в войну

Характер вступления в войну определяет обычно основные линии, по которым война развивается, по крайней мере в ее первый период. А так как всякое последующее развитие вытекает из предыдущего, то тем самым характер вступления в войну часто определяет ее линии развития в целом. Чтобы получить правильное представление о войне, нужно уяснить себе, как произошло ее открытие.

В этом отношении германо-польская война представляет собой новое явление в истории.

Политический конфликт между Германией и Польшей, вытекавший из условий Версальского договора, по которому Восточная Пруссия была отделена от центральной Германии так называемым Польским коридором, возник уже с конца 1938 года. [Ком-ий: т. е. после того, как Гитлер решил аналогичную проблему с Чехословакией, а еще раньше — с Австрией. С конца 1938 года «подошла очередь» Польши. ] Его напряжение нарастает долгие месяцы. С лета 1939 года уже назревает вооруженное столкновение. А с конца лета обе стороны открыто угрожают друг другу, говорят о неизбежности вооруженного выступления и готовятся к нему. [Ком-ий: ага! Значит, во время переговоров в Москве в августе 1939-го эта вероятность уже была всем понятна!]

Однако, когда 1 сентября германская армия с полностью развернутыми силами открыла военные действия, перейдя границы бывшей Польши на всем протяжении, граничащем с Германией, это все же свалилось как небывалая в таком виде стратегическая внезапность. [Ком-ий: таким же для СССР оказалось и немецкое нападение 22.06.41.]

Никто не может теперь сказать, когда же произошли мобилизация, сосредоточение и развертывание — акты, которые по примеру прошлых войн и, в частности, первой империалистической войны обозначены вполне определенными рамками во времени.

Германо-польская война началась самим фактом вооруженного вторжения Германии на земле и в воздухе; она началась сразу, без обычных для практики прошлых войн предварительных этапов.

История столкнулась с новым явлением. После первой империалистической войны военная литература выступила с теорией, по которой война открывается особо предназначенной для этого «армией вторжения»; под ее прикрытием должны затем развернуться и вступить в борьбу главные силы страны. По этой схеме мобилизация и сосредоточение основной массы сил проводятся уже после начала войны, т. е. еще так, как это происходило в 1914 году. Вступление в войну получает, таким образом, эшелонный характер: сначала выступает армия вторжения, а затем массы главных сил. [Ком-ий: т. е. чтобы сделать вид, что никто никакой войны не готовит, «агрессор» «втихаря» готовит относительно небольшую «армию вторжения». А в нужный для себя день приказывает ей перейти границу. И уже после этого объявляет о мобилизации и быстро разворачивает остальные войска. Так?]

«Теория армии вторжения» сразу подверглась серьезной критике. В сущности практически она никем не была принята на веру. [Ком-ий: и в СССР? Т. е. в 1940 г. и до лета 1941 г. в эту теорию советские военные руководители не верили? А после 22.06.41 именно этим стали объяснять поражения РККА в начальный период?] В противовес армии вторжения, как первому эшелону вооруженных сил, германская военная печать писала:

«Стратегия завтрашнего дня должна стремиться к сосредоточению всех имеющихся сил в первые же дни начала военных действий. Нужно, чтобы эффект неожиданности был настолько ошеломляющим, чтобы противник был лишен материальной возможности организовать свою оборону».

Иными словами, вступление в войну должно приобрести характер оглушительного подавляющего удара, использующего, как это писал Сект, «каждую унцию силы».

Для такого удара даже неприменимо положение, что обрушивается в первые часы войны; наоборот, первые часы войны наступают потому, что обрушился этот удар.

При этом отбрасывается старая традиция, согласно которой нужно, прежде чем ударить, предупредить об этом. Война вообще не объявляется.

[Ком-ий: извините, советские историки широко использовали факт того, что немцы как бы вовремя не предупредили о нападении на СССР. И эту мысль активно повторяют многие противники В. Суворова.]

Она просто начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным. Однако от угрозы войны до вступления в войну всегда остается еще шаг. Он порождает сомнение, подготавливается ли действительное военное выступление или это только угроза. И пока одна сторона остается в этом сомнении, другая, твердо решившаяся на выступление, продолжает сосредоточение, пока, наконец, на границе не оказывается развернутой огромная вооруженная сила. После этого остается только дать сигнал, и война сразу разражается в своем полном масштабе. [Ком-ий: значит, советские военные руководители до самого 22.06.41 пребывали в сомнении, что немцы готовят нападение именно на СССР. Но если у границ с СССР готовится такая армия, но не для нападения на СССР, то она должна же на кого-то напасть? Значит, в СССР были уверены, что немцы готовятся напасть на кого-то другого. Этим «другим» в то время могла быть только Британия (как говорится, без вариантов).]

Так началась германо-польская война. Она вскрыла совершенно новый характер вступления в современную войну, и это явилось в сущности главной стратегической внезапностью для поляков. Только факт открывшихся военных действий разрешил, наконец, сомнения польских политиков, которые своим чванством больше всего войну провоцировали, но в то же время больше всех оказались захваченными врасплох. [Ком-ий: надо полагать, у советских политиков чванства не было. Но факт остается — они о немецких приготовлениях знали, но 22.06.41 оказались захвачены врасплох. Но как-то ведь они должны были реагировать? Какие-то планы должны были разрабатывать? Какие-то приказы должны были отдавать армии? О чем, если немецкое нападение оказалось «НЕОЖИДАННЫМ»?!]

3. Ошибки польского командования

Польское командование допустило также стратегические ошибки и просчеты, которые не могут быть поставлены в непосредственную зависимость исключительно от внутренней политической гнилостности бывшего польского государства. Они коренятся в поразительном непонимании новых условий, в которых может произойти вступление в современную войну. [Ком-ий: извините, так в каком варианте советский Генштаб в то время ожидал начала войны с Германией? По примеру 1914 года? Он поразительно не понимал новых условий? А сам комбриг профессор Иссерсон Г.С. не имел касательства к советскому Генштабу?]

В этом отношении войну проиграл прежде всего польский Генеральный штаб, показавший пример чудовищного непонимания стратегической обстановки и в корне неправильной ее оценки. [Ком-ий: надо полагать, советский Генштаб в 1941 г. восхитительно понимал стратегическую обстановку и в корне правильно ее оценивал?] Огромную ошибку в оценке стратегической обстановки совершил французский Генеральный штаб при вступлении в войну 1870 года. Польские стратеги, однако, далеко превзошли печальные исторические уроки своих учителей. Ошибки польского командования могут быть сведены к трем основным.

1. На польской стороне считали, что главные силы Германии будут связаны на западе выступлением Франции и Англии и не смогут сосредоточиться на востоке. Исходили из того, что против Польши будет оставлено около 20 дивизий и что все остальные силы будут брошены на запад против англо-французского вторжения. [Ком-ий: есть соображения, что советский Генштаб ожидал аналогичного — что немцы свое настоящее наступление будут проводить против Англии. ] Так велика была вера в силу и быстроту наступления союзников. [Ком-ий: Так велика была вера в 1941-м в СССР во… (что?) Откуда же она взялась?] Таким образом, план стратегического развертывания Германии в случае войны на два фронта представлялся совершенно превратно. Так же оценивались и возможности Германии в воздухе. Наконец, твердо рассчитывали на непосредственную эффективную помощь Англии воздушными и морскими силами. Бесследно прошли исторические уроки прошлого, уже не раз показавшие подлинную цену обещанной помощи Англии, которая всегда умела воевать только чужими солдатами. [Ком-ий: а как насчет цены обещаний Гитлера? Они для СССР тоже прошли бесследно?]

Из всех этих ложных расчетов делают еще более ложные выводы. Считают возможным обойтись чуть ли не одной армией мирного времени. С мобилизацией второочередных дивизий поэтому не спешат. Но об этом широко оповещают, объявляя о мобилизации двухмиллионной армии. Такой дезинформацией думали напугать противника. Однако эффект получился совершенно обратный, так как германское командование сосредоточило в ответ еще большие силы против Польши.

2. На польской стороне считали, что в отношении активных действий со стороны Германии речь может идти только о Данциге и даже не о всем Данцигском коридоре и Познани, отторгнутых от Германии но Версальскому договору. [Ком-ий: с советской в 1941 г. наиболее известны объяснения о возможности неких немецких провокаций. ] Таким образом, совершенно не уяснили себе действительных целей и намерений противника, сводя весь вопрос уже давно назревшего конфликта к одному Данцигу. [Ком-ий: а советский Генштаб в 1941 г. полностью уяснил себе действительные цели и намерения противника?]

Поэтому о Силезском направлении, откуда на самом деле последовал главный удар германской армии, весьма мало заботились. [Ком-ий: и потому в 1941 г. мало позаботились о направлениях главных ударов немцев?]

3. На польской стороне считали, что Германия не сможет сразу выступить всеми предназначенными против Польши силами, так как это потребует их отмобилизования и сосредоточения. Предстоит, таким образом, еще такой начальный период, который даст возможность полякам захватить за это время Данциг и даже Восточную Пруссию. [Ком-ий: так и про лето 1941-го нам сейчас объясняют так, что советский Генштаб якобы ожидал некий «начальный период»…]

Таким образом, мобилизационная готовность Германии и ее вступление в войну сразу всеми предназначенными для этого силами остаются невдомек польскому генштабу. [Ком-ий: и советскому в 1941 г. ] Поляки не разобрались в стратегической обстановке, и это явилось уже проигрышем, по меньшей мере, первого этапа войны, а то и всей войны. [Ком-ий: аналогично в СССР летом 1941 г.].

В этом отношении война для Польши была проиграна еще ранее, чем началась. [Ком-ий: но в СССР в 1941-м запас территории для вынужденного отступления из-за проигрыша первого этапа войны оказался не в пример Польше гораздо большим и не привел к проигрышу всей войны.]

4. Польский план стратегического развертывания

Глубокое непонимание всей стратегической обстановки привело польское командование к совершенно эфемерному плану стратегического развертывания. Польское развертывание против Германии было несомненно поставлено в весьма сложные условия.

Эти условия являются более трудными, чем те, в которых находилось стратегическое развертывание русской армии в Польше в 1914 году. Полякам приходилось против Германии обеспечивать фронт протяжением в 800 км, от Балтики до Бескидов (западные отроги Карпат). Кроме того, на севере оставалась еще Восточная Пруссия, граница с которой составляла протяжение в 300 км.

Изломанное, охватывающее начертание границы, неизбежно вызывавшее развертывание в разных направлениях, и необеспеченность восточной границы с Советским Союзом создавали на самом деле общее протяжение фронта развертывания в 2500 км. Чтобы полностью обеспечить такой огромный фронт, потребовалось бы по меньшей мере 200 дивизий. Такими силами Польша, конечно, не располагала.

Сложность польского развертывания против Германии определялась и тем обстоятельством, что бывшая Польша за все время своего плачевного существования готовилась к войне не на западе, а на востоке, против Советского Союза. [Ком-ий: так к чему же готовилась РККА к лету 1941 года? К чему-то готовилась? Или вообще не готовилась?] Ее западная пограничная полоса не расценивалась как операционная база. Она являлась скорее тыловой базой, вовсе не рассчитанной на роль театра военных действий. Она не имела никаких укреплений, но зато была обильно насыщена тыловыми базами и складами. К тому же на западе бывшей Польши находились все военно-экономические объекты и центр польской промышленности. [Ком-ий: нечто похожее и на западе СССР к 22 июня 1941 года — куча складов со стратегическими запасами, масса промышленности. ] В Верхней Силезии находились: 95 % польской каменноугольной добычи, 10 цинковых и свинцовых заводов, поставлявших 100 % цинка и свинца (108 тысяч тонн в год), и азотные заводы, дававшие 50 % всей польской продукции азота. В общем, на западе находилась вся экономическая база бывшей Польши. Через западные районы проходили и все пути связи и торговли с Западной Европой.

Таким образом, развертываясь на запад против Германии, поляки принимали войну своим тылом, а не фронтом.

Уже это одно обстоятельство заставляло, казалось, к развертыванию на западе подходить с особой осмотрительностью. [Ком-ий: так на что смотрел советский Генштаб к лету 1941 года? И к чему он относился с особой осмотрительностью?] Впрочем, если вопрос касался одного Данцига, вое эти условия оставались, разумеется, вне оценки.

Не менее сложными были и сами оперативные условия развертывания. Операционные направления на западе и в особенности в Данцигском коридоре смотрели друг другу в тыл и охватывались. Направление прямо на Данциг было сжато в тисках с двух сторон. Направление из коридора в Восточную Пруссию подвергалось угрозе с тыла из Померании, и наоборот. В этом отношении использование Данцигского коридора как операционной базы являлось исключительно трудной стратегической задачей. О ней Вейган как-то сказал: «Коридор поставит перед польским командованием неразрешимые задачи, так как оборона его — дело совершенно невозможное».

Наконец, развертывание в Познани охватывалось: справа — из Померании и слева — из Силезии. А развертывание на левобережье Вислы в целом охватывалось: из Восточной Пруссии — с севера и из Словакии — с юга. Таковы были общие оперативные условия польского развертывания на западе. Здесь было над чем задуматься Генеральному штабу, от которого требовалась особая прозорливость стратегического искусства. [Ком-ий: напоминать, как охватывались немцами советские группы войск в Белостокском и Львовском выступах летом 1941 года?] Но об искусстве приходится в данном случае меньше всего говорить. К плану стратегического развертывания на польской стороне подошли с убогостью, которая находит себе равный пример в истории разве только в развертывании австрийцев против Пруссии в 1866 году в Богемии, когда армия Бенедека была также охвачена с разных сторон и разбита. [Ком-ий: а также в развертывании РККА к лету 1941 г.]

В основу польского стратегического развертывания в сентябре 1939 года был положен наступательный план, ставивший своей задачей захват Данцига и Восточной Пруссии. Стратегическое чванство, лишенное всякой реальной почвы, было этим планом доведено до апогея своей карикатурности. [Ком-ий: а РККА, случаем, не имела каких-либо наступательных планов летом 1941 года?]

Польша выставила против Германии около 45 пехотных дивизий. Кроме того, она имела 1 кавалерийскую дивизию, 12 отдельных кавалерийских бригад, 600 танков и всего около 1000 действующих самолетов. Все это составило численность примерно в 1 000 000 человек. Вся масса развернутых войск была очень плохо управляема, и штабы оперативных групп представляли едва сколоченные организмы. Наконец, все войска оставались в открытом поле. [Ком-ий: а как насчет РККА к лету 1941 г.? Она закапывалась в землю на направлениях будущих главных ударов немцев?] Никаких укреплений местности, опорных пунктов и оборонительных рубежей не было, за исключением укрепленного пункта Кульм на р. Висла в Данциге ком коридоре и крепости Модлин у слияния рек Висла и Зап. Буг. Не было также сделано ни одной серьезной попытки возвести полевые укрепления в дни, оставшиеся до открытия военных действий. Польский Генштаб беспечно заявлял, что в этом-де нет никакой нужды: война будет проведена как маневренная. [Ком-ий: так и советский Генштаб уверял, что войну проведем на чужой территории малой кровью…]

Так польская армия шла навстречу урагану, который готовился ее смести. [Ком-ий: как и советская к лету 1941 г.]

В представлении некоторых исследователей германо-польской войны, польское развертывание рисуется иногда как не лишенное определенного стратегического смысла. Оно расценивается даже как основанное на определенной стратегической перспективе развития войны. [Ком-ий: а также, например, работы В. Суворова про лето 1941 года о том, что РККА готовилась сама наступать, веря (ВЕРЯ!), что немцы на самом деле будут воевать в другом месте (по некоторым сведениям — с Англией)].

Общая мобилизация была объявлена только 30 августа, т. е. накануне германского вторжения. [Ком-ий: в СССР летом 1941 г. вообще аж НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ!!] Ей не суждено было осуществиться, под ударами уже начавшейся войны она только внесла страшный хаос. Железные дороги и грунтовые пути стали забиваться призванными резервистами, двигавшимися навстречу уже начавшим отход войскам. Вся эта печальная картина показала, что если наступление состояния войны застает современную армию в неотмобилизованном виде, то вовсе нельзя уже рассчитывать на возможность ее отмобилизовать, сосредоточить и организованно вступить в войну. [Ком-ий: похожая картина была и в СССР летом 1941 года, но значительные запасы территории и населения, чем у поляков, удержали ситуацию.]

В этой обстановке с утра 1 сентября последовало одновременно воздушное и наземное вторжение развернутой германской армии по всему фронту и именно главными силами из Силезии, откуда противника меньше всего ожидали. [Ком-ий: так ведь и для СССР 22 июня 1941 года одновременное вторжение развернутой германской армии по всему фронту оказалось почему-то неожиданным и именно в тех местах, где меньше всего ожидалось и было меньше всего войск прикрытия].

Никакого начального периода войны не было. Никаких стратегических предисловий и предварительных действий. Война началась сразу в развернутом виде и полным ходом. Именно этот момент внезапного открытия военных действий широким фронтом и всеми развернутыми силами на польской стороне прогадали. [Ком-ий: так чего ожидал советский Генштаб летом 1941 г.? «Начального периода войны»? После наглядного примера Польши 1939 г.?]

При уже указанных ошибках польского Генштаба это создало обстановку полной стратегической растерянности, скоро перешедшей в общее смятение. Польская армия была захвачена врасплох самой формой внезапного вторжения вооруженных сил Германии, и это нанесло ей непоправимый и самый решительный удар. [Ком-ий: аналогично для РККА в июне 1941 г. ] 5. Германское развертывание

При исследовании событий германо-польской войны возникает, естественно, вопрос, как было возможно почти полуторамиллионную армию скрыто и незаметно сосредоточить на польской границе и развернуть для вторжения по всему фронту? [Ком-ий: соответственно, при исследовании событий германо-советской войны возникает, естественно, вопрос, как было возможно почти трехмиллионную армию скрыто и незаметно сосредоточить на советской границе и развернуть для вторжения по всему фронту?]

В сущности, ничего особенно скрытого в этом не было. Сосредоточение германских сил нарастало из месяца в месяц, из недели в неделю. Чтобы определить срок его начала, надо обратиться еще к 1938 году, к периоду, последовавшему после присоединения к Германии Чехии и Моравии. Когда силы накапливаются столь постепенно, сначала в одном, потом в другом и затем в третьем районах, — процесс сосредоточения не получает какого-то самостоятельного выражения во времени и поглощается рядом других сопровождающих его событий. [Ком-ий: об аналогичной концентрации немецких войск в Польше к лету 1941 г. в Москве тоже знали].

Опустив поочередно палец сначала в сосуд с холодной, а затем с горячей водой, можно сразу установить разницу в температуре. Но, опустив палец в сосуд с водой, постепенно согреваемой на слабом огне, очень трудно установить постепенное изменение температуры.

Так и сосредоточение, сжатое в коротком времени и создающее исключительное напряжение в работе транспорта, становится доминирующим явлением в данный период и может быть легко засечено.

Однако сосредоточение, производимое постепенно и последовательно и растянутое во времени, очень трудно поддается учету, вернее, рассредоточивает и притупляет наблюдение. А такой именно характер носило сосредоточение германских армий.

Это сосредоточение не было больше одним-единым, ограниченным во времени актом, который начинается и кончается в определенные, заранее рассчитанные часы и продолжительность которого может быть противником примерно высчитана.

Сосредоточение приобрело глубокий характер. Его начала вообще никто не может зафиксировать. Его продолжение оставляет всегда сомнение, подготавливается ли действительное вооруженное выступление или это только подкрепление дипломатической угрозы. Его конец обнаруживает только сам факт вооруженного выступления.

Так современная война начинается ранее вооруженной борьбы. [Ком-ий: а В. Суворов о чем писал?!]

Разумеется, уже с начала 1939 года задача польского Генштаба заключалась в том, чтобы неустанно следить за накоплением германских сил в Восточной Пруссии, Данциге, Померании, Силезии и Словакии, отмечать каждый новый факт сосредоточения, периодически суммировать все установленные факты и делать из них все необходимые выводы. Если этого не было, то нет ничего удивительного, что в один прекрасный день Польша увидела на своих границах огромные развернувшиеся силы германской армии. [Ком-ий: а чем занимался советский Генштаб в 1940 — начале 1941 года? Не отмечал каждый новый факт сосредоточения немецких войск, периодически не суммировал все установленные факты и не делал из них все необходимые выводы?] Впрочем, одно остается несомненным: при фактической готовности всей военной системы уже в мирное время, при скрыто развернутых командных инстанциях, при коротких путях сосредоточения и широком использовании авиатранспорта — можно в современных условиях очень многое сделать скрыто, легко достигнув большой внезапности. Что же касается быстроподвижных мотомеханизированных войск, то при их дислокации на передовом театре угрозу их внезапного сосредоточения следует вообще усматривать в самом факте их существования. [Ком-ий: а как насчет наличия советских мехкорпусов в западных округах к лету 1941 года? Сам факт их существования ни о какой угрозе никому ничего не говорит?] Эти войска на моторе, сделав накануне или даже в последнюю ночь марш до 100 км, оказываются на самой границе только в тот момент, когда решено ее перейти и вторгнуться в пределы противника.

Следует, несомненно, признать, что германскому командованию удалось в последний период перед 1 сентября с большой быстротой сосредоточить и развернуть мощную армию.

Стратегическая цель германского командования шла, конечно, гораздо дальше Данцига и заключалась в полном разгроме польской армии, возвращении отторгнутых по Версальскому договору провинций и уничтожении всякой угрозы для Германии на востоке. [Ком-ий: об угрозе с востока со стороны СССР Гитлер сказал еще в июле 1940 года.]

Для этого было всего сосредоточено: около 55 пехотных дивизий, 5 танковых дивизий, 4 моторизованные дивизии и 4 легкие дивизии, т. е. всего 13 механизированных и моторизованных дивизий.

В общем весь фронт развертывания пяти германских армий занял протяжение до 800 км и образовал полуокружность, глубоко охватывающую с севера и юго-запада западную и центральную части Польши. Это было обусловлено географическим начертанием границ и давало германским армиям большие преимущества, так как позволяло наступление вести по сходящимся направлениям, отбрасывая части польской армии друг на друга, чтобы их охватить и окружить. С такого охватывающего положения германские армии начали общее наступление. Подобное же развертывание на широком охватывающем фронте раз уже имело место в истории в австро-прусскую войну 1866 года. Тогда три прусские армии, общей численностью около 300 000 чел., развернулись на фронте в 400 км и с различных направлений из Саксонии и Силезии вторглись в Богемию, достигнув разгрома равной по численности армии австрийцев. Через 70 с лишним лет, с совершенно новыми боевыми средствами, 5 армий, общей численностью в 1 500 000 чел., развернулись на вдвое большем фронте — в 800 км, располагая совершенно новыми возможностями для осуществления концентрического наступления с разных сторон. [Ком-ий: и повторили летом 1941 г. против СССР.]

В основе германского развертывания лежал единый оперативный план, делавший ставку на быструю маневренную войну. Для этого были свои определенные предпосылки, заключавшиеся в полном отсутствии укреплений мирного времени в западной части Польши, в доступной и, в общем, открытой местности, в значительном превосходстве в воздухе и в большом ядре быстроподвижных войск. [Ком-ий: аналогично летом 1941 г. в СССР] Разумеется, у противника оставался еще целый ряд сильных естественных рубежей, и среди них такой серьезный рубеж, как линия рек Нарев, Висла и Сан. Особенно большое препятствие для действий из Восточной Пруссии на юг представляла река Нарев с широкой, лесистой, заболоченной долиной и отдельными укреплениями, оставшимися еще со времен первой империалистической войны. Этот рубеж действительно задержал германцев дольше, чем все остальные. Однако от быстроты и самого способа ведения операции зависело, в какой степени противнику удастся использовать все те возможности, которые ему предоставляли условия местности. [Ком-ий: а сколько было сильных естественных рубежей на западе СССР летом 1941 г.! Леса, реки и болота Белоруссии и Западной Украины! Но…]

Ставя несколько последовательных задач, оперативный план германского командования целеустремленно вел к окружению и уничтожению всей польской армии.

В течение операции, когда некоторым частям польской армии все же удалось ускользнуть от окружения на западном берегу Вислы, охватывающий удар 3-й армии из Восточной Пруссии и армии Рейхенау с юго-запада — с мотомеханизированными группами Гудериана и Гота на их заходящих флангах — распространился дальше на восток через р. Вислу до Западного Буга, где и замкнулось кольцо окружения. [Ком-ий: почти как в Белоруссии в июне 1941 г. ] Это явилось только естественным развитием начального плана, на основе которого развернулась одна-единая стратегическая операция, от начала до конца проведенная по одному оперативному замыслу.

Весь германский план являлся, таким образом, широко задуманной операцией по внешним линиям, преследовавшей цели полного окружения и уничтожения противника.

Все стремительное развитие германского наступления, приведшего через 16 дней к полной ликвидации польской армии, может быть в общем разбито на три фазы.

1-я фаза заняла четыре дня, с 1 по 4 сентября, и ознаменовалась на всем фронте германского вторжения решительным пограничным сражением, приведшим к поражению и началу отхода отдельных групп польской армии по всему фронту.

2-я фаза заняла период времени 5 по 10 сентября и ознаменовалась решительным преследованием уже разрозненных групп польской армии, приведя к их окружению в различных районах.

3-я фаза продолжалась с 11 по 16 сентября и ознаменовалась боями на окружение и уничтожение, приведя к ликвидации всей главной массы польской армии. [Ком-ий: но в СССР после разгрома в еще больших масштабах смогли найти новые резервы. В Польше на востоке их не оказалось. Они попали в советский плен после 17 сентября.]

Рассмотрим вкратце ход событий в эти три фазы.

6. Первая фаза

1 сентября в 5.45 германские вооруженные силы на всем фронте своего развертывания вторглись в пределы бывшей Польши на земле и в воздухе. Если считать все отдельные воздушные и наземные операции, выполнявшие ряд отдельных, но связанных задач, то германское вторжение открылось семнадцатью отдельными операциями, в целом объединенными общим планом нападения.

Две воздушные армии обрушились сразу на аэродромы польской авиации и главнейшие железнодорожные пути, распространив в первый же день свой удар до линии Белосток, Варшава, Виола, Сан. Борьба за господство в воздухе была проведена со всей решительностью.

Уже в течение первых 48 часов после открытия военных действий было уничтожено не менее одной трети польской авиации, застигнутой врасплох на ее аэродромах. Через несколько дней большая часть ее лежала в обломках у своих ангаров.

Это сразу отдало германской авиации полное господство в воздухе, которым она затем безраздельно владела вплоть до окончания кампании… [Ком-ий: и т. д. чем-то напоминает описание вторжения в СССР летом 1941 года…]

Итак, получается, что советский Генштаб просто НЕ ВЕРИЛ в то, что немцы нападут на СССР летом 1941 года! И этим определяется стратегия советской военной подготовки к лету 1941 года. Но ведь к чему-то должна была готовиться РККА? Какие-то планы ведь были у советского Генштаба? Какие? Хорошо, допустим, немцы нападают не на СССР, а на Англию. Как должен был вести себя СССР? Оставаться нейтральным? Или вступить в «махаловку»? На чьей стороне? Или сам по себе? Ответ на этот вопрос можно найти только в центральном военном архиве. (Который многим недоступен.) И найдется ли там интересный документ, если он еще и не был уничтожен? А разве нельзя оценить ситуацию по другим изданиям, но тех же лет?

КАКИЕ КНИЖКИ ИЗДАВАЛ ВОЕНИЗДАТ В 1940 ГОДУ?

Некоторые современные историки соглашаются, что у СССР был наступательный план, но не столько реальный, сколько «на всякий случай». Как якобы у остальных стран. Но его реализация требовала многоплановой подготовки и участия миллионов людей. И можно предположить, что на эту цель должен был работать и Воениздат в 1940-х — начале 1941 года. Можно ли посмотреть список издававшихся тогда книг? Оказывается, можно. Есть сайт «Российская книжная палата, книгоиздание военных лет 1939–1945». — Ретроспективная библиография изданий 1939–1945 годов отражает национальный книжный репертуар самого тяжелого времени для нашего государства — времени Великой Отечественной войны и Второй мировой войны.

Поиск по Воениздату в 1940–1941 годах вывел большой список книг, сотни названий. Среди них боевые уставы, руководства службы, инструкции по эксплуатации, опыт боев с Финляндией, в Испании и т. д. И хотя больше трех страниц посмотреть почему-то не удалось (по крайней мере мне), среди открывшихся названий нашлись и такие:

15. КОРСУН Н.Г. Алашкертская и Хамаданская операции на кавказском фронте мировой войны в 1915 году /Н. Г. Корсун. — М.: Воениздат, 1940. — 200 с, 7 отд. л. карт, с: с карт.; 23 см.

16. РЕЗНИКОВ И. Александр Македонский [Очерк жизни и деятельности] / И. Резников. — М.: Воениздат, 1940. — 144 с, 1 вкл. л. карт, с: с ил. и схем, карт.; 19 см см.

21. Артиллерия в горах Сб. статей. — М.: Воениздат, 1940. — 40 с. с; 19 см см.

26. СТАНИШЕВСКИЙ А. Афганистан [Соц. — экон. очерк] /А. Станишевский. — М.: Воениздат, 1940. — 88 с, 1 вкл. л. карт, с: с илл., карт.; 20 см см.

45. Боевые действия в горах [Сост: Агапов, М. В. Алексеев, Биязи и др. ]; Краснознаменная и ордена Ленина военная академия Красной Армии им. М.В. Фрунзе. — М.: Воениздат, 1940. — 240 с. с: со схем. и карт.; 22 см.

46. КЛЕМЕНТЬЕВ В.Г. Боевые действия горных войск. В.Г. Клементьев. — М.: Воениздат, 1940. — 208 с, 4 вкл. л. схем. с; 23 см см.

48. Боевые действия японской армии в Маньчжурии и Шанхае 1931–1933 годов. — М.: Воениздат, 1940. — 144 с, 1 вкл. л. схем. с: со схем.; 20 см см. — (Воен. — историч. б-ка)

В 1941 г.:

28. КОРСУН Н. Г. Балканский фронт мировой войны 1914–1918 годов. Н. Г. Корсун. — 2-е изд. — М.: Воениздат, 1941. -136 с, 5 отд. л. карт, с: с карт.; 20 см см. — (Б-ка командира).

Заканчивая краткий обзор литературы Воениздата за 1940–1941, можно отметить еще пару книг с оригинальными названиями:

1. ПИРОЖНИКОВ Л. Б. «Лучи смерти» и другие средства новейшей военной техники Сост. по иностр. мат-лам / Л. Б. Пирожников, СИ. Поляков. — М.: Воениздат, 1940. — 112 с. с: с илл. и схем.; см.

22. ЧИРНЕР Г. Арабский плацдарм и война в Европе

Сокр. пер. с нем. / Г. Чирнер. — М.: Воениздат, 1941. -184 с, 1 вкл. л. карт, с: с карт.; 19 см см.

Это о чем? «Лазерное оружие» вермахта?

Роль арабского фактора в развитии войны в Европе в 1940–1941 годов. Но, к сожалению, в библиотеке найти эти книги не удалось…

Нашел только несколько послевоенных книг Пирожникова Лоренца Богдановича:

«УЛЬТРАЗВУК В СТРОИТЕЛЬСТВЕ», 1965; «ЧТО ТАКОЕ ГОЛОГРАФИЯ», 1976; «НЕВИДИМЫЕ ЛУЧИ НА СЛУЖБУ СТРОИТЕЛЬСТВУ», 1986.

И все…

(«Рукописи не горят…» Где же остается от них «пепел»?)

Так к чему готовился советский Генштаб и РККА в 1940–1941 годы? Исключительно к обороне СССР на своей территории? Или для наступления куда-то? Но если второе — то зачем? Была ли какая-то программа высшего уровня? Скажем, про «Всемирный СССР», как о том написал В. Суворов в «Последней республике»?

Есть сведения, что была.

Например, цитата из Устава КОМИНТЕРНА (вариант, утвержденный на 6 Конгрессе в 1928 г., первый вариант был принят 2 Конгрессом в 1920-м):

1. Основные положения

«1. Коммунистический интернационал — Международное Товарищество Рабочих — представляет собой объединение коммунистических партий отдельных стран, единую мировую коммунистическую партию. Являясь вождем и организатором мирового революционного движения пролетариата, носителем принципов и целей коммунизма, Коммунистический интернационал борется за завоевание большинства рабочего класса и широких слоев неимущего крестьянства, за установление мировой диктатуры пролетариата, за создание Всемирного Союза Социалистических Советских Республик, за полное уничтожение классов и осуществление социализма — этой первой ступени коммунистического общества.

2. Отдельные партии, входящие в Коммунистический интернационал, носят название: коммунистическая партия такой-то страны (секция Коммунистического интернационала). В каждой стране может быть только одна коммунистическая партия, являющаяся секцией Коммунистического интернационала и входящая в его состав».

Источник: сборник «Коммунистический интернационал в документах. 1919–1932» (Москва, Парт, издательство, 1002 стр., 1933). Еще одна КНИГА…

И заметим — практически в открытом доступе (разве что только в крупных библиотеках).

И как, оказывается, исследование деятельности Коминтерна как участника разных событий в Европе в 30-х годах XX века в сравнении с действиями других участников их же тоже может оказаться интересным (особенно в Германии 1930–1933 годов). Но это уже другой разговор.

Юрий Цурганов

Как читать постсоветских историков? Точки над «i»

С утверждением, что история Второй мировой войны оболгана, согласятся многие. Тем более согласятся с тем, что оболгана история участия в ней СССР. Но при этом каждый соглашающийся будет иметь в виду свое: один — что лгали до перестройки, другой — что лгут сейчас. Поэтому сразу раскрою карты: я отношусь к той категории людей, про которую Проханов сказал: «…стремятся заплевать красные иконы Победы ядовитой слюной нигилизма».

Прекрасное начало

В начале 1990-х для научных работ по истории Второй мировой войны были характерны резкая критика историографии советского периода и стремление отмежеваться от нее: «…Адепты тоталитаризма по-прежнему пытаются навязать исторические мифы, с тем чтобы вытравить научное знание. Таковым примером является пресловутый десятитомник «История Великой Отечественной войны советского народа. 1941–1945», работа над которым была развернута в соответствии с решением Политбюро ЦК КПСС от 13 августа 1987 года… Десятитомный официальный опус — это целенаправленная диверсия идеологов от КПСС против прозревающего от лжи народа. Это попытка знакомыми средствами реанимировать идею прочности и незыблемости «социалистического» строя… Общественность ждет от историков принципиально нового труда, созданного на основе глубокой переоценки прошлого, а не подправленной модели уже написанного». Эта тенденция была устойчивой на протяжении нескольких лет, но потом ситуация начала меняться.

Катынь — тест на вменяемость

Среди ранее не исследовавшихся проблем одной из первых привлекла к себе внимание современных российских историков судьба польских военнопленных в СССР.

Сборник статей «Катынская драма» с участием отечественных исследователей автор предисловия проф. А. О. Чубарьян назвал первым в нашей стране научным изданием, посвященным катынскому делу. Публикации построены на архивных документах. «…Дела польских офицеров и полицейских, находившихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях в декабре 1939 — марте 1940 года, — делает вывод Н. Лебедева, — готовились на рассмотрение Особым совещанием НКВД в апреле—мае 1940 года. Более 15 тысяч польских военнопленных — офицеров и полицейских — были вывезены из Козельского, Старобельского и Осташковского лагерей и переданы УНКВД Смоленской, Харьковской и Калининской областей. Таким был их последний маршрут, конечными пунктами которого стали Катынь, Медное и 6-й квартал лесопарковой зоны Харькова».

Вывод о «советском следе» сделал и В.К. Абаринов, автор монографии «Катынский лабиринт». С юридической точки зрения Абаринов оценивает события в Катыни как военное преступление. При этом он ссылается на статью 6 Устава Международного военного трибунала в Нюрнберге, которая говорит о нарушениях законов и обычаев войны, в частности, об убийстве военнопленных. Автор также указывает на то, что Советский Союз был участником Конвенции о неприменимости срока давности к военным преступлениям и к преступлениям против человечности от 26 ноября 1968 года. В декабре 1983 года СССР голосовал за резолюцию 38/99 Генеральной Ассамблеи ООН, согласно которой привлечение к ответственности лиц, виновных в этих преступлениях, является обязательством всех членов международного сообщества.

В принципе, вопрос о том, кто именно расстреливал поляков в Катыни, уже утратил историческую актуальность, предметом исследований сегодня могут быть только детали события. После того как в апреле 1990 года президент СССР М.С. Горбачев признал вину НКВД в Катынском деле, этот вопрос утратил и политическую актуальность. Сегодня вопрос об ответственности за содеянное превратился в тест на вменяемость, который в нашей стране проходят не все.

«Контраргументов» три. Первый — отрицание до последнего, вопреки очевидным обстоятельствам, факта расстрела польских военнопленных именно советскими спецслужбами, перекладывание ответственности на вермахт, СС, гестапо. Доводы, как правило, облечены в характерную лингвистическую форму: «Это не мы, это немцы». Действительно, уже один только инстинкт самосохранения должен заставить выступать в защиту всех и каждого, кого человек объединяет вместе с собой в единое «мы». Проблема упирается в то, что все еще есть люди, для которых Сталин и НКВД — это «мы».

(Зарубежная общественно-политическая мысль иногда сама подталкивает к такому использованию местоимений. На Западе, да и в Восточной Европе, часто не разводят, а синонимируют понятия «русские» и «большевики». Так, например, Войтех Маетны дал своей книге название: «Путь России к холодной войне». Хотя во времена холодной войны на политической карте мира не было государства с названием «Россия».)

Второй «контраргумент»: да, расстрелы осуществляли чекисты, но «неужели наши польские друзья не в состоянии оценить случившееся с четких классовых позиций? Ведь речь идет о командных кадрах старой польской армии, стоявшей на службе у буржуазии. Так почему же польские товарищи начинают терять классовое чутье, впадают в националистические амбиции?».

Третий «контраргумент»: руководство НКВД неверно истолковало приказ о ликвидации лагерей, Сталин вовсе не имел в виду расстрел поляков, это подчиненные перестарались.

И все же самым популярным остается первый «контраргумент». Примером может служить книга главного редактора газеты «Дуэль» Юрия Мухина «Антироссийская подлость». В ней, как и в нескольких других произведениях, автор пытается перечеркнуть выводы современной исторической науки о начальном периоде Второй мировой войны и вернуться к канонам советской историографии, сдобрив их пафосом национал-большевизма.

«Антироссийская подлость» — книга о Катыни. Ее даже не обязательно брать в руки, чтобы понять, в чем хочет убедить автор своих читателей. На обложке изображен немецкий военнослужащий, стреляющий в затылок человеку в польской униформе. (Качество рисунка очень низкое, но характерная немецкая каска и польская «конфедератка» угадываются.) В рамках статьи не представляется возможным дать полный анализ тезисов Мухина. Скажем только, что первый документ, который он приводит (причем уже во введении к книге), — «показания крестьянина Киселева» сотрудникам НКВД. В них Киселев утверждает, что при немцах был вынужден говорить, что поляков убили чекисты, поскольку немцы применяли к нему методы физического воздействия. Видимо, следует понимать так, что представители советских органов таких методов не применяли и потому с ними человек был по-настоящему откровенен.

Уровень полемики Мухина характеризуют высказывания такого рода: «После войны для польских шляхетских уродов, ошивающихся за границей и готовых за мелкие подачки на что угодно, Катынское дело стало единственным оправданием того, почему они не воевали против немцев во Второй мировой и почему гадят Польше и после войны… Приход в СССР к власти безмозглого Горбачева и его команды оставил Советский Союз без управления. Этот пятнистый кретин спилил сук, на котором сидел, а упав с вершины на помойку, делает вид, что он именно этого и хотел из-за своей приверженности «общечеловеческим ценностям» и своему новому «мышлению». Своих научных оппонентов Мухин оценивает так: «…в архивы были допущены в основном крайне подлые, но частью просто глупые «ученые»…»

Мухин любит выводить события 1940-го (или, как он считает, 1941 года) на современность: «Многие ли в России понимают, что… почти 40-летний военный союзник СССР ныне стал потенциальным врагом России?..» А понимает ли он сам, что Польша никогда не была союзником СССР, что она была его сателлитом? Понимает ли он, что в 1944 году происходило не «освобождение» Польши, а смена оккупационного режима — гитлеровского на сталинский? Красная Армия бездействовала, вместо того чтобы прийти на помощь Варшавскому восстанию в августе 1944 года. Это восстание против нацистов было поднято Армией Крайовой («шляхетскими уродами», которые «не воевали против немцев во Второй мировой»). Армия Крайова — это сила, стремившаяся восстановить правопорядок, существовавший в Польше в довоенные годы. Конечно, Сталину было выгодно, чтобы нацисты утопили это восстание в крови, потому Красная Армия и бездействовала. Ведь главная цель Сталина — навязать Польше, как и другим европейским государствам, до которых он смог дотянуться, ту же варварскую систему, которая существовала в СССР. Это удалось, и на протяжении упомянутых Мухиным сорока лет СССР держал Польшу на поводке. В 1982 году Ярузельский был даже вынужден сам ввести военное положение, чтобы не допустить развития событий по венгерскому сценарию 1956-го или чехословацкому 1968-го. Даже без Катыни этого достаточно, чтобы признать ненависть поляков к большевизму вполне обоснованной. Пока только к большевизму как к системе, а как насчет русских как нации?

Общий вывод Мухина: «Катынское дело было использовано «пятой колонной» СССР и России точно так же, как его использовали гитлеровцы со своими польскими холуями начиная с 1943 г., т. е. для вызывания ненависти у европейцев к СССР и России…»

Трагедия Мухина и его единомышленников заключается в том, что для них СССР — российское государство.

— А какое же еще? — последует вопрос.

— Большевицкое, коммунистическое, советское (в данном случае будем рассматривать эти термины как синонимы). А это означает — антироссийское в узком смысле и античеловеческое — в широком. Чем национальное государство отличается от тоталитарного? Тем, что национальное правительство в своей деятельности исходит из того, чтобы улучшить жизнь граждан. На этом поприще национальные правительства могут совершать ошибки, могут оказываться недостаточно компетентными, но вектор их политики задан, тем не менее, именно в названном направлении. Тоталитарное правительство в принципе не ставит перед собой задачу улучшения жизни граждан. Его задача — укрепление режима внутри страны и расширение географии его влияния. А все, что находится в стране, включая граждан, это лишь сырье для осуществления главной задачи. Причем ее осуществление представляет собой бесконечный процесс. Конечно, и тоталитарные правители делают что-то для граждан, но подобно тому, как рабовладелец делает что-то для рабов, а фермер — для домашних животных.

Почему трагедия? Потому что Мухин действительно любит Россию. Но в стремлении выразить свои чувства пытается защищать СССР — государство, которое было главным врагом для народов, проживавших на его территории. Любое обвинение, направленное против СССР, воспринимается Мухиным и его единомышленниками как «антироссийская подлость», то есть априори предвзято. А насколько это обвинение справедливо само по себе — для них неважно: обвиняют «наших», значит, надо защищаться. В действительности же Россия — первая жертва большевизма, который впоследствии стал действовать от имени своей жертвы, навлекая на нее ненависть сопредельных народов за свои преступления. Отречься от Ленина и Сталина как от губителей России — главная задача национальной политики. Говорить о них как о национальных лидерах — это действительно антироссийская подлость, в данном случае без кавычек.

По-настоящему плохо то, что Мухин неразборчив в средствах. В целях обеспечения поддержки своей версии со стороны российских обывателей он играет на весьма незатейливых чувствах: «Многие ли понимают, что как только в этом деле будет поставлена вожделенная поляками и отечественными негодяями точка, нынешние граждане России будут платить нынешним гражданам враждебной Польши денежную «компенсацию»?..» К теме возможного «иска граждан Польши к гражданам России» Мухин обращается неоднократно. Исследователи, цель которых — воссоздание адекватной картины прошлого, к таким доводам не прибегают.

Из 1940-го Мухин не только перепрыгивает в 1991-й, но и отпрыгивает в 1937-й: «Катынское дело прекрасно объясняет, почему накануне Второй мировой войны потребовались чрезвычайные тройки и почему так беспощадно уничтожалась «пятая колонна»». Масштаб его сверхзадачи действительно впечатляющ: не только обвинить во всевозможных грехах архитекторов перестройки, но и оправдать сталинские репрессии.

А вот Александра Филипповича Катусева Мухин обидел напрасно («…осенью 1990 г., главный военный прокурор СССР Катусев из отъявленных негодяев ГВП собрал «следственную бригаду» для юридической фальсификации этого дела»). Более ревностного борца с «пятой колонной», чем Катусев, пожалуй, не найти. В 1990 году он совместно с В. Оппоковым написал для «Военно-исторического журнала» статью «Иуды (Власовцы на службе у фашизма)». Название говорит само за себя и выводит нас еще на одну тему, не менее животрепещущую.

На чьей службе находились власовцы?

В 1990-е вышло несколько серьезных книг об антисталинском протесте советских граждан 1941–1945 годов. Они, как правило, написаны молодыми историками и опубликованы частными издательствами. Но вот книга, написанная Михаилом Ивановичем Семирягой — корифеем советской исторической науки, ветераном (что немаловажно), напечатанная издательством РОССПЭН — «Российская политическая энциклопедия». В этой монографии, озаглавленной «Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны», читаем: «Подавляющее большинство граждан государств прежнего Советского Союза резко осуждает бесчеловечный сталинский режим. Но когда заходит речь о политической оценке тех, кто вел активную борьбу против него, то возникает, казалось бы, парадоксальная ситуация: люди готовы сочувствовать тем узникам сталинского режима, которые были заточены в многочисленные лагеря ГУЛАГа и, по существу, не могли активно бороться против него. Но эти же люди психологически и поныне не готовы понять и принять тех противников Сталина, кто с оружием в руках сражался против того же режима… Жизнь всегда богаче, сложнее, многограннее любых, даже самых устоявшихся схем и стереотипов. Поэтому, думается, с течением времени отношение к коллаборационистам — исключая, конечно, подлинных военных преступников, карателей, которым нет и не может быть прощения, — наверняка изменится. Новые поколения наших соотечественников сумеют, очевидно, более широко и непредвзято оценить характер и мотивы поведения многих коллаборационистов, увидеть и понять трагичность их судеб».

Такой взгляд, представленный фактически на официальном уровне, был большим событием для отечественной науки. Но тут же пошел и откат назад. Борис Филиппов в статье «Сопротивление советскому режиму (1920–1941)» начинает «за здравие»: «Массовому сознанию был навязан тезис об отсутствии сопротивления, о пассивном поведении обескровленного мировой войной, революцией и войной гражданской населения, активная часть которого либо погибла, либо эмигрировала». Приводит многочисленные факты сопротивления большевизму в 1920-1930-е, классифицирует их. Но заканчивает «за упокой»: «…до начала Отечественной войны не прекращалось сопротивление сталинскому режиму». А что, после начала «Отечественной войны» оно прекратилось? Именно после 22 июня оно и развернулось по-настоящему.

С. Чуев, автор книги «Проклятые солдаты», признает и наличие сопротивления, и его размах. Но, задаваясь вопросом, почему это стало возможным, дает ответ: «В первую очередь, это готовность немецких командиров привлекать на службу местных жителей и военнопленных, хотя подобная инициатива порой и тормозилась гитлеровским окружением».

Такая готовность немецких командиров проявилась отнюдь не сразу. Инициатива сотрудничества с немцами исходила именно от местного населения и от военнопленных. Идея политического оформления движения тоже исходила от местных — конкретно от жителей Смоленска осенью 1941 года. Вопрос о том, что первично — антисталинский протест граждан СССР, перешедший из латентной фазы в открытую в условиях войны, или желание немцев пополнить кем-либо свои редеющие полки, — принципиально важен. Нельзя согласиться и с тем, что инициатива «порой и тормозилась гитлеровским окружением». Она встретила активнейшее противодействие нацистской партийной верхушки, прежде всего самого Гитлера, поскольку противоречила идеологическим установкам, разработанным еще до войны.

«…У нас служба немцам, — продолжает Чуев, — все-таки воспринималась, в том числе и в народном сознании, как предательство, а уж если бургомистром становился бывший советский или партийный чиновник, а полицаем — бывший милиционер, то такой поступок расценивался как особо циничный и непростительный…»

Единого отношения к сотрудничеству сограждан с немцами не было, поскольку само сотрудничество было массовым. Кроме того, многие смотрели на это с прагматических позиций. Криминальная полиция (в СССР — милиция) должна существовать в любой стране при любом режиме. И она должна быть местной, говорить на одном языке с населением, иметь опыт работы в конкретных городах и населенных пунктах, знать специфику криминального мира. Большевики отступили, так и жуликов ловить не надо? Не надо обслуживать систему жизнеобеспечения? Пахать, сеять, собирать урожай? Сталин так и хотел: либо при мне, либо вообще никак. Отсюда и приказы об уничтожении инфраструктуры при отступлении Красной Армии. (Так будет действовать и Гитлер с конца 1944 года — тактика «выжженной земли».) Диктаторы хотят, чтобы жизнь заканчивалась вместе с ними, но должна ли нация разделять этот взгляд? Книга Чуева компиляционная, он опирается на множество документальных данных, введенных в научный оборот другими авторами, но выводы и оценки предлагает прямо противоположные. Благодарность, которую он выражает К. Александрову, С. Дробязко, Г. Кокунько и другим, выглядит поэтому довольно странно.

Книга Б. Ковалева «Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944» написана на основе диссертации, что видно уже из введения: характерное для этого жанра перечисление объекта, предмета, цели, задач исследования, классификация источников, анализ историографии проблемы. Уже это обязывает нас особенно внимательно отнестись к данной работе.

«Насаждая на оккупированных территориях свой «новый порядок», нацисты стремились стереть само слово «Россия» с карты так называемой «Новой Европы».

России на карте мира в 1941 году не было, она уже была стерта большевиками.

Автор дает оценку работам предшественников: «С середины 90-х годов в России появились статьи и книги, рассказывающие о различных формах русского коллаборационизма в апологетических тонах. К ним относятся, в первую очередь, статьи К. Александрова в журналах «Посев» и «Новый часовой». С 1997 г. в Москве под редакцией А.В. Окорокова выходят «Материалы по истории Русского Освободительного Движения (1941–1945 годы)»… Власовское движение в них называется «Русским Освободительным Движением» (именно в таком написании, все слова с большой буквы. — Б.К.). О советском сопротивлении пишется в уничижительных тонах…»

Предпочтения Ковалева очевидны: «Из наиболее фундаментальных работ общего характера о событиях Второй мировой войны следует отметить выпущенный в 1960–1965 годы Военным издательством Министерства обороны СССР шеститомник «История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941–1945». Ее авторы ввели в научный оборот огромный материал, отражающий все основные стороны истории войны, в том числе и события на оккупированной нацистами территории нашей страны». Не менее лестного отзыва удостоен 12-томник «История Второй мировой…», издававшийся в 1973–1982 годы. «Отдельные главы этого труда посвящены были борьбе советских людей в тылу врага». Сопоставим это высказывание с оценкой, данной советским многотомникам в 1992 году (цитата в начале данной статьи). Опять откат. Тенденция удручающая.

«…Пока еще нет комплексного исследования по этой проблеме, — продолжает Ковалев. — Отсутствием работ в данной сфере сейчас воспользовались те, кто прямо или косвенно пытается реабилитировать лиц, сотрудничавших с немцами в годы Великой Отечественной войны. Активно используя средства массовой информации, они проводят мысль о самостоятельности коллаборационистского движения. Одной из важнейших задач, стоящих сейчас перед отечественными историками, является объективное исследование данной проблемы, разоблачение подобных утверждений».

Автор заключает: «У страны был один враг — иноземные захватчики…» Ну а раз так, то бороться против Сталина не нужно? (По данным, представленным в 1991 году в Верховный Совет РСФСР органами прокуратуры и МВД, суммарное число жертв сталинских репрессий составило 50 114 267 человек.) Значит, те, кто это делал, находились «на службе у фашизма», и не более того? Подводя читателя к такому выводу, автор возвращается к самым прямолинейным советским трактовкам, отбрасывая целый пласт исследований и выводов, сделанных в 1990-е.

Страсти по «Ледоколу» продолжаются

В 2002 году издательство «Вече» в Москве выпустило книгу Александра Помогайбо «Псевдоисторик Суворов и загадки Второй мировой войны». Это очередная попытка опровергнуть концепцию о подготовке Сталина к нападению на Европу в 1941 году. Прежние попытки отличались беспомощностью. Главный аргумент критиков был идеологическим: «Книгой «Ледокол» Суворов оскорбил чувства ветеранов Великой Отечественной войны». Текст книги не анализировал никто, в том числе и главный критик — Габриэль Городецкий. Его монография «Миф «Ледокола»» должна была бы называться по-другому — «Некоторые сведения о советско-германских отношениях на рубеже 1930-1940-х годов». В ней много нового и интересного, но опровержения концепции Суворова в ней нет.

Помогайбо первый, кто поставил перед собой задачу опровергнуть Суворова по пунктам, но, опять же, безуспешно. Первое, что обращает на себя внимание, — это попытка автора воспроизвести стиль своего противника. Язык Суворова живой, афористичный, почти разговорный. В этом и сила и слабость его книг о войне. Сила в том, что автор обрел массовую читательскую аудиторию, слабость — дал повод своим недоброжелателям отнести «Ледокол» к разряду публицистики, хотя по сути это научное исследование. Суворов любит острить, но делает это талантливо, а Помогайбо — бездарно: «Я прямо-таки вижу: бородатый Маркс колдует над ретортами, выращивает чистый марксизм. Но чистый не получается. Выходит все грязный, с осадком. «Эх, чего-то не хватает, — скорбно шепчет Маркс. — Подбавил бы сюда мне Суворов-Резун сто пятьдесят грамм мировой революции…» Кошмарная сцена. Бр-р-р».

Подобные ерничества встречаются почти на каждой странице. Действительно «бр-р-р». Читать тяжело и неприятно.

Второе — мелочность придирок. Суворов пишет: «И снаряды «Тигра» (вес 56 тонн) и «Тигра-Б» (вес 67 тонн) с такой дистанции пробить «ИС-2» не могли…» Помогайбо парирует: «Не может быть такого, чтобы танк имел снаряды в 67 тонн!» Да, фраза Суворова построена не очень удачно, но тем не менее совершенно ясно, что тонны относятся к танкам, а не к снарядам.

На форуме письмо: «Господин Помогайбо! Давайте начистоту… Книгу Вы написали плохую. Поверхностную в изложении фактов, в построении контраргументов к теории Владимира Богдановича и попросту непрофессиональную. Я с июня 2001 года пишу аналогичный труд (уже написано свыше 3 Мб вордовского текста, более 1,2 млн. печатных знаков с пробелами), поэтому как коллега вижу достоинства и недостатки. Когда я писал каждую из глав, то закапывался в различные источники, как наши, так и иностранные, и доискивался до сути дела. Даже пробился в РГВА (Российский государственный военный архив. — Ю.Ц.) и почитал документы по финской. Ну как можно скакать в одной главе с темы на тему, не заканчивая мысль и не выстраивая четкое доказательство с выводом в конце «слушали-постановили»? Так, как это делаете Вы, книги не пишутся. Хаотичное изложение фактов, отсутствие собственной цельной теории о развитии событий… В. Суворов Вашу книгу в порошок сотрет…»

Посмотрим, конечно, что в итоге представит сам автор письма, но попытку «разоблачить» Суворова, предпринятую Помогайбо, следует признать неудачной.

Кроме того, эти попытки уже утомили читателей. Антисуворовские книги перестали пользоваться спросом. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что одно из произведений читателю пытались впихнуть контрабандой. «Ледокол-2». Дизайн обложки как у всей суворовской серии, имя автора — «Виктор Суровов». Порядок букв изменен, но беглый взгляд выхватывает это не сразу. Как маркетинговый прием — мерзость, с точки зрения содержания — еще большая мерзость. Это даже не критика, переходящая на личность, а просто набор грязных домыслов.

На Западном фронте без перемен

А. Орлов в книге «За кулисами второго фронта» задается вопросом: «Что позволило Гитлеру чуть ли не пять лет (сентябрь 1939 г. — июнь 1944 г.) успешно избегать войны на два фронта? Почему второй фронт был открыт только на пятый год войны?» Автору, конечно, известно про высадку союзников в Италии в 1943 году, боевые действия в Северной Африке в 1942 году, на Тихом океане в 1941 году, в Западной Европе в 1940 году и про то, что Англия и Франция объявили войну Гитлеру 3 сентября 1939 года — через два дня после того, как он атаковал Польшу. Но для него это малозначительные эпизоды: «…Понятие «второй фронт» подразумевало боевые действия вооруженных сил США и Англии в Западной Европе (и в 1944 году. — Ю.Ц.), да, именно в Западной, ибо только сокрушительный одновременный натиск на Германию с востока и запада, с территорий, непосредственно выводящих армии государств антигитлеровской коалиции к границам самой Германии и к столице Третьего рейха, позволял союзникам взять цитадель фашистского блока в мощные тиски. Только такие условия обеспечивали победу над гитлеровским рейхом и во всей Второй мировой войне».

Во-первых, территорией, непосредственно выводящей к границам Рейха, была не только Франция, но и Италия. Во-вторых, наличие нескольких фронтов, безотносительно к тому, где они расположены, вынуждало немцев распылять силы, не давало собрать их в единый кулак на восточном направлении. Что касается Японии, то для нее альтернативой Перл-Харбору был советский Дальний Восток, но японский удар пришелся по США. Иначе на два фронта воевал бы не Гитлер, а Сталин.

Все это довольно очевидно, но у Орлова сверхзадача — еще раз подтвердить советский тезис о том, что СССР взял на себя не просто наибольшую часть задачи по разгрому Гитлера, но что значение участия союзников крайне мало, и они до последнего уклонялись от решительных действий.

А вообще-то какой фронт второй, а какой первый? На момент объявления Англией и Францией войны Гитлеру СССР и Германия были связаны договором о ненападении. Через 25 дней они подписали договор о дружбе, то есть стали союзниками. СССР поставлял Германии стратегическое сырье — «Мессершмитты», утюжившие Британские острова, работали на топливе, изготовленном из бакинской нефти. Два диктатора договорились о сферах влияния в Европе, приступили к разделу и, конечно, перегрызлись.

Тут мы подходим к еще одной сверхзадаче Орлова — убедить читателя в том, что у СССР будто бы не было агрессивных намерений: «…С середины 30-х годов сталинское руководство предпочитало во внешней политике уже не идеи Коминтерна, а национальные интересы советского государства. Ведущую роль приобретала геополитика, а не идеология. Произошло, можно сказать, прощание «Славянки» с «Варшавянкой». Советскому Союзу нужен был мир».

Каламбур про песенки эффектный, но декларация в целом не подтверждена никакими фактами. Из чего следует, что Сталин отказался от мировой революции — из лозунга «Социализм в отдельно взятой стране»? Так тут противоречия нет — сначала в одной стране, потом повсеместно. Что же касается «национальных интересов советского государства», то это вообще некорректная постановка вопроса, таковых у СССР просто не было, это государство не ставило перед собой задачу обслуживать интересы нации.

Тон книги Роберта Иванова «Сталин и союзники: 1941–1945 годы» задает эпиграф — цитата из Сталина: «Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории развеет ее!» Книга откровенно реваншистская — автор ставит задачу перечеркнуть выводы, сделанные исторической наукой 1990-х. Это свое стремление он оправдывает так: «В канун 50-летия Победы на Западе резко усилилась фальсификация истории и итогов войны. К сожалению, в этой кампании активно участвуют и отдельные отечественные историки». «Многие историки, писатели, публицисты специализируются сейчас на беспредельном очернительстве всего, что было в истории нашей страны после 1917 г.»

Иванов стремится выглядеть объективным, неоднократно повторяет, что Сталин допускал «серьезные ошибки». Однако автор «объективен» настолько, что готов уравнять черта с младенцем: «Сталин — с одной стороны, Рузвельт и Черчилль — с другой — представляли различные, противоположные по своему социально-экономическому и общественно-политическому содержанию системы… каждая из них имела свои плюсы и минусы… Император России Александр I ни в коей мере не был образцовым демократом, не блистал он и какими-либо другими добродетелями. И тем не менее его имя вписано в историю как освободителя Европы от ига Наполеона». Это попытка провести аналогию с «освободителем Европы» Сталиным, который тоже не был «образцовым демократом».

Автора интересует моральная сторона вопроса: «…С самого начала Второй мировой войны государства, воевавшие с блоком фашистских стран, вели справедливую, освободительную войну за свое существование. Этот освободительный характер Второй мировой войны еще больше усилился после вступления в нее Советского Союза». Освободительный характер войны действительно усилился после 22 июня 1941 года, поскольку увеличилось число людей в мире, ведущих борьбу против тирании, причем как внешней, так и внутренней (последнее, впрочем, Иванов не подразумевает). Но 22 июня 1941 года не есть дата вступления СССР во Вторую мировую войну, он к этому времени уже почти два года воевал. С учетом этого утверждение автора лживо. СССР вступил во Вторую мировую войну 17 сентября 1939 года, ударив в спину Польше. И ничего освободительного в этом нет — полку агрессоров прибыло. С учетом этого утверждение Иванова лживо тоже.

Некоторые высказывания автора вообще повергают в недоумение: «Народный характер Второй мировой войны требовал поиска новых путей сотрудничества самых широких народных масс Советского Союза с общественностью союзных и дружественных стран». Во-первых, если речь идет о новых путях, то что такое старые пути сотрудничества? Количество граждан СССР, имевших контакты с иностранцами в довоенные годы, было ограничено крайне узким кругом ответственных работников, и они были первыми кандидатами на «посадку». Во-вторых, если исходить из целесообразности сохранения общественно-политического устройства СССР, а Иванов именно из этого исходит, то требовалось, как и в довоенные годы, не допускать соприкосновения граждан СССР с «тем миром», чтоб не набрались уму-разуму и не явили зарубежному сообществу свидетельства о советских порядках. Это прекрасно понимал Сталин, отсюда его отношение к тем, кто в годы войны соприкасался с союзниками, например, по работе в области ленд-лиза, не говоря уже о военнопленных и остарбайтерах. Соприкосновение последних с союзниками лишь отягчало их участь: освобожденные из немецких лагерей Красной Армией — кандидаты на «червонец», а освобожденные англо-американцами — на «четвертак». Иванов упоминает несколько созданных в СССР антифашистских комитетов, члены которых действительно путешествовали по союзным странам, но это не «широкие народные массы». К тому же исключение подтверждает правило: большинство участников этих турне потом посажали и постреляли, а Михоэлсу устроили ДТП с летальным исходом.

Иванов сетует: «…в огромной исторической и публицистической литературе, посвященной истории Второй мировой войны, все еще остается большое белое пятно — показ роли широких народных масс в разгроме фашистской Германии, ее союзников и сателлитов». С учетом того, что именно на это была в первую очередь направлена советская литература о войне, и все равно — «белое пятно», может быть, слухи об этой роли стоит признать преувеличенными? Регулярная армия — да, управляемое и строго контролируемое Москвой партизанское движение — да, но «широкие народные массы»?..

Как и другие красные реваншисты, Роберт Иванов любит выводить тему на современность: «…просматривается прямая связь темы «Сталин и союзники: 1941–1945 годы» с острейшими проблемами современной России, ее внутренним и внешнеполитическим положением». Личные политические предпочтения автора предельно четко раскрываются его фразой: «Сталин остался один из Большой тройки, когда настало время подводить итоги войны. И это было большое благо для нашей страны».

Давить и не пущать

Учебник Игоря Долуцкого «История СССР. XX век» лишен грифа «рекомендовано». В интервью журналу «Новое время» (21 декабря 2003 года) автор сказал, что издатель сумел из чиновничьего экземпляра учебника перерисовать их пометки. Гнев чиновников вызывает упоминание о жертвах репрессий: «За 1941–1942 годы расстреляно за трусость и паникерство 150 тысяч человек, это равняется 16 дивизиям». Они также в ужасе от формулировок, таких как «полувековая оккупация Прибалтики Советским Союзом». Негодуют по поводу следующего абзаца: «Бобруйская группировка немцев 15 раз пыталась вырваться из окружения. В полный рост днем бросались немцы на прорыв. Метров с семисот по ним открывали огонь наша артиллерия, пулеметы. А они продолжали идти, переступая через трупы». Один возмущенный рецензент, — свидетельствует Долуцкий, — вопрошал: разве так надо учить истории?! История как наука вообще не ставит перед собой воспитательных задач, точно так же, как их не ставит перед собой физика или химия. Об их воспитательном значении говорить было бы просто нелепо, а вот о воспитательном значении истории говорить почему-то принято. Единственная задача исторической науки — по возможности максимально точная реконструкция событий прошлого. Эта задача может быть выполнена, только если масштаб исторического явления и степень внимания, которое уделяют ему исследователи, адекватны друг другу. Любой перекос — повышенное внимание к избранным сюжетам, отстранение от других сюжетов — тут же создает эффект кривого зеркала. А что такое воспитание, тем более патриотическое воспитание? Это стремление донести до воспитуемого систему взглядов и суждений. И если на службу этому ставится историческая наука, то это неизбежно будет означать тенденциозный отбор фактов — пишем и говорим о том, что делает честь отечеству, а что не делает — о том не пишем и не говорим. Тем более не говорим о том, что делает честь противнику отечества. И сразу же наука вырождается в пропаганду, исследователь и преподаватель превращается в политрука.

Эпизод с бобруйской группировкой немцев, продолжает Долуцкий, это почти дословный пересказ воспоминаний маршала Рокоссовского. «К Рокоссовскому 40 лет претензий не было, что он неправильно освещает нашу историю. Но у нас такая технология издания, что она не дает сносок». Действительно, в учебной литературе практически отсутствует источниковедение и историография. Никого не учат методологии проверки источников на достоверность, не учат анализировать факты, сопоставлять концепции и делать самостоятельные выводы. Вместо этого приучают принимать на веру и вызубривать некие клишированные суждения.

«Сейчас начался откат от прежних либеральных трактовок и наступление державнической идеологии, — пишет Долуцкий. — В годы перестройки, в эпоху Ельцина, из нее изъяли коммунистическую сердцевину, но государство-то осталось… Не надо только путать государство и людей, государство и страну. Они не совпадают, это не синонимы. Я пытался изобразить… как на самом деле вело себя государство, вели себя правители и как люди им сопротивлялись… Можно любить родину, но ненавидеть государство… Большевики совершили преступление в 1917 году, длящееся преступление, и оно не может содержать каких-то светлых моментов, которые мне советуют найти. Единственный светлый момент — сопротивление народа этому натиску».

Формируется стереотип: Великая Отечественная война — это (после Пушкина) «наше все». При Министерстве образования и науки РФ создана «общественная организация» — Совет ветеранов. Цель очевидна — осуществлять внедрение советского патриотизма. Ветераны в массе своей — самая консервативная часть общества.

Долуцкий: «Есть Конституция, которая гарантирует отсутствие официальной идеологии. Если наша идеология не националистическая, не шовинистическая, мой учебник имеет право на существование… Идет попытка смены идеологии, и это государственная политика, и она каждый учебный год делает шаг вперед… Министерство — только исполнитель государственного заказа, который идет от стоящих на самом верху людей, а им, конечно, выгодно, чтобы у всех имелось одно мнение».

Судьба учебника Долуцкого — не единственный прецедент. Несколько лет назад началась травля учебника А.А. Кредера «Новейшая история зарубежных стран». Тоже сняли гриф, автор перенес два инфаркта и умер. Чиновников не устраивало примерно то же, что и в книге Долуцкого. Кредера травили нещадно за то, что он не показал в должном, по их мнению, объеме подвиг советского народа. Хотя у него тема другая — всемирная история. Вот рецензия Ю. Мухина, выложенная на сайте газеты «Завтра»: «Прочитав этот учебник, я пришел к выводу, что данная книга — это образец антиславянского сионистского расизма, на обложке которой не хватает только надписи: «Для 9-го класса туземных школ колонии Раша (Russia)».

Долуцкого критикуют, в частности, за то, что он подрывает «коллективистские исконные ценности русского народа и насаждает не свойственные нашему народу индивидуалистические ценности». Определять, что характерно, а что не характерно для народа в целом — стремление само по себе пагубное. Тем более что история доказала: прогресс основывается на индивидуальном творчестве в условиях интеллектуальной свободы (хотя многим людям действительно уютнее чувствовать себя в стаде). Если же говорить о войне, то трудно не согласиться с авторами статьи, размещенной к 9 мая 2005 года на сайте Агентства Русской Информации: «…Вся арифметическая нечистоплотность в истории войны является следствием нечистоплотного отношения советской власти к населению страны, величие которой зиждилось на том, что ценность жизни отдельной личности была не просто ничтожно мала, а отсутствовала вовсе, принесенная в жертву коллективному «сплочению масс».

Итак, тенденции печальные: интеллектуальному прорыву, начавшемуся на рубеже 1980—1990-х годов, противостоит нарастающая волна лжи. Особенно это заметно, когда речь идет об истории Второй мировой войны. Есть ли выход? «Я верю, — говорит автор «нерекомендованного» учебника, — в возможность сопротивления каждого отдельного человека на своем участке натиску государства».

Мария Шарова

«Контуры грядущей войны» в советской литературе 1930-х годов

Советская культура отличалась мобилизационностью. Приближение неопределенного, но обязательного для всех коммунистического будущего требовало от общества сплочения, которое достигалось в том числе и неоднократно проверенным в истории способом — поиском врага, его обнаружением и борьбой с ним. «Войну» в период строительства социализма объявляли отдельным социальным группам, природным явлениям, произведениям искусства, научным теориям, разгильдяйству и бездорожью. Общая доктрина советского государства предопределялась во многом общим контекстом межвоенного периода, характерные черты которого сложились «под влиянием опыта Первой мировой войны, в особенности под влиянием неизбежности учета фактора мобилизованных масс в обществе и политике». Выстраивает ли свою концепцию подготовки Сталиным Второй мировой войны как войны за мировую революцию В. Суворов или куда более осторожный Дж. Хоскинг, считающий, что СССР начал готовиться к войне только в 1933 году, после прихода Гитлера к власти, и «приготовления эти были плохо продуманы и выполнялись отнюдь не на должном уровне», в любом случае 1930-е годы рассматриваются как период планомерной и постоянной подготовки страны к войне. «Военный мотив постоянно муссировался в газетах, помещавших обстоятельные обзоры международного положения, делая при этом особое ударение на нацистский режим Германии, японцев в Маньчжурии, вероятность захвата власти фашистами во Франции, а также Гражданскую войну в Испании как на пример открытого противоборства «демократических» и «реакционных» сил. Угроза войны определяла государственную политику. Суть программы ускоренной индустриализации, как подчеркивал Сталин, заключалась в том, что без нее страна окажется беззащитной перед врагами и через десять лет «погибнет». Большой Террор, по словам пропагандистов того времени, имел целью очистить страну от предателей, наймитов, врагов СССР, которые изменили бы в случае войны. Народ тоже не оставил эту тему своим вниманием: в обществе, жившем слухами, чаще всего появлялись слухи о войне и ее возможных последствиях».

Вся к 1930-м годам уже хорошо отлаженная советская пропагандистская машина работала на то, чтобы каждый член общества, вступив в более или менее сознательный возраст, осознавал свое время как кратковременную передышку между двумя большими «внешними» войнами. Будущая — с фашистами — должна вот-вот начаться. Бывшая — с «белыми», поскольку в контексте выстраиваемой в это время наррации народной истории Гражданская война затмевала Первую мировую — в основном закончилась: они разгромлены, хотя оставшиеся «белые», превратившись в фашистов, по-прежнему продолжают войну. В политической риторике времени с конца 1920-х гг. господствовали понятия усиления классовой борьбы, империалистической угрозы, агентов (наймитов) империализма, врагов народа и прочего. Милитарная лексика являлась неотъемлемой составной частью языковой картины эпохи. А. Сергеев в мемуарной повести «Альбом для марок» приводит застрявшие в памяти с раннего детства, пришедшегося на вторую половину 1930-х годов, слова и обороты: «БЕЛОГВАРДЕЙСКАЯ ФИНЛЯНДИЯ — с финнами повоевали. ФАШИСТСКИЕ ЛАТВИЯ, ЭСТОНИЯ, ЛИТВА — не понять, воевали мы с ними или нет. ПАНСКАЯ ПОЛЬША — эту разбили… БОЯРСКАЯ РУМЫНИЯ с нами не воевала — испугалась. ТУРЦИЮ и ПЕРСИЮ настраивают против нас ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ АНГЛИЯ и МИЛИТАРИСТСКАЯ ФРАНЦИЯ».

В воспоминаниях тогдашних подростков о времени своего отрочества неизменно присутствуют рефлексии о сращении военного и мирного в жизни и сознании. К. Симонов, характеризуя свое тогдашнее самоощущение, писал, что от разного рода оппозиционных по отношению к властям идей он «был забронирован… мыслями о Красной Армии, которая в грядущих боях будет «всех сильнее», страстной любовью к ней, въевшейся с детских лет, и мыслями о пятилетке, открывавшей такое будущее, без которого жить дальше нельзя… Мысли о Красной Армии и о пятилетке связывались воедино капиталистическим окружением: если мы не построим всего, что решили, значит, будем беззащитны, погибнем, не сможем воевать, если на нас нападут, — это было совершенно несомненным». А. Зиновьев, анализируя строки своего тогдашнего неумелого стихотворения «костьми поляжем за канал. Под пулемет подставим тело», замечает: «Идея подставить тело под пулемет родилась в Гражданскую войну и была для нас тогда привычным элементом коммунистического воспитания. А утверждение о том, что здание нового общества строилось на костях народа, было общим местом в разговорах в тех кругах, в которых я жил. Но оно не воспринималось как обличение неких язв коммунизма. Более того, оно воспринималось как готовность народа лечь костьми за коммунизм, каким бы тяжелым ни был путь к нему». Ю. Друнина, 1924 года рождения, не преувеличивала, когда на рубеже 1960-1970-х годов писала: «Я родом не из детства — из войны», поскольку ее детство было буквально пронизано идеей вооруженных противостояний.

Жизнь во враждебном окружении предполагает постоянные военные конфликты и необходимую психологическую, идеологическую, физическую, специальную подготовку к военным действиям. Журналистика и литература, соответствующим образом оформлявшие интенции государственной власти, приняли на себя часть функций по созданию соответствующего психологического и идеологического общественного настроя.

Организация литературного процесса в советском государстве подчинялась установке, заданной В.И. Лениным в статье «Партийная организация и партийная литература»: «Литература должна стать… «колесиком и винтиком» одного-единого, великого социал-демократического механизма». Это значило, в частности, что литературное дело воспринималось как значимая часть агитационно-пропагандистского алгоритма действия, лежащего в основе отбора и формирования произведений, достойных публикации в советских государственных издательствах и распространения через государственную систему книготорговли. С конца 1920-х годов, когда в СССР завершилась централизация издания и распространения печатной продукции, тексты, препятствующие выполнению актуальных агитационных задач, не могли быть опубликованы. Корпус редакторов, институты цензуры и литературной критики выполняли функции своего рода контрольно-пропускного пункта, не считаться с которым писатель не мог. То, что появлялось в печати, было санкционировано специально подготовленными, приобретавшими не по дням, а по часам опыт людьми, не имевшими к тому же права на ошибку, ибо они стояли на страже главного достояния советского государства — его идеологии.

В подобных условиях неудивительно, что необходимая государству мобилизационная тематика глубоко проникала даже в организационные формы литературного процесса. При знакомстве с хроникой тогдашней литературной жизни бросается в глаза обилие мероприятий, связанных с проблемой войны как неотъемлемой части жизни.

17 января 1930 года И.В. Сталин поддерживает инициативу М. Горького об издании «популярных сборников о Гражданской войне», а 30 июня 1931 года выходит постановление ЦК ВКП (б), одобряющее инициативу М. Горького по созданию «Истории Гражданской войны». В дальнейшем работа в этом направлении будет регулярно освещаться в печати, а создание документированной «Истории…» подкрепляться переизданиями старых и выходом новых художественных текстов соответствующей тематики.

Тема будущей войны энергично муссируется на страницах литературных изданий. 31 января 1930 года в «Правде» открывается литературная страница под характерным названием «Литературный фронт». 9, 14, 19 декабря 1930 года «Литературная газета» публикует письма советских писателей своим западным коллегам с вопросом об их позиции в связи с «подготовкой международным империализмом войны против СССР». Советские писатели участвуют в антивоенных конгрессах. Хотя на Конгрессе 1932 г. в Амстердаме советской делегации было отказано во въезде, в «Литературной газете» появляется рубрика «Друзья СССР — враги войны». В Международных конгрессах писателей в защиту культуры (Париж, 21–25 июля 1935 г.; Валенсия — Мадрид — Париж, 4-17 июля 1937 г.), также носивших антивоенный характер, советская делегация была представлена. 16 марта 1937 г. в «Известиях» появляется открытое письмо советских писателей «Против фашистских вандалов, против поджигателей войны!». 1 августа 1937 года советские писатели принимают участие в Международном антивоенном дне.

При том, что это направление деятельности писателей именуется антивоенным, его присутствие на страницах печати нагнетает ощущение неизбежности войны, а значит, необходимости усиления мобилизации. «Литературная газета» публикует письмо к советским писателям от командиров Красной Армии, слушателей Военно-инженерной академии им. В.В. Куйбышева: «Мы знаем, что только упорной работой создаются замечательные произведения, и мы вас не торопим. Но вас торопит время! Вы чувствуете, как все гуще и гуще нависают над нашим мирным небосклоном тучи войны, войны, «которой еще не знала история». Продумайте, прочувствуйте это — и пишите!» 15 и 26 апреля на это воззвание откликнулись писатели Вс. Иванов, В. Гусев, В. Лебедев-Кумач, Б. Ромашов, А. Новиков-Прибой, Л. Соболев, а 25 мая в редакции газеты состоялось совещание редколлегии с литературным активом военных академий. А. Толстой в своем выступлении определяет задачи «оборонной литературы», которая должна говорить сейчас о самом главном, ставить большие мировые идеи. От нас ждут спасения мира, спасения человечества».

В соответствии с представлениями начала 1930-х годов «оборонная литература» должна была опираться на литературное творчество самих военных. Для организации и руководства писателями из армейской среды 29 июля 1930 г. было создано специальное литературное объединение ЛОКАФ — Литературное объединение писателей Красной Армии и Флота. Вокруг нового объединения группируются профессиональные опытные и начинающие писатели, готовые принять участие в создании произведений на соответствующие темы. Они, организуясь в бригады, выезжают в воинские части, на военные маневры; организуют литературные кружки, даже правят произведения красноармейцев и краснофлотцев.

В начале марта 1931 года ЛОКАФ провел совещание, посвященное «литературно-политическим требованиям, предъявляемым им произведениям о Красной Армии»; 5 апреля в «Правде» напечатана редакционная статья «Художественная литература на службе обороны страны», а 5–9 апреля в Центральном доме Красной Армий состоялся первый пленум ЦС ЛОКАФ, насчитывающего к тому времени 2560 членов, объединенных в 126 литкружков, и 690 писателей-профессионалов. 11–14 февраля 1932 года на втором расширенном пленуме ЦС ЛОКАФ были заслушаны доклады Л. Субоцкого «Красная Армия реконструктивного периода в художественной литературе» и содоклады «О творчестве красноармейцев и краснофлотцев-ударников». Локафовцы подписали письмо литературных организаций РСФСР (наряду с РОПКП, РАПП и «Перевалом») с поддержкой Постановления ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно-художественных организаций» и с 1933 года прекратили свое существование. Однако сформировавшиеся к тому времени силы создателей «оборонной литературы» сгруппировались вокруг пришедшего на смену центральному печатному органу объединения ЛОКАФ журнала «Знамя».

Несмотря на прекращение деятельности ЛОКАФ, внимание к «оборонной» тематике не снижается. 1 июня 1934 г., проходит Всесоюзное совещание писателей по вопросам оборонной литературы, где обсуждаются доклады П. Павленко и А. Лейтеса «Художественная литература о Дальнем Востоке», Л. Субоцкого «Красная Армия в советской художественной литературе», А. Суркова о красноармейской песне. 19 июня 1935 года был объявлен конкурс на создание текста и музыки массовой советской песни, и «Правда» под рубрикой «Конкурс на лучшую песню» систематически публикует стихотворные тексты песен. По итогам конкурса решили «первую премию за литературные тексты не присуждать… Вторые премии за литературные тексты присудить: 1) Мих. Голодному за песню «Партизан Железняк». 2) Янке Купале за песню «Матка сына провожала». Третьи премии за литературные тексты присудить: 1) А. Суркову — «Конноармейская». 2) Виктору Гусеву за «Песню советских школьников». 3) А. Александрову — «Ночь в разведке». Как видим, лучшие образцы массовой песни также были песнями о войне. В официальном обращении 1 Съезда советских писателей к наркому обороны К.Е. Ворошилову выражалась готовность «защитить великую Родину от вооруженного нападения», для чего «дать книги о вероятных противниках, вскрыть качество их сил, противочеловеческие их цели и показать, как в тылах капиталистических армий готовятся к бою союзные нам пролетарские силы». 31 января 1936 года открылось Всесоюзное совещание писателей, работающих над оборонными произведениями. Доклад Л. Субоцкого назывался «Задачи оборонной литературы в связи с 20-летием Великой пролетарской революции и 20-й годовщиной Красной Армии».

В «оборонной литературе» определялась тактика наиболее эффективной работы, к выработке которой привлекались высокие государственные чиновники. Так, Вс. Вишневский пишет 20 ноября 1937 года Вл. Ставскому, рассчитывая на скорейшее принятие мер: «Я поставил вопрос об освежении и оздоровлении редакции «Знамени». Нам нужны редакционные работники коммунисты и верные беспартийные товарищи. Вопрос надо решать быстро. Перелом в «Знамени» надо создать, и он будет создан. Наметили программу на 1938 г., главное — освещение жизни Красной Армии, обороны СССР, показ истории войн, изучение противников. Выявление новых кадров, смелое их выдвижение. Сбор песен, исторических] материалов. Отчеты перед активом и читателем. Творческие встречи, читки. Критика и самокритика. Создание оборонной] комиссии. Связь с Нар[одным] Комиссариатом] Обороны, ПУРом. Выделение от ПУРа компетентных тт. для ССП».

Реальные военные столкновения конца 1930-х годов позволили оценить готовность писателей оперативно реагировать на происходящее. 10 августа 1938 года проходят собрание писателей Москвы и митинг писателей Ленинграда — протест против японской агрессии и приветствие бойцам Краснознаменного Дальневосточного фронта, «разгромившим японских захватчиков у оз. Хасан»; 27 ноября — митинг советской интеллигенции в связи с еврейскими погромами в Германии. В периодике весь конец 1930-х — начало 1940-х энергично и однозначно обсуждают политические новости, в том числе, конечно, и военные кампании по присоединению Западных Украины и Белоруссии, Прибалтики. Писатели, часть из которых уже до этого освещала военные действия в Испании и на востоке СССР, отправляются на западные границы, они пишут многочисленные, преимущественно публицистические, тексты о происходящем. В 1939 году в Брест-Литовске выходит сборник «Фронтовые стихи», в том же году во Львове выпускает «Фронтовые стихи и песни» В. Лебедев-Кумач. В журналах и газетах публикуют подборки «фронтовых» стихов С. Щипачева, А. Твардовского и других. Митинги советских писателей — отклики на ноту советского правительства правительству Финляндии проходят по всей стране в конце ноября 1939 г. В боевых условиях проверяются наработанные «оборонщиками» навыки работы во фронтовой печати.

Результаты были подведены в июне 1940 года, когда Президиум ССП СССР утвердил оборонную комиссию в составе девятнадцати писателей. В начале июля Вс. Вишневский, один из членов комиссии, провел в Москве с участниками Второго военного и Первого военно-морского семинара беседу о работе военного корреспондента. 6 января 1941 года в Московском университете прошел вечер-встреча писателей с молодежью Краснопресненского района г. Москвы, где А. Сурков выступил с речью о значении советской литературы в деле обороны страны, Всеволод Иванов рассказал о своей работе над романом, пьесой и сценарием о герое Гражданской войны М. Пархоменко, а К. Симонов поделился впечатлениями о своей работе военного корреспондента на Халхин-Голе. Вечер оборонной комиссии ССП проходит в Военно-политической академии им. В.И. Ленина. 4 февраля 1941 года отмечают десятилетие журнала «Знамя», по случаю которого обнародуется Приказ Наркома обороны СССР маршала С. Тимошенко, где отмечаются заслуги журнала, десять лет возглавляющего «оборонную работу советских писателей».

Освоение и продвижение военной тематики касалось не только организации плотного графика соответствующих мероприятий. Военная лексика еще в 1920-е годы прочно вошла в повседневный литературно-критический обиход. На съезде ССП советские писатели привычно именуются «пролетарскими борцами», «солдатами новой культуры» «освобожденной части человечества». В приветствии съезда И.В. Сталину в соответствии с риторическими правилами тех дней отмечалось, что слово, являясь оружием, было включено «в арсенал борьбы рабочего класса», а «искусство стало верным и метким оружием в руках рабочего класса и у нас и за рубежом».

Укрепление боеготовности рассматривалось как важнейшая задача критики. Даже знакомство с зарубежной литературой оправдывалось необходимостью знакомства с психологией вероятного противника. Один из лидеров уже не существующего ЛОКАФ, выступая на писательском съезде по проблемам «оборонной литературы», замечал, поясняя позицию журнала «Знамя»: «Мы вносили в литературу практику, которую получили в военно-академическом порядке. Мы брали на изучение страницы западной литературы, того же Джойса и Пруста, для того, чтобы знать политику, практику и психику их. Мы действовали, как разведчики и исследователи, как люди, которые будут наносить им же контрудар».

Во всех документах военная тематика на принятом языке эпохи именуется оборонной. По мере упрочения внешнеполитического положения СССР государству приходилось все больше считаться с соблюдением внешних приличий, и полностью подчиняющийся государству Союз писателей, члены которого выполняли в том числе и важнейшую репрезентационную функцию, представляя политику страны в разного рода международных организациях и собраниях, следовал изменчивым государственным установкам, в которых одно оставалось неизменным: СССР ни при каких обстоятельствах не должен и не может именоваться агрессором, войны, в которых он участвовал или будет участвовать, носят справедливый характер.

В то же время еще в 1930 году в письме к A.M. Горькому И. В. Сталин разъяснял будущему первому секретарю СП СССР, что партия решительно против произведений, «…рисующих «ужасы» войны и внушающих отвращение ко всякой войне (не только империалистической, но и ко всякой другой). Это буржуазно-пацифистские рассказы, не имеющие большой цены. Нам нужны такие рассказы, которые подводят читателей от ужасов империалистической войны к необходимости преодоления империалистических правительств, организующих такие войны. Кроме того, мы ведь не против всякой войны. Мы против империалистической войны как войны контрреволюционной. Но мы за освободительную, антиимпериалистическую, революционную войну, несмотря на то что такая война, как известно, не только не свободна от «ужасов кровопролития», но даже изобилует ими». Игра словами «империалистический» и «всякий» находила отражение в двусмысленном употреблении слова «оборонный», которое, начиная с 1930 года, неизменно употреблялось как синонимичное выражению «на военную тему» и включало в себя как значение «оборонительный», так и «революционно-наступательный», то есть «справедливый» с точки зрения советской идеологии.

Так, М. Слонимский, рецензируя деятельность журнала «Знамя», отмечает, что оборонная тема в нем — это «тема растущей мощи нашей страны, тема победоносно шествующей революции, тема борьбы западных наших товарищей». Хотя орган Международного объединения революционных писателей (МОРП) журнал «Литература мировой революции» получил в 1933 году более сдержанное название «Интернациональная литература», идея революционного спасения мира, очевидно, продолжала существовать, но сменила форму своего бытования в советской практике.

Если в 1920-е годы подчеркивалось, что война может носить наступательный революционный характер, то в 1930-е характер войны затушевывался. В 1927 году пионерская песенка должна была, по замыслу Маяковского, звучать так: «Возьмем винтовки новые, / На штык флажки! / И с песнею / в стрелковые / пойдем кружки. / Раз! Два! Все / в ряд! / Впе- / ред, / от- / ряд! / Когда / война-метелица / придет опять, — / Должны уметь мы целиться, / уметь стрелять. / Ша- гай / кру-/ че! / Цель- / ся / луч- / ше! / И если двинет армии / страна моя, — / мы будем / санитарами / во всех боях. / Ра- / нят / в лесу, / к сво- / им/ сне- / су. / Бесшумною разведкою / Тиха нога, / за камнем / и за веткою / найдем врага. / Пол- / зу / день, / ночь / мо- / им / по- мочь /».

Стоящий «на запасном пути» бронепоезд в мироощущении конца 1920-х годов был готов в любой момент выступить в далекий путь: «Сегодня мы встали на долгую дневку. / Травой поросли боевые дороги. / Но время готово выдать путевку / На переходы, бои и тревоги.// Чтоб песенный жар боевую усталость / В больших переходах расплавил и выжег, / Чтоб песня у наших застав начиналась / И откликалась в далеком Париже». Но через десять лет стихи того же поэта будут посвящены пограничникам, «сторожащим рубеж». Когда Я. Смеляков в 1932 году писал: «Мы радостным путем побед по всей земле пройдем», он не оговаривает, в каких «справедливых боях» эта победа, по его мнению, будет завоевана. Но слова поэта были созвучны появлявшимся в том же году заголовкам вроде «Перестройка международного революционного литературного фронта».

Во второй половине 1930-х годов пафос революционной наступательности исчезает из открытой печати, хотя подобные настроения в обществе несомненно сохранялись, не случайно отголоски их мы встречаем, скажем, в не опубликованных в то время стихотворениях молодых поэтов. Устремившиеся сначала на советско-финляндскую, а потом на Отечественную войны молодые поэты, судя по всему, искренне хотели воевать. Причин такого рвения, очевидно, было несколько.

Молодые люди 1930-х годов жили в мире, в котором культивировалось противопоставление сейчас / раньше и акцентировался период перехода от прошлого к настоящему, в первую очередь через постоянное обращение к образу пограничной эпохи — революции и Гражданской войны. Образ этих событий к концу 1920-х годов оформился, «Чапаев» и «Железный поток», «Хорошо!» и «Разгром» уже были написаны и отобраны как наиболее соответствующие потребностям государства, так что о прошлом информация была идеологически — по крайней мере на уровне публичных высказываний — непротиворечивая как о войне «наших» с «ненашими». Именно в 1930-е создавались книги писателей, живших в период революции и Гражданской войны и вынесших свои представления об этом времени в виде не мемуаров, но романов воспитания. Участники недавних реальных и легендарных событий вовлекали детей иной эпохи в свою прошлую жизнь настолько настойчиво и эффективно, что те, как об этом явствуют их тогдашние дневниковые записи и стихи, более поздние воспоминания, духовно жили не столько в настоящем, сколько именно в этом прошлом, ощущая себя «лобастыми мальчиками невиданной революции» (П. Коган), «солдатами революции», «падающими на пулемет» (М. Кульчицкий). Прославление героики революции и Гражданской войны приводило к тому, что даже малые дети через игры, учебные и внеучебные занятия идентифицировали себя с легендарными конниками или революционерами.

Писатели, прошедшие через Гражданскую войну, продолжали не просто осмысливать ее опыт, но выстраивали историю «страны-подростка» как историю войн настоящих и будущих. Война — неотъемлемая составляющая мира, где существует противостояние коммунистов и капиталистов. Руководитель чехословацких скаутов Прохор Тыля из одноименного рассказа Н. Олейникова готовит расправу «красным ошейникам» — пионерам, празднующим организованную Коминтерном Международную Детскую неделю. Действие во всех произведениях «преждевременного воина» А. Гайдара происходит в ситуации войны, которая, сначала находясь на периферии повествования, потом окажется в центре существования героев, собственно и став для них «школой». Даже в мирной «Голубой чашке» с ее, казалось бы, внутрисемейным конфликтом, за пределами страны существует фашизм в Германии, и он напоминает о себе антисемитскими выкриками в адрес Берты — эмигрантки из Германии «известного фашиста, белогвардейца Саньки». Мальчика из «Честного слова» Л. Пантелеева учат стоять на часах, и даже врун у Хармса врет про то, как «а вы знаете, что ПОД? / А вы знаете, что МО? / А вы знаете, что РЕМ? / Что под морем-океаном / Часовой стоит с ружьем».

Реальные властные силы эпохи мифологизировались и переносились то в отдаленные романтические сферы, ассоциативно связанные с легендарной Гражданской войной, то в сильно приукрашенный идиллический мир счастливой советской страны. Права на счастье, как представлялось, обеспечивались интенциями политики коммунистов и «тяжелыми испытаниями», в которых значительной частью общества была доказана верность революции. Грядущее будет свободно от ежедневного героизма, но в современном мире существуют лишь островки будущего светлого мира, за который нужно бороться. Армия при таком состоянии общества становится важнейшим социальным институтом, а служба в армии, участие в боевых действиях против широко понимаемого фашизма — способом приблизить всеобщее будущее счастье. Поэтому студент Арон Копштейн, ссылаясь на авторитет А. Блока («И вечный бой. Покой нам только снится…» / Так Блок сказал. Так я сказать бы мог»), напишет в 1940 году о полной готовности поколения воевать столько, сколько понадобится: «И если я домой вернуся целым, / Когда переживу двадцатый бой, / Я хорошенько высплюсь первым делом, / Потом опять пойду на фронт. Любой». Копштейн погибнет во время Финской кампании, сражаясь за светлое будущее, которое его столь же романтично настроенные сотоварищи видели в том числе и так: «Война не только смерть. / И черный цвет этих строк не увидишь ты. / Сердце, как ритм эшелонов упорных: / При жизни, может, сквозь Судан, Калифорнию / Дойдет до океанской, последней черты» (М. Кульчицкий); «Но мы еще дойдем до Ганга, / Но мы еще умрем в боях, / Чтоб от Японии до Англии / Сияла Родина моя» (П. Коган).

Но эти энергичные «наступательные» стихи, выражавшие мироощущение поколения, станут достоянием широкой общественности значительно позже, а в официальной печати с середины 1930-х годов тема наступления сменилась темой обороны как защиты рубежей, границ, родной земли. Доминируют образы «границы на замке», «часовых Родины», мотив охраны границы как залога счастья каждого отдельного человека («Пусть он землю сбережет родную, а любовь Катюша сбережет» — М. Исаковский «Катюша», 1938), воспевание готовности к обороне границы, важности осознавания черты между своей — прекрасной и «вражьей» землей («И на вражьей земле мы врага разгромим / Малой кровью, могучим ударом» — В. Лебедев-Кумач «Если завтра война, если завтра в поход…», 1938). Даже в текстах о Гражданской войне, где ранее на первый план выходила идея идеологического противостояния, появляется мотив защиты земли, отечества: «И он погиб, судьбу приемля. / Как подобает молодым: / Лицом вперед, / Обнявши землю, / Которой мы не отдадим!» (И. Уткин «Комсомольская песня», 1934).

Когда к концу 1930-х годов в стихотворной и прозаической «оборонной» публицистике появится еще и тема сохранения границ («Чужой земли мы не хотим ни пяди, / Но и своей вершка не отдадим» (Б. Ласкин «Марш танкистов», 1939), представления о «своей» и «чужой» земле, то есть о месте пролегания рубежа между «нашим» и «ненашим», уже будут размыты реальными военными конфликтами. При этом мотив обороны «рубежей» по-прежнему соседствует с мотивом распространения «завоеваний революции», которая могла осуществляться, видимо, и путем нападения. Это создавало известную двусмысленность, позволяющую по-разному толковать самые невинные на первый взгляд строки. О каком «верном друге в далекой стороне», спрашивающем, «где пройти к весне такой надежной и такой хорошей, как у вас», говорит поэт Александр Жаров. В риторике предвоенного времени, в условиях реальных военных конфликтов локальные столкновения осознавались как часть некоей символически зашифрованной глобальной цели: «Мы любим жизнь. И любим тем сильней, / Чем больше счастья есть у нас во власти. / А потому во имя всех людей / Ведем мы бой за их земное счастье» (Александр Безыменский «Мы любим жизнь», 1940, Раатевара).

П. Павленко, в 1937 году рассуждая о «нужных» времени книгах, предлагает смягчающую видимые противоречия концепцию «созидательной» войны, где формальное нападение противника должно смениться немедленным контрнаступлением Красной Армии, которая будет энергично реализовывать идеи распространения социализма по миру: «Сейчас наша военная тема — тема строительства, ибо наша война — это созидательная война, наши бойцы и командиры — строители. Они будут строить ревкомы и воспитывать людей на тех территориях, где придется драться. Мы строим, а не уничтожаем». Это суждение является своего рода послесловием к роману П. Павленко «На Востоке» (1936), где как раз и выведена гипотетическая «созидательная» война СССР с Японией. Действие романа начинается в 1932 году, а завершается чуть позже, в неизвестный год начала новой мировой войны: «Пятого марта 193… года партизанский командир Ван-Сюн-тин, отдыхавший в родных местах, узнал о движении японских дивизий к озеру Ханка».

Писатель предлагает своего рода конспект «контуров будущей войны» «советских» с «белогвардейцами», «японцами», «империалистами» от стадии локального конфликта до мощной революционной битвы всемирно-исторического значения. «Труднее всего было… на границе. Пора строительства укрепления давно прошла, уехали инженеры, и началась жизнь крепости, глубоко закопанной в землю. Так, впрочем, продолжалось недолго. Одна за другой пошли провокации на границе. Белогвардейцы обстреливали колхозников, японцы ежедневно «исправляли» пограничную черту, ссылаясь на давние разговоры. Не было ночи без выстрелов. Пограничники работали, как на войне, без сна, без отдыха. <…> За одну последнюю зиму Тарасюк четыре раза ходил в штыки на японцев, перешедших рубеж, был ранен и ни за что не хотел уезжать на запад, боясь пропустить тот ответственный день, который всем казался почти наступившим». Однажды утром японцы все же пересекают воздушную границу, но советские войска готовы к немедленному контрнаступлению. «Звуки издалека делались гуще, и скоро можно было разобрать, что это звучат моторы. Потом что-то звякнуло на дорогах, и за колхозными фанзами залаяли псы. И еще раз, но громче, прозвучало моторами небо и медленно, как бы заикаясь, откашлялось на горизонте, у моря. Человек встал и оглянулся.

— Это война, — сказал он. — Товарищ Михаил Семенович, уверяю вас, это типичная война.

[…] Дорога еще была пустынна, но звонкий ход металла чувствовался за первым ее поворотом. Шла артиллерия. Впереди нее, оглушительно тарахтя, катились танки».

Готовые к войне войска относятся к отражению врага как к повседневной боевой задаче. Молодой командир перед картой тылов противника уже в первые часы войны «задумчиво набрасывал на ней разноцветные линии обозов, скопления эшелонов, беженцев и продовольственных баз. Он как бы искал поля будущих битв, осторожно накладывая на них мазок за мазком, меняя краски или вовсе стирая их. Радиоосведомление держало его в постоянном творческом напряжении».

Итогом его задумчивости и усилий войск стал быстрый перелом ситуации: «В пять часов дня 8 марта пришло сообщение, что авиация красных громит тыл и коммуникации армии. Маньчжурская образцовая бригада, захватив санитарные поезда, самовольно отходит по направлению к Харбину. Фронт армии Накамуры перемещался в тыл. Армия его должна была поворачиваться во все стороны. Фронт обтекал ее, окружал. Армия Накамуры зарывалась в землю. Красные части теснили японцев к югу. Красные десанты ждали их с флангов. Маньчжурские партизаны громили их с тыла. Советский рубеж, грудью приняв японский удар и расплющив его о себя, теперь оставался далеко позади».

Столь энергичное отстаивание своих рубежей имеет, по П. Павленко, две причины. Во-первых, военная мощь Красной Армии. «Борьба в воздухе разгорелась с новой силой. Красные истребители все прибывали, и сражение воздушных машин все более отрывалось от связи с землей. Красные срывали разведку, ослепляли колонны и час за часом уходили все дальше от полосы прорыва, в Маньчжурию. Война спешила на чужую землю […] Штурмовики уходили волна за волной, и небо над полями прорыва становилось все тише, беззвучнее и бездеятельнее. И вдруг из-за горизонта появилась новая колонна машин. Она проносилась почти над головами сражающихся, трудно уловимая на фоне холмов и земли. Невидимые, грохотали где-то высоко бомбардировщики. Война спешила на чужую, напавшую на нас землю». «Показались бомбардировщики. Они садились один за другим, мгновенно выбрасывали из кабин людей в шинелях и шлемах, неуклюжие танки и тягачи с гаубицами… Люди были в добротных сапогах и шинелях, с крепкими деловыми лицами, кажущимися темными от сизых шлемов. От них несло запахом хлеба и ваксы. Это была великая пехота большевиков. Чэн видел ее впервые».

Но главная причина изменения хода военных действий — в понимании всеми советскими людьми своей идеологической сверхзадачи, интернационалистский характер которой неоднократно формулируется в романе различными героями. Вот, например, комиссар Измаров дает задание эскадрилье: «Не спеша выработал он порядок дня (политические задачи рейда — первое, прием в партию — второе, информация о событиях — третье, текущие дела — четвертое) и не спеша объявил его своим голосом старого рыбака (он был тюрок из Ленкорани). У всех защемило в глазах.

— Коммунизм сметет все границы, — сказал Измаров. — Очень сильно надо понимать эту мысль. Очень сильно, очень серьезно. Сметет — ха! Думают, может быть, когда это сметет? Сейчас сметет. Когда нужно — тогда и сметете. Я так понимаю.

Но и все понимали, что границей Союза являлась не та условная географическая черта, которая существовала на картах, а другая — невидимая, но от этого еще более реальная, которая проходила по всему миру между дворцами и хижинами. Дворцы стояли по ту сторону рубежа.

Не села маньчжурских мужиков должны были отвечать за нападение на Советский Союз, а дворцы и банки купцов. Не поля маньчжурских мужиков будут гореть, но виллы. Военные заводы. Склады и аэродромы в центре страны, начавшей войну».

После сообщения о начале войны в Москве на улицах царят всеобщий восторг и ликование, толпа «говорит, поет и спорит», люди постарше восторженно вспоминают Гражданскую войну, войну в Испании, выступления в Берлине. «Вы заметили, что никто не говорит об Японии… Что там Япония. Все знают, что дело не в ней. Мы встречаем сегодня не первый день навязанной нам войны, а что-то провозглашаем на всю вселенную. Дело идет о схватке повсюду. […] Мы всегда знали и никогда не забывали ни на минуту, что война будет и ничто не устранит ее навсегда. Мы старались отодвинуть, отдалить неотразимый час ее прихода, чтобы вырастить бойцов среди угнетенных народов, воспитать классы, выковать партии. Сколько раз билось от счастья наше сердце, когда над миром проносился революционный пожар! Мы знали, что этот час придет! Вставай, Земля! Время наше настало! Вставайте, народы! Прочь руки от Красной страны!».

Борьба за революционное будущее человечества — это лучшее, что может случиться с советским человеком. Герой с волнением говорит героине, муж которой на фронте: «Вот и опять молодость, опять. Ах да, вы не пережили Гражданской войны. Это было счастье, Ольга Ованесовна. Все чувства, все поступки сверялись на слух с тем, что происходило на фронте […] Только в минуту величайшей опасности начинаешь как следует осознавать, что такое советский строй. Мы родились и выросли в войне. Наш быт был все время войной, неутихающей, жестокой. У нас умеют садиться в поезда и уезжать за тысячу верст, не заглянув домой. Мы способны воевать двадцать лет, мы бойцы по исторической судьбе, по опыту жизни […]…для нас победить… значит, смести с лица земли режим, выступивший против нас. […] Китай вырастет в могущественную советскую страну. Япония станет счастливой. Индия получит свободу».

Мощного освободительного пафоса «созидательной войны» хватит на всех советских людей. «Войну закончат те, кого вы воспитаете. Они будут победителями… Умейте сложить кости на ваших лекциях, если еще мечтаете о романтических подвигах», — говорят героине, работающей преподавателем океанографии в завоеванном / освобожденном городе. Восторг всеобщей битвы соединяется в финальной части романа с пафосом бурной деятельностй перед раскрывающимся замечательным небывалым будущим. «Но почему все же я захотел написать о войне? Лишь только потому, что вижу, какая это будет война.

Война, которую, быть может, вынужден будет вести наш Союз, в случае нападения на него, явится новой в истории человечества войной, справедливой и благодетельной. Это будет война за счастье».

Несомненно, что роман, созданный П. Павленко, был, что называется, заказным. Враг обозначен, цель войны приведена в соответствие с требованиями момента, описание будущих боевых действий должно вызывать у читателя прилив энтузиазма и веру в безоговорочную справедливость государства. В условиях, когда большая часть литературы приравнивается к пропаганде, естественно, увеличивается число текстов, организованных в соответствии не с социальным, но с собственно государственным заказом. Значительная часть литературы об армии непосредственно обслуживала политуправление. Менялись штабные установки — соответствующим образом менялись мотивировки и пафос. Сама система пропаганды предполагает, в частности, что «пропагандистская интенция автора никогда не может быть установлена наверняка и мелькает в текстах как некий призрак, проявляясь и исчезая в зависимости от их интерпретации и конкретных условий рецепции».

Но очевидно, что не все писатели находились в столь прямой зависимости от требований Наркомата обороны. Именно «самостоятельные» тексты, как показывает история литературы, сильнее всего влияют на современников, надолго оставаясь в их памяти, создавая у потомков определенный образ ушедшей эпохи. Отдавая отчет в том, что любая интерпретация литературы под жестко заданным идеологическим углом зрения в той или иной степени произвольна, все же предпримем подобную попытку не только в случае открыто-пропагандистской литературы, субъективность которой неизменно деформирует заранее сформулированный заказ. Рассмотрим здесь лишь один аспект выражения мобилизационной готовности в художественной литературе — произведения, предназначенные для подростков, то есть тех, кому в будущей войне придется принимать самое непосредственное участие. В русской литературе проблема проверки справедливости и значительности дела его воздействием на детей постоянно разрабатывается, активизируясь в периоды, когда возникает потребность в оправдании / осуждении военных приготовлений и подготовке к войне всех членов общества. В советской культуре периода ее становления война довольно часто представляется как своеобразная инициационная практика. Готовность к походу у «красногалстучной гвардии», как было принято называть пионеров, надо было воспитывать уже сегодня. Равнение на героев прошлого и непрекращающаяся освященная пионерской клятвой «борьба за дело Коммунистической партии» требуют самовоспитания качеств, необходимых воину, герою времени — летчику, пограничнику, танкисту. Равнение на героев требует быть мужественными, решительными и бдительными.

Выразительными примерами подобного рода текстов, влияние которых на советских подростков трудно переоценить, являются повести и рассказы А. Гайдара. Писатель не входил в число локафовских активистов, тем не менее военная тема пронизывает все его творчество. Это, видимо, связано в первую очередь с биографическими причинами. Попав на Гражданскую войну совсем юным, А. Голиков после ее окончания был демобилизован из армии с диагнозом «травматический невроз», от которого и лечился всю последующую жизнь. Он, судя по всему, прекрасно осознавал, что испытание войной выдержал не до конца, и понимал, какого рода подготовки ему не хватило. Об этом в 1930 году он пишет повесть «Школа», где подводит негероический итог «героическому» периоду в изображении событий своей юности.

Как большинство современников, уверенный в том, что еще одна большая война неизбежна, писатель поставил перед собой своеобразную и по-своему благородную задачу — помочь современным детям и подросткам психологически подготовиться к будущей войне. Не случайно самого себя Гайдар представлял воспитателем будущих солдат: «Пусть потом какие-нибудь люди подумают, что вот, мол, жили такие люди, которые из хитрости назывались детскими писателями. На самом же деле они готовили краснозвездную крепкую гвардию». Чтобы гвардия выдержала предстоящие испытания, составляющие ее люди должны обладать внутренне непротиворечивой системой воззрений, которая сделает преодолимыми военные перегрузки. Кроме того, она должна знать, какие битвы ждут ее впереди.

Как и многие другие детские писатели этой поры, А. Гайдар изображает мир как непрекращающуюся войну, вынося изображение явных или скрытых военных действий в центр любого своего сюжета. Война может проявляться в борьбе с кулаками и вредителями («Дальние страны», «Военная тайна»), с диверсантами и шпионами («Судьба барабанщика», «Маруся»), с внешним неназванным врагом («Поход») или названными белофиннами («Комендант снежной крепости»). Поскольку война носит непрекращающийся и всеобщий характер, все члены общества или являются солдатами, или готовятся в солдаты — это, очевидно, относится к твердым убеждениям писателя. Даже совсем малыши Чук и Гек впервые появляются в рассказе Гайдара, когда у них «был бой. Короче говоря, они просто выли и дрались». И на протяжении всего рассказа с вполне мирным сюжетом — поездкой вместе с матерью к отцу на север — то Гек делает пику, чтобы «ткнуть этой пикой в сердце медведя», то он видит «в поле завод. Интересно, что на этом заводе делают? Вот будка, и укутанный в тулуп стоит часовой. Часовой в тулупе огромный, широкий, и винтовка его кажется тоненькой, как соломинка», то, заметив «могучий железный бронепоезд», мальчики решают, что в кожанке рядом с ним «командир, который стоит и ожидает, не придет ли приказ от Ворошилова открыть против кого-нибудь бой». И даже на конфетных обертках у них «нарисован танк, самолет или красноармеец». Война определяет мечты героев о будущем. Васька из «Дальних стран» собирается, став взрослым, пойти в Красную Армию: «Возьму винтовку и буду сторожить. […] А если не сторожить, то налетит белая банда и завоюет все наши страны».

Всеобщая готовность к воспитанию в себе солдата, свойственная героям Гайдара, приводит их к идее создания организации единомышленников, отряда, а позже и своей армии, состоящей из тех, кто только готовится пойти в «настоящую» армию. Идея «отрядов» буквально пронизывала всю систему общества, и фабула произведений Гайдара построена так, что герои формируют территорию обороны, постепенно создавая отряды из тех, кто готов сражаться вместе с ними. Одиночки сплачиваются и постепенно научаются видеть другие такие же отряды, превращаясь в армию, последовательно уничтожая или перевоспитывая противника, будь то уже упоминавшийся Санька, Мишка Квакин или сестра Оля из «Тимура и его команды».

Военный человек, по А. Гайдару, — центральная фигура в советской действительности, обладающая четко обозначенным набором качеств, среди которых одним из важнейших является умение обнаруживать врагов и обезвреживать их. Формирование этого умения является важнейшей частью воспитания гражданина. Советская политическая риторика 1930-х годов, во многом построенная на идее мира как войны, предполагала формирование поляризованного образа действительности с отчетливо обозначенными образами «своих» и «врагов». При этом полагалось, что обучение безошибочно отделять одних от других, в том числе и по идеологическим признакам, должно стать едва ли не основополагающим в процессе социализации советского ребенка. Советская детская журналистика (см. журналы «Дружные ребята», «Мурзилка» и др.) предлагала немногочисленные и ясные способы подобного различения, следование которым обещало заведомый успех.

Дети на Гражданской войне — одна из центральных тем творчества А. Гайдара 1920-х годов («Р.В.С.» — 1925; «На графских развалинах» — 1929; «Школа» — 1930) — легко отделяли «своих» от «чужих» по их принадлежности к той или иной воюющей стороне. Война «настоящая», в произведениях писателя 1930-х годов неизменно находящаяся на периферии повествования, с отголосками которой в мирной жизни сталкиваются юные герои, также задает принадлежность «своих» к «красным», а «чужих» к «белым». Но подобное «политическое» противопоставление утрачивает очевидность, даже в рамках заведомо схематичной «Сказки о Мальчише-Кибальчише…» (1932) осложняется введением образа Мальчиша-плохи-ша — тайного «чужого», в условиях боя оборачивающегося врагом.

В повестях и рассказах 1930-х годов А. Гайдар особое внимание уделяет не результату, но процессу различения, неизменно изображая его как сложный, требующий от героя сверхусилия. Писателем вводится градация «своих», и наградой за успехи становится причисление героя к особенно доверенным «своим» — потенциальным хранителям Военной Тайны. По мере развития читателя ситуация различения требует от героев все больших интеллектуальных и эмоциональных затрат, поскольку «чужесть» может проявляться неожиданно («Дальние страны» — 1932; «Военная тайна» — 1935), не осознаваться самими ее носителями («Голубая чашка» — 1936), сознательно и хитроумно прятаться («Судьба барабанщика» — 1939), скрываться в «своих» («Тимур и его команда» — 1940), скрываться в себе («Чук и Гек» — 1939), наконец, только казаться присутствующей («Комендант снежной крепости» — 1941). Ведение войны с условным противником, являющимся то ли тайным другом, то ли явным врагом, — главный предмет в школе советских подростков. При этом писатель не просто постепенно переводит читателей на все более сложные «уровни» игры «Найди чужака», но через развитие лейтмотивов крепости, тревоги, военной тайны и других меняет параметры изображаемого мира, делая его все менее однозначным, сохраняя тем не менее отчетливую, но уже не столько идеологическую, сколько психологическую границу между «своим» и «чужим», используя в качестве барьера понятие «справедливость».

Цель войны в творчестве Гайдара — защита / уничтожение советского строя. Ради этого одни готовы «бить белых и сегодня, и завтра, и до самой смерти, проверять на земле полевые караулы», другие — неутомимо идти на любые ухищрения ради получения чертежей оружия, срыва строительства завода, организации колхоза и т. п. Ненависть «белых» к «красным» носит во многом иррациональный характер: злодеи не вспоминают о добрых старых царских временах, у них нет плана будущего без советской власти, эта власть просто вызывает их зависть и желание разгадать ее загадку. Все войны, начиная с Гражданской, — этапы единой справедливой со стороны советских людей войны по защите советского строя.

В символически-обобщенном виде образ этой войны создан в «Сказке о Военной Тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове»(1933): война «наших отрядов» с «проклятыми буржуинами», напавшими на мирных тружеников. Но попытки завоевать «наших» и «забрать их в свое проклятое буржуинство» безуспешны, потому что от мала до велика «наши» готовы отстаивать свою землю, а их предводители, какими бы юными они ни были, знают Военную Тайну. Эта война в итоге заканчивается окончательной победой «наших», так как на их стороне могучая Красная Армия и привлекательная для других стран идея, благодаря которой, недоумевают буржуины, «как у вас кликнут, так у нас откликаются, как у вас запоют, так у нас подхватывают, что у вас скажут, над тем у нас задумаются». Поэтому «при первом грохоте войны забурлили в Горном Буржуинстве восстания, и откликнулись тысячи гневных голосов и из Равнинного Королевства, и из Снежного Царства, и из Знойного Государства. И в страхе бежал Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией и с ее неразгаданной Военной Тайной». Неназванная Тайна включает в себя в первую очередь глубокую веру в основополагающую справедливую идею государства трудящихся.

А. Гайдар так разъяснял читателям смысл названия повести: «Тайна, конечно, есть. Но ее никогда не понять главному Буржуину. Дело не только в вооружении, в орудиях, в танках и бомбовозах. Всего этого немало и у капиталистов. Дело в том, что наша армия знает, за что она борется. Дело в том, что она глубоко убеждена в правоте своей борьбы. В том, что она окружена огромной любовью не только трудящихся советской страны, но и любовью миллионов лучших пролетариев капиталистических стран […] что в помощь Красной Армии подрастает такое поколение, которое поражений знать не может и не будет. И это у Красной Армии — тоже своя военная тайна».

Представление о справедливом характере войны советского с несоветским на протяжении творчества у Гайдара в целом остается неизменным, но постепенно меняется образ врага и само описание военных действий. Сначала эта война именовалась Гражданской, и события в ней имели конкретно-исторический характер. В «Сказке о Мальчише-Кибальчише» война является однозначно оборонительной, но затем войны утратят наименования и определения. Если ставится прагматическая задача — научить героя / читателя обнаруживать врага в любых условиях, делается неважным, в какой войне приходится принимать участие герою, лишь бы она была «справедливая». На неизвестную войну уходит отец Альки из рассказа «Поход»: «Ночью красноармеец принес повестку. А на заре, когда Алька еще спал, отец крепко поцеловал его и ушел на войну — в поход». Весной отец возвращается из похода и приказывает сыну «оружие и амуницию держать в полном порядке, потому что тяжелых боев и опасных походов будет и впереди на этой земле еще немало». Маруся из одноименного рассказа 1940 года несет букет «на свежую могилу отца, только вчера убитого в пограничной перестрелке». Столь же территориально неопределенной оказывается война в «Тимуре и его команде»: «Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте». Своему другу Георгию Гараеву, инженеру-механику на автомобильном заводе, который после получения повестки мгновенно превращается в капитана танковых войск, Ольга Александрова поет песню, где есть такие слова: «Гей! Да где б вы ни были, на земле, на небе ли, / Над чужими ль странами — / Два крыла, /Крылья краснозвездные, / Милые и грозные, / Жду я вас по-прежнему, / Как ждала».

В изображении Гайдара советская страна живет в ситуации войны вообще, к которой все относятся с пониманием, уважая ее таинственность, но новые конкретно-исторические военные конфликты конца 1930-х — начала 1940-х годов вновь позволяют упоминать реальные сражения («Комендант снежной крепости») в Финляндии, Польше и Монголии, которые именуются «далекими командировками», только чтобы не пугать зря близких. Эти войны тоже ведутся за советскую страну, и закончатся они только тогда, когда «сметут волны революции все границы, а вместе с ними погибнет последний провокатор, последний шпион и враг счастливого народа».

25 июня 1940 г. главный редактор «Красной звезды» Е.А. Болтин собрал писателей, работающих над военной тематикой, на своего рода инструктаж: «Прежде всего надо воспитывать людей в понимании того, что Красная Армия есть инструмент войны, а не инструмент мира. Надо воспитывать людей так, что будущая война с любым капиталистическим государством будет войной справедливой, независимо от того, кто эту войну начал. У нас были такие настроения, что будем обороняться, а сами в драку не полезем. Это неверно. Наш народ должен быть готов к тому, что, когда это будет выгодно, мы первыми пойдем воевать… Мы должны быть готовы, если понадобится, первыми нанести удар…»

Эти кулуарные установки не успели претвориться в художественную практику, поскольку открыто были провозглашены лишь 5 мая 1941 года в речи И. Сталина на приеме выпускников военных академий. Близкий к военным кругам литератор Вс. Вишневский, присутствовавший на приеме, записал в дневнике: «Речь огромного значения. Мы начинаем идеологическое и практическое наступление… Впереди — наш поход на запад. Впереди возможности, о которых мы мечтали давно».

Литература сделала все для того, чтобы этими возможностями смогли воспользоваться граждане СССР. Но на их долю выпала война совсем другого характера.

Дмитрий Хмельницкий

Речь Гитлера 3 октября 1941 года

Третьего октября 1941 г. Гитлер произнес в Берлине речь, посвященную началу третьей ежегодной кампании зимней помощи фронту. Тогда же она была опубликована в Берлине отдельной брошюрой. Эта речь интересна во многих отношениях. Во-первых, как великолепный образец пропагандистской риторики Гитлера, демонстрирующий и его ораторский талант, и его политическое мышление, и его демагогические приемы. Во-вторых, эта речь — интереснейший исторический документ, особенно важный в свете ведущихся сейчас бурных (хотя и сильно запоздавших) дискуссий о причинах начала советско-германской войны. Гитлер в своей речи рассказывает о вещах, которые были секретными в 1940–1941 гг. и оставались таковыми в СССР все последующие годы существования последнего. Имеются в виду поездка Молотова в Берлин осенью 1940 г., связанные с ней переговоры и другие обстоятельства, предшествующие нападению Германии на СССР 22 июня 1941 года.

Речь представляет собой характерную и для нацистской, и для советской пропаганды смесь вымысла с правдой. Тоталитарные вожди, как правило, врали о своих собственных действиях и намерениях, но о противниках, тем более тоже тоталитарных, иногда писали и говорили довольно точно.

Сегодня мы знаем достаточно много о той эпохе, чтобы с относительной уверенностью судить о том, что в речи Гитлера вранье, а что вполне может соответствовать действительности.

Очевидная неправда — декларации Гитлера о его стремлении к миру и о том, что «демократические ничтожества» (а именно — Черчилль) вынудили его вступить в мировую войну. Но вот его рассказ о приезде Молотова в Берлин и о предъявленных им экспансионистских требованиях выглядит вполне правдоподобным и подтверждается данными новейших исследований. Во всяком случае, иной, более убедительной версии, объясняющей намерения советского правительства на тот момент, не существует. Точно так же в целом подтверждаются и данные о потерях Красной Армии в первые три месяца войны. Они могли выглядеть фантастическими раньше, до публикации исследований В. Суворова, М. Мельтюхова и др. в отношении реального состояния Красной Армии накануне немецкого вторжения. И есть основания доверять сделанному в этой речи заявлению Гитлера, что, ясно видя растущую угрозу со стороны Советского Союза, до 22 июня 1941 г. он не подозревал, насколько далеко зашли военные приготовления СССР к нападению на Германию и Европу.

В соответствии с этим заявленный Гитлером мотив нападения на СССР — предотвращение неминуемого удара с советской стороны — можно считать в большой степени убедительным. Во всяком случае, доказательств в пользу реальности этого мотива сегодня существует больше, чем в пользу обратного.

Это подтверждается, например, записью из дневника Геббельса от 16 июня 1941 г. Дневниковую запись никоим образом нельзя считать пропагандистским материалом: «Фюрер подробно объясняет мне положение: наступление на Россию начнется, когда закончится наше развертывание. Это произойдет в течение недели… Русские скопились прямо на границе, это для нас лучшее из того, что могло произойти. Если они, рассредоточившись, отступят в глубь страны, то будут представлять большую опасность. У них есть 180–200 дивизий, возможно даже меньше, в любом случае приблизительно столько, сколько у нас. В кадровом и техническом отношении их даже сравнивать с нами нельзя… Фюрер оценивает длительность акции в 4 месяца, я оцениваю в меньший срок. Большевизм рассыплется, как карточный домик… Мы должны действовать. Москва хочет держаться вне войны, пока Европа не устанет и не истечет кровью. Тогда Сталин захочет действовать, большевизировать Европу и вступить во власть. Эти его расчеты будут перечеркнуты…

Россия нападет на нас, если мы ослабеем, и тогда мы получим войну на два фронта, которую мы предотвращаем этой превентивной акцией. Только тогда у нас будет свободный тыл…

Мы должны также напасть на Россию, чтобы высвободить людей. Непобежденная Россия связывает 150 дивизий, которые нам срочно нужны для военной экономики. Ее нужно усилить, чтобы реализовать программы производства оружия, подводных лодок и самолетов, тогда США не смогут нам ничего сделать. У нас есть материалы, сырье и машины для трехсменной работы, но не хватает людей. Если Россия будет разбита, мы сможем высвободить целые призывные возраста и строить, вооружаться, готовиться. Только тогда можно будет начать воздушную войну с Англией на другом уровне. Вторжение все равно малореально. Итак, речь о том, чтобы гарантировать победу иным образом…»

Не следует путать спор о том, действительно ли Гитлер напал на СССР потому, что опасался советского нападения, с сугубо терминологическим спором о «превентивности» немецкого нападения. Если считать (как это обычно происходит) «превентивным» нападением такое, которое лишь ненамного опережает нападение противника, то в реальности немецкое нападение было «превентивным», поскольку советское нападение, как мы теперь знаем, действительно было намечено на самое ближайшее время. Но Гитлер этого явно не знал. Немецкая разведка не смогла выявить реальный размах советских военных приготовлений, например, разглядеть армии второго советского стратегического эшелона. Немецкое руководство не ждало скорого нападения Красной Армии, но стратегическая угроза была несомненна. Поэтому в долговременном смысле немецкое нападение можно считать «превентивным».

Гитлер попал — с его точки зрения — в патовую ситуацию. Он не мог победоносно закончить войну с Англией, потому что не хватало сил для вторжения на остров, и не мог убрать войска с восточной границы, потому что тогда стало бы неминуемым советское вторжение. И не мог ждать — со временем ситуация только усугублялась. Так что его нападение на СССР даже нельзя считать авантюризмом, скорее отчаянной и рискованной попыткой переломить катастрофическую ситуацию. Авантюризмом было заключение пакта со Сталиным и расчет на то, что тот будет соблюдать договоренности и удовлетворится оговоренным пактом разделом сфер влияния.

Цель этой публикации — ввести в научный оборот никогда ранее не публиковавшийся по-русски и чрезвычайно интересный исторический документ.

РЕЧЬ АДОЛЬФА ГИТЛЕРА НА ОТКРЫТИИ 3-Й

КАМПАНИИ ЗИМНЕЙ ПОМОЩИ ФРОНТУ

В БЕРЛИНСКОМ ДВОРЦЕ ШПОРТПАЛАСТ

3 ОКТЯБРЯ 1941 ГОДА

Благодарность вождя фронту и родине

Мои немецкие соотечественники и соотечественницы!

Если я сегодня после долгих месяцев снова обращаюсь к вам, то не для того, чтобы отчитаться перед теми государственными деятелями, которые недавно удивлялись моему молчанию. Потомки когда-нибудь смогут взвесить и определить, что в течение этих трех с половиной месяцев было важнее: РЕЧИ господина Черчилля или мои ДЕЙСТВИЯ.

Сегодня я пришел сюда, чтобы, как всегда, сказать несколько слов, посвященных зимней кампании по оказанию помощи фронту. Однако сегодня появление здесь далось мне нелегко, потому что в эти часы на нашем Восточном фронте начинается новая операция, представляющая собой громадное событие.

Уже 48 часов она разворачивается в гигантских масштабах! С ее помощью мы разгромим противника на востоке.

Я обращаюсь к вам от имени миллионов тех, кто в этот момент сражается, чтобы попросить вас, нашу немецкую Родину, в дополнение ко всем лишениям и в этом году взять на себя помощь фронту.

С 22 июня идет неистовая борьба, которая имеет поистине решающее значение для всего мира. Размеры и последствия этого события станут ясны только потомкам. Они осознают его как поворотный пункт, с которого началось новое время.

Однако я не желал и этой борьбы.

С января 1933 г., когда провидение ниспослало мне руководство империей, только одна цель была у меня перед глазами, цель, которая в основном была намечена в программе нашей Национал-социалистической партии. Я никогда не предавал эту цель и никогда не отступал от моей программы. Я старался тогда содействовать внутреннему возрождению народа, который, по своей вине проиграв войну, оказался в глубочайшей за всю свою историю пропасти, — это сама по себе гигантская задача! Я взял ее на себя в тот момент, когда все другие либо не справились с ней, либо перестали верить в возможность осуществления этой программы.

То, что мы за эти годы создали мирным трудом, уникально. Поэтому для меня и моих сотрудников часто оскорбительно иметь дело с теми демократическими ничтожествами, которые не в состоянии предъявить ни одного настоящего большого достижения, воплощенного ими в жизнь.

Эта война не нужна ни мне, ни моим сотрудникам для того, чтобы с ее помощью увековечить наши имена. Их увековечат наши мирные достижения, и увековечат достаточно.

И кроме того: мы не пришли к концу нашего созидательного труда, наоборот, в некоторых областях мы были в самом начале.

Так в труднейших условиях удалось осуществить внутреннее оздоровление народа. Как ни говори, в Германии нужно прокормить 140 человек на один кв. километр. Остальному миру в этом отношении легче. Но несмотря ни на что, мы решили свои проблемы, в то время как остальной демократический мир потерпел неудачу как раз при их решении.

Мы ставили перед собой следующие цели:

во-первых, внутренняя консолидация немецкой нации,

во-вторых, достижение нашего равноправия с окружающим миром и

в-третьих, объединение немецкого народа и, соответственно, восстановление естественного состояния, которое в течение столетий было искусственно нарушено.

Так, мои соотечественники, с самого начала звучала наша внешняя программа, которая изначально определила необходимые действия. Это, однако, ни в коем случае не означает, что мы когда бы то ни было стремились к войне. Непременным было только одно: мы ни при каких обстоятельствах не откажемся от восстановления немецкой свободы и, таким образом, от предпосылки национального немецкого подъема.

Исходя из этих соображений, я сделал миру множество предложений. Мне не нужно их здесь повторять — это обеспечивает ежедневная публицистическая деятельность моих сотрудников.

Сколько бы мирных предложений я ни сделал этому миру — предложений о разоружении, о мирном введении разумного экономического порядка и т. д., — они все были отклонены, и отклонены в основном теми, кто, скорее всего, не верил, что сможет с помощью мирного труда справиться с собственными задачами, или, точнее сказать, удержать руль собственного режима.

Несмотря на это, нам постепенно удалось за годы мирного труда не только провести в жизнь большие внутригосударственные реформы, но и добиться объединения немецкой нации, создать Великую немецкую империю, вернуть миллионы немецких соотечественников на их собственную родину, усилив ими, как фактором политической мощи, немецкий народ.

В это же время мне удалось приобрести ряд союзников, в первую очередь Италию, с главой которой меня связывает тесная личная дружба.

И наши отношения с Японией становятся все лучше. Кроме того, целый ряд народов и стран Европы еще с прежних времен относятся к нам по-дружески и с постоянной симпатией, прежде всего Венгрия и некоторые северные государства. К этим народам присоединились и другие, однако, к сожалению, не тот народ, за который я больше всего в моей жизни боролся, а именно — британский. Конечно, английский народ в своей массе не может нести за это ответственность. Нет, но это те немногие, кто в своей упорной ненависти и сумасбродстве саботирует любую попытку такого понимания, поддерживаемые тем интернациональным врагом мира, которого мы все знаем, — интернациональным еврейством.

Так, к сожалению, не удалось установить между Великобританией, и прежде всего между английским народом, и Германией такую связь, на которую я всегда надеялся. Поэтому наступил день, точно как в 1914 г., когда нужно было принять твердое решение. Я не побоялся и этого. Потому что я был уверен в одном: если нам не удалось добиться дружбы с Англией, то пусть ее враждебность настигнет Германию в тот момент, когда я сам еще стою у руководства империей. Если благодаря моим действиям и моим желаниям пойти навстречу не удалось достичь дружбы с Англией, то тогда это невозможно и в будущем; тогда не остается ничего, кроме борьбы, и я только благодарен судьбе за то, что этой борьбой могу руководить я сам.

Я твердо убежден в том, что с этими людьми действительно не может быть никакого понимания. Это сумасшедшие глупцы, люди, которые уже в течение 10 лет не знают других слов, кроме как: «Мы снова хотим войны с Германией!»

Все эти годы, пока я прилагал усилия в любых обстоятельствах наладить взаимопонимание, господин Черчилль восклицал только одно: «Я хочу войну!»

Теперь он ее имеет!

И все его подстрекатели, которые не могли выдумать ничего другого, кроме того, что это будет «прелестная война», которые тогда, 1 сентября 1939 года, поздравляли друг друга с пришедшей прелестной войной, — между делом они, наверное, уже научились несколько иначе думать об этой прелестной войне!

И если им еще не пришло в голову, что для Англии эта война не будет развлечением, то достаточно скоро они это заметят, это так же очевидно, как то, что я стою здесь!

Эти подстрекатели войны — не только в Старом, но и в Новом Свете — сумели прежде всего выдвинуть вперед Польшу. Хитро убедили ее в том, что, во-первых, Германия — совсем не то, чем она притворяется, а во-вторых, в гарантиях того, что она получит необходимую помощь в любом случае. Это было то время, когда Англия еще не стояла с протянутой рукой, прося помощи у остального мира, а сама щедро обещала помощь каждому. С тех пор все значительно изменилось.

Теперь мы больше не слышим о том, чтобы Англия втягивала в войну какое-то государство с обещанием ему помогать, теперь Англия сама умоляет весь мир помочь ей в ее войне.

Именно Польше я сделал тогда предложения, о которых сегодня, после того как против нашей воли события приняли совсем иной оборот, должен сказать: только провидение помешало ей тогда принять это мое предложение. Польша точно знала, почему этого не могло быть, а сегодня и я, и мы все знаем это.

Этот заговор демократов, евреев и масонов два года назад толкнул на войну для начала Европу. Оружие должно было все решить.

С того момента ведется война между правдой и ложью, и, как всегда, эта борьба в конце концов победоносно завершится в пользу правды. Другими словами: что бы ни врали вместе взятые британская пропаганда, международное еврейство и его демократические пособники, они не смогут изменить исторический факт. А исторический факт — это то, что не какие-то государства завоевали Берлин, что не они продвинулись на Запад или Восток,

историческая правда состоит в том, что вот уже два года, как Германия низвергает одного противника за другим.

Я этого совершенно не хотел. После первого же столкновения я снова подал им руку. Я сам был солдатом и знаю, как тяжело достаются победы, сколько связано с этим крови и нищеты, лишений и жертв. Мою руку оттолкнули еще резче, и с тех пор мы увидели, что любое мирное предложение с моей стороны тут же было интерпретировано Черчиллем и его сторонниками перед обманутыми народами как доказательство немецкой слабости. Якобы это доказательство того, что мы не в состоянии больше бороться и стоим накануне капитуляции. И я отказался от таких попыток. Тяжелым путем пришел я к следующему убеждению:

наконец должно быть завоевано абсолютно ясное решение, решение всемирно-исторического значения на сто лет вперед!

Всегда стремясь ограничить военный размах, я решился в 1939 г. на то, что прежде всего вы, мои старые партийные соратники, понимаете с трудом, на то, что могло бы быть воспринято почти унижением человеческого достоинства: я послал тогда своего министра в Москву. Это было тяжелейшим преодолением моих чувств, но в моменты, когда речь идет о благополучии миллионов, чувства решать не могут. Я пробовал добиться взаимопонимания. Вы сами прекрасно знаете, как честно и неуклонно я выполнял свои обязательства. Ни в нашей прессе, ни на наших собраниях не было произнесено ни одного слова против России или большевизма.

К сожалению, другая сторона с самого начала этого не придерживалась. Следствием этих договоренностей стало предательство, которое ликвидировало прежде всего весь европейский северо-восток. Что для нас тогда означало быть молчаливыми свидетелями того, как задушили маленький финский народ, это все вы сами знаете. Однако я молчал. Каким ударом стал для нас наконец захват балтийских государств, может постигнуть только тот, кто знает немецкую историю и знает, что нет там ни одного квадратного километра, который не был бы однажды приобщен к человеческой культуре и цивилизации немецкими первопроходцами.

Я молчал и по этому поводу. Лишь тогда, когда от недели к неделе я все сильнее стал ощущать, что Советская Россия уже видит тот час, когда она выступит против нас, когда неожиданно в Восточной Пруссии собрались 22 советские дивизии, в то время как наших там было от силы три, когда я постепенно стал получать информацию о том, что нанашей границе возникает аэродром за аэродромом, когда через всю гигантскую Советскую империю сюда начала катиться дивизия за дивизией, вот тогда я почувствовал себя обязанным принять меры со своей стороны.

Потому, что история не признает извинений за недосмотр, извинений, которые состоят в том, что задним числом объясняют: я это не заметил, или я в это не поверил. Стоя во главе Немецкой империи, я чувствую себя ответственным за весь немецкий народ, за его существование, за его настоящее и, насколько это возможно, за его будущее.

Поэтому я был вынужден принять защитные меры. Они были чисто оборонительного характера. Все же в августе и сентябре прошлого года нам пришлось сознаться в том, что мы не можем вести на западе войну с Англией, в которой прежде всего была бы задействована вся немецкая военная авиация, потому что за нашей спиной стояло государство, с каждым днем все более готовое к тому, чтобы напасть на нас в такой ситуации.

Но как далеко, однако, зашли эти приготовления, об этом в полной мере мы узнали только сейчас.

В тот момент я хотел еще раз прояснить ситуацию и поэтому пригласил Молотова в Берлин. Он поставил передо мной известные вам четыре условия.

Первое: Германия должна окончательно согласиться с тем, что Финляндия ликвидируется как государство, поскольку Советский Союз снова почувствовал угрозу с ее стороны. Мне не оставалось ничего, кроме как ответить отказом.

Второй вопрос касался Румынии. Он заключался в том, будут ли немецкие гарантии защищать Румынию также от Советского Союза. И здесь я должен был держаться данного мной когда-то слова. Я не жалею об этом, потому что в Румынии, в генерале Антонеску я нашел человека чести, который, со своей стороны, твердо придерживался данного слова.

Третий вопрос касался Болгарии. Молотов требовал права для Советского Союза разместить свои гарнизоны в Болгарии и таким образом гарантировать ей свою защиту. Что это значит, мы уже прекрасно поняли на примере Эстонии, Литвы и Латвии. Я мог в этом случае сослаться на то, что такая гарантия должна быть обусловлена желанием гарантируемого. Мне о таком желании не было ничего известно, я должен был сначала навести справки и обсудить это со своими союзниками.

Четвертый вопрос касался Дарданелл. Россия требовала разместить там опорные пункты. Если сейчас Молотов будет это отрицать, я не удивлюсь. Если завтра или послезавтра его не будет в Москве, вероятно, он тоже будет отрицать, что его там нет.

Однако он поставил эти условия, и я их отклонил. Я должен был их отклонить, и одновременно мне стало ясно, что пришло время величайшей осторожности.

С этого момента я стал тщательно наблюдать за Советской Россией. Каждая дивизия, обнаруженная нами, аккуратно регистрировалась, и в ответ на это принимались меры предосторожности. Уже в мае ситуация сгустилась так, что не осталось никаких сомнений по поводу того, что Россия собиралась при первой же возможности напасть на нас. К концу мая такие моменты участились настолько, что уже невозможно было отогнать от себя мысль об угрозе борьбы не на жизнь, а на смерть.

Я должен был тогда все время молчать, и сохранять это молчание было мне вдвойне тяжело. Не так тяжело по отношению к Родине, поскольку она, в конце концов, должна была понять, что есть моменты, когда нельзя говорить без того, чтобы не подвергнуть опасности целую нацию. Гораздо тяжелее давалось мне молчание по отношению к моим солдатам, которые, дивизия к дивизии, стояли на восточной границе империи, и, тем не менее, никто не знал, что затевается, никто не имел ни малейшего понятия о том, как изменилось положение в действительности и что им, возможно, придется выступить в тяжелый, даже в наитяжелейший военный поход всех времен. Именно из-за них мне приходилось молчать, потому что, пророни я хоть одно слово, это ни в коей мере не изменило бы решения Сталина, зато внезапность, которая осталась моим последним оружием, была бы потеряна. И любое такое заявление, любой намек стоил бы жизни сотен тысяч наших товарищей.

Поэтому я молчал даже в тот момент, когда окончательно принял для себя решение самому сделать первый шаг. Если я вижу, что мой противник вскинул ружье, я не буду ждать, пока он нажмет на курок, а лучше сделаю это первым. Это было, сейчас я могу об этом сказать, тяжелейшим решением всей моей жизни. Такой шаг открывает дверь, за которой таится неизвестность, и только потомки будут знать точно, как это началось и что произошло.

Можно только заручиться своей совестью, верой в свой народ и в созданную своими руками военную мощь и, наконец, — то, что я раньше часто говорил, — просить господа бога благословить того, кто хочет и готов свято и жертвенно бороться за свое существование.

Утром 22 июня началась эта величайшая в мировой истории битва. С тех пор прошло чуть больше трех с половиной месяцев, и я могу сегодня сделать следующее заключение:

С того момента все шло по плану!

Даже в том случае, если одиночному солдату или целой части приходилось столкнуться с неожиданностями, — все это время руководство ни на секунду не теряло контроль над ситуацией. Напротив, до сегодняшнего дня каждая акция протекала так же согласно плану, как когда-то на востоке против Польши, затем против Норвегии и, наконец, против Запада и на Балканах.

И вот что еще я должен заявить: мы не ошиблись ни в правильности наших планов, ни в исторически неповторимом мужестве немецких солдат, — наконец, мы не ошиблись и в качестве нашего оружия! Мы не были разочарованы функционированием всей организации нашего фронта и покорения огромных внутренних пространств, и мы не обманулись в нашей Родине.

Однако в чем-то мы обманулись: мы не имели ни малейшего понятия о том, насколько гигантской была подготовка противника к нападению на Германию и Европу, о том, как невероятно велика была опасность, о том, что в этот раз мы были на волосок от уничтожения не только Германии, но и всей Европы. Сегодня я могу об этом сказать!

Я впервые говорю об этом, потому что сегодня уже могу сказать, что противник сломлен и никогда больше не оправится!

Там была сколочена такая сила, направленная против Европы, о которой, к сожалению, большинство не имело никакого представления, а многие не догадываются и по сей день. Это было бы вторым нашествием монголов под руководством нового Чингисхана.

За то, что эта опасность отведена, мы благодарны прежде всего мужеству, выносливости и жертвенности наших немецких солдат и тех, кто пошел на жертвы, маршируя с нами. Потому что впервые на нашем континенте произошло что-то вроде пробуждения Европы.

На Севере борется Финляндия — настоящий народ-герой. Он зачастую остается в одиночестве на своих широких просторах, надеясь только на свою силу, на свое мужество, героизм и упорство.

На Юге борется Румыния. Невероятно быстро оправилась она под руководством храброго и решительного человека после тяжелейшего кризиса, который только мог поразить какую-либо страну и народ.

Между ними — огромное пространство театра военных действий, от Белого моря до Черного. И на этом пространстве сражаются наши немецкие солдаты, и в их рядах, с ними вместе итальянцы, финны, венгры, румыны, словаки. Уже подходят хорваты, выступают в поход испанцы. Бельгийцы, голландцы, датчане, норвежцы, даже французы либо уже собираются на фронт, либо скоро будут собираться.

Ход этих уникальных событий в основном уже вам известен.

В наступление пошли три немецкие группы войск. Одна должна была прорваться в центр. Цель одного из двух флангов была атаковать Ленинград, другого — оккупировать Украину. И в основном эти первые задачи были решены.

Если противники во время этих сокрушительных, невиданных в мировой истории битв часто говорили: «Почему ничего не происходит?» — на самом деле все время что-то происходило. Именно потому, что что-то происходило, мы и не могли говорить.

Если бы я сегодня должен был бы стать английским премьер-министром, я бы тоже при таких обстоятельствах постоянно что-нибудь говорил бы — потому, что там ничего не происходит. В этом и заключается разница! Мои соотечественники, я должен сегодня, здесь, перед всем немецким народом это сказать: часто было просто невозможно что-либо говорить — не потому, что не хотелось воздать по достоинству непрекращающимся громадным успехам наших солдат, а потому, что мы не имели права заранее оповещать противника о ситуациях, о которых он, благодаря убожеству своей разведывательной службы, узнавал иногда днями, а иногда неделями позже.

Потому что я уже опубликовал это в сводке вермахта. Сводки вермахта — это правдивые сводки. Если какой-нибудь британский газетный олух заявляет, что это должно быть сначала подтверждено: сводки вермахта до сегодняшнего дня были достаточно подтверждены!

Нет никаких сомнений в том, что в Польше победили мы, а не Польша, хотя британская пресса утверждала иное.

Нет сомнений и в том, что в Норвегии победили мы, а не англичане. Нет сомнений, что Германия победила Францию, а не наоборот.

В конце концов, нет никаких сомнений в том, что в Бельгии и Голландии имели успех мы, а не англичане. И нет сомнений в том, что в Греции находимся мы, а не англичане или новозеландцы, и на Крите не они, а мы. Таким образом, сводки немецких вооруженных сил говорят правду, а не… (конец предложения тонет в громогласном ликовании тысяч людей).

И теперь на востоке то же самое. По версии англичан, в течение трех месяцев мы терпели там поражение за поражением. Но мы стоим в тысяче километров от нашей границы, мы стоим восточней Смоленска, мы стоим у Ленинграда и мы стоим на Черном море. Мы стоим у Крыма, а не русские на Рейне. Бели до сих пор советские постоянно побеждали, то получается, что они не сумели воспользоваться своими победами и после каждой победы немедленно отступали на 100 или 200 километров, возможно, чтобы заманить нас в глубь своей территории!

В остальном о масштабах этой борьбы говорят цифры

Среди вас много тех, кто участвовал еще в Первой мировой войне, и они знают, что такое брать пленных и одновременно захватывать 100 километров территории.

Число советских военнопленных выросло примерно до 2,5 миллиона.

Число захваченных или уничтоженных орудий — короче говоря, тех, что находятся у нас в распоряжении, — составляет уже 22 тысячи.

Число уничтоженных или захваченных, то есть находящихся в нашем распоряжении, танков составляет сейчас более 18 тысяч.

Число уничтоженных, разбитых и сбитых самолетов превышает 14,5 тысячи.

И позади наших войск лежит уже пространство по площади в два раза большее, чем была немецкая империя в тот момент, когда я получил власть в 1933 г., или в четыре раза большее, чем Англия.

Если считать по прямой, то наши солдаты преодолели на сегодня от 800 до 1000 километров. Это по прямой. Если считать в километрах похода, то это часто в полтора или в два раза больше, — на гигантской линии фронта, имея перед собой противника — это я должен сказать, — состоящего не из людей, а из зверей, из чудовищ.

Мы уже увидели, что большевизм может сделать из людей. Мы не можем показать Родине картины увиденного. Это самое ужасающее из того, что может выдумать человеческий мозг, — противник, который сражается, с одной стороны, из-за звериной кровожадности и, с другой стороны, из трусости и страха перед своими комиссарами.

Такова страна, с которой после почти 25-летнего большевистского бытия познакомились наши солдаты.

И я знаю одно: тот, кто там побывал и в глубине своего сердца оставался немного коммунистом, пусть даже в идеальном смысле, он вернется излеченным от этого. В этом вы можете быть уверены!

«Рай для рабочих и крестьян» я всегда описывал правильно. Когда закончится этот поход, пять или шесть миллионов солдат подтвердят, что я говорил правду. Они будут свидетелями, к которым я тогда смогу обратиться. Они маршировали по улицам этого рая. Они не могли жить в нищих хижинах этого рая, они туда даже не заходили, если не было острой необходимости. Они видели устройство этого рая.

Это не что иное, как одна-единственная фабрика по производству оружия за счет снижения жизненного уровня людей. Фабрика оружия, направленного против Европы!

И над этим ужасающим, жестоким, звериным противником с его мощным вооружением наши солдаты одерживали сокрушительные победы. Я не знаю слов, соответствующих их заслугам. Храбрость и мужество, которые они постоянно проявляют, невероятное напряжение — это непредставимо!

Неважно, идет ли речь о танковых дивизиях или моторизованных соединениях, о нашей артиллерии или саперах, возьмем ли мы наших летчиков — истребителей, пикирующих бомбардировщиков или штурмовиков, — подумаем ли мы о военно-морском флоте, о командах подводных лодок, заговорим ли мы, наконец, о наших горных войсках на Севере или о солдатах наших Ваффен-СС: все одинаковы! Но всех их — и это я снова хочу подчеркнуть особо — превосходит в своих успехах немецкий пехотинец, немецкий мушкетер!

Ведь, друзья мои, там есть наши дивизии, которые с весны прошли пешком от двух с половиной до трех тысяч километров, многие дивизии оставили за собой тысячу, и полторы, и две тысячи километров. Это только произнести легко.

Я могу сказать только одно: если речь идет о молниеносной войне, то наши солдаты заслуживают того, чтобы их успехи назвали молниеносными. Потому что в истории такого еще не было, чтобы кто-то превзошел их в продвижении вперед, в лучшем случае некоторые английские части при отступлении.

Были в истории несколько молниеносных отступлений, которые превзошли по скорости эти действия. Но тогда не шла речь о таких больших расстояниях, поскольку с самого начала все происходило вблизи побережья.

Я не хочу этим хулить противника; я хочу только воздать немецкому солдату справедливость, которую он заслуживает!

Он достиг невозможного!

И с ним вместе — все те организации, чьи люди сегодня рабочие и одновременно солдаты. Потому что на этих громадных пространствах сегодня практически каждый — солдат. Каждый рабочий, каждый железнодорожник — солдат. На всей этой территории каждый должен служить с оружием. А это огромная территория! То, что было создано позади линии фронта, в своем роде так же огромно, как и достижения на фронте. Восстановлено более 25 тысяч километров русских железных дорог, более 15 тысяч километров из них перестроено на немецкую колею. Знаете ли вы, мои соотечественники, что это значит? Это значит, что самая длинная железная дорога, когда-то пересекавшая Немецкую империю, примерно от Щецина до баварских гор — линия длиной около 1000 километров — была переделана в пятнадцатикратном размере на немецкую колею…

Родина, возможно, еще не в состоянии оценить, сколько труда и пота это стоило. И за всем этим стоят батальоны рабочей службы, наших организаций, прежде всего организация Тодта и организаций нашего берлинца Шпеера, и все те, кто им помогает. На службе всего этого гигантского фронта стоит наш Красный Крест, стоят офицеры-врачи, медицинский персонал и сестры Красного Креста. Они все истинно жертвуют собой! А позади этого фронта уже организуется новая администрация, которая должна будет позаботиться о том, чтобы, если эта война продлится дольше, извлечь для немецкой Родины и наших союзников пользу из этих огромных пространств. Польза от них будет громадной, и ни у кого не может быть сомнений, что мы сумеем организовать эти территории.

Рисуя вам несколькими штрихами картину уникальных достижений наших солдат и всех тех, кто сегодня воюет или работает на востоке, я хочу также передать Родине благодарность фронта!

Благодарность наших солдат за оружие, которое создала Родина, за это превосходное и первоклассное оружие, благодарность за боеприпасы, которые в этот раз, в противоположность Первой мировой войне, поставляются в неограниченном количестве. Сегодня это только проблема транспорта. У нас такие запасы, что в середине этой гигантской войны я могу на большой территории остановить дальнейшее производство оружия, поскольку знаю, что нет уже такого противника, которого мы бы не победили с уже имеющимся количеством боеприпасов.

Если вы иногда читаете в газетах что-то о гигантских планах других государств, что они думают сделать и что они желают начать, и если при этом вы слышите миллиардные суммы, тогда, мои соотечественники, вспомните о том, что я сейчас скажу:

1. Мы тоже ставим на службу нашей борьбы целый континент.

2. Мы говорим не о капитале, а о рабочей силе, и эту рабочую силу мы используем на сто процентов.

3. Если мы не говорим об этом, это не значит, что мы ничего не делаем.

Я знаю точно, что другие могут все лучше нас. Они строят несокрушимые танки, они быстрее наших, с более мощной броней, чем наши, их пушки лучше наших, и им вообще не нужен бензин.

Но в бою пока что их всюду расстреливали мы! И это главное!

Они строят чудо-самолеты. Они всегда делают удивительные вещи, невероятные, даже технически невероятные. Но нет у них пока машин, превосходящих наши.

И машины, которые у нас сегодня ездят, стреляют или летают, — не те машины, которые будут ездить, летать и стрелять в будущем году!

Я полагаю, что этого достаточно для каждого немца. Обо всем остальном позаботятся наши изобретатели, наши немецкие рабочие и работницы.

За спиной у этого фронта, где идут на жертвы, презирают смерть и не щадят жизни, находится фронт Родины, фронт, образованный городом и деревней. Миллионы немецких крестьян, значительную часть которых составляют старики, подростки и женщины, выполняют свой долг наилучшим образом. Миллионы и миллионы немецких рабочих в непрестанном труде — их достижения поразительны. И над этим всем снова немецкая женщина, немецкая девушка, заменившая миллионы мужчин, ушедших на фронт.

Мы действительно можем сказать: впервые в истории в борьбе участвует целый народ — частично на фронте, частично на Родине.

Когда я об этом говорю, то, как старый национал-социалист, я вынужден признать: мы узнали две крайности. Одна — это капиталистические государства, которые с помощью лжи и обмана отказывают своим народам в самых естественных человеческих правах, которые заняты исключительно своими финансовыми интересами, ради которых готовы принести в жертву миллионы людей. С другой стороны мы видим коммунистическую крайность, государство, принесшее невыразимую нищету миллионам и миллионам и приносит в жертву своей доктрине счастье других людей.

Из всего этого, на мой взгляд, вытекает одно обязательство: стремиться к нашему национальному и социалистическому идеалу больше, чем когда-либо! Потому что одно мы должны осознавать ясно: когда однажды эта война закончится, ее выиграет немецкий солдат, который вышел из крестьянских дворов, с фабрик и т. д., который в общем и целом действительно представляет массу нашего народа. И эту войну выиграет немецкая Родина с миллионами рабочих и работниц, крестьян и крестьянок. Бе выиграют созидающие люди, в конторах и на заводах. Все эти миллионы трудящихся людей, они ее выиграют! И именно на таких людей должно равняться наше государство.

Когда закончится эта война, я вернусь с нее еще более фанатическим национал-социалистом, чем был раньше!

Точно так же будет и с теми, которые призваны к руководству; потому что в этом государстве царит не так называемый принцип равенства, как в Советской России, а принцип справедливости. Кто может быть руководителем, в политике ли, в армии или в экономике, тем мы всегда дорожим. Но так же ценен тот, без чьего содействия любое руководство останется бесполезным, всего лишь игрой мысли. И это решающее.

Немецкий народ может сегодня гордиться: у него самые лучшие политические руководители, самые лучшие военачальники, самые лучшие инженеры, самые лучшие экономисты и организаторы, но у него и самые лучшие рабочие и самые лучшие крестьяне.

Соединить всех этих людей в одно целое — это была когда-то задача, которую мы как национал-социалисты ставили перед собой, задача, которая для нас сегодня яснее, чем когда-либо.

Я вернусь с этой войны снова с моей старой партийной программой, выполнение которой кажется мне теперь еще более важным, чем в первый день.

Сознание этого и привело меня сюда сегодня, чтобы коротко выступить перед немецким народом. Ибо в зимней кампании по оказанию помощи фронту содержится еще одна возможность проявить дух этой общности.

Жертвы на фронте не могут быть оплачены ничем!

Но и достижения Родины выдержат испытание историей!

Необходимо, чтобы солдат на фронте знал, что дома Родина заботится как только может о его близких и о нем. Он должен это знать, и должно так случиться, что когда-нибудь наряду с гигантскими успехами на фронте и Родина примет свои заслуженные почести.

Каждый знает, что он должен делать в это время. Каждая женщина, каждый мужчина — они знают, что от них требуется и что они обязаны дать.

Если вы пройдете по улице и вас одолеют раздумья — должны ли вы еще что-то дать, нужно ли это сделать или нет, посмотрите по сторонам: возможно, вы встретите кого-то, кто пожертвовал Германии гораздо больше, чем вы.

Только тогда, когда весь немецкий народ станет обществом, способным на жертвы, только тогда мы можем надеяться и ожидать того, что и в будущем провидение не оставит нас.

Господь бог еще никогда не помог ни одному лентяю, он не помогает также трусам и ни в коем случае не помогает тому, кто не хочет помочь себе сам. Здесь, по большому счету, действует следующий принцип:

Народ, помоги себе сам, тогда и господь не откажет тебе в своей помощи!

Приложение:

Оригинальный текст речи Гитлера 3 октября 1941 года

REDE ADOLF HITLERS

ZUR ERÖFFNUNG DES 3. KRIEGS-WINTERHILFS

WERKES IM BERLINER SPORTPALAST AM 3.

OKTOBER 1941

Der Dank des Führers an Front und Heimat Meine deutschen Volksgenossen und — genossinnen!

Wenn, ich heute nach langen Monaten wieder zu Ihnen spreche, dann geschieht es nicht, um etwa einem jener Staatsmänner Rede und Antwort zu stehen, die sich vor kurzem wunderten, warum ich solange geschwiegen habe. Die Nachwelt wird einmal abwägen und feststellen können, was in diesen dreieinhalb Monaten mehr Gewicht hatte: Die Reden des Herrn Churchill oder meine Handlungen.

Ich bin heute hierher gekommen, um wie immer dem Winterhilfswerk eine kurze Einleitung zu geben. Dieses Mal wurde mir das Herkommen allerdings sehr schwer, weil sich in diesen Stunden an unserer Ostfront eine neu eingeleitete Operation wieder als gewaltiges Ereignis vollzieht.

Seit 48 Stunden ist sie in gigantischem Ausmaß im Gange! Sie wird mithelfen, den Gegner im Osten zu zerschmettern.

Ich spreche nunmehr zu Ihnen im Namen der Millionen, die in diesem Augenblick kämpfen, um Sie, die deutsche Heimat, aufzufordern, zu allen sonstigen Opfern auch in diesem Jahr das zusätzliche des Winterhilfswerkes auf sich zu nehmen.

Seit dem 22. Juni tobt ein Kampf von einer wahrhaft weltentscheidenden Bedeutung. Umfang und Auswirkung dieses Ereignisses wird erst eine Nachwelt klar erkennen. Sie wird dereinst feststellen, daß damit eine neue Zeitenwende begann.

Aber auch dieser Kampf wurde von mir nicht gewollt.

Seit dem Januar 1933, in dem mir die Vorsehung die Führung und Lenkung des Reiches anvertraute, hatte ich ein Ziel vor Augen, das im wesentlichen im Programm unserer nationalsozialistischen Partei umrissen war. Ich bin diesem Ziel nie untreu geworden, ich habe mein Programm niemals aufgegeben. Ich habe mich damals bemüht, den inneren Wiederaufbau eines Volkes herbeizuführen, das nach einem durch eigene Schuld verlorenen Krieg den tiefsten Sturz in seiner Geschichte hinter sich hatte: — Allein schon eine riesenhafte Aufgabe! Ich begann dabei diese Aufgabe in dem Augenblick, als alle anderen an ihr entweder gescheitert waren, oder nicht mehr an die Möglichkeit der Erfüllung eines solchen Programms glaubten.

Was wir nun in diesen Jahren im friedlichen Aufbau geleistet haben, ist einmalig. Für mich und meine Mitarbeiter ist es daher oft geradezu eine Beleidigung, uns mit jenen demokratischen Nullen abgeben zu müssen, die selbst noch auf keine einzige wahre große Lebensleistung zurückzublicken in der Lage sind.

Ich und meine Mitarbeiter hätten diesen Krieg nichtnotwendig gehabt, um dadurch etwa unsere Namen zu verewigen. Dafür würden die Werke des Friedens gesorgt haben, und zwar genügend gesorgt. Und außerdem: Wir waren nicht etwa am Ende unserer schöpferischen Arbeit angekommen, sondern wir standen auf manchen Gebieten erst am Beginn.

So war die innere Sanierung des Reiches unter den schwersten Voraussetzungen gelungen. Denn immerhin müssen in Deutschland 140 Menschen auf den Quadratkilometer ernährt werden. Die andere Welt hat es hier leichter. Trotzdem aber haben wir unsere Probleme gelöst, während die andere demokratische Welt zum großen Teil gerade an diesen Problemen scheiterte.

Unsere Ziele waren dabei folgende:

erstens, die innere Konsolidierung der deutschen Nation,

zweitens, die Erringung unserer Gleichberechtigung nach außen unddrittens, die Einigung des deutschen Volkes und damit die Wiederherstellung eines naturgegebenen Zustandes, der durch Jahrhunderte nur künstlich unterbrochen worden war.

Damit, meine Volksgenossen, war also auch unser äußeres Programm von vornherein festgelegt, die dazu nötigen Maßnahmen von vornherein bestimmt. Keineswegs aber war damit gesagt, daß wir jemals nach einem Kriege strebten. Nur eins war sicher, daß wir unter keinen Umständen auf die Wiederherstellung der deutschen Freiheit und damit auf die Voraussetzung zum deutschen Wiederaufstieg verzichten würden.

Ich habe aus diesen Gedanken heraus der Welt sehr viele Vorschläge unterbreitet. Ich brauche sie hier nicht zu wiederholen; das besorgt die tägliche publizistische Tätigkeit meiner Mitarbeiter. Wieviele Friedensangebote ich aber.auch dieser anderen Welt machte, Abrüstungsvorschläge, Vorschläge zur friedlichen Herbeiführung neuer vernünftiger wirtschaftlicher Ordnungen usw. — sie sind alle abgelehnt worden, und zwar im wesentlichen von jenen abgelehnt worden, die ersichtlich nicht glaubten, durch eine Friedensarbeit ihre eigenen Aufgaben erfüllen oder besser gesagt, ihr eigenes Regime am Ruder erhalten zu können.

Trotzdem ist es uns allmählich gelungen, in jahrelanger friedlicher Arbeit nicht nur das innere große Reformwerk durchzuführen, sondern auch die Einigung der deutschen Nation einzuleiten, das Großdeutsche Reich zu schaffen, Millionen deutscher Volksgenossen wieder in ihre eigentliche Heimat zurückzuholen und damit auch das Gewicht ihrer Zahl dem deutschen Volk als machtpolitischen Faktor zur Verfügung zu stellen.

In dieser Zeit gelang es mir, eine Anzahl von Bundesgenossen zu erwerben, an der Spitze Italien, mit dessen Staatsmann mich eine persönliche enge und innige Freundschaft verbindet.

Auch zu Japan wurden unsere Beziehungen immer besser. In Europa hatten wir außerdem von früher her eine Reihe von Völkern und Staaten, die uns in einer immer gleich bleibenden Sympathie freundschaftlich gegenüberstanden, vor allem Ungarn und einige nordische Staaten. Es sind zu diesen Völkern andere hinzugekommen, leider nicht das Volk, um das ich in meinem Leben am meisten geworben habe, das britische. Nicht, daß etwa das englische Volk in seiner Gesamtheit dafür allein die Verantwortung trägt. Nein: aber einige Menschen sind es, die in ihrem verbohrten Haß und Wahnwitz jeden solchen Versuch einer Verständigung sabotierten, unterstützt von jenem internationalen Weltfeind, den wir alle kennen, dem internationalen Judentum.

So gelang es leider nicht, Großbritannien, vor allem das englische Volk, mit Deutschland in jene Verbindung zu bringen, die ich immer erhofft hatte. Deshalb kam eben, genau wie 1914, der Tag, da die harte Entscheidung getroffen werden mußte. Ich bin nun allerdings auch davor nicht zurückgeschreckt. Denn überfeines war ich mir im Klaren: Wenn es eben nicht gelingen konnte, die englische Freundschaft zu erringen, dann war es besser, seine Feindschaft traf Deutschland in einem Augenblick, in dem ich selbst noch an der Führung des Reiches stand. Denn wenn durch meine Maßnahmen und durch mein Entgegenkommen diese englische Freundschaft nicht zu erwerben war, dann war sie für alle Zukunft verloren; dann blieb nichts anderes übrig, als der Kampf, und ich bin dem Schicksal nur dankbar, daß denn dieser Kampf von mir selbst geführt, werden kann.

Ich bin daher auch der Überzeugung, daß es mit diesen Männern wirklich keine Verständigung gibt. Es sind das wahnsinnige Narren, Leute, die schon seit zehn Jahren kein anderes Wort mehr kannten als das eine: «Wir wollen wieder einen Krieg mit Deutschland!»

Denn in all den Jahren, in denen ich mich bemühte, unter allen Umständen eine Verständigung herbeizuführen, da hat Herr Churchill immer nur eines gerufen: «Ich will meinen Krieg haben!»

Er hat ihn jetzt!

Und alle seine Mithetzer, die nichts anderes zu sagen Wußten, als daß das «ein reizender Krieg» sein wird, und die sich damals am 1. September 1939 gegenseitig beglückwünschten zu diesem kommenden reizenden Krieg. — Sie werden wohl unterdes über diesen reizenden Krieg schon jetzt anders denken gelernt haben!

Und wenn sie es noch nicht wissen sollten, daß dieser Krieg für England keine reizende Sache wird, so werden sie es sicher mit der Zeit noch merken, so wahr ich hier stehe!

Diese Kriegshetzer — nicht nur in der Alten, sondern auch in der Neuen Welt — haben es fertiggebracht, zunächst Polen vorzuschieben. Schlau haben sie ihm eingeredet, daß erstens Deutschland sowieso nicht das sei, was es zu sein vorgebe, und zweitens, daß man ja die Garantie besäße, unter allen Umständen die notwendige Hilfe zu bekommen. Das war die Zeit, in der England noch nicht seinerseits in der Welt um Hilfe herumgebettelt hat, sondern noch jedem großmütig seine Hilfe versprach. Das hat sich ja seitdem schon wesentlich geändert.

Jetzt hören wir ja nicht mehr, daß England einen Staat in den Krieg führt mit dem Versprechen, ihm zu helfen, sondern jetzt hören wir, daß England in der Welt herumbettelt, es möchte ihm in seinem Krieg geholfen werden.

Ich habe damals gerade Polen gegenüber Vorschläge gemacht, von denen ich heute, nachdem die Ereignisse gegen unseren Willen einen anderen Verlauf genommen haben, geradezu sagen muß: Es war doch die Vorsehung, die es damals verhindert hat, daß dieses mein Angebot angenommen wurde. Sie hat wohl gewußt, warum das nicht so sein durfte, und heute weiß auch ich es, und wir alle wissen es!

Diese Verschwörung von Demokraten, Juden und Freimaurern hat es also damals vor zwei Jahren fertiggebracht, zunächst Europa in den Krieg zu stürzen. Es mußten die Waffen entscheiden.

Seitdem findet nun ein Kampf statt zwischen der Wahrheit und der Lüge, und wie immer, so wird aber auch dieser Kampf am Ende für die Wahrheit siegreich ausgehen. Das heißt mit anderen Worten: Was immer auch die britische Propaganda, was immer das internationale Welt Judentum und seine demokratischen Helfershelfer zusammenlügen, an den historischen Tatsachen werden sie nichts ändern! Und die historische Tatsache ist, daß nicht die anderen Staaten etwa Berlin erobert haben, daß sie nicht nach dem Westen oder nach dem Osten vorgerückt sind, sondern die historische Wahrheit ist, daß seit nunmehr zwei Jahren Deutschland einen Gegner nach dem ändern niedergeworfen hat.

Ich habe das gar nicht gewollt. Sofort nach der ersten Auseinandersetzung gab ich ihnen wieder meine Hand. Ich war selbst Soldat und weiß, wie schwer Siege zu erkämpfen, wieviel Blut und Elend, Jammer, Entbehrungen und Opfer damit verbunden sind. Meine Hand wurde aber noch brüsker zurückgestoßen, und seitdem haben wir es ja erlebt, daß jedes Friedensangebot von mir sogleich dem Kriegshetzer Churchill und seinem Anhang dazu diente, um den betrogenen Völkern zu erklären, das sei der Beweis der deutschen Schwäche. Das sei der Beweis, daß wir nicht, mehr kämpfen könnten und vor der Kapitulation stünden. Ich habe es daher aufgegeben, noch einmal diesen Weg zu versuchen. Ich habe mich zu der Überzeugung durchgerungen:

Hier muß nunmehr eine ganz klare Entscheidung, und zwar eine weltgeschichtliche Entscheidung, für die nächsten hundert Jahre erkämpft werden!

Immer in dem Bestreben, den Umfang des Krieges zu begrenzen, habe ich mich im Jahre 1939 zu etwas entschlossen, was vor allem Sie, meine alten Parteigenossen, als das schwerste begreifen, was ich, ich möchte fast sagen, an menschlicher Demütigung hinnehmen mußte: Ich habe damals meinen Minister nach Moskau geschickt. Es war die bitterste Überwindung meines Gefühls, aber in solchen Augenblicken, in denen es sich um das Wohl von Millionen anderer handelt, darf ja nicht das Gefühl entscheiden. Ich habe versucht, hier zu einer Verständigung zu kommen. Sie wissen selber am besten, wie ehrlich und aufrichtig ich diese Verpflichtungen dann gehalten habe. Weder in unserer Presse ist damals auch nur ein Wort mehr gegen Rußland geschrieben, noch in unseren Versammlungen ein Wort über den Bolschewismus gesagt worden.

Leider hat sich die andere Seite von Anfang an nicht darangehalten. Die Folge dieser Abmachungen war ein Verrat, der zunächst den ganzen Nordosten Europas liquidierte. Was es für uns damals bedeutete, stillschweigend zusehen zu müssen, als das kleine finnische Volk abgewürgt wurde, das wissen Sie alle selbst. Ich habe aber geschwiegen. Wie es uns endlich traf, als die baltischen Staaten ebenfalls überwältigt wurden, das kann nur der ermessen, der die deutsche Geschichte kennt und weiß, daß es dort keinen Quadratkilometer gibt, der nicht einst durch deutsche Pionierarbeit der menschlichen Kultur und Zivilisation erschlossen worden war.

Trotzdem habe ich auch dazu geschwiegen, erst als ich von Woche zu Woche mehr empfand, daß Sowjetrußland nunmehr die Stunde gekommen sah, gegen uns selbst vorzugehen, als sich in einem Augenblick, da wir knapp drei Divisionen in Ostpreußen besaßen, 22 sowjetische Divisionen dort ansammelten, als ich allmählich die Unterlagen erhielt, wie an unserer Grenze Flugplatz an Flugplatz entstand, wie eine Division nach der anderen aus dem riesenhaften Sowjetreich hierher zusammengeballt wurde, da war ich nun verpflichtet, auch meinerseits besorgt zu sein.

Denn es gibt in der Geschichte keine Entschuldigung für ein Versehen, eine Entschuldigung, die etwa darin besteht, daß man nachträglich erklärt: ich habe das nicht gemerkt oder ich habe nicht daran geglaubt. An der Spitze des Deutschen Reiches stehend, fühle ich mich nun einmal verantwortlich für das deutsche Volk, für sein Dasein, für seine Gegenwart und, soweit möglich, gerade auch für seine Zukunft.

Ich war daher gezwungen, Abwehrmaßnahmen einzuleiten. Sie waren rein defensiver Natur. Immerhin ergab sich bereits im August und September des vergangenen Jahres eine Erkenntnis: Eine Auseinandersetzung im Westen mit England, die vor allem die ganze deutsche Luftwaffe gebunden hätte, war nicht mehr möglich, denn in unserem Rücken stand ein Staat, der sich täglich mehr fertig machte, in einem solchen Augenblick gegen das Reich vorzugehen.

Wie weit allerdings diese seine Vorbereitungen bereits getroffen waren, das haben wir erst jetzt in vollem Umfang kennengelernt. Ich wollte damals noch einmal das ganze Problem klären und habe deshalb Molotow nach Berlin eingeladen. Er stellte mir die Ihnen bekannten vier Bedingungen.

Erstens: Deutschland müsse endgültig einwilligen, daß, nachdem sich die Sowjetunion erneut von Finnland bedroht fühlte, sie zu einer Liquidierung Finnlands schreiten dürfte. Ich konnte nicht anders, als diese Zustimmung verweigern.

Die zweite Frage betraf Rumänien. Es war die Frage, ob die deutsche Garantie Rumänien auch gegen Sowjetrußland schützen würde. Ich mußte auch hier zu meinem einmal gegebenen Wort stehen. Ich bereue es nicht, daß ich es getan habe, denn ich habe auch in Rumänien in General Antonescu einen Ehrenmann gefunden, der auch seinerseits blind zu seinem Wort gestanden hat.

Die dritte Frage betraf Bulgarien, Molotow forderte, daß Sowjetrußland das Recht erhalte, nach Bulgarien Garnisonen zu legen, um damit über diesen Staat eine russische Garantie auszuüben. Was das heißt, wußten wir ja unterdes von Estland, Lettland und Litauen her zur Genüge. Ich konnte mich hier darauf berufen, daß eine solche Garantie doch bedingt sei von dem Wunsch des zu Garantierenden. Mir sei aber von einem solchen Wunsche nichts bekannt, und ich müßte mich daher erst rück erkundigen und mich mit meinen Verbündeten besprechen.

Die vierte Frage betraf die Dardanellen. Rußland forderte Stützpunkte an den Dardanellen. Wenn Molotow das jetzt abzustreiten versucht, ist es nicht weiter verwunderlich. Er wird, wenn er morgen oder übermorgen nicht mehr in Moskau sein wird, wahrscheinlich auch abstreiten, daß er nicht mehr in Moskau ist.

Er hat aber diese Forderungen gestellt, und ich habe sie abgelehnt. Ich mußte sie ablehnen, und damit war ich mir allerdings klar, daß nunmehr höchste Vorsicht am Platze war. Ich habe seitdem Sowjetrußland sorgfältig beobachtet. Jede Division, die wir feststellen konnten, wurde bei uns gewissen-aft eingetragen und durch Gegenmaßnahmen pflichtgemäß beantwortet. Die Lage war bereits im Mai so weit verdüstert, daß es keinen Zweifel mehr darüber geben konnte, daß Rußland die Absicht hatte, bei der ersten Gelegenheit über uns herzufallen. Gegen Ende Mai verdichteten sich diese Momente so, daß man nunmehr den Gedanken einer drohenden Auseinandersetzung auf Leben und Tod nicht mehr von sich weisen konnte.

Ich mußte nun damals immer schweigen, und es ist mir das doppelt schwer geworden. Nicht so schwer vielleicht der Heimat gegenüber; denn letzten Endes muß sie begreifen, daß es Augenblicke gibt, in denen man nicht reden kann, wenn man nicht die ganze Nation in Gefahr bringen will. Viel schlimmer ist mir das Schweigen meinen Soldaten gegenüber gefallen, die nun Division an Division an der Ostgrenze des Reiches standen und doch nicht wußten, was eigentlich vor sich ging, die keine Ahnung hatten von dem, was sich unterdes in Wirklichkeit verändert hatte, und die aber eines Tages vielleicht zu einem schweren, ja, dem schwersten Waffengang aller Zeiten antreten mußten.

Und gerade ihretwegen durfte ich ja nicht reden, denn hätte ich auch nur ein Wort verloren, dann hätte dies nicht im geringsten Herrn Stalins Entschluß geändert, aber die Überraschungsmöglichkeit, die mir als letzte Waffe blieb, wäre dann weggefallen. Und jede solche Vorankündigung, ja jede Andeutung hätte Hunderttauseriden von unseren Kameraden das Leben gekostet.

Ich habe deshalb auch in dem Augenblick noch geschwiegen, in dem ich mich endgültig entschloß, nunmehr selber den ersten Schritt zu tun. Denn wenn ich schon einmal sehe, daß ein Gegner das Gewehr anlegt, dann werde ich nicht warten, bis er abzieht, sondern dann bin ich entschlossen, lieber selber vorher abzudrücken. Es war, das darf ich hier heute aussprechen, der schwerste Entschluß meines ganzen bisherigen Lebens. Ein jeder solcher Schritt öffnet ein Tor, hinter dem sich nur Geheimnisse verbergen, und erst die Nachwelt weiß genau, wie es kam und was geschah.

So kann man sich nur im Innern mit seinem Gewissen abfinden, das Vertrauen aufsein Volk, auf die selbstgeschmiedete Waffenstärke und schließlich — was ich früher oft sagte — den Herrgott bitten, daß er dem den Segen gibt, der selbst bereit und gewillt ist, heilig und opfervoll für sein Dasein zu kämpfen.

Am 22. Juni morgens setzte nun dieser größte Kampf der Weltgeschichte ein. Seitdem sind etwas über 3Vüs Monate vergangen, und ich kann heute hier eine Feststellung treffen:

Es ist alles seitdem planmäßig verlaufen!

Was immer auch vielleicht im einzelnen der Soldat oder die Truppe an überraschendem erleben mußte — der Führung ist in dieser ganzen Zeit in keiner Sekunde das Gesetz des Handelns aus der Hand gewunden worden. Im Gegenteil: Bis zum heutigen Tage ist jede Aktion genau so planmäßig verlaufen wie einst im Osten gegen Polen, dann gegen Norwegen und endlich gegen den Westen und auf dem Balkan.

Und noch eines muß ich hier feststellen: Wir haben uns weder in der Richtigkeit der Pläne getäuscht, noch in der einmaligen geschichtlichen Tapferkeit des deutschen Soldaten — wir haben uns schließlich auch nicht getäuscht über die Güte unserer Waffen!

Wir haben uns nicht getäuscht über das reibungslose Funktionieren unserer ganzen Organisation der Front, über die Beherrschung der gigantischen hinteren Räume und auch nicht getäuscht über die deutsche Heimat.

Wir haben uns aber über etwas getäuscht: Wir hatten keine Ahnung davon, wie gigantisch die Vorbereitungen dieses Gegners gegen Deutschland und Europa waren, und wie ungeheuer groß diese Gefahr war, wie haarscharf wir diesmal vorbeigekommen sind an der Vernichtung nicht nur Deutschlands, sondern ganz Europas. Das kann ich heute hier aussprechen.

Ich spreche das erst heute aus, weil ich es heute sagen darf, daß dieser Gegner bereits gebrochen ist und sich nie mehr erheben wird!

Hier hat sich gegen Europa eine Macht zusammengeballt, von der leider die meisten keine Ahnung hatten und viele heute noch keine Ahnung besitzen. Es wäre dies ein zweiter Mongolensturm eines neuen Dschingis Khan geworden.Daß diese Gefahr abgewendet wurde, das verdanken wir zunächst der Tapferkeit, der Ausdauer und Opferwilligkeit unserer deutschen Soldaten und dann auch den Opfern aller derer, die mit uns marschiert sind. Denn zum erstenmal ist diesmal doch so etwas wie ein europäisches Erwachen durch diesen Kontinent gegangen.

Im Norden kämpft Finnland — ein wahres Heldenvolk! In seinen weiten Räumen steht es oft ganz allein, nur auf seine eigene Kraft, auf seinen Mut, auf seine Tapferkeit und seine Zähigkeit angewiesen.

Im Süden kämpft Rumänien. Es hat sich aus einer der schwersten Staatskrisen, die ein Volk und ein Land befallen können, in erstaunenswerter Schnelligkeit erholt, unter einem ebenso tapferen wie entschlußfreudigen Mann.

Und damit umfassen wir auch bereits die ganze Weite dieses Kriegsschauplatzes vom Weißen bis zum Schwarzen Meer. Und in diesen Räumen kämpfen nun unsere deutschen Soldaten und in ihren Reihen und mit ihnen gemeinsam Italiener, die Finnen, die Ungarn, die Rumänen, Slowaken. Kroaten sind im Anmarsch, Spanier — sie rücken jetzt in die Schlacht. Belgier, Holländer, Dänen, Norweger, ja selbst Franzosen sind eingerückt in die große Front oder werden es demnächst sein.

Der Ablauf dieses einmaligen Geschehens ist Ihnen, soweit es zurückliegt, im großen bereits jetzt bekannt.

Drei deutsche Heeresgruppen traten an. Eine hatte die Aufgabe, die Mitte aufzubrechen. Eine der beiden Flanken hatte den Auftrag, gegen Leningrad vorzustoßen, und die andere, die Ukraine zu besetzen. Im wesentlichen sind diese ersten Aufgaben gelöst.

Wenn die Gegner in dieser Zeit gewaltigster, weltgeschichtlich einmaliger Kämpfe oft sagten: «Warum geschieht jetzt nichts?» — nun, es ist immer etwas geschehen! Gerade weil etwas geschah, konnten wir ja auch nicht reden!

Wenn ich heute englischer Ministerpräsident sein müßte, würde ich unter diesen Umständen vielleicht auch dauernd reden — weil dort eben nichts geschieht. Aber gerade das ist der Unterschied! Meine Volksgenossen, ich muß das heute hier vor dem ganzen deutschen Volk einmal aussprechen: Es konnte oft einfach nicht geredet werden: — nicht etwa, weil wir die ununterbrochenen gewaltigen Leistungen unserer Soldaten nicht genügend würdigen, — sondern weil wir dem Gegner nicht voreilig von Situationen Kenntnis geben dürfen, die ihm selbst, bei seinem miserablen Nachrichtendienst, oft Tage, ja manchmal erst Wochen später bewußt werden.

Denn — ich habe das neulich schon im Wehrmachtbericht bringen lassen — Der deutsche Wehrmachtbericht ist ein Bericht der Wahrheit.

Wenn irgendein blöder britischer Zeitungslümmel nun erklärt, das müßte erst bestätigt werden: Der deutsche Wehrmachtbericht ist bisher schon gründlich bestätigt worden!

Es gibt doch wohl keinen Zweifel, daß wir in Polen gesiegt haben und nicht die Polen, obwohl die britische Presse es anders behauptet hat.

Es gibt auch keinen Zweifel, daß wir in Norwegen sitzen und nicht die Engländer.

Es gibt auch keinen Zweifel, daß Deutschland Frankreich besiegt hat und nicht umgekehrt.

Es gibt endlich auch keinen Zweifel, daß wir in Belgien und in Holland erfolgreich gewesen sind, und nicht die Engländer. Und es gibt auch keinen Zweifel, daß wir in Griechenland sind und wiederum nicht die Engländer oder Neuseeländer, und auch auf Kreta sind nicht sie, sondern wir. Also hat der deutsche Heeresbericht die Wahrheit gesagt und nicht der… (Das Ende des Satzes geht im tosenden Beifallsjubel der Tausende unter.)

Und jetzt im Osten ist es nicht anders. Nach der englischen Version haben wir dort seit drei Monaten eine Niederlage nach der anderen erlitten. Aber wir stehen tausend Kilometer jenseits unserer Grenzen, wir stehen östlich von Smolensk, wir stehen vor Leningrad und wir stehen am Schwarzen Meer. Wir stehen vor der Krim und nicht die Russen etwa am Rhein.

Wenn bisher die Sowjets dauernd gesiegt haben, dann haben sie ihre Siege jedenfalls schlecht ausgenutzt, sondern sie sind nach jedem Sieg 100 oder 200 Kilometer sofort zurückmarschiert, wahrscheinlich um uns in die Tiefe des Raumes zu locken!

Im übrigen sprechen für die Größe dieses Kampfes Zahlen

Es sind viele unter Ihnen, die noch den Weltkrieg mitgemacht hatten und die wissen, was es heißt, Gefangene zu machen und gleichzeitig 100 Kilometer vorwärts zu erobern.

Die Zahl der Gefangenen ist nunmehr auf rund 2,5 Millionen Sowjetrussen gewachsen.

Die Zahl der erbeuteten oder vernichteten, also bei uns befindlichen Geschütze beträgt bereits jetzt rund 22 000.

Die Zahl der vernichteten oder erbeuteten, also bei uns befindlichen Panzer beträgt jetzt bereits über 18000.

Die Zahl der vernichteten, zerstörten und abgeschossenen Flugzeuge über 14,5 Tausend.

Und hinter unseren Truppen liegt nun schon ein Raum, der zweimal so groß ist als das Deutsche Reich war, als ich 1933 die Führung erhielt, oder viermal so groß als England.

Die Luftlinie aber, die die deutschen Soldaten zurückgelegt haben, beträgt fast durchgehend heute über 800 bis 1000 km. Das ist Luftlinie. An Marschkilometern bedeutet das oft das Eineinhalbfache und Doppelte — auf einer Frontlänge, die gigantisch ist, und einem Gegner gegenüber, der — das muß ich hier aussprechen — nicht aus Menschen besteht, sondern aus Tieren, aus Bestien.

Was der Bolschewismus aus Menschen machen kann, das haben wir jetzt gesehen. Wir können der Heimat gar nicht die Bilder bringen, die uns da zur Verfügung stehen. Es ist das Grauenhafteste, was Menschengehirne sich ersinnen können, ein Gegner, der einerseits aus tierischer Blutgier kämpft und zugleich aus Feigheit und Angst vor seinen Kommissaren andererseits. Es ist ein Land, das nach fast 25jährigem bolschewistischen Dasein unsere Soldaten nunmehr kennengelernt haben.

Und ich weiß eines: Wer dort war und im Herzen in irgendeiner Falte vielleicht noch Kommunist gewesen sein sollte, sei es auch nur im ideellsten Sinne, der kehrt von dieser Auffassung geheilt zurück. Davon können Sie überzeugt sein! Das «Paradies der Arbeiter und Bauern» habe ich immer richtig geschildert. Nach Beendigung dieses Feldzuges werden fünf oder sechs Millionen Soldaten mir bestätigen, daß ich die Wahrheit aussprach. Sie werden Zeugen sein, die ich dann aufrufen kann. Sie sind über die Straßen dieses Paradieses marschiert. Sie haben in den elenden Katen dieses Paradieses nicht leben können, denn sie gehen gar nicht hinein, wenn es nicht unbedingt notwendig ist. Sie haben die Einrichtungen dieses Paradieses gesehen.

Es ist nichts als eine einzige Waffenfabrik auf Kosten des Lebensstandards der Menschen. Eine Waffenfabrik gegen Europa!

Und gegen diesen grausamen, bestialischen, tierischen Gegner, gegen diesen Gegner mit seiner gewaltigen Rüstung, haben unsere Soldaten ihre gewaltigen Siege erkämpft. Ich weiß kein Wort, das ihrer Leistung gerecht werden könnte. Was sie an Mut und Tapferkeit hier dauernd vollbringen, an unermeßlichen Anstren-gungen — das ist unvorstellbar!

Ob es sich um unsere Panzerdivisionen oder die Motorverbände handelt, ob es sich um unsere Artillerie oder Pioniere dreht, ob wir unsere Flieger nehmen — Jäger, Sturzkampfbomber und Schlachtflieger — oder ob wir an unsere Marine denken, an die Besatzungen der U-Boote, ob wir endlich von unseren Gebirgstruppen im Norden sprechen oder von den Männern unserer Waffen: Sie sind alle gleich! über allem aber — und das möchte ich wieder besonders betonen — über allem steht in seiner Leistung der deutsche Infanterist, der deutsche Musketier!

Denn, meine Freunde, wir haben dort Divisionen, die seit dem Frühjahr über 2500 bis 3000 Kilometer zu Fuß marschiert sind, zahlreiche Divisionen, die ein- und anderthalb- und zweitausend Kilometer zurückgelegt haben. Das spricht sich leicht aus.

Ich kann nur sagen: Wenn man von Blitzkrieg redet, dann verdienen es diese Soldaten, daß man ihre Leistungen als blitzartig bezeichnet! Denn in der Geschichte sind sie im Vorwärtsmarschieren noch nie übertroffen worden, höchstens im Rückzug von einigen englischen Regimentern. Es gibt da ein paar historische Blitzrückzüge, die diese Aktionen an Schnelligkeit übertroffen haben. Aber dabei handelte es sich nicht um so große Entfernungen, weil man sich von vornherein immer etwas näher an der Küste hielt.

Ich will nun nicht etwa den Gegner schmähen; ich will nur dem deutschen Soldaten die Gerechtigkeit zuteil werden lassen, die er verdient!

Er hat Unübertreffliches geleistet!

Und mit ihm auch alle die Organisationen, deren Männer heute Arbeiter sind und zugleich auch Soldaten. Denn in diesem gewaltigen Raum ist heute fast jeder Soldat. Jeder Arbeitsmann ist Soldat, jeder Eisenbahner ist dort Soldat.

In diesem ganzen Gebiet muß jeder dauernd mit der Waffe Dienst tun. Und es ist ein Riesengebiet! Was hinter dieser Front geschaffen wird, ist in seiner Art genau so gewaltig wie die Leistungen der Front, über 25 000 km russische Bahnen sind wieder im Betrieb, über 15 000 km russische Bahnen sind wieder auf deutsche Spur umgewandelt worden. Wissen Sie, meine Volksgenossen, was das heißt? Das heißt, daß der größte Querschnitt des Deutschen Reiches von einst, etwa von Stettin bis zu den bayerischen Bergen, also eine Linie von rund 1000 km, fünfzehnmal nebeneinander im Osten auf deutsche Spur gelegt worden ist.

Was das an Anstrengungen und Schweiß kostet, das kann vielleicht die Heimat noch gar nicht so recht ermessen. Und hinter dem allem da sind die Arbeitsbataillone des Arbeitsdienstes, unserer Organisationen, vor allem die Organisation Todt und die Organisationen unseres Berliners Speer, und all die anderen, die wieder zu deren Betreuung da sind. Im Dienste dieser ganzen gigantischen Front steht unser Rotes Kreuz, stehen Sanitätsoffiziere, Sanitätspersonal und Rote-Kreuz-Schwestern. Sie alle opfern sich wahrhaft auf! Und hinter dieser Front baut sich bereits die neue Verwaltung auf, die dafür sorgen wird, daß, wenn dieser Krieg länger dauert, diese riesigen Gebiete der deutschen Heimat und den uns Verbündeten nützen werden. Ihr Nutzen wird ein ungeheurer sein, und keiner soll zweifeln, daß wir diese Gebiete zu organisieren verstehen.

Wenn ich Ihnen so in kurzen Zügen ein Bild der einmaligen Leistungen unserer Soldaten und all derer gebe, die heute hier im Osten kämpfen oder tätig sind, dann möchte ich auch der Heimat den Dank der Front übermitteln!

Den Dank unserer Soldaten für die Waffen, die die Heimat geschaffen hat, diese ausgezeichneten und erstklassigen Waffen, den Dank für die Munition, die dieses Mal zum Unterschied des Weltkrieges in unbegrenzten Massen zur Verfügung steht. Das ist heute nur ein Transportproblem. Wir haben so vorgesorgt, daß ich mitten in diesm gigantischen Materialkrieg auf großen Gebieten die weitere Produktion nunmehr einstellen kann, weil ich weiß, daß es jetzt keinen Gegner mehr gibt, den wir nicht mit den vorhandenen Munitionsmengen niederringen würden.

Wenn Sie aber manches Mal in der Zeitung etwas lesen über die gigantischen Pläne anderer Staaten, was diese alles zu tun gedenken und was sie alles beginnen wollen, und wenn Sie dabei von Milliardensummen hören, so, meine Volksgenossen, erinnern Sie sich an das, was ich jetzt sage:

1. Auch wir stellen in den Dienst unseres Kampfes einen ganzen Kontinent,

2. wir reden nicht vom Kapital, sondern von Arbeitskraft, und diese Arbeitskraft setzen wir hundertprozentig ein, und

3. wenn wir darüber nicht reden, dann heißt das nicht, daß wir nichts tun.

Ich weiß ganz genau, daß die anderen alles besser können als wir. Sie bauen Tanks, die unüberwindlich sind, sie sind schneller als die unseren, stärker gepanzert als die unseren, sie haben bessere Kanonen als die unseren, und sie brauchen gar kein Benzin.

Aber im Kampf haben wir sie bisher noch überall abgeschossen! Und das ist das Entscheidende!

Sie bauen Wunderflugzeuge. Es sind immer Wunderdinge, die sie machen, alles unbegreiflich, auch technisch unbegreiflich. Aber sie haben noch keine Maschinen, die die unseren übertreffen.

Und die Maschinen, die bei uns heute fahren oder schießenoder fliegen, sind nicht jene Maschinen, mit denen wir nächstes Jahr fahren, schießen oder fliegen werden!

Ich glaube, daß das für jeden Deutschen genügen wird. Alles andere, das wird durch unsere Erfinder und durch unseren deutschen Arbeiter und auch durch die deutsche Arbeiterin besorgt.

Hinter dieser Front des Opfers, des Todesmutes und des Lebenseinsatzes steht die Front der Heimat, eine Front, die gebildet wird von Stadt und Land. Millionen deutscher Bauern, zum großen Teil auch oft ersetzt durch Greise, Jugendliche oder durch die Frauen, sie erfüllen im höchsten Grade ihre Pflicht. Millionen und aber Millionen deutscher Arbeiter, sie schaffen unentwegt, es ist bewunderungswürdig, was sie leisten. Und über allen auch hier wieder die deutsche Frau, das deutsche Mädchen, die Millionen von Männern ersetzen, die heute an der Front sind.

Wir können wirklich sagen: Zum ersten Male in der Geschichte ist ein ganzes Volk jetzt im Kampf — teils an der Front, teils in der Heimat.

Wenn ich aber das ausspreche, dann ergibt sich für mich als alten Nationalsozialisten daraus eine zwingende Erkenntnis: Wir haben nun zwei Extreme kennengelernt. Das eine sind die kapitalistischen Staaten, die mit Lügen oder mit Betrügereien ihren Völkern die natürlichsten Lebensrechte verweigern, die ausschließlich ihre Finanzinteressen im Auge behalten, die jederzeit bereit sind, dafür Millionen Menschen zu opfern. Auf der anderen Seite, da sehen wir das kommunistische Extrem, einen Staat, der unsagbares Elend über Millionen und Millionen gebracht hat und auch das Glück aller anderen nur seiner Doktrin opfert.

Daraus kann sich nun in meinen Augen für uns nur eine Verpflichtung ergeben: Unserem nationalen und sozialistischen Ideal mehr denn je zuzustreben! Denn über eines müssen wir uns im klaren sein: Wenn dieser Krieg einst beendet sein wird, dann hat ihn der deutsche Soldat gewonnen, der aus den Bauernhöfen, aus den Fabriken usw. stammt, der in seiner Gesamtheit wirklich die Masse unseres Volkes darstellt.Und es hat ihn gewonnen die deutsche Heimat mit den Millionen Arbeitern und Arbeiterinnen, Bauern und Bäuerinnen. Es haben ihn gewonnen die schaffenden Menschen im Kontor und im Beruf. Alle diese Miüionen Menschen, die tätig sind, die haben ihn gewonnen! Und auf diese Menschen hin muß dann dieser Staat ausschließlich ausgerichtet werden.

Wenn dieser Krieg zu Ende sein wird, dann werde ich aus ihm zurückkehren als ein noch viel fanatischerer Nationalsozialist, als ich es früher war!

Ebenso wird es bei all denen sein, die zur Führung berufen sind; denn in diesem Staat herrscht ja nicht, wie in Sowjetrußland, das Prinzip der sogenannten Gleichheit, sondern das Prinzip der Gerechtigkeit. Wer als Führer geeignet ist, sei es politisch, militärisch oder wirtschaftlich, der ist uns immer gleich wert. Aber genau so wert muß auch derjenige sein, ohne dessen Mitarbeit jede Führung ein leeres Tun und nur Gedankenakrobatik bliebe. Und das ist das Entscheidende.

Das deutsche Volk kann heute stolz sein: Es hat die besten politischen Führer, es hat die besten Feldherren, es hat die besten Ingenieure, Wirtschaftsführer und Organisatoren, es hat aber auch den besten Arbeiter und den besten Bauern.

Alle diese Menschen in eine Gemeinschaft zu verschmelzen, war einst die Aufgabe, die wir uns als Nationalsozialisten stellten, eine Aufgabe, die uns heute noch viel klarer ist als je zuvor.

Ich werde aus diesem Krieg einst zurückkehren wieder mit meinem alten Parteiprogramm, dessen Erfüllung mir jetzt noch wichtiger erscheint als vielleicht am ersten Tag!

Diese Erkenntnis hat mich auch heute nur ganz kurz hierher gefuhrt, um zum deutschen Volke zu sprechen. Denn es hat auch im Winterhilfswerk wieder eine Gelegenheit, den Geist dieser Gemeinschaft zu bekunden.

Was die Front opfert, das kann überhaupt durch nichts vergolten werden.

Aber auch das, was die Heimat leistet, muß vor dar Geschichte dereinst bestehen können!

Es ist notwendig, daß der Soldat an der Front weiß, daß zu Hause sich die Heimat um jeden Zurückgebliebenen bekümmert und für ihn nach bester Möglichkeit sorgt. Das muß er wissen, und das muß sein, damit auch diese Heimat dereinst in Ehren genannt wird neben den gewaltigen Leistungen der Front.

Jeder weiß, was er tun muß in dieser Zeit. Jede Frau, jeder Mann, sie wissen, was man mit Recht von ihnen fordert und was zu geben sie verpflichtet sind.

Wenn sie nur einmal auf die Straßen gehen und im Zweifel sein sollten, ob sie noch einmal geben sollen, geben müssen oder nicht, dann mögen sie nur einen Blick seitwärts wenden: vielleicht wird ihnen dann einer begegnen, der viel mehr als sie für Deutschland geopfert hat.

Nur dann, wenn dieses ganze deutsche Volk zu einer einzigen Opfergemeinschaft, dann allein können wir hoffen und erwarten, daß uns die Vorsehung auch in der Zukunft beistehen wird.

Der Herrgott hat noch niemals einem Faulen geholfen, er hilft auch keinem Feigen, er hilft auf keinen Fall dem, der sich nicht selber helfen will. Hier gilt im größten der Grundsatz:

Volk, hilf dir selbst, dann wird auch der Herrgott dir seine Hilfe nicht verweigern!

Дмитрий Хмельницкий

О ЛОЖНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

Предисловие составителя

Когда в начале 90-х гг. впервые появился на русском языке «Ледокол» Виктора Суворова, то самая распространенная реакция была: «Не может быть!» И не в том дело, что рассказ Суворова о подготовке СССР к нападению на Европу был недоказателен; не очень многие пытались вникнуть в эти доказательства. Версия Суворова входила в совершенно неразрешимое противоречие с тем, что сегодня называется «исторической памятью». Суворов описывал вещи, которые люди, сами пережившие ту эпоху, воспринимали некоей фантастической сказкой. Ну решительно никто не помнил ни о подготовке к войне, ни о предвоенной милитаристской пропаганде… Бешеное количество наготовленного впрок оружия, конечно, могло не бросаться в глаза любому желающему, тут можно спорить, но как мог вообразить себе Суворов готовность советского населения и армии к агрессивной войне, готовность к захвату мира? Не было такого! Ни в каких воспоминаниях этого не найти.

И ведь в самом деле, не найти. В этом специфика советской истории — она вообще лишена таких важнейших исторических источников, как письма, дневники, настоящие, нефальсифицированные мемуары. Всего того, что могло попасться на глаза начальству или органам и сыграть роковую роль в судьбе автора. Только редчайшие смельчаки, вроде Корнея Чуковского, могли все советские годы вести дневник и писать в него честно то, что думали.

Если задаться целью изучать жизнь и нравы советских людей 20-50-х гг., атмосферу того времени, образ мыслей и быт, то легко выяснить, что архивного личнога материала на этот счет исключительно мало. Нет писем и дневников. Предельно редки честные воспоминания, не говоря уже о размышлениях. Люди боялись делиться своим жизненным опытом даже с собственными детьми, потому что этот опыт неизменно входил в противоречие с тем, что дети получали в школе, и мог фатальным образом отразиться на судьбе родителей. Каждое следующее советское поколение практически ничего не знало о жизни предыдущего, кроме того, что положено было знать. Была разорвана преемственность поколений и прервано накопление личного опыта. В качестве компенсации за утрату живой памяти о событиях советская культура формировала у советских людей ложную историческую память — фантомную память о событиях, какими они должны были быть исходя из единственно разрешенной на данный момент версии. Как писала в мемуарах Надежда Яковлевна Мандельштам, «советские люди дорожили своей слепотой и реальность соглашались познавать только на собственной шкуре».

Конечно, ложная историческая память — это тоже материал для историка. В очень большой части именно на кропотливом анализе огромный массы советских военных мемуаров выстроил свою историческую концепцию Суворов. Но он вытягивал из них скрытую информацию, то, чему сами мемуаристы не придавали значения и упоминали походя. Полагаться же на прямые опубликованные в советское время суждения каких бы то ни было людей, зная о том, что такое советская цензура, — невозможно. Как невозможно допустить, что кто-то мог в советское время честно излагать публично личные и отличные от официальных установок взгляды.

Легко понять, почему при таком воспитании практически никто из старшего поколения советских людей не помнит о собственных взглядах и настроениях предвоенной эпохи. Точнее, помнит только то, что впоследствии положено было помнить. Но кое-какая информация о реальном положении дел все-таки сохранилась.

Немецкий журналист Вольфганг Бретхольц, редактор газеты «Берлинер Тагеблатт», после прихода нацистов к власти в 1933 г. бежал из Берлина в Прагу. После присоединения Чехославакии к Третьему рейху в 1938 г. он бежал в Варшаву. Третий раз Бретхольц бежал он нацистов в сентябре 1939 г., перед падением Варшавы. 17 сентября он оказался с группой других иностранцев в местечке Гусятин недалеко от границы с Румынией, но перейти ее не успел — эту территорию заняла Красная Армия. У Бретхольца отняли паспорт и десять недель он ждал решения своей судьбы. Вот что пишет он об этом времени в книге, выпущенной после войны:

«Как ни тяжелы и изнурительны были десять недель, которые я провел в забытом богом местечке на старой польско-русской границе, я о них не жалел. Потому что они дали мне возможность, как единственному тогда западному журналисту, увидеть армию Советского Союза, самую большую тогда загадку политического и военного мирового противостояния, не только идущей мимо, но в течение многих недель жить вместе с ее офицерами и солдатами, спорить с ними и играть в шахматы, пить с ними водку и слушать радио, принимать участие в просмотре их кинофильмов и в пропагандистских вечерах. Вот что я тогда выяснил.

Что члены Красной Армии, от высших офицеров до последнего солдата, настолько шаблонизированы, что в их мозгах нет ни малейшего места для самостоятельных мыслей, для самого тихого сомнения в правильности получаемых приказов. Как похожи друг на друга советские танки и пушки, которые двигались перед моими глазами, так похожи были эти люди, с которыми я общался и которые казались не чем иным, как колесиками гигантской военной машины.

Из всех моих разговоров с советскими офицерами постоянно следовало, что хотя они оккупацию районов восточной Польши рассматривают как окончательную аннексию, пакт с гитлеровской Германией, однако, на котором эта оккупация базировалась, — только как кратковременный союз. Ибо, в то время как между Берлином и Москвой происходит обмен заверениями в дружбе и подписываются новые пакты о разграничении сфер интересов, и там и сям друг против друга готовятся «крестовые походы». И уже тогда я спрашивал себя, кто же из двух обманщиков, заключивших между собой московский пакт, окажется обманутым.

В конце концов я пришел тогда к убеждению, что Красная Армия рассматривает свой первый бросок за пределы Советского Союза как начало похода за захват мира. Когда я сам или мои иностранные товарищи по несчастью выражали желание освободиться из нашего плена в Гусятине и уехать на родину, русские, будь то офицеры, комиссары или простые солдаты, смеялись и говорили: «Куда вы так торопитесь? Подождите пару месяцев, и мы сами доставим вас обратно в ваши страны. Ведь когда фашисты и капиталисты разобьют друг другу головы, тогда народы всех стран в мире поднимутся против своих угнетателей, развяжут пролетарскую революцию и позовут на помощь Красную Армию. Тогда мы продолжим поход, который сейчас начали, и завоюем весь мир». А те из советских офицеров, которые немножко знали географию, добавляли: «Прежде чем окончится эта капиталистическая война, мы будем в Варшаве, Праге и в Берлине, в Вене, Будапеште, Бухаресте, Белграде и Софии». Но никакая сила в мире не смогла бы меня тогда убедить, что через пару лет я окажусь непосредственным свидетелем исполнения этого пророчества».

Книга Бретхольца вышла в свет в 1955 г. А через 42 года, в 1997 г., в Москве вышла книга Владимира Невежина «Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941» подробнейшим образом описавшая процедуру идеологической обработки солдат Красной Армии. Ту самую процедуру, результаты которой поразили Вольфганга Бретхольца. Желающие могут сколько угодно удивляться и не верить рассказу Бретхольца, но убедительно доказать, что солдаты Красной Армии могли быть в 1939 г. настроены как-нибудь иначе и рассчитывать на иное ближайшее будущее, исходя из того, что нам сегодня известно о той эпохе, невозможно.

Миролюбивый настрой солдат сталинской Красной Армии в канун Второй мировой войны — это только один из множества традиционных для советской науки и советского мировоззрения лживых исторических стереотипов, не выдержавших элементарной научной проверки.

Сегодняшние дискуссии вокруг проблем начала Второй мировой войны во многом порождены конфликтом между ложной исторической памятью постсоветского общества и реальной наукой.

Предлагаемый, уже третий по счету, сборник статей на «суворовскую» тему, как и прежние, ставит своей задачей восстановление реальной истории советской предвоенной эпохи, ставшей в большой степени жертвой советской идеологической амнезии.

Виктор Суворов

Про полмиллиарда

Глава из новой книги

Так уж был устроен Советский Союз, что наверх всплывало преимущественно дерьмо. Дерьмо трусливое и глупое.

Юлия Латынина

«Нами правят вирусы»

Самым яростным борцом против фальсификаторов истории Второй мировой войны был четырежды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Его статья «Величие победы СССР и бессилие фальсификаторов истории» — классика жанра. Никто не смог столь мощно и беспощадно припечатать ученых вралей к стене позора, как это сумел сделать Маршал Великой Победы. Он писал: «События 1941 года в большинстве случаев характеризуются западными историками как триумфальное шествие гитлеровской армии… а нашему командованию приписывается растерянность и слабость… Что касается Верховного Главнокомандования, то оно никогда не находилось в состоянии растерянности, а твердо руководило борьбой советского народа».

Умри — лучше не скажешь.

Что такое Верховное Главнокомандование? Правильно — это Сталин. Никто другой во время войны такого титула не носил.

Но дело даже не в титулах. Сам Жуков пишет, что ни одно важное решение без Сталина не принималось. Жуков рассказывал, что Сталин накануне войны запретил приводить войска в готовность, и никто не мог это решение отменить. Жуков рассказывал, что с момента начала войны не было приказа Сталина отвечать огнем на огонь, и войска не отвечали. Проще говоря, все замыкалось на Сталина. И даже в первые дни войны, когда номинальным главкомом был маршал Тимошенко, фактическим все равно оставался Сталин. Верховное Главнокомандование и Сталин — близнецы-братья. Мы говорим Сталин, подразумеваем — ВГК. Мы говорим ВГК, подразумеваем — Сталин.

Так вот он, великий Сталин, никогда (по заявлениям Жукова) в состоянии растерянности не был.

Запомните это, господа фальсификаторы!

Но откуда продажные буржуазные извратители узнали о слабости и растерянности советского руководства? Не сами же придумали!

Ах, да! Правильно! Ровно за пять месяцев до выхода разоблачающей статьи Жукова была опубликована книга того же самого Жукова, в которой Великий Стратег поведал миру о том, что ранним утром 22 июня 1941 г. Сталин в состоянии полнейшей растерянности просто не знал, что надо делать. А посему все высшее руководство страны и армии бездействовало.

Себя Жуков описывает героем и умницей: войну встретил в Генеральном штабе — на боевом посту. Однако между строк проглядывается другая картина. Жуков тоже находился в растерянности. Жуков сам был совершенно не готов к действиям. Он только в 7 часов 15 минут сел сочинять директиву войскам. И это говорит обо всем. Любой лейтенант, заступив в наряд начальником караула, первым делом объявляет боевой расчет на случай внезапно возникшей чрезвычайной обстановки: при нападении на караульное помещение… при нападении на первый пост, на второй… при пожаре на охраняемом объекте… и т. д. Если случилось нечто подобное, начальнику караула стоит рявкнуть одно только слово, и каждый действует в соответствии с ранее данными инструкциями. То же самое — на боевых кораблях, в подразделениях и частях, и в цехах и колхозах… Начальник милиции любого захудалого городишка, принимая должность, прежде всего вникает в боевое расписание: что и кто делает в случае террористического акта, землетрясения, наводнения, появления вооруженной банды заезжих гастролеров, массовых волнений населения и т. д.

Да что там милиция или армия… Вы сели в самолет, и вам сто десятый раз рассказывают, что надо делать при вынужденной посадке на воду, за какую веревочку дергать и в какой свисточек свистеть…

Но вот вам иллюстрация личной готовности Жукова к отражению вражеского нашествия: война уже отсчитала свои первые часы, а Маршал Победы только сел сочинять инструкцию о том, что надлежит делать войскам в случае вражеского нападения, в какой свисточек свистеть.

Сам он не представлял даже отдаленно, как надо действовать в случае внезапного нападения противника. Никаких заранее заготовленных вариантов на этот счет у него не оказалось. Чего стоит одна только первая фраза первого пункта этого шедевра военной мысли:

«ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы…»

Жуков рассказывает, что перед войной сам он «работал по 15–16 часов в сутки, часто оставаясь ночевать в служебном кабинете». Весь личный состав Генерального штаба вкалывал по 15–18 часов без выходных и праздников. А ведь это огромные людские коллективы самых высококвалифицированных офицеров и генералов Красной Армии. Что же в результате этой титанической работы? В результате 22 июня 1941 г. к 7 часам утра город Брест был брошен войсками 4-й армии, в других армиях дело обстояло никак не лучше. Красная Армия бежала, не поддаваясь на провокации, не смея нарушить приказы мудрейшего стратега. А сам стратег тем временем занялся сочинительством: «приказываю обрушиться!»

Никто никогда за всю историю России, даже те, кто имел видимые признаки слабоумия или явного идиотизма, подобного приказа армии не отдавал.

И если Первый стратегический эшелон Красной Армии мгновенно рухнул, так в этом надо винить Величайшего: сам приказал…

За один только день, 22 июня 1941 г., войска ошарашили ТРЕМЯ директивами за подписью Жукова, и каждая последующая опровергала предыдущую.

Но о своей растерянности Жуков молчал, он все валил на Сталина. Это одна из стержневых сцен «Воспоминаний и размышлений»: еще не рассвело, а Жуков звонит, Жуков требует, Жуков настаивает, Жуков докладывает обстановку, а перепуганный Сталин не может даже и слова вымолвить. Толи боязнь его обуяла, то ли растерянность, то ли — то и другое разом.

Сцена эта, как и все остальные, в каждом новом издании становится все более яркой и захватывающей. Любителям рекомендую сравнить разные издания жуковского шедевра, от первого по восходящей…

Оттого, что Сталин никаких приказов не давал, вся государственная машина стояла. Бездействие Сталина означало бездействие всего правительства и высшего командования Красной Армии.

Жуков в мемуарах со смаком описывает растерянность Сталина. И тот же Жуков в журнале «Коммунист» через неполных полгода эту растерянность гневно опровергает. Но стоит ли Великому Стратегу обвинять злобствующих буржуазных лжецов, если сам Жуков у них первоисточником?

Жалко только, что рассказы Жукова о сталинской близорукости (и жуковской дальновидности) помещены в мемуары, которые переведены на многие языки, а заявление Жукова о том, что Верховное Главнокомандование «никогда не находилось в состоянии растерянности» и «твердо руководило борьбой советского народа», опубликовано в журнале «Коммунист», который читают единицы и только в случае крайней нужды.

* * *

Доказав проклятым фальсификаторам, что Сталин твердо руководил борьбой советского народа, Жуков снова многократно опроверг себя, объявляя на весь мир, что Сталин был трусом и в начале войны находился в растерянности:

«К современной войне он не был подготовлен, а отсюда и растерянность, и неумение оценить обстановку, и грубейшие просчеты и ошибки».

«Сталин боялся войны, а страх плохой советчик».

Прочитаешь такое, и все окончательно становится на свои места: перед войной трусливый Сталин дрожал от жути надвигающегося вторжения, он был не способен побороть животный страх, потому не мог адекватно реагировать на изменение обстановки, принимать верные решения и твердо руководить борьбой своего народа.

Однако хрустальная ясность понимания сохраняется только до того момента, пока не зададим вопрос: а кого в первой половине 1941 г. Сталину было бояться?

Вспомним: Гитлер — в тупике. Войну против Великобритании (а США — во втором эшелоне) Гитлер выиграть не мог ни при каких чудесах. Контролировать покоренную Европу Гитлер тоже долго не мог. В покоренной Европе есть индустриальные мощности, но по большому счету ресурсов в Европе нет. Скорее рано, чем поздно, оккупированную Европу ждал экономический, политический, транспортный, продовольственный, моральный, финансовый и военный крах. Даже если бы не было интенсивных боевых действий.

У Гитлера явно не было средств, чтобы контролировать покоренную Европу, да еще и воевать против Великобритании (и США), а помимо этого — и нападать на Советский Союз.

А у Сталина в первой половине 1941 г. — самая мощная в мире танковая, авиационная, артиллерийская промышленность. Советский Союз в тот момент производил больше танков и пушек, чем Германия и Великобритания вместе взятые. Хотя Великобритания и Германия в войне, а Советский Союз жил мирной жизнью и, как нас уверяют, ни на кого нападать не собирался. Военная промышленность Советского Союза (а другой у нас не было) со второй половины 1940 г. была полностью отмобилизована и переведена на режим военного времени. У Сталина — огромные людские ресурсы и возможность их беспрепятственно тратить, ни перед кем не отчитываясь. У Сталина — территория, которую захватить никакому внешнему врагу невозможно. У Сталина — всесильные союзники в лице Великобритании и США.

В настоящее время найдены и опубликованы документы, в соответствии с которыми американские и британские военные поставки начали поступать в Советский Союз с конца 1940 г. На этот счет есть и немецкие свидетельства.

Великобритания и США настоятельно требовали немедленного вступления Советского Союза в войну против Германии и обещали неограниченную политическую, пропагандистскую, экономическую, военную и любую другую помощь. Правительство Великобритании даже шантажировало Сталина: если не нападешь на Гитлера, то смотри, как бы тебе не остаться с ним один на одни. Поспеши, а то нам ждать надоест и подпишем с Гитлером мир.

Вот только некоторые выдержки из множества недавно открытых документов.

26 сентября 1940 г. в Москве состоялась беседа главы советского правительства В.М. Молотова с послом США Л. Штейнгардтом.

Американский посол сообщил совершенно секретные сведения: Соединенные Штаты разворачивают флот в составе 20 авианосцев, 32 линкора, 100 крейсеров (некоторые водоизмещением более 20 тысяч тонн), 400 эсминцев и т. д. Готовится соответствующее развертывание авиации. Сто тысяч будущих пилотов уже приступили к подготовке. В составе американской армии 140 тысяч человек, но готовится призыв 12 миллионов.

Проще говоря, Америка начала невиданную в истории человечества мобилизацию, которая превосходила даже мобилизацию Советского Союза. А мобилизация — это война. Эту мощь или надо использовать, или все эти линкоры и крейсера заржавеют и устареют, а страна снова провалится в депрессию, на этот раз не в Великую, а в Величайшую.

Американский посол сообщил, что все грехи Советского Союза по захвату кое-каких территорий в Европе прощены, что США начинают снимать все ограничения на поставки Советскому Союзу стратегических товаров, которые были наложены в связи с советскими «освободительными походами». Это делается, несмотря на то что Соединенным Штатам самим такие материалы требуются в огромных количествах в связи с небывалым рывком в развитии армии, авиации и флота.

Штейнгардт заявил, что «Россия и США являлись наиболее близкими друзьями со времен установления независимости США», и добавил, что «Германия может быть другом СССР лишь до тех пор, пока она не покорит всю Европу».

Проще говоря, американский посол откровенно сообщил главе советского правительства, что США в ближайшей перспективе намерены вступить в войну. Он не стесняясь переманивал Советский Союз на свою сторону. Для пущей убедительности посол США добавил, что Германия обречена, что ей грозит голод: у Гитлера нет денег, чтобы продовольствие купить, и нет флота, чтобы его взять силой.

В заключение посол США обрисовал послевоенную обстановку: Европа будет находиться в состоянии банкротства и голода, как в 1919 году, и очень многое будет зависеть от того, какую позицию займет Америка.

Весь этот разговор американского посла с главой советского правительства — не что иное, как несокрушимая основа, грядущей антигитлеровской коалиции. Гитлер еще не утвердил план нападения на Советский Союз, и никакие предупреждения в Москву на этот счет пока не поступали, но советское руководство уже получило официальное приглашение отказаться от сотрудничества с Гитлером и перейти на сторону США и Великобритании с гарантиями неограниченной военной и экономической помощи и доли в разделе Европы после войны.

9 апреля 1941 г. А.А. Громыко, советник Полномочного представительства СССР в США, докладывал главе советского правительства В.М. Молотову, что политика США в 1940 году была направлена на «всемерную помощь Англии» при «одновременном экономическом нажиме на СССР» в стремлении «повлиять на внешнюю политику СССР в отношении других стран, и прежде всего Германии».

В переводе на понятный язык это означает, что правительство Соединенных Штатов не только уговаривало Сталина, но уже и давило на него: кончай дружить с Гитлером, пора новых друзей заводить.

В политическом отчете за 1941 год Полномочное представительство СССР в США докладывало в Москву: «Линия Правительства США, проводившаяся им до 22 июня 1941 г. в отношении СССР, была выражением отрицательного отношения США к поддерживавшимся в то время советско-германским отношениям. Американская буржуазия и Американское Правительство с нетерпением ожидали вовлечения СССР в войну. В своей политике в отношении СССР Американское Правительство приняло меры экономического нажима».

Американцы вопрос ставили ребром: вот, Сталин, получай алюминий, никель, молибден, инструментальную сталь, авиационный бензин, высокоточные станки, измерительное оборудование, кожу и кожаную обувь, аппаратуру связи, тросы стальные, медикаменты, продовольствие, рельсы, паровозы, оборудование навигационное для кораблей и самолетов, перископы для подводных лодок, хирургический инструмент и пр. и пр. Но если будешь с нападением на Германию тянуть, поставки сбавим.

В этом и выражалось экономическое давление.

И тут нам следует подумать вот над чем: если бы правительство США ожидало нападения Германии на СССР, то зачем в этом случае выкручивать руки Сталину?

Если Америке хотелось войны между Советским Союзом и Германией, но предполагалось, что нападающей стороной будет Германия, то на Германию и жми, Германию поторапливай и подталкивай к нападению. И если предполагалось, что Советский Союз — невинная жертва грядущего нападения, то сколько на него ни жми, война от этого не начнется.

А ответ тут только один: оказывать экономический нажим на Советский Союз нужно и можно было только в случае, если предполагалось, что ключ от начала советско-германской войны находится в Кремле, что начало войны зависело от Сталина. Вот на него и нажимали. Вот его и поторапливали.

Роясь в старых британских газетах, я нашел карикатуру. Ситуация: повернувшись к Сталину (мягко говоря) спиной, Гитлер склонился над картой. Сталин, потирая руки, вопросительно поглядывает на оттопыренную гитлеровскую задницу…

Британская пресса подзадоривала Сталина: такая удобная, такая неповторимая позиция, что ж ты, дурачок, теряешься?

Но это шутки. А вот дела серьезные. 22 июня 1941 г. заведующий отделом печати Народного комиссариата иностранных дел Н.Г. Палыунов докладывал заместителю наркома иностранных дел Вышинскому о том, что днем раньше, т. е. 21 июня, состоялась встреча с группой американских, британских и французских журналистов, которые представляли ведущие западные корпорации Рейтер, АП, Гавас и др. Старший из них от имени всей группы заявил, что журналисты «чувствуют себя представителями стран, которые считают себя союзниками СССР».

Война еще не разразилась, а союзники уже выражают солидарность, и их журналисты готовы отбыть в районы боевых действий с тем, чтобы описывать войну с московской колокольни. И это не совпадение и не опечатка в документе. Вот еще.

«21 июня 1941 г. Европейским отделом Госдепартамента США был подготовлен меморандум под названием «Политика в отношении Советского Союза в случае начала войны между Советским Союзом и Германией». Общий тон документа: будем помогать Сталину.

В последнее время кремлевская пропаганда сочинила новую версию, суть которой в том, что Сталин желал, чтобы Гитлер на него напал, вот тогда он будет жертвой, и Америка ему поможет. Однако Сталину незачем было из себя корчить жертву. Гитлер уже сотворил в Европе неисчислимые злодеяния. Напасть на Гитлера — дело святое, оно оправданий не требовало. Европа и мир такое развитие событий встретили бы бурными продолжительными аплодисментами.

Сталину для нападения на Германию не требовалось выдумывать никаких предлогов и объяснений. Американские документы того времени категоричны: помогали Сталину и будем помогать. При этом вовсе не требовалось, чтобы Советский Союз предстал в виде жертвы. Наоборот, на Сталина давили, и Сталину приходилось искать оправдания в том, почему Советский Союз до сих пор не напал.

Вся покоренная Гитлером Европа была полностью на стороне Сталина и ждала освобождения. Так о чем же Сталину было беспокоиться?

Теперь зададим вопрос: почему наши научные светила молчали, когда Жуков точил лясы о сталинском страхе?

Ведь Жукова-трепача было так легко осадить одним только вопросом. Надо было спросить: отчего же ты, Георгий Константинович, сталинским страхом не воспользовался?

Допустим, что Сталин действительно боялся войны, и Жуков это понимал и видел. Вот и следовало бы трусишке подсказать: давай, товарищ Сталин, миллионы тонн боеприпасов оттянем от границ за Днепр. Тогда в случае нападения мы просто задавим гитлеровцев артиллерийским огнем. Вон у нас сколько снарядов! А если тысячи вагонов боеприпасов держать у границы, то пропадет все добро, и армия без снарядов и патронов останется. Мало того, гитлеровцы захватят боеприпасы, да по нам же и ударят из наших же захваченных танков и пушек.

Кстати, надо было написать рапорт Сталину с требованием разобраться и наказать того негодяя, который боеприпасы бурным потоком гнал к границам.

Надо было Сталину подсказать, что самые лучшие советские дивизии, корпуса и армии сосредоточены в районах Белостокского и Львовско-Черновицкого выступов, т. е. находятся в мышеловках. Их срочно надо было оттуда отвести. Тогда бы не было грандиозных окружений в случае внезапного нападения. И опять же следовало требовать от Сталина дотошного разбирательства и сурового пролетарского наказания тем проходимцам, которые эти лучшие соединения и объединения Красной Армии подставляли под окружение и разгром.

Трусливому Сталину следовало объяснить, что расположение советских аэродромов крайне неудачно. Они придвинуты к границе. Потому в случае внезапного нападения их накроет германская авиация, они будут раздавлены танковыми клиньями, после этого будут использованы германской авиацией, которая следует за ударными танковыми группировками. Немцы будут использовать наши взлетно-посадочные полосы, наши запасы авиационного бензина и сотни тысяч бомб против нашего народа и нашей армии.

И опять же, если бы Жуков был честным человеком, то он должен был требовать немедленного расследования и наказания тех, кто приказал строить аэродромы у границ.

Ну ладно, аэродромы. Какому-то врагу народа захотелось строить 254 новых аэродрома вблизи границ. Пусть строит. Но хотя бы авиацию не надо там держать. На некоторых аэродромах было по 100–120 самолетов! Ударит немец, наши же самолеты взлететь не успеют. Если на взлет каждого самолета тратить по 30 секунд, то сколько надо времени для подъема 120 самолетов с одной взлетной полосы? То-то.

Надо было, пользуясь сталинским страхом, подсказать трусишке, что вообще все главные силы Красной Армии следует оттянуть на линию старой государственной границы и там армию поставить в оборону, пользуясь укрепленными районами «Линии Сталина», как стальным каркасом, вокруг которого армия отрывает тысячи километров окопов и траншей.

Надо было минировать дороги и мосты и разобраться со злодеями, которые приказали их разминировать.

Надо было формировать партизанские отряды и группы и выявить того, кто принимал решение их расформировать.

Надо было срочно вернуть в Днепр речные корабли из дельты Дуная и белорусских болот. В оборонительной войне их место — в Днепре, чтобы не позволить немцам форсировать эту мощную водную преграду.

Надо было остановить формирование воздушно-десантных корпусов. В оборонительной войне они никому не нужны. Десантников следовало использовать в партизанских формированиях. В случае германского наступления оставлять их в лесах на занимаемой противником территории.

Надо было составить планы отражения возможной агрессии. А если таких планов не было и Жуков был не способен их составить, то инициативу следовало передавать в руки нижестоящих командиров — командующих военными округами и армиями, командиров корпусов, дивизий, бригад и полков: возможно внезапное нападение Германии, вот твой район, соображай сам, как будешь отбиваться.

Но Жуков не удосужился составить планы войны, а всем нижестоящим командующим и командирам под угрозой расстрела запретил какие-либо самостоятельные действия.

Жуков действовал вопреки логике и здравому смыслу. Это он придвинул аэродромы к границам. Это он загнал речные корабли туда, где их использование для обороны страны невозможно. Это Жуков загнал лучшие советские дивизии, корпуса и армии в мышеловки. Это по его приказам на советской территории строились аэродромы, которые тут же были использованы германской авиацией. На эти аэродромы по приказу Жукова завозилось все то, что вскоре обрушилось на Красную Армию.

Что же получается?

А получается, что Сталин ни в чем не виноват. Не мог же Сталин со страху разрушать свои укрепленные районы. Не мог он с перепугу отдать приказ разминировать мосты. Не мог он в панике расформировать партизанские отряды, подготовленные уже в мирное время. Пугливые себя так не ведут.

И если все это было сделано, то только тем, кто Гитлера явно не боялся.

А такой храбрец по прочтении «самой правдивой книги о войне» вырисовывается только один…

Вот ему, храброму, мудрому, дальновидному, и ответ держать.

* * *

Долго коммунистические головушки думали над тем, чем бы подпереть жуковские сочинения о сталинском страхе. На сей счет между коммунистическими газетами и журналами России развернулось негласное, но свирепое соревнование. Победила «Независимая газета». Тактика была выбрана верная: нужно давить не только на эмоции, но, кроме того, бить цифрами и фактами. И «Независимая» учудила. 19 ноября 1993 г. была опубликована статья Григория Барановского о несметных гитлеровских полчищах. Барановский сообщил, что «к июню 1941 г. Гитлер подчинил себе свыше 500 млн. человек, способных встать под ружье».

Это была сенсация, от которой «ученый» мир России замер в восхищении: заявление Жукова о сталинской трусости наконец получило подтверждение. В свете этой цифры трусость Сталина не просто понятна, но даже и простительна.

К началу 1941 г. население США — 129 миллионов. Правительство США готовило невиданный в истории страны призыв 12 миллионов человек, т. е. планировало полностью без остатка выбрать весь мобилизационный ресурс страны. А у Гитлера, помимо своей армии, была возможность поставить под ружье 500 миллионов! Куда же бедной Америке с таким воинством состязаться!

Население Советского Союза в начале 1941 г. — 191 миллион человек. Однако всех под ружье не поставишь. 20 миллионов — это Западная Украина, Западная Белоруссия, Молдавия, Эстония, Литва, Латвия, которые с началом Второй мировой войны добровольно вступили в братский союз советских народов, однако почему-то не горели особым желанием проливать кровь за сей братский союз. Из оставшихся 170 миллионов почти треть — жители Кавказа и Средней Азии, которые тоже (почему-то) желания воевать не проявляли. В большинстве своем жители этих республик были малограмотными, слабо владели русским языком или вообще им не владели и владеть не желали. Из такого материала бойца отменного не вылепишь. Половина населения в любой стране, даже чуть больше, — женщины. А из мужского населения надо вычесть пацанов в возрасте до 18 и мужиков, кому за 50. Далее вычитаем больных, безногих калек, одноглазых и одноруких, сумасшедших, алкашей с белой горячкой, чахоточных и сифилисных. Вычитаем тех, без кого никак не может обойтись государственный аппарат, и тех, без кого встанет промышленность и транспорт.

Если разобраться, то мужиков, годных к призыву, не так уж и много: кто-то в бегах, кто-то сидит, а кто-то тюрьму охраняет, кто-то в шахте вкалывает, а кто-то в тайге тянет трубопровод. Забери шахтера в несокрушимые ряды — упадет производство угля, следовательно — и кокса, и броневой стали, и танков, и боевых кораблей, и много еще всякого прочего.

Опыт двух последних столетий показывает, что в мирное время ни одна страна не может держать под ружьем более 1 % от своего населения. Хитрецы в Госплане СССР предложили красивый ход: в этот один процент включать только армию и флот, а множество других организаций и структур, которые носят погоны и оружие, в статистику не включать. Они успокаивали себя и мудрых старцев из Политбюро: границы охраняют пограничники, а ведь это не армия, это КГБ. Лагеря и тюрьмы — тоже не армия стережет. Это войска МВД…

Но экономика уговоров и заклинаний не приняла. Во всех военизированных структурах не может быть более 1 % от населения страны. Иначе страна лопнет так, как лопнул Советский Союз. Иди как лягушка из басни Крылова.

В военное время можно призвать 10 % от населения страны. Воюет каждый десятый. Но не долго, и не все миллионы сразу. Иначе воюющих некому будет одевать, обувать, кормить и вооружать. Призывать надо волнами: пять миллионов сгубили зря, призываем следующих.

Во Второй мировой войне Сталин побил все рекорды призыва. Ради этого пришлось выгрести из городов и деревень всех мужиков, способных носить оружие. И из лагерей — тоже. Пришлось на трактора посадить женщин. Их же и в шахты загнали. И шпалы с рельсами на них возили. К станкам поставили дедов, лагерных доходяг и малолеток. А жрать было нечего. При том что какой-то добрый заокеанский дядя гнал тушенку и сгущенку сотнями тысяч тонн, кожаную обувь миллионами пар, меховые куртки для летчиков, парашюты, шерстяную ткань тысячами километров. Без этого сталинские рекорды призыва были бы невозможны.

В первой половине 1941 г. расклад был такой. Советский Союз жил мирной жизнью, нападения не ждал и сам, ясное дело, ни на кого нападать не снаряжался. Потому в Красной Армии, во флоте, в войсках НКВД и НКГБ вместе взятых не могло и не должно быть более 1,7 миллиона бойцов и командиров. Но у товарища Сталина (почему-то) на 21 июня 1941 г. только в Красной Армии было 5,5 миллиона ртов. А некоторые дотошные говорят и про 8 миллионов. Если не рассчитывать на помощь доброго дяди и не доводить нацию до самоубийства, то в случае войны Сталин мог призвать в Красную Армию, войска НКГБ и НКВД еще 7-12 миллионов. Сталин, нарушив законы экономики и демографии, с осени 1939 г. по весну 1945 г. призвал вдвое больше — 34 миллиона.

А у Гитлера весной 1941 г. (если верить «Независимой газете») — своя собственная германская„армия, а в дополнение к ней он мог поставить под ружье еще более 500 миллионов бойцов из оккупированной им Европы.

Ясное дело, Сталин перепугался.

* * *

Григорий Барановский, который первым в мире объявил данные про 500 миллионов, немедленно стал знаменитостью, его цитировали, его приглашали на конференции и симпозиумы, его хвалили, награждали, его светлую голову увенчали лаврами. Еще бы: нашел ведь доказательство!

Главный редактор «Независимой газеты» Третьяков, который выискал Барановского и вывел в люди, ходил по Москве гоголем, аж приплясывал, аж подпрыгивал: знай наших! Эта публикация стала поворотным пунктом в карьере Третьякова. Наконец-то сумел угодить власти, переплюнув соперников. На «Независимую газету» снизошло высочайшее благоволение. А открытие Барановского вошло в золотой фонд российской военной науки, в обойму неопровержимых доказательств гитлеровской готовности к войне и полной неспособности Советского Союза к сопротивлению. Это открытие — жемчужина российской науки. Вот в 2002 году опубликована книга о начале войны, и в ней на странице 105 повторено слово в слово: «К июню 1941 г. Гитлер подчинил себе свыше 500 млн человек, способных встать под ружье». Разница только в том, что цифру теперь выделили жирным шрифтом.

Жаль, что авторы данного анонимного труда пожелали своих имен не раскрывать, однако на титульном листе они благодарят за помощь президента Академии военных наук генерала армии М.А. Гареева, генерал-полковника Ю. Горькова, генерал-майора Ю. Солнышкова, академика В. Анфилова, господ Г. Барановского, Ю. Мухина и других ответственных товарищей.

Имя авторов от меня скрыто, потому обращаюсь с вопросом к тем, кого они благодарят, к тем, кто стоял за их спиной. Граждане генералы Горьковы-Гареевы, вот что мне непонятно: если Гитлер подчинил себе свыше 500 миллионов человек, способных встать под ружье, то их и следовало под это самое ружье поставить. Отчего же, граждане генералы, воспеваемый вами могущественный и мудрейший Гитлер такой возможностью не воспользовался? Вот бы и призвал. В чем загвоздка?

* * *

К моменту нападения на Советский Союз под германской оккупацией находилось 11 стран. Крупнейшие из них — Польша, Франция, Югославия.

Давайте же прикинем: вот в сентябре 1939 г. Гитлер сокрушил Польшу и, допустим, сто миллионов польских солдат включил в состав своих вооруженных сил. Проблема мне видится вот какая: будут ли поляки воевать под знаменами Гитлера? Во время Второй мировой войны во многих оккупированных странах от Норвегии до Словакии и Франции возникли марионеточные правительства и органы местной власти. Да только не в Польше. И в армию Гитлера поляки не спешили. Не было в составе гитлеровской армии ни одной польской дивизии, ни одного полка.

И вторая проблема: а как бы Гитлер контролировал сто миллионов польских солдат? Ведь все население Германии осенью 1939 г. — 68 миллионов 424 тысячи человек, включая женщин, стариков, детей, больных, калек и пр. Как контролировать сто миллионов молодых, здоровых, вооруженных польских мужиков, если мобилизационный ресурс Германии — 6,8 миллиона. А при полном самоубийственном перенапряжении — 13 с хвостиком миллионов. Дальше придется призывать седых старцев и тринадцатилетних пацанов. Что, кстати, и было сделано.

В 1940 году Гитлер сокрушил Францию и половину страны оккупировал. Допустим, с половины Франции он собрал сто миллионов французских солдат.

Но тот же 1940 год продемонстрировал миру, что это были за солдаты. Если они за свою страну воевать не стали, стали бы они кровь за Гитлера проливать?

В 1941 году — Югославия. С нее Гитлер тоже взял бы, допустим, сто миллионов бойцов под свое командование. Но ведь там же сразу вспыхнула гражданская война. Сербы резали хорватов, хорваты — сербов, македонцы еще кого-то там резали, черногорцы не отставали. Там у них — и албанцы, и цыгане, и турки, и болгары, и еще много всяких… Котел, переполненный проблемами и противоречиями, взорвался. Немецким оккупантам от того побоища тоже досталось.

Ладно. 300 миллионов поляков, французов и югославов Гитлер, допустим, как-то набрал. А где остальных 200 миллионов бойцов взять? В Норвегии? В Бельгии, Греции или в Люксембурге? Ну не наберется там никак 200 миллионов бойцов. А ведь речь у Барановского и его ученых покровителей не про 500 миллионов, а про более чем 500 миллионов.

Если бы Гитлер и выставил армию в полмиллиарда бойцов, то кто бы ту армию кормил? И кто бы ее одевал? Ведь заокеанского дядюшки у Гитлера не было. Да если бы и был! Такую орду никакой Америке не прокормить. А сколько такой армии потребовалось бы танков и самолетов?

Теперь вопрос господину Третьякову, который своим широким жестом решительно распахнул ворота в большую науку перед великим исследователем Барановским. Тот же вопрос и президенту Академии военных наук генералу армии Гарееву, который на весь мир рекламирует открытия Барановского. Господа, вы представляете себе, сколько людей жило в Польше, Франции, Югославии в то время?

Спешу донести: население Польши на 1 сентября 1939 г. 34 миллиона 662 тысячи человек. Но не все они попали под власть Гитлера. Эти миллионы были разделены между Гитлером и Сталиным: чуть больше — Гитлеру, чуть меньше — Сталину. Так что сто миллионов польских солдат под знаменем Гитлера — это теоретическое завихрение господ Третьякова, Гареева и воспеваемого ими Барановского.

Население Франции в 1940 году — 41,6 миллиона человек. Из них 23 миллиона попали под оккупацию Германии, остальные находились вне германской зоны оккупации. Если даже всех младенцев женского пола поставить под ружье, то и тогда сто миллионов французских бойцов Гитлеру собрать все равно не удалось бы.

Население Югославии в 1941 году — 17,2 миллиона человек. Так что и в Югославии Гитлеру сто миллионов бойцов никак не набрать.

А в остальных Норвегиях, Нидерландах и Грециях народу и совсем на гареевско-третьяковский размах не наскрести.

Вот истинная глубина расейской военно-научной мысли. Именно такими расчетами наши «серьезные историки» и «независимые» газеты стращают прогрессивное человечество. Уважаемых авторов заботит только одна проблема: как такие творения читателю всучить? Газету прочитали и выбросили, потому нужно, чтобы сии откровения народ мог бы и в книге прочитать. Но если бы ученая братия подписалась своими именами, то кто бы стал покупать? И властители дум решили: книгу оформить точно так же, как «Ледокол», а название — «Ледокол-2», автор — Виктор Суровое. Народ хватает. Потом плюется…

Наши генералы, «серьезные историки» и «независимые» редакторы ведут себя как мелкая фарца. Когда-то в давние годы, когда носки в советских магазинах просто не продавались, тем более — приличные, приобрел я в подворотне на Крещатике чудные носочки. В упаковочке заграничной. Блеск. Денежное и табачное довольствие курсача на втором курсе в те времена — 10 рублей 80 копеек в месяц. Вот всю десятку и всадил. 80 копеек сохранил на зубную пасту и сапожный крем. В казарме гордо хрустящую упаковку распотрошил, а там — кусочки красивой материи, аккуратно сложенные.

Были и еще финты. По темным переулкам республиканских столиц и портовых городов удалые коробейники продавали настоящие джинсы. В 60-х годах инженер получал 120 рублей в месяц, взводный командир в лейтенантском звании на первом году офицерской службы — 180. А джинсы настоящие могли стоить и 150, и 200 рублей, и более того. Тоже в упаковке продавали. Но чтобы без обмана, край упаковки был слегка надорван, можно было рукой пощупать и материал и заклепочки, можно было материю водой смочить, — не поддельные ли штаны, не потечет ли с них краска. А как насчет того, чтобы померить? Это, ясное дело, ради сохранения иностранной упаковки, сделать было невозможно. Купи — тогда и примеряй. Ушьешь, если надо. Или в воде размочишь. Размер не проблема. Лишь бы вещь иметь. А уж там как-нибудь.

Но и тут можно было нарваться.

Я-то ученый, больше с коробейниками дел не имел, а друг мой на упаковочку позарился, лейтенантскую получку отстегнул, дома упаковочку распечатал, а там — настоящие американские джинсы даже с кожаной этикеточкой на заднице. Мелкое неудобство заключалось в том, что штаны эти заокеанские были не в полном комплекте: одна штанина в наличии, другая — в отсутствии.

Вот именно так президент Академии военных наук и другие стратеги несут в массы свои гениальные идеи. Как фарцовщики с Молдаванки, с Беговой или с Невского. Своего-то ума не хватает книгу толковую написать, так они писания свои — в красивую упаковочку. Под Суворова косят.

По всем международным стандартам, генеральские действия — воровство в чистом виде. В цивилизованном мире если кто-то подделывает товар, если выпускает свою дрянь в такой же или почти в такой же упаковке, как и чей-то доброкачественный продукт, то размер ущерба суд определяет простым арифметическим действием. Считается, что в результате действий аферистов автор получил только половину того, что мог бы получить, а вторую половину украли производители фальшивого товара.

Генерал армии Гареев, генерал-полковник Горьков, господа Мухины, Ланщиковы и вся ваша воровская братия, вы украли половину моих денег за «Ледокол». И я намерен с вас украденное востребовать.

И тут возникла загвоздка. Адвокат генерал-полковника Горькова на запрос моих адвокатов заявил, что генерал ни единой копейки за поддельный «Ледокол» не получил. Ах, лучше бы адвокат такого не говорил. Выходит, что какие-то анонимные проходимцы воруют деньги, прикрываясь генеральскими задницами, записывая генералов и сопутствующую ученую шпану в соучастники воровства, но с генералами ворованными деньгами не делятся. Анонимные проходимцы позорят генеральские имена научными изысканиями про полумиллиардные полчища Гитлера, а у генералов нет ни знаний, чтобы разглядеть вопиющее невежество, ни мужества, чтобы протестовать.

Совершено уголовное преступление — воровство в достаточно крупном размере. На месте преступления — следы генеральских сапог, сальные отпечатки их пальцев и рассыпанные визитные карточки. Других следов нет. Если кто-то генералов и их ученую обслугу подставил, то все они должны были протестовать. Но прошло пять лет, и ни один из них о своей непричастности к воровству не заявил.

Что ж, не привыкать. Генерал-ворюга и академик-аферист — это символы нашего светлого социалистического прошлого и радостного демократического настоящего.

* * *

Я-то грешным делом уж было разобиделся на мелкое ворье в генеральских лампасах, потом сообразил: так это же — белый флаг! Так это же — бездарная и позорная капитуляция. Я-то под их обложки не подделываюсь. Это они под меня вынуждены подстраиваться и подлаживаться. Значит, это комплимент.

Благодарю за оказанную честь, господа воровские генералы.

Впервые опубликовано: Отечественная история, № 3, 1995

Валерий Данилов

Сталинская стратегия начала войны: планы и реальность

Политический спор об ответственности за начало германо-советской войны разгорелся с первых ее часов. Обе противоборствующие стороны дали свои толкования происшедшего в правительственных декларациях 22 июня 1941 г.

Из заявления Берлина:

«…Части русских все более и более продвигаются к границам Германии, несмотря на то что немецкой стороной не предпринимается никаких военных мер, которые могли бы оправдать такие действия русских».

Из заявления Москвы:

«…Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора».

Несмотря на то что этот спор, перейдя из области злободневной политики в сферу идеологии и отчасти науки, не утих до настоящего времени, очевидно, что виновность Германии как агрессора не может быть поставлена под сомнение. Напомним кредо Гитлера, сформулированное им еще в 20-х годах в книге «Mein Kampf»: «Если мы сегодня говорим о новых землях и территориях в Европе, мы обращаем свой взор в первую очередь к России, а также к соседним с ней и зависимым от нее странам».

С 1933 г., когда нацисты пришли к власти, эта, казалось бы, бредовая идея стала краеугольным камнем внешней политики Германии. Весной 1940 г. по указанию Гитлера Генеральный штаб вермахта начал разработку плана войны против СССР. 18 декабря 1940 г. Гитлер утвердил директиву № 21 — план «Барбаросса».

Развернулась крупномасштабная подготовка войны против Советского Союза. Первоначально готовность нападения на СССР намечалась на 15 мая 1941 г. Позже этот срок был уточнен. В директиве командования сухопутных сил вермахта от 10 июня 1941 г. говорилось: «Днем «Д» предлагается считать 22 июня… В 13.00 21 июня в войска будет передан… сигнал «Дортмунд». Он означает, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня в 3 часа 30 минут: начало наступления сухопутных войск и перелет авиации через границу».

Нелишне напомнить и о морали Гитлера как политика. За десять дней до нападения на Польшу он заявил своим генералам: «Я дам пропагандистский повод для развязывания войны, все равно, достоверен он или нет. У победителя потом не спрашивают, сказал он правду или нет. В начале и в ходе войны важно не право, а победа».

Именно этот сценарий Гитлер использовал при нападении на Советский Союз. Таковы достаточно известные факты. Но они касаются лишь планов и действий германского руководства. В то же время остаются недостаточно выясненными вопросы: как виделось предстоящее военное столкновение с Германией из Кремля? Насколько удовлетворительна традиционная советская версия мотивов поведения Сталина в предвоенные месяцы, недели и дни? Чем объяснить разительное несоответствие между много раз доказанным фактом длительной и разносторонней подготовки СССР к большой войне и сокрушительными поражениями наших войск в течение ее первых месяцев? Какую войну планировал Сталин? Общий ответ на последний вопрос, на мой взгляд, уже дан на страницах второго номера журнала «Отечественная история» за 1995 г. Но там речь идет главным образом об идеологии будущей войны в ее пропаганд дистском отражении. Опубликованная в третьем номере за 1994 г. статья М.И. Мельтюхова является удачной попыткой критического осмысления историографической дискуссии, связанной с оценкой намерений советского руководства в отношении Германии накануне войны. К сожалению, автор не привлек новых архивных документов по теме статьи для аргументации своих выводов. Статья много теряет и от того, что в своих суждениях автор совершенно не использует зарубежную историографию, имеющую, как известно, богатый опыт «критического осмысления одной дискуссии».

Работая в последние годы с документами из архива Политбюро ЦК КПСС, личного архива И.В. Сталина, а также Историко-архивного и военно-мемориального центра Генерального штаба Вооруженных Сил России, автор настоящей статьи имел возможность познакомиться с довольно обширным кругом новых материалов, связанных с историей преддверия и начала Великой Отечественной войны. На их основе был подготовлен ряд публикаций в отечественной и зарубежной печати.

Сейчас уже можно вполне определенно вести разговор о комплексе документов и материалов по обсуждаемой теме. Прежде всего — это рассекреченные весной 1992 г. «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» (название условное, по описи архива, далее — «Соображения»). Они позволили пробить брешь в стене, воздвигнутой режимом секретности перед исследователями. Опубликованные выдержки из этого документа сразу же привлекли к себе внимание общественности. К сожалению, многие комментарии не лишены существенных недостатков. Так, профессор Д.А. Волкогонов и писатель В.В. Карпов практически ограничились лишь незначительной цитатой из документа, не анализируя его и не высказывая к нему своего отношения. В публикациях «Военно-исторического журнала», на мой взгляд, сделана определенная попытка нащупать некоторые верные направления анализа «Соображений». Однако гриф секретности документа, по-видимому, сковывал авторов и не позволил им сделать весомые научные оценки событий преддверия войны. В частности, сам документ приведен с большими купюрами. Дело в том, что из текста «Соображений» были исключены весьма важные для научного анализа положения и сведения о составе и соотношении сил и средств сторон в целом и по отдельным фронтам, возможном направлении главного удара противника, вероятных союзниках Германии, обеспеченности имеющимися запасами развертывания и боевых действий войск и другие данные.

В «Соображениях» упоминаются еще шесть документов (допуск к ним все еще не разрешен):

План стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на случай войны с Германией;

План намечаемых боевых действий на случай войны с Германией;

Схема развертывания, на карте 1:1 000 000, в 1 экз.;

Схема развертывания на прикрытие, на 3 картах;

Схема соотношения сил, в 1 экз.;

Базирование ВВС на Западе, 3 карты.

Сохранился также ряд директив (в том числе рукописных) Генштаба о перегруппировке и стратегическом развертывании войск по оперативным, организационным и другим вопросам.

На сегодняшний день основным документом, который дает основание по-новому ставить вопрос о намерениях советского военно-политического руководства, являются «Соображения». Этот документ адресован Председателю Совета Народных Комиссаров И.В. Сталину. Он представляет собой рукопись объемом 15 страниц стандартной бумаги для пишущей машинки, написанную черными чернилами генерал-майором A.M. Василевским (с 1943 г. — Маршал Советского Союза), тогдашним заместителем начальника Оперативного управления Генштаба. Первая страница — на бланке с угловым штампом наркома обороны СССР.

На нем помечено: «…мая 1941 г.» (число не указано). В правом верхнем углу гриф: «Совершенно секретно. Особо важно. Только лично. Экземпляр единств.».

По тексту рукописи имеются уточнения и исправления оперативно-стратегического, статистического и редакционного характера, внесенные простым карандашом первым заместителем начальника Генштаба генерал-лейтенантом Н.Ф. Ватутиным. Сведения об организационном составе и количестве войск противника и Красной Армии приведены по состоянию на 15 мая 1941 г. Под документом указаны места для подписей наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова. Однако документ ими не подписан. Дата разработки документа не указана. Тем не менее, учитывая, что: а) в «Соображениях» отражены некоторые положения из выступления И.В. Сталина 5 мая перед выпускниками военных академий; б) Сталин назначен Председателем СНК СССР 6 мая; в) данные о силах и средствах сторон приведены по состоянию на 15 мая, — вполне вероятно, что работа над документом была завершена по крайней мере между 7 и 15 мая 1941 г.

О характере этого документа предельно лаконично и выразительно говорит следующее установочное положение из него: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтс?бы предотвратить это и разгромить немецкую армию, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск». Обосновывая целесообразность нанесения упреждающего удара, Генштаб исходил не только из благоприятной военно-политической и военно-стратегической обстановки (Германия увязла в войне с Англией), но и выгодного соотношения сил.

Предполагалось, что из имевшихся у нее 284 дивизий Германия сосредоточила на границах СССР 120 дивизий. Всего же в случае войны она могла выставить до 137 пехотных, 19 танковых, 15 моторизованных, 4 кавалерийские и 5 воздушно-десантных дивизий, т. е. 180 дивизий. Остальные силы ей необходимо было держать в центре страны, на западных границах, в Норвегии, Африке, Греции и Италии. Всего же, по расчетам Генштаба, Германия вместе с союзниками могла развернуть против Советского Союза до 240 дивизий.

Сухопутные силы Красной Армии насчитывали 303 дивизии, в том числе 198 стрелковых, 61 танковую, 31 механизированную, 13 кавалерийских и 74 артиллерийских полка резерва Главного командования (РГК). Из них в составе Северного, Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов — 210 дивизий, в том числе 136 стрелковых, 44 танковых, 23 механизированных, 7 кавалерийских и 53 артиллерийских полка РГК. При этом в составе резерва Главного командования за Юго-Западным и Западным фронтами находилось 27 стрелковых, 14 танковых и 7 механизированных дивизий. По уточненному расчету, подготовленному лично Н.Ф. Ватутиным 14 июня 1941 г., в полосе Юго-Западного фронта (Киевский Особый военный округ — КОВО), т. е. там, где намечалось нанести упреждающий удар, было сосредоточено 58 дивизий (32 стрелковые, 16 танковых, 8 механизированных, 2 кавалерийские), а также 5 противотанковых бригад и один воздушно-десантный корпус. Кроме того, с начала военных действий этот фронт получал усиление — 45 стрелковых дивизий (19 — из Одесского, 5 — из Московского, по 7 дивизий из Орловского, Харьковского и Приволжского военных округов). Таким образом, к началу войны Юго-Западный фронт мог располагать мощным ударным кулаком в составе 103 стрелковых, 16 танковых, 8 механизированных и 2 кавалерийских дивизий, а также 5 противотанковых бригад и воздушно-десантного корпуса (без учета резерва Главного командования). Для сравнения укажем, что другие военные округа имели: Ленинградский — 21, Прибалтийский — 25, Западный — 44 дивизии. В «Соображениях» подчеркивается: «Таким образом, Красная Армия начнет наступательные действия с фронта Чижев, Лютовиска силами 152 дивизий против 100 дивизий германских. На остальных участках госграницы предусматривается активная оборона».

Основной стратегической целью Генштаб считал разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест, Демблин, и выход к 30-му дню операции на фронт Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц. Последующей стратегической целью являлся разгром крупных сил центра и северного крыла германского фронта и овладение территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии. В качестве ближайшей предлагалась задача разгромить германскую армию восточнее р. Вислы и на Краковском направлении выйти на реки Неман, Вислу и овладеть районом Катовице. Для достижения этих целей Генштаб предлагал:

«а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от ее союзников;

б) вспомогательный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Седлец, Демблин с целью сковывания Варшавской группировки и овладения Варшавой, а также содействия Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской группировки противника;

в) вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии и быть готовым к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке».

Общим стратегическим замыслом обусловливались и задачи фронтам. Северный, Северо-Западный (кроме его левого крыла) должны были вести активные оборонительные действия. Юго-Западному фронту ставилась задача:

«а) концентрическим ударом армий правого крыла фронта окружить и уничтожить основную группировку противника восточнее р. Висла в районе Люблин;

б) одновременно ударом с фронта Сенява, Перемышль, Лютовиска разбить силы противника на Краковском и Сандомирском направлениях и овладеть районом Краков, Катовице, Кольце, имея в виду в дальнейшем наступать из этого района в северном или северо-западном направлении для разгрома крупных сил северного крыла фронта противника и овладения территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии;

в) прочно оборонять границу с Венгрией и Румынией и быть готовым к нанесению концентрических ударов против Румынии из района Черновцы и Кишинев с ближайшей целью разгромить северное крыло румынской армии и выйти на рубеж р. Молдова, Яссы».

Таковы основные положения предлагающегося Генштабом Красной Армии стратегического плана нанесения упреждающего удара против вермахта.

Почему Генштаб избрал юго-западное направление для нанесения упреждающего удара против вермахта? Это обусловливалось, по-видимому, следующими соображениями. Во-первых, создавалась возможность отсечь Германию от ее южных союзников, во-вторых, отрезать ее от мощной военно-экономической базы, какую представляли собой Балканы, прежде всего Румыния с ее богатейшими запасами нефти; в-третьих, лишить вермахт весьма выгодного в военно-стратегическом отношении плацдарма для наступления на богатый промышленно-аграрный район Советского Союза — Украину.

В интервью «Красной звезде» один из руководителей российского Генштаба генерал-полковник А.Н. Клейменов заявил по поводу вышеизложенного документа следующее: «Видимо, это один из многочисленных черновых рабочих проектов, которых в любом оперативном органе разрабатывается немало, прежде чем рождается план, директива или иной документ».

Отсутствие подписей высоких должностных лиц или пометок Сталина на документе служит иногда основанием для того, чтобы ставить под сомнение его ценность как источника, позволяющего реконструировать действительные планы советского военно-политического руководства в канун войны. Хотя при этом совершенно не учитывается тот факт, что по условиям времени оперативные документы такого масштаба могли разрабатываться исключительно с ведома Сталина и на основе высказанных им военно-стратегических концепций. В таком деле всякая инициатива исключалась, ибо могла быть расценена как групповое выступление против «линии партии», т. е. Сталина, со всеми вытекающими последствиями. Маршал Г.К. Жуков в этой связи говорил: «Надо реально себе представлять, что значило тогда идти наперекор Сталину в оценке общеполитической обстановки. У всех в памяти еще были недавно минувшие годы; и заявить вслух, что Сталин неправ, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что, еще не выйдя из здания, ты уже поедешь пить кофе к Берия».

Вполне естественно, что каждый предпочитал пить кофе в своем кабинете.

Необходимо учитывать и то, что Сталин нередко давал «добро» на проведение того или иного мероприятия, формально не оставляя «следов» на представленном ему документе. Не исключено, что именно так и произошло с «Соображениями». Дело в том, что в бывшем архиве Политбюро ЦК КПСС сохранилось отправленное туда на согласование письменное интервью маршала A.M. Василевского от 20 августа 1965 г., в котором речь шла о том, что во второй половине мая 1941 г. Василевский лично привозил в Кремль документы и материалы по планируемому упреждающему удару. В приемной Сталина он передал эти документы в руки Г.К. Жукову, который вместе с С.К. Тимошенко докладывал их Сталину.

Анализ «Соображений» и других документов, связанных с подготовкой нападения на Германию, приводит к заключению, что это были «действующие» документы. На их основе развернулись крупномасштабные мероприятия. А так как подготовка к упреждающему удару в определенном отношении являлась не чем иным, как перенацеливанием армии с обороны на наступление, то, во-первых, нельзя представлять это дело так, что такая подготовка началась с сегодня на завтра. Скорее наоборот. Мероприятия по подготовке нападения проводились в определенном отношении в рамках осуществляемых ранее мероприятий по укреплению обороны и конкретных оборонительных действий. Во-вторых, некоторые из мероприятий начавшегося перенацеливания армии с обороны на наступление получили отражение прежде всего в «Соображениях». Для того чтобы обеспечить выполнение изложенного плана, подчеркивалось в них, необходимо провести следующие мероприятия, без которых, по мнению Генштаба, невозможно было нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле. Вот эти мероприятия:

1. Произвести скрытое отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса. (Весной 1941 года начался призыв 793 тыс. человек для «прохождения больших учебных сборов» — БУС. — В.Д.)

2. Под видом выхода в лагеря произвести скрытое сосредоточение войск ближе к западной границе, в первую очередь сосредоточить все армии резерва Главного командования. (С середины мая началось выдвижение четырех армий и стрелкового корпуса из внутренних округов к рубежу Днепра и Западной Двины. В приграничных округах соединения подтягивались на расстояние 20–80 км от госграницы. — В. Д.)

3. Скрыто сосредоточить авиацию на полевые аэродромы из отдаленных округов и теперь же начать развертывать авиационный тыл». (В середине июня только из Забайкалья и с Дальнего Востока началось перебазирование в европейскую часть страны нескольких авиационных дивизий.)

В «Соображениях» подчеркивалось: «Для того, чтобы обезопасить себя от возможного удара противника, прикрыть сосредоточение и развертывание наших войск и подготовку их к переходу в наступление, необходимо:

4. Организовать прочную оборону и прикрытие госграницы, используя для этого все войска пограничных округов и почти всю авиацию, назначенную для развертывания на Западе.

5. Разработать детальный план противовоздушной обороны страны и привести в полную готовность средства ПВО.

По этим вопросам мною отданы распоряжения, и разработка планов обороны госграницы и ПВО полностью заканчивается к 1.06.41 г.» (подчеркнуто мной. — В.Д.).

В пользу того, что эти планы стали выполняться, говорят директивы наркома обороны и начальника Генштаба, направленные в западные приграничные округа в мае-июне 1941 г. В них были даны следующие указания командующим округами: «С целью прикрытия отмобилизования и развертывания войск… к 30 мая 1941 г. лично Вам с начальником штаба и начальником оперативного отдела штаба округа разработать:

а) Детальный план обороны государственной границы…

б) Детальный план противовоздушной обороны…

6. План прикрытия вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за моей, члена Главного Военного совета и начальника Генерального штаба Красной Армии, подписью следующего содержания: «Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года».

7. Для повышения боевой готовности войск округа все глубинные стрелковые дивизии и управления стрелковых корпусов с корпусными частями вывести в лагерь в районы, предусмотренные для них планом прикрытия…

8. Приграничные дивизии оставить на месте, имея в виду, что вывод их на границу в назначенные им районы в случае необходимости будет произведен по особому приказу.

9. Вывод указанных войск закончить к 1 июля 1941 г.»

Со второй половины мая мероприятия по перегруппировке и стратегическому развертыванию войск заметно активизировались.

27 мая западные приграничные округа получили указания о строительстве в срочном порядке фронтовых полевых командных пунктов. С середины июня выдвижение войск к западной границе еще более ускоряется. В течение 14–19 июня командующие западными приграничными округами получили директивы о выводе с 21 по 25 июня фронтовых управлений (создавались на базе штабов и управлений военных округов) на полевые командные пункты. 19 июня последовал приказ о маскировке аэродромов, воинских частей, важных военных объектов, окраске в защитный цвет танков и машин, рассредоточении авиации.

Итак, в Красной Армии развернулась лихорадочная подготовка к нанесению упреждающего удара против вермахта. И это, пожалуй, один из наиболее весомых аргументов против утверждений традиционной историографии относительно подготовки страны и армии к отпору агрессии. Точнее, были попытки проведения некоторых мероприятий по прикрытию и обеспечению готовившихся наступательных действий. Недавно стали достоянием гласности итоги анкетного опроса, проведенного Военно-научным управлением Генштаба в конце 40-х — начале 50-х годов. С целью обобщения опыта сосредоточения и развертывания войск западных приграничных округов по плану прикрытия государственной границы участникам первых боев было задано пять вопросов. Вот как ответили они на первый вопрос — был ли доведен до войск в части, их касающейся, план обороны государственной границы; когда и что было сделано командованием и штабами по обеспечению выполнения этого плана?

Генерал-лейтенант П.П. Собенников (бывший командующий 8-й армией Прибалтийского Особого военного округа):

«Командующим я был назначен в марте 1941-го… Ни в Генеральном штабе, ни по прибытии в Ригу в штаб ПрибОВО я не был информирован о наличии такого плана. В документах штаба армии, который располагался в г. Елгава, я также не нашел никаких указаний по этому вопросу… Лишь 28 мая 1941 г. я был вызван в штаб округа, где командующий войсками генерал-полковник Ф.И. Кузнецов наспех ознакомил нас с планом обороны…! Примерно через 1,5–2 часа после получения плана, не успев еще с ним ознакомиться, я был вызван к генерал-полковнику Ф.И. Кузнецову, который принял меня в затемненной комнате и с глазу на глаз продиктовал решение».

Генерал-полковник Л.М. Сандалов (бывший начальник штаба 4-й армии Западного Особого военного округа):

«В апреле 1941 г. командование 4-й армии получило из штаба ЗапОВО директиву, согласно которой надлежало разработать план прикрытия отмобилизования, сосредоточения и развертывания на брестском направлении».

Генерал армии И.Х. Баграмян (бывший начальник оперативного отдела штаба Киевского Особого военного округа):

«План обороны государственной границы был доведен до войск в части, их касающейся, следующим образом: войска, непосредственно осуществлявшие прикрытие… имели подробно разработанные планы и документацию до полка включительно; остальные войска… имели хранимый в сейфе соответствующего начальника штаба соединения опечатанный конверт с боевым приказом и всеми распоряжениями по боевому обеспечению поставленных задач».

Приведенные свидетельства дополняют воспоминания маршала К.К. Рокоссовского. Будучи накануне войны командиром 9-го механизированного корпуса (КОВО), он не мог понять смысла проводимых командованием округа мероприятий. По словам маршала, полевая поездка, проведенная накануне войны командующим округа, не давала возможности определить, что преследовалось ею. Он писал: «Последовавшие затем из штаба округом распоряжения войскам о высылке артиллерии на артполигоны, находившиеся в приграничной зоне, и другие нелепые в той обстановке распоряжения вызвали полное недоумение. «…» Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку прыжка вперед, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали. «…» Во всяком случае, если какой-то план и имелся, то он явно не соответствовал сложившейся к началу войны обстановке».

Недоумение К.К. Рокоссовского вполне понятно. Ведь нарком обороны маршал С.К. Тимошенко и начальник Генштаба генерал Г.К. Жуков специальной директивой предупредили командующего Киевским Особым военным округом, что о проводимых мероприятиях по подготовке упреждающего удара «никто, кроме Вас, члена Военного совета и начальника штаба округа, не должен знать».

Естественно возникает вопрос о намечавшихся сроках упреждающего удара по вермахту. Конечно же, несостоятельны утверждения о конкретных сроках нападения на Германию. Ни в «августе-сентябре», ни тем более «6 июля». Красная Армия, да и сам Генштаб к такого рода акции не могли быть готовы. Но политическое решение о нанесении упреждающего удара по Германии при наличии благоприятной для этого военно-стратегической обстановки в Европе могло быть принято Сталиным и без учета способности Красной Армии к наступательным действиям. Остается предположить, что упреждающий удар мог быть нанесен примерно после 10 июля 1941 г. — срока, который указан в директиве Генштаба, к которому должно было завершиться развертывание войск в западных приграничных округах.

Выявленные в тайниках военных архивов документы и материалы властно диктуют, как мне представляется, необходимость уточнения некоторых концептуальных положений истории преддверия и начального периода Великой Отечественной войны. В противном случае нашей историографии, как говорили предки, придется «противу рожна прати». Эта проблема, на мой взгляд, требует самостоятельного рассмотрения. Здесь хотелось бы обратить внимание лишь на некоторые кричащие противоречия в историографии, которые никак не вписываются в логические рамки действительного развития событий преддверия и начала войны.

Обратимся к языку цифр и фактов, характеризующих начало войны.

К середине июля 1941 г. из 170 советских дивизий, принявших на себя первый удар германской военной машины, 28 оказались полностью разгромленными, 70 дивизий потеряли свыше 50 % своего личного состава и техники. Особенно жестокие потери понесли войска Западного фронта. Из общего числа разгромленных на советско-германском фронте дивизий 24 входили в состав этого фронта. В катастрофическом положении оказались и остальные 20 дивизий этого фронта. Они потеряли в силах и средствах от 50 до 90 %.

За первые три недели войны Красная Армия лишилась огромного количества военной техники и вооружения. Только в дивизиях (без учета усиления и боевого обеспечения) потери составляли около 6,5 тыс. орудий калибра 76 мм и выше, более 3 тыс. орудий противотанковой обороны, около 12 тыс. минометов и около 6 тыс. танков. Военно-Воздушные Силы за это время потеряли 3468 самолетов, в том числе значительное количество машин новых конструкций. Уже к полудню 22 июня в ходе бомбардировок советских аэродромов немцы уничтожили 1200 самолетов, из них свыше 800 — на земле. Потери советского Военно-Морского Флота составили: 1 лидер, 3 эсминца, 11 подводных лодок, 5 тральщиков, 5 торпедных катеров, ряд других судов и транспортов.

К концу 1941 г. Красная Армия потеряла практически весь первый стратегический эшелон — наиболее подготовленные кадровые войска. Только военнопленными, как это теперь установлено, потери за это время составляли около 3,9 млн человек. К 10 июля немецкие войска продвинулись в глубь советской территории: на главном, западном направлении — на 450–600 км с темпом продвижения 25–35 км в сутки, на северо-западном направлении — на 450–500 км с темпом 25–30 км в сутки, на юго-западном направлении — на 300–350 км с темпом 16–20 км в сутки. Для сравнения: потери вермахта за этот период составили около 40 % танков от первоначального состава, из них 20 % — боевые потери; 900 самолетов; на Балтике — 4 минных заградителя, 2 торпедных катера и 1 охотник. В личном составе потери вермахта, по немецким данным, составили около 100 тыс. человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Такие потери немцев, хотя и превышали значительно их потери в предыдущих боях в Западной Европе, ни в какой мере не были сопоставимы с потерями советских войск.

В связи со всем сказанным возникает законный вопрос: в чем причина трагедии 22 июня? Среди многих факторов обычно называются «ошибки» и «просчеты» советского военно-политического руководства. Но при более внимательном рассмотрении некоторые из них оказываются вовсе не наивными заблуждениями, а следствием вполне продуманных мероприятий с целью подготовки упреждающего удара и последующих наступательных действий против Германии. Этому стратегическому замыслу и был подчинен принцип оперативного построения войск первого стратегического эшелона. На деле же войну пришлось начинать в условиях мощного неожиданного удара со стороны противника неорганизованными оборонительными действиями. К тому же войсками, практически повсеместно застигнутыми врасплох.

Другой факт. Генштаб с учетом нанесения главного удара по противнику на юго-западном направлении наметил сосредоточить здесь группировку войск, которая в полтора раза превышала группировку войск противника. Да и задачи, поставленные фронту на этом направлении, преследовали наступательные, а не оборонительные цели. Следовательно, не из мифических ожиданий главного удара противника, а исходя из наших расчетов на успех на Украинском направлении именно здесь была сосредоточена соответствующая группировка войск. Противник же нанес главный удар на западном, Белорусском направлении, где наш Генштаб предполагал вести в основном активные оборонительные действия.

Как уже отмечалось, для Генштаба Красной Армии не был тайной немецкий план нападения на СССР — план «Барбаросса». Через 10 дней после утверждения этого плана Гитлером, т. е. 28 декабря 1940 г., его основные положения находились в руках советской военной разведки. А это означает, что советское Главное командование располагало информацией относительно немецких планов нанесения главного удара по советским войскам севернее Припятских болот, а также о наступлении особо сильными танковыми клиньями из района Варшавы и севернее ее с задачами разбить силы русских в Белоруссии и т. д. Почему же советский Генштаб сосредоточил довольно сильные группировки войск в Белостокском и Львовском выступах? Не надо быть стратегом, чтобы ответить на этот вопрос. Даже беглый взгляд на конфигурацию советско-германской границы (линии будущего фронта) показывает возможность использования Белостокского и Львовского выступов для нанесения здесь многообещающих концентрических ударов по немцам. Генштаб не мог не использовать такой шанс. Но, как известно с времен сражения при Каннах (216 г. до н. э.), манящий выступ при определенных условиях может превратиться в пожирающий котел. Именно в таких котлах оказались войска Красной Армии. Триумф германского командования стал одновременно трагедией сотен тысяч советских воинов.

В военно-исторической литературе утверждается, что Генштаб якобы допустил крупный просчет, разместив основные запасы материальных средств вблизи государственной границы. Как известно, они с первых часов войны оказались в зоне огневого воздействия противника. Через две недели войны около 200 складов с горючим, боеприпасами и вооружением оказались на территории, захваченной немцами. Положение усугублялось еще и тем, что значительное количество материальных средств войска, отступая, вынуждены были уничтожать. Из 700 вагонов боеприпасов, находившихся на артиллерийских складах во Львове, 160 были уничтожены. За первые три недели войны Юго-Западным фронтом было уничтожено 1933 вагона боеприпасов и 38 047 т горючего. Как это ни прискорбно признавать, размещение материальных средств вблизи границы не было простым просчетом, а диктовалось необходимостью эффективного обеспечения наступающих войск, точнее, планировавшегося наступления.

Исходя из предполагавшихся наступательных действий, Генштаб, по-видимому, считал, что не было необходимости создавать капитальные кабельные подземные линии связи. Связь с фронтами намечалось обеспечивать в основном по общегосударственной сети, узлы и линии которой сосредоточивались в крупных городах. Действовавшие узлы связи размещались в помещениях, не защищенных от воздушного нападения. Запасных узлов связи и обходов крупных населенных пунктов не было. Воздушные линии связи проходили вдоль железных и шоссейных дорог.

Такая организация связи привела к тому, что буквально с первых минут войны связь Генштаба с фронтами, а фронтов с подчиненными войсками была нарушена.

«Наступательная» стратегия привела к тому, что ни для Генерального штаба, ни для командований видов вооруженных сил заранее не были подготовлены командные пункты с соответствующими системами связи, управления и жизнеобеспечения. Вот и пришлось офицерам Оперативного управления Генштаба с началом войны из-за угрозы бомбежек работать в не приспособленном для этих целей подвале здания Генштаба, а позже — на каждую ночь перебираться в зал станции метро «Белорусская». Генерал армии СМ. Штеменко вспоминал: «Теперь мы каждый вечер собирали документы в чемоданы и ехали к Белорусскому вокзалу. В течение всей ночи на одной половине метрополитеновского перрона функционировал центральный командный пункт, тогда как другая половина, отгороженная от первой только фанерной перегородкой, с наступлением сумерек заполнялась жителями Москвы».

Надо ли доказывать, что в таких условиях руководить операциями многомиллионной армии было не так-то просто. Лишь в августе 1941 г. для Верховного Главнокомандующего и операторов было оборудовано помещение с узлом связи и другими комнатами на станции метро «Кировская».

19 июня 1941 г. Киевский Особый военный округ получил приказ о сформировании на базе штаба и управлений округа фронтового управления и переброске его в Тернополь (Тарнополь). Очевидно, организация командного пункта фронта вблизи от госграницы также обусловливалась намерением быть как можно ближе к наступающим войскам и, уж во всяком случае, не в интересах эффективного управления оборонительными действиями войск фронта. Ведь в случае нападения противника этот командный пункт оказывался (и действительно оказался) в зоне огневого воздействия противника. Так, утром 22 июня в Бродах, т. е. в 60 км от Тернополя, автоколонна управления Юго-Западного фронта во главе с полковником И.Х. Баграмяном подверглась бомбежке. Акогда автоколонна прибыла на командный пункт фронта в Тернополь, его связь с войсками уже была нарушена.

Думается, что и так называемый просчет Сталина в определении срока нападения Германии предопределялся его необоснованным убеждением, будто инициатива находилась в его руках. Он не допускал мысли, что, не закончив войну с Англией, Гитлер решится ввязаться в войну с СССР, так как ему в таком случае придется вести войну на два фронта, что обречено на неизбежное поражение. Возможно, именно этими обстоятельствами объяснялось упорное игнорирование Сталиным практически всех сигналов о конкретной дате готовящейся агрессии Германии против СССР.

В ходе подготовки упреждающего удара Генеральный штаб провел многие мероприятия, которые, по его расчетам, обеспечивали успех намеченной акции. И, уж конечно, ни Сталин, ни Генштаб не предполагали, что Гитлер не только упредит их в нанесении мощного удара, но также использует проводимые советской стороной военные мероприятия в качестве основания для оправдания своей агрессии. Однако между желанием нанести упреждающий удар и способностью Красной Армии выполнить такую задачу была, выражаясь словами грибоедовского героя, «дистанция огромного размера». Видимо, Сталин стал понимать это, особенно с начала июня 1941 г. Во всяком случае, после 10 июня, получив достоверные данные о сосредоточении немецких войск в полосе западной границы, а не исключено, и убедившись в возможности нападения немцев в начале 20-х чисел июня, Сталин предпринял отчаянные попытки оттянуть начало войны. С этой целью появляется известное заявление ТАСС от 13 июня, активизируются бесплодные попытки втянуть Берлин в переговорный процесс, пунктуально выполняются поставки в Германию стратегического сырья, продовольствия и т. п. Однако ситуация была такова, что уже никакая сила не могла остановить меч Германии, занесенный над Советским Союзом. В то же время Красная Армия оказалась не готовой ни к нападению на Германию, ни к обороне своей страны.

Сталинская стратегия победоносной наступательной войны в 1941 г. обернулась тяжелыми поражениями Красной Армии. Вместо «прыжка» на Запад был осуществлен «бросок на Восток». Бремя оборонительной патриотической войны, не той войны, которую планировал Сталин, легло на плечи народа. Именно народ ценой невероятных потерь и одержал Победу в 1945 г.

В заключение хотелось бы привести две «свежие» цитаты из архивных источников, характеризующие Сталина как Верховного Главнокомандующего в трудные дни уже наступившей войны. Одна из цитат несколько противоречит сложившемуся у нас за годы гласности образу «вождя», другая же вполне ему соответствует.

27 мая 1942 г. после неоднократных просьб руководства Юго-Западного фронта (С.К. Тимошенко, Н.С. Хрущев, И.Х. Баграмян) о подкреплениях в его адрес был передан ответ Сталина, в котором, в частности, говорилось: «Имейте в виду, что у Ставки нет готовых к бою новых дивизий, что эти дивизии сырые, необученные и бросать их на фронт — значит доставлять врагу легкую победу. «…» Не пора ли вам поучиться воевать малой кровью, как это делают немцы? Воевать надо не числом, а умением».

13 ноября 1941 г. из Москвы в осажденный город руководству Ленинградского фронта было передано следующее указание Сталина: «Из опыта знаю, что немцы, когда они переходят на оборону, как, например, у вас перед Ленинградом, они обычно устраиваются под домами и избушками населенных пунктов в подвальных помещениях, которые они обычно углубляют. Без сомнения, перед вашим фронтом немцы обосновываются таким же образом. Поэтому мой совет — при продвижении вперед не задаваться целью взять тот или иной населенный пункт вроде 1-го городка Синявино и т. д., а поставить себе задачу разрушить до основания населенные пункты и сжечь их, похоронив под ними укрывающиеся немецкие штабы и части. Откиньте всякую сентиментальность и разрушайте дотла все населенные пункты на вашем пути. Это лучшее средство пробить дорогу на восток».

В первом из приведенных высказываний Сталин рассуждает так, как и должен был рассуждать в условиях дефицита подготовленных к бою людских ресурсов любой трезвомыслящий военачальник. Интересен в связи с этим его призыв «поучиться у немцев». Ведь за таким призывом — признание того, что неумение воевать малой кровью было характерной чертой советской военной школы.

Второе высказывание Сталина слегка приоткрывает завесу над не исследованной у нас темой: судьбы гражданского населения в условиях ожесточенных боевых действий периода Великой Отечественной войны. Огромные жертвы в этом случае имплицитно признавались историками в качестве неизбежной платы за военный успех. Отчасти это, видимо, действительно было так. Но Сталину в этом, как и во многом другом, решительно не хватало меры.

Богдан Мусиаль

«Мы схватим капитализм за шиворот»

Советская подготовка к наступательной войне в тридцатые — начале сороковых годов

Международные исследователи уже в течение нескольких десятилетий едины в том, что немецкое нападение на Советский Союз 22 июня 1941 г. было идеологически обусловленной войной, спланированной и начатой как война на уничтожение за завоевание жизненного пространства. Существует много доказательств этому, в том числе и высказывания самого Гитлера. Несомненно, что летом 1941 г. Советский Союз пал жертвой давно подготавливавшейся агрессии. Советская военная и послевоенная пропаганда подавала нападение Германии соответствующим образом, одновременно оставляя в тени продолжавшийся почти два года германо-советский союз.

Новейшие исследования показали, однако, что Советский Союз самое позднее с начала тридцатых годов тоже готовился к идеологически обусловленной наступательной войне. Ее цель — расширить коммунистическое владычество в Европе и в мире силой оружия. Советский Союз начал реализацию этой программы на практике вторжением в Польшу в сентябре 1939 г. Помимо прочего, это подтверждается высказываниями ближайших доверенных лиц Сталина, что будет показано ниже.

Подготовка к наступательной войне в тридцатые годы

Когда в начале тридцатых годов в Москве состоялось одно из обычных многочасовых заседаний правительства, на повестке дня стоял вопрос о подготовке советских вооруженных сил к войне. На нем присутствовали народный комиссар по военным и морским делам Климент Ефремович Ворошилов и инспектор кавалерии Семен Буденный. Во время заседания Буденный передал своему другу Клименту записку с комментарием по поводу выполнения подготовки к войне: «К.Е. Что же делается на белом свете? Три года тому назад говорили, что нам нужно два-три года, тогда мы сами нападем, а теперь просим пять лет, но когда я вдумываюсь в нашу готовность по докладам, то получается, что с каждым годом мы становимся все менее и менее готовы. С.Б.».

Буденный, совершенно очевидно, имеет в виду приготовления к войне с Польшей, тогдашним главным врагом Советского Союза. «Польская опасность» была для советских вождей в двадцатые и тридцатые годы чем-то очевидным. Они рассматривали Польшу как острую угрозу первому в мире коммунистическому государству, и в первую очередь как главное препятствие распространению коммунистической революции на Центральную и Западную Европу. Ведь были же части Красной Армии в августе 1920 г. остановлены под Варшавой и обращены в бегство, как раз тогда, когда они находились на пути в Европу и одновременно надеялись на коммунистическую революцию в Германии. В марте 1923 г. Сталин писал в «Правде» по поводу польской войны: «Так обстояло дело в 1920 г. во время войны с поляками, когда мы, недооценив силу национального момента в Польше и увлекшись легким успехом эффектного продвижения вперед, взяли на себя непосильную задачу прорыва в Европу через Варшаву, сплотили против советских войск громадное большинство польского населения и создали, таким образом, обстановку, аннулирующую успехи советских войск под Минском и Житомиром и подорвавшую престиж советской власти на Западе».

Это поражение все долгие двадцатые и тридцатые годы оставалось травмой для советских вождей. Польша запирала Советскому Союзу путь в центр Европы, в Германию. Но как раз Германии отводилась в большевистских планах мировой революции ключевая роль. В строго секретной, только членам Политбюро адресованной памятной записке о «будущей немецкой революции и задачах Российской коммунистической партии» говорилось: «Пролетарская революция в Германии с первых же ее шагов приобретает еще большее международное значение, нежели российская революция. Германия — более промышленная страна, чем Россия. Германия находится в самом центре Европы. «…›› Главнейшим врагом германской революции окажется буржуазная Польша. Польская буржуазия окажется наиболее злобным врагом не только потому, что именно ее французский империализм более всего склонен избрать орудием своих контрреволюционных целей, но и потому, что, предвидя трудность своего положения между советской Германией и советской Россией, польская буржуазия будет драться с мужеством отчаяния. «…» Советская Германия с первых же дней своего существования заключит теснейший союз с СССР. «…» Такой союз имел бы в своем распоряжении все хозяйственные ресурсы, какие только необходимы для процветания и советской Германии, и СССР. «…» Надвигающаяся вторая, действительно пролетарская революция в Германии поможет советской России окончательно победить на решающем фронте социалистического хозяйственного строительства, а тем самым создаст незыблемую базу для победы социалистических форм хозяйства во всей Европе».

Далее в записке говорилось: в случае пролетарской революции в Германии и возможной войны в Европе необходимо вовремя выдвинуть лозунг Соединенных Штатов рабоче-крестьянских республик Европы. «Лозунг «Соединенные Штаты» для коммунистов является не чем иным, как этапом к лозунгу «Союз советских республик Европы. А поскольку к такому союзу, разумеется, будет принадлежать и СССР — к лозунгу «Союз советских республик Европы и Азии» «…»

С революцией в Германии большими шагами приближается революция в Европе и во всем мире». И Сталин был того же мнения. В августе 1923 г. он писал Августу Тальхаймеру, редактору «Роте фане»: «Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки более существенное значение, чем победа русской революции шесть лет назад».

Такого рода взглядами обосновывалась и мечта о прямой границе с Германией или о «коридоре» к ней. Сергей Гусев, начальник политического управления Красной Армии, писал в 1923 г. Григорию Зиновьеву, одному из ближайших соратников Ленина и одновременно одному из влиятельнейших советских вождей в 20-е годы: «Тов. Зиновьев! Не приходило ли Вам в голову, что в случае германской революции и нашей войны с Польшей и Румынией решающее значение могли бы иметь наступление наше на Вост. Галицию (где поднять восстание не трудно) и «случайный» прорыв наш в Чехословакию, где при сильной КП вполне возможна революция (в «присутствии» наших двух-трех дивизий). Таким способом мы: 1) вышли бы в глубокий тыл Польше и ее участь была бы решена, 2) получили бы через Ч.-С. «коридор» в Советскую Германию; 3) имели бы Ч.-С. Красную Армию. Не следует ли уже теперь вести политическую подготовку Ч.-С. в этом направлении?»

Феликс Дзержинский, основатель пресловутой ЧК, предшественницы ГПУ/НКВД/КГБ, и один из крупнейших советских функционеров, вплоть до своей смерти в 1926 г. занимался по поручению Политбюро «польским вопросом». В последние месяцы перед смертью он определил ближайшие и средней срочности цели советской польской политики исходя из того, что Польша нападет на Советский Союз самое позднее в 1927 г.: «…во всяком случае мы перенесем границу на Буг, присоединим Западную Украину к УССР, отдадим Вильно Литве, создадим непосредственное соединение с Германией».

После смерти Дзержинского в советской польской политике ничего не изменилось. Сталин писал 1 сентября 1930 г. Вячеславу Молотову: «1) Поляки наверняка создают (если уже не создали) блок балтийских (Эстония, Латвия, Финляндия) государств, имея в виду войну с СССР. Я думаю, что, пока они не создадут этот блок, они воевать с СССР не станут, — стало быть, как только обеспечат блок, начнут воевать (повод найдут). Чтобы обеспечить наш отпор и поляко-румынам, и балтийцам, надо создать себе условия, необходимые для развертывания (в случае войны) не менее 150–160 пехот[ных] дивизий, т. е. дивизий на 40–50 (по крайней мере) больше, чем при нынешней нашей установке. Это значит, что нынешний мирный состав нашей армии с 640 тысяч придется довести до 700 тысяч. Без этой «реформы» нет возможности гарантировать (в случае блока поляков с балтийцами) оборону Ленинграда и Правобережной Украины. Это не подлежит, по-моему, никакому сомнению. И наоборот, при этой «реформе» мы наверняка обеспечиваем победоносную оборону СССР. Но для «реформы» потребуются немаленькие суммы денег (большее количество «выстрелов», большее количество техники, дополнительное количество командного состава, дополнительные расходы на вещевое и продовольственное снабжение). Откуда взять деньги? Нужно, по-моему, увеличить (елико возможно) производство водки. Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки на предмет обеспечения действительной и серьезной обороны страны».

Далее Сталин пишет в том же письме, что задание по увеличению производства водки надо официально закрепить в госбюджете на 1930/31 г. Ничего удивительного, что 15 сентября 1930 г. Политбюро принимает решение: «принять необходимые меры к скорейшему увеличению выпуска водки «…» Принять программу выкурки спирта в 90 мил. ведер в 1930/31 году».

Нет никакого сомнения, что в 1930 г. советское руководство действительно было озабочено масштабным вооружением Красной Армии. Об этом свидетельствуют также следующие цифры. Красная Армия выросла с 631 000 солдат в 1930 г. до 1 033 570 в 1934 г.; число самолетов увеличилось с 1149 до 4354, число танков — с 92 в 1928 г. до 7574 в 1934 г. После 1934 г. Советский Союз продолжал наращивать вооружение. В 1939 г. Красная Армия состояла из 1 931 962 солдат, она располагала 10 362 самолетами и 21 110 танками.

В то же время большое число танков, самолетов и солдат создавало ложное представление о действительном состоянии боеготовности советских войск, на что и указывал Буденный в процитированной выше записке. В реальности стремительно растущая масса военных материалов и вооружений не соответствовала их качеству. Самолеты и танки были устаревшими и очень быстро ломались, солдаты плохо питались и были немотивированы. Офицерский корпус тоже не соответствовал уровню других стран. Этому было много причин, одной из важнейших представляется сталинистский террор тридцатых годов, который зверствовал и в Красной Армии.

Первая большая волна чисток настигла Красную Армию уже в 1929–1930 гг. Более 10 000 офицеров были уволены из армии, более 2600 из них были арестованы. В 1930–1932 гг. в рамках операции «Весна» были арестованы 3000 офицеров, в большинстве случаев бывшие офицеры царской армии. Вторая большая волна чисток началась в 1934 г. и длилась до 1936-го. Ее сменила в 1937 г. третья волна, ставшая кульминацией террора в Красной Армии.

К 31 декабря 1936 г. корпус высших офицеров всех родов войск (начиная от генерал-майора) насчитывал 1651 человека. Согласно последним исследованиям Павла Вечкоркевича между 1936 и 1939 гг. 87 % из них потеряли свои должности, девять покончили самоубийством и 1433 были уволены. Согласно доступным сегодня документам из 1433 уволенных 1179 были арестованы, 715 в конечном счете расстреляны, 71 умер в тюрьме или в ГУЛАГе. Получается, что почти половина (48 %) из общего числа высших офицеров погибла в 1936–1939 гг.; сотни попали в тюрьму и ГУЛАГ, многие были понижены по службе, другие «добровольно» ушли со службы, чтобы избежать преследований.

На более низком уровне террор был относительно менее жестоким, хотя абсолютное число жертв оказалось гораздо выше. По последним оценкам, число всех офицеров советских вооруженных сил, которые пострадали от чисток в 1935–1939 гг., достигает 63 000. Из них 14 775 были либо до, либо после увольнения со службы арестованы. Часть была убита, остальные попали в тюрьму или в ГУЛАГ. По неполным данным, число офицеров, приговоренных к смерти советской военной юстицией, составляет 4467. В 1938 году офицерский корпус советских вооруженных сил насчитывал всего 179 000 человек.

Эта волна террора имела для советских вооруженных сил катастрофические последствия. Во время германо-советской войны 1941–1945 годов погибли 6,3 % всех высших офицеров (генеральского уровня), во время чисток было убито почти 50 %.

Генерал Константин Рокоссовский, сам сидевший с 1938 по 1940 г., писал по этому поводу: «Это было хуже, чем артиллерийский огонь по собственным войскам». На мораль и качество офицерского корпуса террор оказал самое разрушительное действие.

Но и с простыми солдатами обращались не лучше. Большинство из них пришли из деревни и испытали, точнее пережили, террор коллективизации тридцатых годов, жертвами которого стали миллионы людей. Но сталинский террор бушевал и в городах тоже, так что большая часть солдат прямо или косвенно была им затронута. В этих условиях воодушевление по поводу службы на Сталина и на советское государство было скорее ограниченным. Генерал Георгий Жуков, получивший в 1939 г. в командование Киевский военный округ, констатировал: «Распад дисциплины вплоть до самовольного оставления службы и дезертирства». Нужно было ввести новый ужесточенный порядок несения службы, который предусматривал, помимо прочего, и физическое насилие, которое офицеры широко применяли.

Большие проблемы были также в области вооружений. Число произведенных самолетов и танков было высоким, их качество, однако, низким. Очень часто из-за непрофессионального обслуживания и использования происходили аварии. В 1937 г. число аварий в воздушных силах по сравнению с предыдущим годом повысилось на 80 %.16 мая 1939 г. Климент Ворошилов был вынужден сообщить, что аварии в воздушных силах приняли «чрезвычайные размеры».

С 1 января по 15 мая 1939 г. во время катастроф погибли 70 пилотов, была потеряна 91 машина. Не лучшим было положение в других родах войск, но аварии там были не такими заметными и их было легко скрыть.

Советское руководство исследовало ситуацию и приняло решение произвести реформы. Разрабатывались новые планы и программы, раздавались приказы и указания, которые следовало немедленно претворять в жизнь. Речь шла о том, чтобы исправить недостатки и упущения и как можно быстрее повысить боеготовность Красной Армии. Эта деятельность была, однако, не особенно успешной, что подтвердили результаты 1939–1941 гг.

Когда советское руководство в конце 20-х годов постановило начать вооружение страны, главного врага оно видело в Польше. Антикоммунистическая Польша запирала Советскому Союзу путь на Запад. К тому же болезненное для советских вождей поражение 1920 г. и в будущие годы влияло на их отношение к Польше как к государству и нации. В двадцатые и тридцатые годы в Советском Союзе возник антипольский психоз, который вылился в коллективное преследование польского меньшинства (так называемые польские операции). Тысячи поляков были расстреляны, многие тысячи арестованы и депортированы.

14 сентября 1937 г. Николай Ежов, народный комиссар внутренних дел и инициатор операции, доложил Сталину о ходе «польской операции». Ежов сообщал, что по обвинению в шпионаже в пользу польского государства арестованы 23 216 человек польского происхождения. Сталин написал на краю доклада: «Т. Ежову. Очень хорошо. Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР». «Польская операция», естественно, продолжалась.

Приход к власти в Германии национал-социалистов изменил политическую ситуацию в Европе. Советский Союз не был для Гитлера потенциальным союзником, напротив, политика немецкого диктатора была антикоммунистической и антисоветской. Сталин все же пытался наладить контакты с национал-социалистическим режимом, поначалу, правда, безуспешно. Советскому руководству быстро стало ясно, что нацистская Германия с заново воссозданным вермахтом и быстрым вооружением сможет стать опаснейшим врагом Советского Союза. Польша, благодаря своему геополитическому положению продолжала играть в этих расчетах важную роль.

В конце ноября 1938 г. состоялось заседание Главного военного совета. Главной темой обсуждений были советско-японские бои в июле и августе 1938 г. у озера Хасан. Заключительный доклад сделал маршал Ворошилов, нарком обороны: «…на западной границе мы имеем врага, не менее организованного, чем японцы… Сейчас, когда мы говорим о западном нашем участке, мы имеем в виду Германию; Польша, Румыния и всякие там Прибалтики, они у нас со счетов давным-давно сняты, этих господ мы в любое время при всех обстоятельствах сотрем в порошок».

Но в 1939 году произошел неожиданный поворот. Гитлер, который пытался — хотя и безуспешно — привлечь Польшу в качестве союзника в идеологической войне против Советского Союза, теперь решил напасть на Польшу. Чтобы обезопасить себя, он, недолго думая, предложил Сталину поделить Польшу и оставшуюся Восточную Европу между Германией и Советским Союзом. Сталин охотно принял это предложение, и в ночь с 23 на 24 августа 1939 г. министры иностранных дел Германии и России подписали печально известный пакт Гитлера — Сталина, которым был официально предрешен четвертый раздел Польши.

Первого сентября 1939 г. Германия напала на Польшу. Когда польская армия была почти разбита, но не все части страны еще были заняты, Сталин ввел в Польшу свои войска. Красной Армии пришлось легко, тем более что польские войска кое-где совсем не сопротивлялись. Красная Армия и вермахт отметили свое братство по оружию совместным парадом в Бресте.

Союз с Германией преследовал, с точки зрения Сталина, ясную цель: с одной стороны, следовало передвинуть советскую границу как можно дальше на запад, с другой — вовлечь Германию в войну с западными странами, чтобы таким образом ослабить западные (капиталистические) страны. Седьмого декабря 1939 г. в Кремле состоялось совещание, на котором Сталин объяснил причины, подвигшие его на германо-советский пакт: «Война идет между двумя группами капиталистических стран «…» Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. «…» Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расстраивает, подрывает капиталистическую систему. «…» Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону».

Этот комментарий показывает, что Сталин поставил на то, чтобы в полную силу разжечь войну между Германией и западными союзниками и ослабить капиталистические страны. В тени этого конфликта он предпринял первые шаги, чтобы силой оружия распространить советско-коммунистическое владычество за пределы Советского Союза. Первой жертвой стала Польша, которую Германия и Советский Союз разделили между собой. Вскоре должны были быть заняты и стать советскими балтийские страны и Бессарабия.

Красная Армия в 1939–1941 гг. и ее боеготовность

Тридцатого ноября 1939 г., еще в победном угаре, Сталин приказал напасть на гораздо более слабую Финляндию. Однако совершенно неожиданно Красная Армия поначалу потерпела чувствительное военное поражение. Только после трех месяцев изнурительных боев Финляндия попросила СССР о перемирии и заявила о согласии отдать Советскому Союзу требуемые им территории. Красная Армия понесла большие потери, а недостатки советских вооруженных сил стали всем очевидны. Зимняя война обернулась шоком для Сталина и советского руководства. Им стало ясно, что Красная Армия еще не готова к наступательной войне. Климент Ворошилов в мае 1940 г. ушел с поста министра обороны, были запущены новые реформы и программы вооружений.

На заседании Политбюро 27 марта 1940 г. обсуждалась финская война. Маршал Ворошилов, тогда еще нарком обороны, занялся самокритикой: «Недостаточная подготовка к такой войне. Ряд командиров непригодны. Армия плохо вооружена». Он предлагает меры по исправлению ситуации: «Необходима профессиональная армия. — Быть готовыми в любой момент. — Положить конец флуктуациям в командирском составе. — Железнодорожный транспорт существенно улучшить. — Резервы должны быть увеличены».

Днем позже члены Политбюро обсуждали доклад Ворошилова, на которого, как отмечает Димитров в дневнике, открыто нападали. Сталин взял, однако, Ворошилова под защиту: «У нас не часто происходит такое, чтобы народный комиссар так открыто говорил о своих ошибках». Затем Сталин нападет на командиров: «Командиры — 60 % хорошие, 40 % шляпы, бесхарактерные, трусы и т. д. «…» Все зависит от командиров. Хороший командир и с плохой дивизией добьется своего, плохой командир может и хорошую дивизию разложить. «…» Если наркоматы будут лучше работать, у нас будет лучшая армия в мире».

В следующие месяцы происходила оценка ситуации, о чем Сталин лично заботился. Выяснилось, в насколько плохом состоянии находилась Красная Армия. Седьмого ноября 1940 г. после военного парада на Красной площади в Кремле состоялся прием, на который Сталин пригласил своих ближайших соратников. В самом конце, когда все уже собирались расходиться, слово взял явно раздраженный Сталин. Он произнес длинную речь, говорил запальчиво, ругал своих соратников и угрожал им: «История нас избаловала. Мы сравнительно легко добились многих успехов. И это вызвало у многих самодовольство, опасное самодовольство. «…» Уроки войны в Финляндии, уроки войны в Европе не изучаются. «…» К такой воздушной войне, какая идет между Германией и Англией, мы не готовы. Выяснилось, что наши самолеты только 35 минут могут продержаться в воздухе, а немецкие и английские — до нескольких часов! Если наши вооруженные силы, наш транспорт и т. п. не будут так же сильны, как у наших противников (а это все капиталистические страны, даже те, которые выдают себя за наших друзей), тогда они нас сожрут. «…» Мы сейчас реорганизуем пехоту, кавалерия всегда была хорошей, теперь нужно серьезно заняться авиацией и противовоздушной обороной. Этим я занят ежедневно. Я беседую с конструкторами и другими специалистами. Но я единственный, кто занимается сразу всем. Никто из вас ни капли об этом не думает. Я здесь один такой… Но я могу учиться, читать, сосредотачивать внимание каждый день; почему вы этого не можете? Вы не любите учиться, живете в свое удовольствие. Двумя руками раздаете наследство Ленина. «…» Выслушают меня и все оставят по-старому. Но я вам покажу, если выйду из терпения (вы знаете, как я это могу). Так ударю по толстякам, что все затрещит».

Устранение многочисленных недостатков и слабостей Красной Армии требовало огромной работы, времени и значительных финансовых средств. Поэтому неудивительно, что через 7 месяцев, в мае 1941 г., необходимый уровень боеготовности Красной Армии еще не был достигнут. Восьмого мая состоялось заседание Главного военного совета Красной Армии. На нем было установлено, что «в целом боевая подготовка хотя и повысилась по сравнению с 1941 г., но все еще не отвечает современным требованиям ведения операции и боя и характеризуется невыполнением задач, поставленных в приказе НКО № 30».

Существует множество документов 1941 г., в которых высшие военные извещают партийное руководство о трудностях в подготовке к войне. 15 апреля 1941 г. начальник Генерального штаба генерал Георгий Жуков жаловался на то, что армия недостаточно обеспечена боеприпасами, в особенности артиллерийскими. В тот же день Высший военный совет принял постановление, в котором обязал правительство до конца 1941 г. обеспечить армию боеприпасами всех калибров, с тем чтобы создать резервы на три месяца ведения войны. 14 мая 1941 г. генерал Федоренко сообщал наркому обороны, что моторизованные корпуса из-за недостаточного обеспечения танками не полностью боеспособны.

Например, части, располагавшиеся в крепости Брест, имели много артиллерии, но боеприпасы к ней до 22 июня 1941 г. так и не были доставлены. Созданная в начале 1941 г. и расположенная в Хайновке под Белостоком 208-я моторизованная дивизия была в июне 1941 г. вооружена только на 70–80 %. Входивший в эту дивизию 128-й танковый полк должен был иметь 250 танков, но не имел ни одного. И эта часть не была исключением. Летом 1941 г. огромные советские танковые соединения находились в состоянии реорганизации, достижение ими полной боеготовности предполагалось весной 1942 г..

10/11 июня 1941 г. маршал Тимошенко, тогдашний нарком обороны, и генерал Жуков, начальник Генерального штаба, докладывали Сталину о неудовлетворительном продвижении строительства железнодорожных линий, важнейших путей обеспечения войск. Они информировали Сталина, что выполнение планов строительства железнодорожных линий на 1941 г. под угрозой: «На одиннадцати новых железнодорожных линиях западного направления работы были начаты в конце апреля и до сих пор не развернуты в полной мере. На 1 июня по многим линиям выполнено только 8 % годового плана. «…» Годовой план работ по строительству этих мостов (на западном и южном направлениях. — Б.М.) на 1 июня т. г. выполнен в пределах от 13 до 20 %». Главная причина трудностей состояла, согласно докладу, в нехватке строительных материалов (цемента, дерева, железа).

Параллельно с массированным вооружением Генеральный штаб разрабатывал в 1940–1941 гг. планы нанесения удара в западном направлении, то есть по расположенным на польской территории немецким войскам. Последние известные планы датированы маем 1941 г. Современные исследования показывают, однако, что в 1941 г. Красная Армия была совершенно не готова к войне с таким сильным противником, как Германия. Это было ясно советскому руководству во главе со Сталиным.

«Миролюбие» и подготовка к агрессивной войне

В то время как пропаганда демонстрировала советское «миролюбие», многое указывало на то, что Советский Союз самое позднее с 1930 г. готовился к агрессивной войне. Советское руководство, как это упоминалось выше, во время массированного вооружения делало упор на танки, артиллерию и авиацию как на современные наступательные виды вооружений. Кроме того, многие высказывания Сталина можно истолковать подобным образом. 28 марта 1940 г. он, помимо прочего, заявил на пленуме ЦК: «Артиллерия играет решающую роль, танки расчищают дорогу пехоте». Годом позже, в мае 1941 г., во время приема в Кремле Сталин подчеркнул в разговоре со своими ближайшими соратниками значение наступательных видов оружия: «Самое важное — это хорошо вооруженнная пехота. — Но главную роль играет артиллерия (пушки, танки). — Для исполнения этой роли артиллерии нужна авиация. — Одна авиация не может решить исход боя, но во взаимодействии с пехотой и артиллерией она играет чрезвычайно важную роль. — Решающими являются при этом «…›› самолеты с нормальной дальностью (бомбардировщики и штурмовики). «…» Кавалерия не потеряла своего значения в современных боях. — Она особенно важна, если надо преследовать выбитого со своих позиций противника и не дать ему возможность укрепиться на новых позициях».

Советское руководство с 1930 г. делало ставку на те рода оружия, которые необходимы для ведения современной наступательной войны: на танки, артиллерию, авиацию, которые «расчищают» путь пехоте. Но не только выбор оружия говорит за то, что СССР самое позднее с 1930 г. готовился к ведению агрессивной войны. Высказывания Сталина и его ближайших соратников, как, например, цитировавшееся выше высказывание Семена Буденного, тоже свидетельствуют об этом: «Три года тому назад говорили, что нам нужно два-три года, тогда мы сами нападем». Сталин сам заявил 5 мая 1941 г. во время приема в Кремле своим ближайшим сотрудникам: «Нет обороны без наступления».

Пропаганда, однако, подчеркивала «миролюбие» советского государства. Еще в 1923 г., когда в узком кругу обсуждались планы нападения на Польшу, Сталин указал на вопрос, который он считал важным: «Под каким легальным прикрытием мобилизнуть солдат, сохраняя внешность миролюбия и, по крайней мере, внешность обороны?»

Характер пропаганды сохранялся до 1941 г. В этом духе воспитывались офицеры и солдаты Красной Армии. Но весной 1941 г. Сталин явно пришел к выводу, что предшествующая пропаганда, которая поддерживала «иллюзию миролюбия», больше не соответствует ситуации. Солдат и офицер теперь надо психологически готовить к предстоящей агрессивной войне. Как уже упоминалось, 5 мая 1941 г. после торжественного собрания выпускников Военной академии в Кремле состоялся прием, на котором Сталин, помимо прочего, заявил: «…Наша политика мира и безопасности в то же время политика подготовки войны. Нет обороны без наступления. Надо воспитывать армию в духе наступления. Надо готовиться к войне».

«Поворот в пропаганде, а не в политике»

В течение следующих недель действительно был разработан проект новой директивы о политической работе в рядах Красной Армии. 4 июня 1941 г. состоялось заседание Главного военного совета, на котором обсуждалось новое направление «партийно-политической работы в рядах Красной Армии». Присутствовали, помимо прочих, нарком обороны маршал Тимошенко, Буденный, а также Жданов и Маленков, члены Политбюро и ближайшие соратники Сталина. Документ настолько выразителен, что его стоит привести целиком: «Очередные задачи партийно-политической работы в Красной Армии»

(Краткая запись обсуждения проекта директивы на Главном военном совете Красной Армии 4 июня 1941 г.)

Тимошенко. Много мелочей в директиве. Повторения. Вводная часть велика. Объединить вместе с директивой о политучебе красноармейцев.

Жданов. Обе директивы объединить. Не обременять документ опросами партийного хозяйства, работой среди жен начсостава. Построить директиву: 1) Почему нам нужен другой характер пропаганды. Идет война. Сказать, почему погибла Франция и победила Германия. Развенчать легенду о непобедимости германской армии. 2) Возросла мощь СССР. Об этом было сказано, когда мы шли на Румынию. Мы стали сильнее, можем ставить более актуальные задачи. Войны с Польшей и Финляндией не были войнами оборонительными. Мы уже вступили на путь наступательной политики. 3) Между миром и войной — один шаг. Вот почему наша пропаганда не может быть мирной. Пропаганда должна иметь соответствующие темпы. Мы не можем сейчас планировать политучебу на 2 года и иметь политучебник, который будет изучаться 2 года. Армию нужно держать в готовности в любой момент. Отсюда задача так перестроить пропаганду, чтобы она соответствовала новым задачам. Надо насытить директиву содержанием, если хотите, надо дать шпаргалку. Раскрыть существо о войне и политике.

Буденный. Объединить обе директивы. Директива ругает за пацифизм, за мирный дух в пропаганде. Но кого она ругает? Нас нужно за это ругать. Ведь мы так направляли пропаганду. В директиве нужно сказать, что и как, разъяснить. Об изучении сопредельных стран надо сказать по каждой стране, например, по Англии, Турции и т. д.

Жданов. Перехода от одной политики к другой нет. Еще Ленин говорил во время Первой мировой войны в статье «О лозунге Соединенных штатов Европы», что в случае необходимости победивший пролетариат выступит даже с военной силой против капиталистических государств. Политика наступления была у нас и раньше. Эта политика была определена Лениным. Мы теперь лишь лозунг меняем. Мы приступили к реализации ленинского тезиса.

Маленков. Поворот в пропаганде, а не в политике. В документе надо дать ответы на все вопросы по существу, объяснить все вопросы, чтобы оказать конкретную помощь в пропаганде, все ваше разъяснение, которое вы даете в проекте директивы, это цитата из Ленина о том, что мы схватим весь капитализм за шиворот. Документ примитивно изложен, как будто бы завтра мы будем воевать.

Жданов. Тогда будет непонятно, почему мы маневрируем в дипломатии, если мы завтра собираемся воевать. А мы печатаем в «Красной звезде» о сборах начсостава запаса. Поворот в пропаганде, а не в политике.

Тимошенко. Составить одну директиву. Особо дать указание к тематике политзанятий. Документ должен создать поворот в политической пропаганде. Проект директивы обсудить на следующем заседании Главного военного совета.

Жданов. ЦК составляет по этому же вопросу директиву для всей партии. Я дам указание агитпропу ЦК, чтобы вместе с вами сделали вводную часть или чтобы вам дали вводную часть, подготовленную в ЦК. Весь документ надо будет обсудить в Политбюро».

Ход дискуссии о новой директиве, в которой участвовали ближайшие помощники Сталина, как и другие приведенные здесь свидетельства, позволяют сделать вывод о том, что Советский Союз много лет готовился к идеологически обусловленной наступательной войне. Высказывание Жданова в этом обсуждении однозначно: «Политика наступления была у нас и раньше. Эта политика была определена Лениным. Мы теперь лишь лозунг меняем. Мы приступили к реализации ленинского тезиса».

Высказывание Ленина, на которое ссылается Жданов, звучит так: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств».

Начиная с сентября 1939 г. Советский Союз был готов начать реализовывать свою идеологически обусловленную экспансионистскую политику силой оружия, как об этом заявил Жданов в процитированном выше выступлении на совещании 4 июня 1941 г.: «Войны с Польшей и Финляндией не были войнами оборонительными. Мы уже вступили на путь наступательной политики».

Целью было «схватить капитализм за шиворот», как это сформулировал Маленков в приведенной выше цитате.

Однако новое направление пропаганды уже не получилось воплотить в жизнь, потому что через три недели после вышеупомянутого обсуждения Германия напала на своего бывшего союзника. Катастрофическим образом выяснилось, что Советский Союз практически не в состоянии вести оборонительную войну на своей территории. Подготовка к ней выглядела в глазах Сталина, нацеленного на агрессивную войну, как пораженчество.

Возникает вопрос, когда Сталин собирался напасть на Германию, потому что весной 1941 г. речь могла идти только о государстве под управлением национал-социалистов. Но в 1941 г. не могла планироваться война против Германии, так как Красная Армия не была готова к военному конфликту с таким сильным противником, как вермахт. Указание на возможную дату нападения можно найти в уже процитированном высказывании Жданова от 4 июня 1941 г., обосновывавшем смену прежней «пацифистской» пропаганды пропагандой наступательной войны: «Пропаганда должна иметь соответствующие темпы. Мы не можем сейчас планировать политучебу на 2 года и иметь политучебник, который будет изучаться 2 года».

Это замечание можно истолковать как указание на то, что Сталин запланировал нападение на Германию в течение ближайших двух лет. Жданов был ближайшим доверенным лицом Сталина и занимался разработкой директивы по его поручению. Но его замечание может рассматриваться только как свидетельство в пользу этого, но не как доказательство даты запланированного нападения. Не исключено, что у Сталина не было запланировано точной даты нападения, он ждал удобной ситуации.

Здесь необходимы дальнейшие исследования.

Информированность Гитлера о советских военных приготовлениях и тезис о «превентивной войне»

Советские приготовления к агрессивной войне, несмотря ни на что, не являются доказательством так называемового тезиса о «превентивной войне», согласно которому Гитлер напал на Советский Союз, чтобы предупредить предстоящее советское нападение.

Во-первых, летом 1941 г. Красная Армия была не в состоянии вести наступательную войну. И во-вторых, немецкая сторона не имела представлений о состоянии советских вооруженных сил, не говоря уже об идущей на высоких оборотах подготовке к агрессивной войне.

Гитлер и его генералы недооценили не только военную мощь и потенциал Советского Союза, но и боеспособность Красной Армии, что было неудивительно ввиду собственных ошеломляющих военных успехов и советских неудач в войне с Финляндией. Когда Гитлер решал напасть на Советский Союз, он исходил из того, что вермахт разобьет Красную Армию в течение нескольких недель.

В первые недели «восточного похода» казалось, что ожидания быстрой победы сбудутся. Девятого июля 1941 г. Гитлер сказал Геббельсу, что «война на Востоке в основном выиграна. Нам еще предстоит ряд тяжелых боев, но вермахт не даст Красной Армии оправиться от прежних поражений». Но вскоре настроение в ставке фюрера резко изменилось. Первого августа Геббельс заносит в дневник: «Открыто признается, что в оценке советских боевых сил что-то было ошибочным. Большевики оказывают более сильное сопротивление, чем мы предполагали, и в первую очередь материальные возможности, которыми они располагают, оказались больше, чем мы думали».

Несколькими днями позже, 10 августа 1941 г., Геббельс фиксирует: «Понадобятся еще более тяжелые и кровавые бои, прежде чем Советский Союз падет раздавленным». В августе 1941 г. победная эйфория окончательно испарилась в ставке фюрера. Как пишет Геббельс, Гитлер так переживал военные события на Востоке, что перенес тяжелое расстройство желудка, которое Геббельс политически корректно именует «приступом дизентерии». Геббельс продолжает: «Понятно, что военные события последних недель на Востоке сделали его (Гитлера. — Б.М.) таким раздраженным. «…» Военных трудностей такого объема мы не ожидали. Последние четыре недели были исключительно плохим временем». Вскоре, 19 августа 1941 г., Геббельс заносит в дневник: «Стало очевидно, что мы полностью недооценили советскую ударную силу, и прежде всего вооружение советских армий. Мы даже близко не имели представления о том, чем располагают большевики. Отсюда и ошибочные оценки. Например, фюрер оценивал число советских танков в 5000, в то время как у них их было 20 000. Мы думали, что у них около 10 000 самолетов; в действительности у них было 20 000. «…» Возможно, это хорошо, что у нас не было ясной картины потенциала большевиков. Возможно, мы бы тогда побоялись взяться за решение все равно ставшего когда-нибудь неотложным вопроса о Востоке и большевиках. «…» Фюрер внутренне очень раздражен на себя за то, что он дал ввести себя в заблуждение сообщениями из Советского Союза».

В действительности советские вооруженные силы располагали в июне 1941 г. более чем 25 500 танками, 18 700 самолетами и 5 774 000 солдат. Гитлер и его генералы не только не имели реального представления о военном потенциале Советского Союза, но и не знали о том, что советские военные приготовления осуществляются с такой большой скоростью. Они не видели общей картины и недооценили своего противника «полностью», как это формулирует Геббельс.

Немецкое нападение на Советский Союз, и в этом нет никакого сомнения, было заранее подготовлено и обусловлено не военно-стратегически, а идеологически. Гитлер был всю жизнь одержим идеей того, что история означает борьбу за «жизненное пространство» по законам «расового» детерминизма. Уже в двадцатые годы он критиковал проводившуюся до того немецкую политику, которую он именовал «политикой границ», за близорукость и несоответствие времени. Он сам высказывался за «политику пространства», под которой понимал завоевание «жизненного пространства» для немецкого народа в Восточной Европе.

После прихода к власти в 1933 г. Гитлер сделал идею «жизненного пространства» государственной идеологией новой Германии. Третьего февраля 1933 г. он таким образом объяснил немецким генералам цель вновь создаваемого вермахта: «Захват жизненного пространства на Востоке и его безоглядное германизирование». Еще десятью годами раньше, в 1923 г., году Гитлер писал: «Мы, национал-социалисты, должны без оглядки отстаивать свои внешнеполитические цели, а именно — обеспечить немецкому народу предназначенную ему от рождения землю на этой планете. И эта цель — единственное, что перед Богом и нашим немецким будущим оправдывает пролитие крови. «…» Когда мы сегодня говорим о новых территориях в Европе, то можем иметь в виду только Россию и подвластные ей страны».

Во время беседы со своими ближайшими сотрудниками 16 июля 1941 г. Гитлер указал, что война с Советским Союзом служит исполнению окончательной задачи: «Принципиально «…» речь идет о том, чтобы удобным образом разрезать гигантский пирог, так чтобы им, во-первых, овладеть, во-вторых, управлять, а в-третьих — его использовать. «…» Из завоеванных восточных районов мы должны сделать райский сад; они для нас жизненно важны».

На европейскую историю XX века повлияли две тоталитарные и преступные системы — советский коммунизм и немецкий национал-социализм. Хотя они были в основе разными, обе отмечены массовыми преступлениями, жертвами которых пали миллионы человек, и идеологически обусловленными экспансиями, проводившимися силой оружия. Оба государства вместе начали в сентябре 1939 г. Вторую мировую войну; через двадцать два месяца позже Германия напала на СССР.

Германо-советская война была запрограммирована идеологиями обеих сторон. Гитлер видел в советских территориях будущее «жизненное пространство» для немецкого народа, предпосылки для германского мирового владычества. Сталин, в свою очередь, рассматривал Германию как ключ к владычеству над Европой и миром. Советский Союз рассчитывал захватить и советизировать Европу с помощью германского экономического и человеческого потенциала. Германо-советская война принесла Гитлеру тотальное поражение, а Советскому Союзу возможность распространить свою власть и коммунистическую систему до Эльбы — и нимб освободителя от фашистской диктатуры.

Перевод с немецкого Дмитрия Хмельницкого

Джамиль Гасанлы

Основные направления советско-турецких отношений на первом этапе начала Второй мировой войны (1939–1941)

Заключение договора о ненападении от 23 августа 1939 г. между Германией и СССР стало последним пунктом подготовки Второй мировой войны. Газета «Йени Сабах» в своем номере от 28 августа, комментируя советско-германский договор, отмечает, что сторонники мира потеряли надежду на Советский Союз, что, если бы СССР встал на сторону миролюбивых сил, возможно, войны удалось бы избежать. Однако теперь опасность войны неумолимо возрастает.

Предположения газеты «Йени Сабах» оказались верными. Логическим продолжением пакта о ненападении стало объявление Германией 1 сентября войны Польше. Два дня спустя, 3 сентября, Англия и Франция, выполняя свои договорные обязательства перед Польшей, объявили войну Германии. Тем самым возникла новая военная, политическая, дипломатическая ситуация — началась Вторая мировая война.

Отправной точкой внешней политики Турции было уберечь страну от втягивания в войну и военные операции, создать прочную оборонительную систему для подавления возможной агрессии и укрепить ее путем заключения международных договоров. Турция внимательно отслеживала события в Польше. После капитуляции Польши члены турецкого диппредставительства в Варшаве во главе с послом Джемал Хюсню Тараем покинули страну вместе с польским правительством и переехали в Бухарест. После краткосрочного пребывания в Румынии турецкие дипломаты вместе с польским правительством отправились во Францию, а после капитуляции Франции вернулись в Анкару. Дж. Х. Тарай был одним из видных дипломатов Турции. В 1930–1936 гг. он был послом Турции в Швейцарии и одновременно представлял Турцию в Лиге Наций.

По поводу капитуляции Польши известный турецкий журналист Гусейн Джахид Ялчын писал 23 сентября 1939 г. в газете «Йени Сабах», что польское государство пало в результате интервенции русских. Г.Дж. Ялчын был известным настолько, что даже советский посол С. Виноградов предупреждал заведующего отделом печати Наркомата иностранных дел Палгунова и заведующего ближневосточным отделом Новикова о том, что с мнением Ялчына считается сам президент Турецкой Республики. Другой журналист — Ахмет Шюкрю Эсмер выдвигал в газете «Улус» идею о том, что политика СССР ошибочна и что война началась по вине Советов. Газета «Тан», вплоть до осени 1939 г. печатавшая статьи в пользу СССР, после советско-германского договора перешла в антисоветский лагерь и стала писать, что именно Советский Союз, подписав пакт о ненападении, сыграл главную роль в развязывании войны. Публикации в «Тан» были столь остры, что газете «Правда» пришлось выступить с памфлетом «В Анкаре базар, на базаре газета «Тан». Редактор «Тана» Зекерийе Сертел ранее симпатизировал СССР, однако с начала войны стал одним из первых, кто назвал внешнюю политику СССР империалистической. Такова же была позиция и турецкой газеты «Вакыт». В своих публикациях в «Вакыте» Асим Ус утверждал, что СССР является главным виновником идущей в Европе войны. Он считал, что Советский Союз хочет захватить Проливы, и добавлял, что Турция этого никогда не позволит. По сведениям советского посольства всего в Стамбуле и Анкаре выходили 42 ежедневные газеты и 169 журналов. Большинство из них клеймили Советский Союз как зачинщика войны.

Вторжение СССР в Польшу в сентябре 1939 г., оккупация Западной Украины и Западной Белоруссии, выдвижение территориальных претензий к Румынии, военная и политическая активизация на Балканах не могли остаться вне поля зрения Турции. Спустя некоторое время после начала мировой войны президент И. Иненю заявил в Великом Национальном Собрании: «Кризис в Европе, временами дававший возможность надеяться на спасение мира, разгорелся окончательно, превратившись в военную трагедию. Понимая искренность ваших чувств, знаю, что и вы испытываете смятение и горечь, как и я. Правительство страны все это время боролось за мир и за обеспечение безопасности, видя в этом свою главную задачу».

Советско-германский договор накануне войны вызвал большое смятение в политических кругах Турции, однако правительство по-прежнему держало курс на продолжение и углубление отношений с СССР. Подписание Турцией двусторонних деклараций с Англией и Францией в мае-июне 1939 года, гарантирование Великобританией территориальной целостности Турции в первые дни войны были положительно встречены не только в политических кругах, но и в общественном мнении. Но И. Иненю хотел получить такие гарантии от Советского Союза. Тому подтверждением являются попытки Турции заключить с СССР пакт о взаимопомощи. Известный исследователь советско-турецких отношений, историк Б.М. Поцхверия, вновь рассматривая эту тему после распада СССР, пришел к такому выводу, что Турция продолжала лавировать между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией и Италией, с другой стороны, отдавая предпочтение Англии, Франции и Советскому Союзу. Турция считала необходимым создание англо-франко-советской коалиции и заключение договора против агрессии. Впрочем, в советские времена Б.М. Поцхверия в срыве советско-турецких переговоров и в безрезультатности попыток подписать договор о взаимопомощи обвинял турецкую сторону. Такой подход был одинаково присущ всем советским исследователям советско-турецких отношений. Например, бывший советский историк Р.С. Корхмазян отмечает, что Турция ставила исход турецко-советских переговоров в зависимость от результатов англо-франко-советских переговоров, но, не дождавшись конца этих переговоров, поспешила сговориться с Англией и Францией. После распада СССР в научном обороте появились новые архивные материалы, разоблачавшие беспочвенность претензий к Турции. Выяснилось, что даже подписание советско-германского пакта от 23 августа не лишило Турцию надежд на заключение с Советским Союзом договора о взаимопомощи. Еще 10 августа в беседе с полномочным представителем СССР А. Терентьевым Ш. Сараджоглу заявил, что 8 августа кабинет министров вынес положительное решение о заключении двустороннего пакта о взаимопомощи и ведение переговоров поручено ему и в случае необходимости правительство командирует его в Москву. Сараджоглу попросил, чтобы В. Молотов прислал ему для ознакомления проект пакта и добавил, что правительство с нетерпением ждет этот проект. На уточняющие вопросы Терентьева Сараджоглу ответил, что «турецкое правительство крайне благоприятно относится к заключению двустороннего пакта; турецкое правительство ждет от советского правительства предварительного проекта пакта; после изучения проекта пакта и возможного обмена мнениями с Москвой турецкое правительство считает полезной мою (Сараджоглу — Дж. Г.) поездку в Москву».

Сараджоглу предложил базой переговоров о пакте считать переговоры, которые имели место во время пребывания в Анкаре В. Потемкина. Речь может идти о сотрудничестве в Черном море, в Проливах и в Средиземном море. Следовательно, турецкое правительство сможет заключить пакт с ограниченной ответственностью, то есть Турция не сможет принять на себя обязательства по северным и дальневосточным границам СССР. Для ведения переговоров на эту тему министр иностранных дел Шюкрю Сараджоглу 24 сентября направился в Москву и прибыл туда через два дня. В секретном донесении советского посольства в Анкаре Наркомату иностранных дел сообщалось, что Ш. Сараджоглу окончил факультет политико-экономических наук в Женеве, в период активного участия в национально-освободительном движении возглавлял министерства юстиции, образования и финансов. До прихода в МИД он пять лет был министром юстиции.

В справке советского посольства также отмечалось, что в 1923 году Ш. Сараджоглу в составе турецкой делегации участвовал в работе Лозаннской конференции, а в 1926 году принял участие в работе смешанной комиссии по обмену греко-турецким населением. Первый секретарь советского посольства А. Жегалова писала, что на посту министра образования Сараджоглу вместе с Махмудом Эсафом добился принятия закона о переводе Корана на турецкий язык. В 1932 году он представлял Турцию в Париже на переговорах о выплате Османских долгов и добился столь хороших результатов, что правительство И. Иненю получило благодарность Ататюрка. Назначение Ш. Сараджоглу министром иностранных дел воспринималось Советами как нежелательный факт. В справке указывалось, что Сараджоглу, придерживаясь линии И. Иненю, верно служил укреплению отношений с Англией и Францией в противовес Германии. А. Жегалова отмечала: «В своем отношении к Советскому Союзу Сараджоглу отражает не только недоброжелательные и недоверчивые чувства, питаемые к нашей стране большинством турецких руководителей, но сохраняет личную неприязнь и нелюбовь к нам…»

Как уже отмечалось, 26 сентября Ш. Сараджоглу прибыл в Москву, но советско-турецкие переговоры все не начинались. За день до этого в связи с договоренностью о разделе Польши Советская Армия завершила аннексию Западной Украины и Западной Белоруссии. Когда начались, наконец, переговоры, вовсю работали секретные протоколы к договору от 23 августа, и одновременно проходившие советско-германские переговоры окончательно юридически оформили раздел Польши. Очевидно, именно этим объясняется задержка переговоров с Сараджоглу.

Другая причина задержки была связана с тем, что советская сторона внимательно изучала союзнический англо-франко-турецкий договор, так как Сараджоглу привез проект этого договора о взаимопомощи в Москву. Это лишнее доказательство тому, что Турция не собиралась делать что-либо за спиной у СССР. Турция не только хотела согласовать с СССР свой договор с Западом, но и тщилась привлечь СССР к этому процессу. Об этом свидетельствуют и вновь открытые документы о переговорах министра иностранных дел в Москве.

1 октября в 18.00 И.В. Сталин и В.М. Молотов приняли Ш. Сараджоглу. С советской стороны в переговорах участвовали заместители наркома иностранных дел В.П. Потемкин и ВТ. Деканозов, советский посол в Анкаре Терентьев, а с турецкой стороны — посол в Москве Хайдар Актай. Али Хайдар Актай был профессиональным дипломатом, имел опыт работы в Болгарии и в аппарате МИД Турции. В 1933–1939 гг. руководил турецкими дипломатами в Югославии. В 1939 г. был назначен послом в Москву и на этом посту сменил Зекаи Апайдына.

Переговоры начались с того, что В. Молотов объяснил причину задержки. В свою очередь, Ш. Сараджоглу ответил, что с пониманием относится к этому и считает для себя честью, что переговоры будут продолжены с участием И. Сталина.

Молотов объявил, что советская сторона с интересом ознакомилась с проектом англо-франко-турецкого пакта о взаимопомощи: «Мы внимательно также старались изучить статьи этого договора и пришли к выводу, что для нас не совсем ясно назначение всего документа в целом, т. е. против кого именно будет направлен пакт о взаимопомощи, заключаемый Турцией с Англией и Францией. Мы хотели бы знать — насколько Турция связана необходимостью вести эти переговоры как с англичанами, так и с французами и как далеко Турция зашла в этих переговорах. Мы хотели бы знать также — насколько Турецкое Правительство считает для себя обязательным заключение этого пакта с англичанами и французами и не лучше ли было этого пакта не заключать». Далее Молотов объяснил, что обстановка настоящего времени и условия отличаются от обстановки и условий, которые имели место весной, когда начинались переговоры по этому пакту. Советскую сторону все это интересует по следующей причине: не может ли наступить такой момент, когда Турция очутится в положении недоброжелательном по отношению к СССР, тем более что симптомы опасения такого порядка имеются. Б.М. Поцхверия справедливо отмечает, что подобная постановка вопроса роднит советскую позицию с германской.

Отвечая на поднятые В. Молотовым вопросы, Ш. Сараджоглу заявил, что текст представленного проекта достаточно ясен. В тексте документов прямо указано, что они «не направлены ни против кого конкретно, но в то же время направлены против всякого агрессора, с оговоркой что эти пакты не могут быть использованы против СССР». К тому же Сараджоглу заметил, что три страны уже вышли на этап подписания пакта. Конечно, за время подготовки многое на свете поменялось, но что касается безопасности Турции, то в этом вопросе никаких перемен не произошло. Во всяком случае, учитывались обязательства, принятые Турцией, Англией и Францией на тот случай, если война возникнет на Средиземноморье или на Балканах. И добавил: «Что касается возможности неподписания пактов с Англией и Францией в том случае, если эти пакты уже парафированы, я лично сказать ничего определенного не смогу. Однако если эти пакты будут подписаны, то отказаться от них вряд ли мы сможем».

Конечно, идея пакта о взаимопомощи с Англией и Францией появилась в момент роста международной напряженности. Когда Румынии был предъявлен германский ультиматум, возникла Албанская проблема и угроза Корфу, англичане спросили у турок, что они собираются делать. О запросах англичан Турция поставила в известность советское правительство и поручила своему представителю в Москве, в свою очередь, спросить о том, что думает предпринять СССР. Три-четыре дня спустя Англия сделала Турции официальное предложение. Турция ответила, что ее позиция будет зависеть от ряда обстоятельств, но в качестве обязательных условий будут следующие:

1. Участие Советского Союза в пакте;

2. Ограниченный район действия пакта;

3. Экономическая помощь Турции со стороны Англии. Тогда же Потемкин посетил Анкару, где состоялся обмен мнениями. Турция намечала заключить пакт с Англией и Францией, если одновременно Советский Союз тоже заключит договор с англичанами и французами. Отдельные детали будущего пакта обсуждались между послом Терентьевым и МИД Турции. После этого Турция предложила СССР проект пакта, состоящий из трех статей. Советское правительство пригласило Ш. Сараджоглу в Москву, чтобы окончательно договориться обо всем.

На переговорах со Сталиным и Молотовым Сараджоглу подчеркнул: «По-моему, советско-турецкий пакт интересует не только нас, но и наших друзей, т. е. СССР. Даже с учетом 4-й статьи Советско-германского пакта о ненападении я все же думаю, что нет никакой помехи для подписания договора между СССР и Турцией… Пакт явится инструментом мира еще и потому, что в нашем соглашении с англичанами имеется просоветская оговорка, причем аналогичного рода оговорка, по-видимому, будет зафиксирована и в советско-турецком пакте о взаимопомощи». Сараджоглу добавил, что не хотел бы развивать тезис о пользе советско-турецкого пакта, поскольку советское руководство лучше его знает международную обстановку.

Пространные объяснения Сараджоглу требовали конкретного ответа со стороны Советов, и Молотов дал такой ответ: «Против кого этот советско-турецкий пакт будет направлен? Заключать пакт против Германии мы не можем, против Италии — она является союзницей Германии, против Болгарии — но она ведь не угрожает Турции!»

Известные русские историки А. Данилов и А. Пыжиков, касаясь вопроса о советско-турецких переговорах, справедливо пишут, что именно тогда выяснилось нежелание СССР давать Турции какие-либо гарантии в условиях начавшейся войны. Ясно видно, что В. Молотов не хочет подписывать пакт о взаимопомощи.

Молотовская постановка вопроса не удовлетворила Сараджоглу, и он задал уточняющий вопрос: «Если Германия или Италия подойдут к дверям Турции, то какая позиция будет занята Советским Союзом по отношению к Турции? Мы думаем, что для СССР это не будет безразлично». Молотов хотя и подтвердил, что судьба Турции ему не безразлична, но продолжал утверждать, что реальной угрозы для Турции нет. В ответ Сараджоглу подверг сомнению искренность Германии и Италии и даже своих нынешних союзников. «Почему, наконец, не допустить и такую возможность — желание Англии и Франции напасть на Турцию если не сегодня, то завтра. Наш пакт, не будучи направлен против какой-либо страны, будет в то же время иметь общий характер, и тогда Турция с Советским Союзом смогут быть гарантированы против общей эвентуальности».

В. Молотов, напротив, считал, что турецко-английский и турецко-французский пакты возлагают много обязательств на Турцию, которая должна нести ответственность даже за Румынию и за Грецию. Все эти вопросы должна решать только Турция, и если турецкое правительство не считает для себя возможным отступить от англо-турецкого пакта, то можно будет договориться в том виде, как это Сараджоглу разъяснял полпреду СССР в Анкаре. Таким образом, речь шла о «советской оговорке» в англо-франко-турецком пакте, которая устанавливает, что пакт немедленно теряет силу, как только Англия и Франция выступят против СССР.

В этом месте слово взял И. Сталин. Он посетовал, что турки его не спрашивали, но если бы спросили, то он, И. Сталин, не советовал бы им соглашаться на заключение этих пактов. Турции нужны и Англия, и Франция как государства, имеющие большой флот. «Турция считается средиземноморской державой. То, что Англия и Франция должны были бы дать туркам в Средиземном и Эгейском морях (в частности, возвращение островов), СССР сейчас не смог бы дать Турции. Поэтому я вполне понимаю намерение турок использовать противоречия между Англией и Францией, с одной стороны, и Италией — с другой, с тем чтобы получить за это то, что нужно Турции в Средиземном море, и защитить свои интересы в Додеканезе. Это правильно. И только таким методом можно получить острова. До этого пункта Турция в выигрыше. Дальше идет осложнение. Что касается Балкан, то здесь прицепили к Турции Грецию и Румынию. Здесь Турция может больше дать англичанам и французам, но не наоборот. Я думаю, как бы из-за этих тяжестей, которые взяла на себя Турция по Балканам, у нас с турками не вышло недоразумение, особенно из-за Болгарии. Помощь средствами и займом, которые дают англичане, по-моему, стоит меньше, чем войска, выставляемые Турцией. Обстановка, в которой очутится Турция, развязывает все на континенте: шевельнулась ли Болгария, напали ли венгры на румын, напала ли Италия на Грецию — турки должны втянуться в войну. Или вышло осложнение у СССР с Румынией из-за Бессарабии — мы не думаем на румын нападать, но и Бессарабию делить не будем — опять конфликт. По-моему, Румыния вроде Польши, как та нахапала много земель, так и Румыния. Кто связывается крепко с Румынией взаимной помощью, тот должен держать меч наготове: тут и Венгрия, и, может, еще кто-нибудь — невыгодно это для Турции».

Далее И. Сталин отметил, что это только часть вопросов, которые показывают, что лучше бы вовсе не было первого и второго пункта пакта с англичанами. Но есть и другая группа вопросов, которая создает новые трудности. «У событий есть своя логика: мы говорим одно, а события идут другим путем. Мы с Германией разделили Польшу — Англия и Франция нам войны не объявили, но это может быть. Мы с немцами пакта взаимной помощи не имеем, но, если англичане и французы объявят нам войну, нам придется с ними воевать. Как будет выглядеть этот договор? Вот в этом и заключается новое, в этом чувствуется логика событий».

Далее И. Сталин сделал очень важное заявление: «Господин Сараджоглу может ответить, что у нас имеется оговорка такого порядка, что турецкие обязательства прекратят свое действие или что Турция будет нейтральна. Тогда и нам придется внести оговорку, что в случае если Турция вовлечется в конфликт, то и наш пакт теряет свою силу. Мы против Германии не выступим. Что же тогда остается от пакта? Ничего. Хотим ли мы заключить пакт с турками? Хотим. Являемся ли мы друзьями Турции? Да. Но вот имеются обстоятельства, о которых я говорил и которые превращают пакт в бумажку. Кто виноват, что так повернулись дела, неблагоприятные для заключения с Турцией пакта? Никто. Обстоятельства, развития событий. Акция Польши сыграла свою роль. Англичане и французы, особенно англичане, не хотели соглашения с нами, считая, что могут обойтись и без нас. Если есть лица, виноватые, то мы тоже виноваты — не предвидели всего этого». Таким образом, 1 октября 1939 г. И. Сталин впервые признал свою вину за развязывание войны, что ход событий вышел из-под его контроля.

После столь подробного анализа ситуации, сделанного И. Сталиным, Сараджоглу выполнил поручение И. Иненю, который просил, если удастся увидеть И. Сталина, передать ему, что Иненю сохраняет в своей памяти незабываемые чувства и лучшие впечатления, вынесенные им от посещения Советского Союза и от встреч с товарищем И. Сталиным. (Речь идет о визите Иненю в СССР в 1932 г. в качестве главы правительства Турции. — Дж. Г.). И. Сталин ответил взаимной любезностью.

Этот эпизод несколько смягчил напряженность беседы, и Сараджоглу вновь вернулся к теме заключения пакта с СССР и объяснил, какую позицию займет Турция в случае войны Англии и Франции против СССР: «Когда советские войска вступили в Польшу, я пригласил к себе английского и французского послов и посоветовал их правительствам не толкать Советский Союз на военное соглашение с Германией, а также не создавать для Турции такие моменты во взаимоотношениях с Англией и Францией, которые поставили бы меня в Москве в трудное положение. Однако если возникнет война, то Турция останется нейтральной. Я уверен также, как думает товарищ И. Сталин, что Англия и Франция не хотели заключить соглашение с СССР. Однако теперь под влиянием жестокого урока я убежден, что англичане и французы склонны договориться с Советским Союзом. Советско-турецкий пакт может урегулировать все недоразумения. Он может явиться предвестником других более широких соглашений, имеющих значение не только для Турции, но и вообще для дела мира. Речь идет о полюбовном соглашении с Англией и Францией».

Чтобы уточнить позиции, И. Сталин спросил: «Несмотря на наши сомнения, Сараджоглу считает, что пакт может быть с нами заключен?» Министр твердо ответил: «Да, это мое убеждение!» А на вопрос, трудно ли будет что-либо поменять в турецко-английском и турецко-французском пактах, он ответил: «Если возникнет конфликт между СССР и Румынией, то Турция останется в стороне. Я согласен сделать об этом оговорку. Если Советское Правительство скажет, что какое-либо действие Турции может быть расценено нашими друзьями как недружественная акция, то Турция от этого воздержится. Что касается оговорки, то если со стороны СССР будет предложено что-либо адекватное, то он, Сараджоглу, ее примет. Эта оговорка содержится в принципе общей оговорки. Англичане сами взяли на себя инициативу внести оговорку, из которой вытекает, что Турция может отказаться от помощи Румынии, если из-за этой последней может возникнуть конфликт». И. Сталин напомнил, что когда имеешь дело с французами и англичанами, то нужно помнить, что это люди, выполняющие свои обязательства только тогда, когда им это выгодно, и не выполняющие обязательства, когда им это невыгодно, например в случаях с Чехословакией, Польшей и т. д.

Приведенные выше выдержки из протокола переговоров показывают, что, несмотря на все уступки со стороны Турции, советская сторона всячески пытается уклониться от подписания пакта о взаимопомощи и не брать на себя обязательства по ненападению на соседей.

Советское правительство, достигшее соглашения с Германией по поводу Восточной Европы, конкретно по Польше, Прибалтике и Финляндии, и заложившее основу такого же соглашения по балканским странам, пытается подвигнуть Турцию отказаться от всякой политики на Балканах. Поэтому И. Сталин «советовал» Турции не брать на себя серьезных обязательств по Балканам перед Англией и Францией. Хотя он объяснял это желанием сохранить «свободу рук» Турции, но в словах явно проглядывал интерес к Румынии и Болгарии. Дальнейший ход событий показал, что СССР и фашистская Германия были близки к политическому урегулированию вопросов касательно Болгарии и Румынии. Поэтому Советы старались из англо-франко-турецкого соглашения вывести третий пункт, касающийся Балкан, или же перевести его в раздел консультаций. Тем самым СССР добивался отстранения Турции в случае военных действий на Балканах и ограничения действий англичан и французов. И. Сталин заявил: «Если Болгария выступит против Турции, тогда ее бить. Но почему надо бить Болгарию в остальных случаях?» Сараджоглу, напротив, считал, что, если Италия нападет на Турцию или Болгария нападет на одну из балканских стран, Турция обязана будет воевать. По его мнению, оккупация Греции равносильна оккупации Турции. Греция является мостом для нападения на Турцию. Греция — жизненно важный для Турции вопрос.

Чтобы любой ценой отодвинуть Турцию от Балкан, И. Сталин выдвинул такой вариант — «пакт взаимной помощи в случае нападения непосредственно на Турцию в Проливах и Черном море, без Балкан, и консультация — если возникнет что-либо на Балканах. Сараджоглу, хорошо понимая, что стоит за этой формулировкой, переспросил: «Когда говорят о Балканах, Европейская Турция относится к балканским странам?» — и получил удовлетворительный ответ. Турция опасалась, что если ситуация осложнится и советское давление на Румынию возрастет, то Болгария с кем-либо объединится. Чуть позже это беспокойство Турции оправдалось. Стремление советского руководства отдалить Турцию от Балкан в первую очередь было связано с тем, что 23 августа в дополнение к советско-германскому пакту был подписан секретный протокол из четырех пунктов, в котором третий пункт касался как раз Бессарабии: с советской стороны подчеркивался интерес СССР к Бессарабии, германская сторона заявила о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

Наконец, после длительных дебатов были выявлены детали будущего советско-турецкого пакта. Молотов подвел черту под советскими условиями: в случае, если Англия или Франция нападут на СССР, все обязательства Турции перед ними прекращаются в ту же минуту; если Турция выступит против Германии, то СССР ее защищать не будет; если же Германия нападет на Турцию, то СССР постарается этому воспротивиться. И. Сталин уточнил: «Я понимаю оговорку так, что если возникнет конфликт, то Турция будет нейтральной. Но Турция не порывает с англичанами и французами, а помогает им в других местах». Сараджоглу принял все добавления в советскую оговорку, т. е. 1) обязательство, принимаемое Турцией по оказанию помощи Румынии и Греции, переносится в консультативную часть; 2) на время конфликта между Англией и Францией — с одной стороны, и СССР — с другой, обязательства Турции теряют свою силу. Сараджоглу обещал немедленно передать эту информацию в Анкару и после получения ответа продолжить переговоры. Эта встреча длилась 5 часов 15 минут и завершилась в 23.15.

В ходе московского визита Ш. Сараджоглу встретился с К. Ворошиловым и А. Микояном. Переговоры не дали положительных результатов. Тем не менее в коммюнике, подготовленном Молотовым и согласованном со Сталиным, отмечается важность визита и полезность переговоров. Особо подчеркивалось стремление обоих правительств к сохранению мира и к упрочению дружественного сотрудничества, особенно в условиях войны, происходящей ныне в Европе. В документе указывалось на желательность и впредь поддерживать тесный контакт для совместного обсуждения вопросов внешней политики, интересующих Советский Союз и Турецкую Республику.

Ш. Сараджоглу до 16 октября оставался в Москве, но дальнейшие переговоры оказались бесплодны. Советское правительство имело серьезные разногласия с Англией и Францией, а потому остерегалось, что турки выполняют их заказ, и «ко всему относилось с подозрением. С другой стороны, сотрудничество с Германией в этот период стало стержневой линией советской внешней политики. Поэтому Советы больше интересовал вопрос раздела вместе с Германией сфер влияния на Балканах или удовлетворение своих территориальных претензий к некоторым балканским странам, чем предоставление Турции неких гарантий. В конце концов Советы предложили, чтобы в случае войны Турция свела свою помощь Англии и Франции к минимуму и приняла характер консультаций, а в советско-турецком пакте следует написать, что если Германия нападет на Турцию, то СССР никак не вмешается, а Проливы СССР и Турция будут охранять совместно. Конечно, все это не отвечало интересам Турции. Турки прекрасно понимали, что принятие этих условий в будущей войне с Германией ослабит военные возможности их союзницы — Британии. Кроме того, предложение совместно охранять Проливы не только нивелировало бы успех Турции на конференции в Монтре, но и ставило под угрозу суверенитет Турции. Попытки СССР навязать совместную охрану Черного моря и Европейской части Турции, изменить режим Проливов объясняются не чем иным, как стремлением втянуть Турцию в войну.

Документы, переговоров показывают, что советское руководство очень осторожно относится к представленному турецкому проекту пакта, остерегается брать на себя какие-либо обязательства, придерживаясь статей договора от 23 августа и секретного протокола к нему, старается учитывать интересы Германии.

Узнав о визите министра иностранных дел Турции в Москву, правительство Германии стало давить на советское руководство, чтобы оно отговорило Турцию от заключения соглашения с Англией и Францией. В сообщении от 8 октября 1939 г. так прямо и сказано: вынудить Турцию отказаться от заключения соглашения с Англией и Францией и занять нейтральную позицию. Вместе с тем Германия остерегалась возможного заключения какого-либо советско-турецкого договора. В этом случае германская сторона настаивала на включении в договор условия, что СССР «не будет обязан оказывать помощь Турции против Германии». Такая оговорка, предлагаемая германскими представителями по поручению Риббентропа, говорила о будущих намерениях Германии в отношении Турции.

Еще Ш. Сараджоглу не покинул Москву, а В. Молотов уже принял германского посла Ф. Шуленбурга и полностью раскрыл ему суть переговоров с Турцией. Он сказал: «Я сомневаюсь, чтобы мы пришли к какому-либо соглашению с турками… Если мы и ведем переговоры с Турцией, то мы ведем их для выяснения позиции Турции. В этом смысле переговоры нам приносят пользу».

Таким образом В. Молотов хотел подтвердить слова И. Сталина, который, прощаясь с членами немецкой делегации 24 августа, сказал: «Советский Союз никогда не предаст своего партнера». Просьба Германии удержать Турцию на нейтральной позиции дала возможность советским руководителям объяснить длительный нейтралитет Турции в годы Второй мировой войны тем, что Турция служит интересам Германии. В реальности же в обстановке, угрожающей притяжением в сферу влияния одной из воюющих группировок, соблюдение нейтралитета служило интересам самой Турции.

Долгосрочный визит Ш. Сараджоглу не дал никаких результатов, и 16 октября он покинул Москву. Чуть позже, 5 ноября, Х.Дж. Ялчын в газете «Йени Сабах» справедливо писал, что, если бы наши советские друзья заранее поставили нас в известность о своих идеях, турки были бы избавлены от унизительных и бесплодных переговоров в Москве. Исмет Иненю, разочарованный провалом переговоров, в своей речи на открытии очередной сессии Великого Национального Собрания 1 ноября 1939 года заявил: «Как вам известно, наш министр иностранных дел провел в Москве три недели во встречах и переговорах. В этих переговорах с нашим старым другом — Советским Союзом — мы попытались продвинуться далее и надеялись на выработку нового соглашения. Чтобы прийти к желанному результату, мы приложили все старания и работали на совесть. К сожалению, результат, который, как мы считали, был одинаково выгоден и нам, и нашим партнерам, достигнут не был. Вместе с тем вы знаете, что дружба двух соседних государств имеет крепкую основу. Временные трудности и недочеты современного периода не должны повредить этой дружбе».

В конце сентября 1939 г. во время второго вояжа фон Риббентропа в Москву наряду с другими проблемами был затронут и вопрос о Проливах. Академик А.Н. Сахаров — директор Института российской истории РАН, — исследующий этот сложный период истории, отмечает, что СССР вел переговоры с Турцией, которую Англия и Германия подталкивали к конфронтации с СССР, а за спиной Турции СССР и Германия обсуждали проблему проливов. В таких условиях английские и французские официальные лица, внимательно следившие за ходом переговоров в Москве, перешли к решительным действиям с целью завершить начатые еще весной 1939 года переговоры. Наконец, 19 октября этот процесс завершился подписанием в Анкаре англо-франко-турецкого договора о взаимопомощи. В первой статье этого договора указывалось, что, если какое-либо европейское государство совершит акт агрессии против Турции и втянет ее в военные действия, Англия и Франция окажут ей всю возможную помощь. Статья вторая обусловливала действия Турции в аналогичной ситуации: если какая-либо европейская страна в районе Средиземноморья втянет Англию и Францию в войну, Турция обязана помочь им всеми силами. В дополнении ко второй статье указывалось, что если и Турция в указанном районе попадет в конфликтную ситуацию, то Англия и Франция окажут ей помощь. Третья статья касалась помощи Греции и Румынии — темы долгих обсуждений в Москве. По этой статье Турция помогала Греции и Румынии в том случае, если Англия и Франция, выполняя свои обязанности по договору от 13 апреля 1939 г., ввязывались в войну. Четвертая статья регулировала проведение консультаций с союзниками по поводу событий в стороне от Средиземного моря. По этой статье, если, кроме описанных выше случаев, какое-либо европейское государство своей агрессией втянет Англию и Францию в войну, тогда союзники должны срочно приступить к консультациям. Но в этом случае Турция должна была занимать позицию благожелательного нейтралитета. По пятой статье договаривающиеся стороны в случае войны принимают совместные решения о применении оружия или заключении мира.

Англо-франко-турецкий договор о взаимопомощи был заключен на 15 лет. За шесть месяцев до окончания срока любая из сторон могла заявить о прекращении его действия, в противном случае договор автоматически продлевался на 5 лет.

Дополнительный протокол к договору от 19 октября 1939 года устанавливал, что обязательства, взятые Турцией, ни в коем случае не могут толкнуть ее на вооруженное столкновение с Советским Союзом. Этот протокол был подписан по настоянию Турции. Тем самым Турция демонстрировала желание улучшить отношения с СССР и предотвращала любые возможные попытки втянуть ее в военные столкновения с СССР.

Одновременно с договором была подписана и военная конвенция, которая предусматривала право Англии и Франции использовать дороги, лиманы, аэродромы и другие объекты на территории Турции, а также строить военные базы на Мраморном море и на турецкой земле. Однако до самого конца войны Турция никому не разрешила использовать свою территорию, Проливы и прибрежные воды в военных целях.

Договор о взаимопомощи от 19 октября в случае необходимости мог превратиться из трехстороннего в двусторонний. То есть он мог стать англо-турецким или франко-турецким договором с сохранением тех же обязательств. На самом деле, с момента оккупации Франции в 1940 году договор превратился в англо-турецкий и продолжал сохранять свою силу. Таким образом, с 19 октября 1939 г. Турция превратилась в невоюющего союзника воюющих Англии и Франции. Договор с западными странами сыграл важную роль в осуществлении желания Турции остаться вне конфликта.

Президент И. Иненю 1 ноября 1939 года в своем выступлении в Великом Национальном Собрании высоко оценил договор от 19 октября. Он сказал: «В подписанном 19 октября договоре достигнута возможность, не выступая против какого-либо государства, всюду, где возможно, сохраняя международный мир и безопасность, обеспечить нашу собственную безопасность. Этим договором мы преследуем цель превратиться в островок безопасности в Европе, охваченной трагедией войны, и предотвратить расширение арены войны. Мы считаем своей главной обязанностью и завтра, как и сегодня, уберечь нашу страну и держать ее вне войны, при условии соблюдения безопасности и обязательств».

Спустя три недели после заключения договора от 19 октября, 10 ноября Коминтерн принял «Тезисы по турецкому вопросу». Сутью этого документа из 18 тезисов было поднять турецкий народ на борьбу с англо-французами. В связи с этим на турецкую Компартию возлагался ряд обязанностей. В этих тезисах высоко оценивался договор между СССР и Германией, а заключение договора между Турцией и Англией с Францией характеризовалось как попадание Турции в империалистическую ловушку. В документе утверждалось, что англо-франко-турецкий договор о взаимопомощи является не инструментом мира, а средством войны.

25 ноября Коммунистическая партия Турции подготовила документ «Первые плоды англо-франко-турецкого пакта» и направила его в Коминтерн, в Москву. В этом документе указывалось, что, подписав договор от 19 октября, кемалистская буржуазия жестоко обошлась с турецким народом. Турция, вовлеченная в империалистическую войну на стороне Англии и Франции, подставила свою национальную независимость под топор реакции. Анкарский договор о взаимопомощи готовился в течение 7 месяцев. По мнению коммунистов, именно подготовка этого договора подвигла министра иностранных дел Турции сорвать московские переговоры. В документе отмечалось: «Разоблаченный во время переговоров в Москве, турецкий министр сейчас выступает перед массами с ложной мотивировкой, как будто бы переговоры сорвались не по вине Турции, а по вине СССР».

Договор от 19 октября вызвал сильное недовольство Германии. Посол фон Папен даже угрожал руководству Турции, что покинет страну. Фашистская пресса развернула против Турции разнузданную кампанию. Берлинские газеты писали, что Турция перестала быть нейтральной страной и что она сильно пожалеет о том, что подписала договор.

После московских переговоров Советский Союз совершил акт агрессии против объявившей себя нейтральной Финляндии, тем самым увеличив беспокойство Турции и подтвердив важность договора от 19 октября. Советская агрессия против Финляндии не только обеспокоила политические круги Турции, но и вызвала бурю возмущения в турецкой прессе. Еще недавно пропагандировавшие дружбу с СССР газеты теперь называли его агрессором и захватчиком. Х.Дж. Ялчын в газете «Йени Сабах» писал: «…Москва знает лучше всех, что турки не являются чьими-нибудь вассалами. Она видит, как горсточка финнов, принадлежащих к турецкой расе, с честью защищает свою независимость». Два дня спустя в другой статье Ялчын отмечал, что «сегодняшний Советский Союз становится наследником царской империалистической России», и «если он будет продолжать проводить политику агрессии, то навсегда потеряет симпатии всех своих сторонников в разных концах земного шара». Советские спецорганы пытались объяснить подобного рода статьи тем, что, по слухам, Ялчын подкуплен англичанами за четыре тысячи фунтов стерлингов.

В период советско-финской войны еще одним из активных разоблачителей агрессивных устремлений СССР была газета «Сон Почта». На эту же тему достаточно жестко писал журналист Джамаледдин Сараджоглу в «Йени Сабах». Советская дипломатическая служба в Анкаре связывала активность прессы в первую очередь с позицией турецкого правительства и считала, что пресса отражает мнение политических кругов. В справке советского посольства отмечается, что в период советско-финской войны турецкое руководство заняло антисоветскую позицию.

Однако позволим себе не согласиться со столь категорической оценкой. Мы считаем, что турецкие политические круги в отношениях с СССР были крайне осторожны и осмотрительны. Когда началась «Зимняя война» и в Лиге Наций был поднят вопрос об исключении СССР, издатель газеты «Акшам» Неджметтин Садак, с 1936 года представлявший Турцию в Лиге Наций, участвовал в обсуждениях, однако не голосовал за исключение СССР. Об этом он сам, вернувшись из Женевы, информировал газету «Тан» 25 декабря 1939 г..

В связи с развязыванием советско-финской войны внимание исследователей привлекают два вопроса. Во-первых, Советский Союз был изгнан из Лиги Наций на основании Положения об определении агрессора, принятого в 1933 году по инициативе М. Литвинова. Во-вторых, теперь российские исследователи и сами признают, что эта война была порождением авантюризма советских руководителей и искать оправданий этой политике никоим образом нельзя.

Советский Союз проявил должную демонстративную сдержанность по поводу договора от 19 октября, однако вновь открывшиеся некогда секретные дипломатические документы показывают, что СССР был сильно обижен на Турцию за ее самостоятельную позицию по целому ряду вопросов. В справке, подготовленной заведующим отделом Ближнего Востока Наркоминдела Н. Новиковым, указывалось, что, прервав переговоры с СССР в октябре 1939 года и демонстративно подписав пакт с англо-французским блоком, Исмет Иненю всецело разоблачил себя как политика-англофила.

Советские дипломатические органы считали, что, став президентом, И. Иненю очень легко попал под влияние проанглийских сил, переориентировавших его с СССР на Англию. Советская сторона даже подозревала, что и президентом Турции Иненю стал с помощью англичан. И даже его окружение, будто бы подкупленное англичанами, доказывало ему, что единственный путь к спасению для Турции лежит через союз с Англией.

После визита в Турцию в январе 1940 г. Георгиев представил в Коминтерн обширный отчет «Мои впечатления о положении в Турции», в котором оценивает деятельность И. Иненю несколько иначе. Он писал: «Но в верхах управляющих нет единодушия по внешней политике. Перед моим отъездом я получил сведения, что существуют крупные разногласия среди правительственных кругов по внешней политике. И что председатель республики Исмет Иненю есть противник англо-французской ориентации. Насколько это верно, не знаю, так как не имел возможности проверить».

Наркомат иностранных дел СССР официально не демонстрировал жесткого отношения к англо-франко-турецкому пакту, но в статье, подготовленной в Наркоминделе для публикации в «Известиях», были затронуты некоторые моменты. Критические стрелы летели в адрес Англии и Франции, а в отношении Турции чувствовалась лояльность и осторожность. Отмечалось, что была сделана неудачная попытка при помощи параллельных пактов между СССР и Турцией, с одной стороны, и между Англией, Францией и Турцией — с другой, вовлечь СССР в комбинацию, направленную, главным образом, против Германии и эвентуальных противников Англии и Франции в бассейне Средиземного моря. Однако Советский Союз вовремя и правильно распознал дипломатические ходы англичан и французов в целях спекулировать на традициях советско-турецкой дружбы в своих интересах. «Ясная и решительная позиция Советского Союза расстроила «хитроумные» планы тех, кто пытался вновь разжечь вражду между Германией и Советским Союзом».

31 октября председатель СНК СССР и нарком иностранных дел В. Молотов выступил на заседании Верховного Совета СССР с докладом «О внешней политике Советского Союза», в котором сделал обстоятельный анализ событий осени 1939 года в Европе и в мире. Все тезисы доклада были направлены на оправдание советско-германского сотрудничества в августе-сентябре 1939 г. В. Молотов искусно переложил ответственность за начало мировой войны на англичан и французов, а раздел Польши между Германией и СССР назвал справедливым и законным актом. В. Молотов заявил, что отношения с Германией коренным образом улучшились. Это выразилось в укреплении дружественных отношений, расширении практического сотрудничества и оказании Германии политической помощи в ее мирных устремлениях. Этот доклад был опубликован 1–2 ноября в «Правде», «Известиях» и во всех республиканских газетах.

В этом докладе В. Молотов коснулся и московских переговоров с министром иностранных дел Турции в сентябре-октябре 1939 г. При этом, фальсифицируя ход событий, всю вину за неподписание союзного договора возложил на Турцию. По вопросу Черноморских проливов В. Молотов отметил, что Турция отвергла идею заключения пакта, и заявил: советско-турецкие переговоры не увенчались подписанием пакта, однако позволили прояснить или хотя бы определить ряд интересующих нас вопросов… В результате московских переговоров и по результатам политических актов турецкого правительства многое в политике Турции нам стало ясно. Как известно, турецкое правительство связывает свою судьбу с группой европейских стран, в данный момент участвующих в войне. Турция заключила пакты с Англией и Францией, уже два месяца как воюющих с Германией. Тем самым Турция отбросила политику осторожного нейтралитета и вошла в сферу расширяющейся европейской войны. Это очень обрадовало Англию и Францию, стремящихся вовлечь в войну возможно большее число нейтральных стран. Не будем гадать: пожалеет об этом Турция или нет. Мы только отмечаем эти новые моменты в политике нашего соседа и должны внимательно следить за ходом дальнейших событий. Если Турция в определенной мере связала себе руки и встала на сторону одной из воюющих сторон, хотя это и опасно для нее, видимо, турецкое правительство берет на себя эту ответственность.

Через неделю после доклада, 6 ноября 1939 г. в канун очередной годовщины Октябрьской революции В. Молотов вновь выступил с докладом и вновь коснулся вопросов, связанных с Турцией. При этом он сделал заявление, что уже нельзя закрывать глаза на то, что идет активный процесс втягивания нейтральных стран в войну. Таким образом расширяется арена военных действий. Например, известно, какие серьезные проблемы породили заключенные Турцией с Англией и Францией пакты о взаимопомощи.

В целом советское посольство в Анкаре оценивало события осени 1939 г. как результат быстрой, сбалансированной политики Турции, приспособленной к изменениям международной ситуации. Вдохновителем политики баланса между воюющими странами считался И. Иненю, но заслуга в ее осуществлении целиком принадлежала Ш. Сараджоглу. В документе указывалось: «Достаточно указать на тот факт, что Сараджоглу сумел при сохранении союза с Англией в качестве основы турецкой внешней политики и весьма дружеских отношений с здешним английским послом добиться установления дружеских отношений с противником Англии — Германией и с ее представителем в Анкаре фон Папеном». Советское посольство в своих донесениях связывало растущий антисоветизм Ш. Сараджоглу со срывом московских переговоров и неподписанием выгодного для Турции пакта. В документе указывается: «…Сараджоглу не скупится на внешние выражения любезности и дружбы к СССР в разговорах с советскими дипломатами…», но «именно он являлся организатором и исполнителем всех антисоветских акций турецкого правительства за последние годы».

Судя по советским донесениям, вокруг И. Иненю сплотились Кязым Карабекир, Февзи Чакмак, Хусейн Джахид Ялчын, Хусейн Рауф Орбай, Али Фуад Джебесой, Али Фетхи Окяр и другие «реакционные деятели», занимающие в правительстве и парламенте высокие должности, и поэтому в Турции торжествует политика сближения с Англией.

В связи с заключением союзного договора генерал армии Кязым Орбай в 1939 г. в качестве представителя Генерального штаба отправляется в Лондон для обсуждения с представителями Генеральных штабов Англии и Франции задач, вытекающих из военной конвенции. Советские дипломатические органы в свое время оценивали К. Орбая как одного из лучших командиров турецкой армии. Одновременно отмечали, что К. Орбай в качестве одного из опытнейших офицеров турецкого Генштаба некогда был направлен в командировку в Афганистан и в качестве начальника Генштаба афганской армии руководил там подавлением антиправительственного восстания.

В отличие от Орбая Фуад Джебесой — старый кадровый военный и политический деятель, — судя по секретным сведениям, был против пакта с Западом. В беседе с послом Терентьевым он заявил, что, если в Турции произойдет смена кабинета, не исключено, что произойдет пересмотр внешнеполитического курса страны. Советские органы считали Джебесоя близким, с одной стороны, к Германии, с другой стороны, к Советскому Союзу. Он был первым турецким послом в Советской России, он подписал договор от 16 марта 1921 г., неоднократно встречался с В.И. Лениным. Вместе с тем в информации советского посольства сообщалось, что Ататюрк на некоторое время отдалил Джебесоя от активной политической деятельности, но в 1939 г. И. Иненю вновь привлек его к руководящей работе. Советская сторона считала, что его, как старого германофила, турецкое правительство послало в составе турецкой делегации на юбилейные торжества в честь 50-летия Гитлера в 1939 г. Далее в справке указывается, что А.Ф. Джебесой является хорошим знакомым фон Папена и пользуется его симпатиями и доверием. Они знакомы еще по палестинскому фронту, где фон Папен работал в штабе генерала Фалькенгейма.

Попытки Турции мобилизовать балканские страны против германской или итальянской агрессии также не устраивали Советы. Горькая участь Польши, раздел ее территории между Германией и Советами не стали хорошим примером для Балкан. Поэтому 2 февраля 1940 г. на состоявшейся в Белграде встрече государств — членов Балканской Антанты Ш. Сараджоглу выступил с предложением принять обязательные для всех решения против общей опасности. Однако часть балканских государств опасалась Германии, а другая часть желала с ней сотрудничать, и поэтому попытки Турции создать систему защиты против Германии оказались тщетными.

С другой стороны, желание Советского Союза урегулировать свою балканскую политику со странами фашистского блока также создавало для Турции новые проблемы. Охладившиеся после нападения на Финляндию советско-итальянские отношения с лета 1940 г. снова вошли в режим сближения. В 1939 г., когда новый советский посол в Риме Н.В. Горелкин собирался вручить королю Виктору-Эммануэлю свои верительные грамоты, в связи с финской войной по Италии прошла столь сильная антисоветская волна, что В. Молотов вынужден был срочно вернуть Горелкина домой. И только после вмешательства Германии в июне 1940 г. оказалось возможным возобновить деятельность итальянского посла в Москве и советского — в Риме. Конечно, это было скорее реакцией на вступление Италии 10 июня в войну против Франции. В тот же день, выступая на палаццо Венеция, Муссолини объявил: «Я торжественно заявляю, что Италия не намерена вовлечь в конфликт те народы, которые имеют с нами сухопутные и морские границы. Пусть Швейцария, Югославия, Греция, Турция, Египет примут к сведению мои слова».

Прибывший в Москву 12 июня 1940 г. итальянский посол Россо на следующий день был принят Молотовым. 16 июня телеграммой Муссолини дал согласие Россо на ведение политических переговоров. По ходу июньских 1940 г. советско-итальянских переговоров об интересах обеих стран в Балкано-Дунайском регионе вновь проявилось недовольство советского руководства англо-франко-турецким договором о взаимопомощи. Молотов поощрял активизацию Италии в войне против Англии и Франции и заявлял о потере доверия к Турции, подписавшей договор с этими странами. «Это недоверие усиливается появившейся у Турции тенденцией диктовать Советскому Союзу свои порядки в Черном море, претендуя на единоличное господство в проливах и угрожая по привычке Советскому Союзу в южных зонах и к северо-западу от Батуми». В ответ на это советское руководство обещало всесторонне помочь Германии и Италии «прижать» Турцию в Средиземноморье. В. Молотов заявил: «Что касается других целей Турции, то СССР учитывает интересы Италии, равно как и Германии, и готов об этом договориться. Относительно Средиземноморья СССР считает абсолютно справедливым признание за Италией преимущественных прав на этом море. СССР надеется, что Италия будет учитывать его интересы, главным образом на Черном море». В ходе переговоров Молотов ответил согласием на ранее выдвинутое Италией предложение о тройственном соглашении (СССР, Германия, Италия) по Балкано-Дунайскому региону и Черноморью, но дальнейший ход событий оказался для СССР неожиданным. 5 июля из Рима от Чиано пришла телеграмма с рекомендацией избегать обсуждения расширенного перечня вопросов, поднятых Молотовым.

Следует напомнить, что еще на переговорах с Сараджоглу' Сталин интересовался: чего хочет Италия от Турции? Сараджоглу ответил, что Италия четко не формулирует свои претензии, но все время говорит о Римской империи. Италия хочет закрепиться на стратегически важных островах. Чтобы отвести подозрения Турции, Сталин тогда же заявил, что Италии нужен Египет. На что Сараджоглу ответил, что это может быть, но Египет сейчас в еще более крепких руках.

Вступление Италии в войну против Франции вывело на повестку дня проблему обязательств, взятых сторонами по договору от 19 октября. В связи с тем что военные действия распространились на район Средиземноморья, послы Англии и Франции встретились в Анкаре с Сараджоглу и генеральным секретарем МИД Турции Н. Менеменчиоглу и потребовали вступления Турции в войну в соответствии с союзным договором. Но пока шли переговоры, Франция капитулировала и вышла из войны. Сложилась беспрецедентная ситуация, когда страна, вышедшая из войны, заставляет другую страну воевать; эта проблема, а также возможные последствия вступления Турции в войну стали предметом обстоятельного анализа в политических кругах. Несмотря на то что в советских секретных документах Н. Менеменчиоглу характеризовался как германофил, а Ш. Сараджоглу — как англофил, обе эти ведущие фигуры турецкой внешней политики нашли нужные аргументы, чтобы избежать вступления Турции в войну. В упомянутой уже нами справке ближневосточного отдела Наркомата иностранных дел отмечается, что Н. Менеменчиоглу является ярым националистом, германофилом, главным сторонником экономического сотрудничества с Германией, хотя формально остается сторонником выполнения союзного договора с Англией. В то же время Н. Менеменчиоглу в случае необходимости всегда находит отговорки, чтобы избежать выполнения договора.

Чтобы выйти из кризисной ситуации лета 1940 г. и удержать Турцию в стороне от войны, МИД Турции заявил своим союзникам по договору, что, во-первых, обещанные по договору вооружения и боеприпасы до сих пор не переданы Турции, во-вторых, если Турция вступит в войну, то военные действия распространятся и на Средний Восток, и, в-третьих, по второму дополнительному протоколу к договору вступление Турции в войну может спровоцировать Советский Союз. На основании этих аргументов Турция приняла решение воздержаться от военных действий.

В принятии такого решения немалую роль сыграла и позиция высокопоставленных военных. В секретных донесениях советских спецорганов указывалось, что начальник Генштаба маршал Ф. Чакмак является противником войны. По советской информации, маршал Ф. Чакмак обладал большим авторитетом в армии, а потому имел возможность влиять на внешнюю политику Турции. Советская сторона объясняла миролюбие маршала Чакмака слабостью турецкой армии, хотя на самом деле активные настроения турецкого генералитета были результатом правильной оценки международной ситуации.

С другой стороны, сохранение Турцией нейтралитета после капитуляции Франции было выгодно и Англии. Она не была в состоянии обеспечить Турцию необходимым военным снаряжением, а нейтралитет Турции преграждал Германии путь через Балканы к Персидскому заливу. В свою очередь, и Советский Союз не был заинтересован во вступлении Турции в войну. Кроме союзнических интересов в отношении Германии, Советский Союз опасался, что военные действия на Ближнем Востоке создадут угрозу безопасности страны с юга, а заодно возникнут препятствия в реализации планов СССР в отношении Бессарабии и Северной Буковины.

Согласно условиям секретного протокола с Германией, Советский Союз 26 июня 1940 г. выдвинул требования к Румынии вернуть Бессарабию и отдать Северную Буковину. Через день румынское правительство выразило готовность дружески обсудить эту проблему. Кроме того, румынское правительство обратилось к Германии, Италии, Югославии, Греции и Турции, чтобы прозондировать их отношение к советским требованиям. Некоторые посоветовали решить спор с Советским Союзом мирным путем. Такую позицию, например, занимала Турция. Турецкий посол в Бухаресте Абдуллах Субхи Танриовер с 1931 г. руководил диппредставительством в Румынии и был хорошо известен в политических кругах Румынии. В советских секретных документах отмечается его особая близость к премьер-министру и министру иностранных дел Михаилу Антонеску. В информации, полученной по дипломатическим каналам, записано, что в приватной беседе с Антонеску Танриовер неоднократно указывал, что «война с СССР не в интересах Румынии, так как могущественная Россия всегда будет соседом Румынии, что Румынии следовало бы отказаться от своих претензий на Бессарабию и отыскать какой-либо путь для выхода из войны». Когда Советский Союз 27 июня повторно потребовал ясности в этом вопросе, Бухарест заявил о готовности передать СССР территорию в 51 тыс. кв. км с четырехмиллионным населением. Следует напомнить, что в отличие от Бессарабии Северная Буковина никогда ранее не входила в состав Российской империи.

Еще в феврале 1934 г., когда подписывался Балканский пакт, советское и турецкое правительства вели переписку по поводу Румынии. Целью этой переписки было предостеречь Турцию от принятия на себя каких-либо обязательств по защите Румынии и Бессарабии. Тогда же был подписан дополнительный протокол, в котором по рекомендации Советов Турция объявляла, что в случае русско-румынской войны не будет защищать Румынию.

Турецкий посол в Бухаресте А.С. Танриовер был одним из ярых сторонников Балканской Антанты. Он сожалел, что по вине ряда стран Балканская Антанта разваливается и не может противодействовать продвижению Германии на Балканы. А.С. Танриовер с досадой говорил о политике Румынии, Венгрии и Югославии, направленной на ослабление Балканской Антанты, и заявлял, что если бы все балканские страны проявили смелость и твердость, то с помощью Турции могли бы спастись от германской оккупации. В беседе с советским послом в Бухаресте Лаврентьевым Танриовер критиковал политику румынского короля и Антонеску и объяснял, что Германия оккупирует Балканы с единственной целью: создать плацдарм для нападения на Советский Союз и Турцию.

Чтобы нивелировать германское и итальянское недовольство советскими требованиями к Румынии, в июне 1940 г. советское правительство объявило послу Россо, что если Румыния удовлетворит требования СССР, то Советский Союз готов обсудить с Германией и Италией их интересы в других районах Румынии. В свою очередь, Германия, ни с кем не советуясь, 10 октября ввела свои войска численностью до двух дивизий в дельту Дуная и захватила район нефтедобычи. Эта акция объяснялась тем, что «Румыния занимала ключевые позиции на Балканах и контроль над нею мог оказать решающее влияние на взаимоотношения Германии с другими балканскими странами, Италией и особенно с Советской Россией». Муссолини негодовал, что Гитлер всегда ставит его перед свершившимся фактом. «Но на этот раз я ему отплачу той же монетой: он узнает из газет, что я оккупировал Грецию».

28 октября 1940 г. Италия напала на Грецию, и на повестку дня снова встал вопрос турецких обязательств по союзному договору. Военные действия уже распространились на Балканы. Участники Балканской Антанты гарантировали неприкосновенность внутренних границ. Нападение Италии или любого другого государства на одну из балканских стран, в том числе и Грецию, выходило за рамки пакта. Тем не менее нападение Италии на Грецию могло воодушевить и Болгарию. Поэтому Турция предупредила Болгарию, что если та вступит в войну против Греции, то Турция будет защищать Грецию. Об этом был информирован и посол Германии фон Папен. Твердая позиция Турции позволила Греции перебросить свои войска с болгарской границы на итальянский фронт.

Вопрос оказания помощи Греции был поднят еще год назад, на переговорах Ш. Сараджоглу в Москве. Тогда И. Сталин пытался отговорить Турцию брать на себя защиту Греции. Для выяснения позиции Турции он выдвинул идею, что защищать Грецию можно только в том случае, если они отдадут туркам острова. Напрасно Ш. Сараджоглу утверждал, что «мы не просим острова», И. Сталин продолжал настаивать, что «требовать надо острова. Они расположены у выхода в море. Положение у вас тяжелое». И добавил: «У нас тоже было такое положение. Англия гарантирует, а из-за Польши мы воюем».

1 ноября 1940 г. в своей речи в Великом Национальном Собрании президент И. Иненю раскрыл основные грани внешней политики Турции в условиях расширения мировой войны. Он отметил, что Турция не ищет ни пяди земли за пределами своих границ, не ущемляет ничьих прав. Нейтралитет Турции Позволяет строить нормальные отношения со всеми миролюбивыми странами. Наш нейтралитет не позволяет воюющим странам использовать нашу землю, воды и воздушное пространство друг против друга, и так будет всегда, если мы сами не вступим в войну. Касаясь агрессии против Греции, Иненю сказал, что в последнее время ход военных действий привлекает внимание новыми тенденциями. Греция, имеющая большое значение для нашей безопасности, к сожалению, втянута в войну. Эта новая ситуация тщательно анализируется нами и союзным английским правительством. Касаясь проблем мировой войны и перспектив англо-турецких отношений, Иненю предсказал, что цивилизацию ждет большой период мучений, и это неизбежно. В течение этого периода Турция, проявляя чуткость к своим жизненным интересам, останется верной своим дружеским и союзническим обязательствам: «Считаю нужным заявить, что наши союзнические связи с Англией, ведущей героическую борьбу в тяжелых условиях, остаются крепкими и нерушимыми».

В период бурного развития событий стремление И. Иненю удержать Турцию «в стороне от войны» устраивало все стороны, в том числе и ее союзницу Англию.

Расширение географии боевых действий осенью 1940 г., возникновение неожиданных коллизий в ходе войны, стремительное изменение ситуации на Балканах сопровождались активизацией дипломатической деятельности. Германия и Советский Союз путем усиления давления на Турцию пытались вырвать ее из сферы влияния Англии и включить в германский блок. После капитуляции Франции в руки немецкой пропаганды попали документы французского Генштаба. Немцы не замедлили опубликовать эти секретные материалы, в том числе и переговоры англо-франко-турецких Генеральных штабов по поводу ведения боевых действий в бакинском нефтяном районе. Факт публикации этих документов свидетельствует о попытках шантажировать Турцию. Однако эффект получился совершенно противоположный: публикация «компрометирующих документов», призванных унизить турецкое правительство, особенно министра иностранных дел Ш. Сараджоглу, начальника Генштаба маршала Ф. Чакмака, участника секретных переговоров генерала К. Орбая, ударила по самой Германии. Грязные методы германских спецслужб, попытавшихся таким образом противопоставить Турцию и СССР, вызвали отвращение правящих кругов и турецкой общественности, а германо-турецкие отношения стали ухудшаться. Эта провокация во многом укрепила позиции сторонников укрепления союзничества Турции с Англией.

В ноябре 1940 г. состоялся визит советской правительственной делегации во главе с В. Молотовым в Берлин. Накануне приезда Молотова распространилась такая информация, будто МИД Германии считает, что настала пора поделить между Германией и Россией Турцию, а заодно и весь Ближний Восток. Между ним и Гитлером, при участии Риббентропа, состоялись строго секретные переговоры по определению сфер влияния. По поводу секретности проводимых переговоров известный дипломат В. Бережков пишет, что Молотов запретил ему диктовать машинистке текст телеграммы о ходе переговоров. Он приказал все готовить бесшумно. «Представляете, сколько ушей хотело бы услышать, о чем мы с Гитлером говорили с глазу на глаз? Он обвел взглядом стены, потолок, задержался на огромной китайской вазе со свежесрезанными благоухающими розами. И я все понял. Тут в любом месте могли быть микрофоны с проводами, ведущими к английским, американским агентам или к тем немцам, которым также было бы интересно узнать, о чем Гитлер говорил с Молотовым».

Действительно было что скрывать. Переговоры в Берлине выявили, что Советский Союз рассчитывает увеличить сферу своего влияния. В инструкциях Сталина Молотову содержались целевые указания будущих изменений на карте мира. После свершившихся переделов в Восточной Европе осенью 1940 г. речь шла уже о Балканах (Румыния и Болгария), о Турции (черноморские проливы), об Иране.

Сталин предложил на берлинских переговорах поставить перед Гитлером вопрос о расширении сферы интересов СССР в Европе, а также на Ближнем и Среднем Востоке в Азии и закрепить решение этой проблемы соответствующим договором. Советские требования заключались во вводе войск в Болгарию, а также в предоставлении Советскому Союзу особых прав на Дунае и в его дельте. Что касается Турции, то здесь у Сталина были большие интересы, и он подтвердил, что турецкий вопрос и судьба Турции без участия Советского Союза решаться не могут. В своих директивах Молотову Сталин указал: «Если спросят о наших отношениях с Турцией — сказать о нашем ответе туркам, а именно: мы им сказали, что отсутствие пакта взаимопомощи с СССР не дает им права требовать помощи от СССР». Эта директива указывает на то, что турецкий посол А. Актай выразил НКИД СССР обеспокоенность своей страны по поводу роста напряженности на Балканах. На этот запрос 4 ноября был получен ответ, что СССР выражает «недоумение» на вопрос Анкары по поводу возможного оказания помощи Турции в связи с обострением ситуации на Балканах. Москва вспомнила, что между СССР и Турцией нет пакта о взаимопомощи. Но, видимо, советское руководство очень быстро забыло предложение Ш. Сараджоглу в сентябре-октябре 1939 г. и еще ранее предложение Турции 8 сентября 1939 г. обсудить проект такого договора. Поэтому известный русский историк Л.А. Безыменский назвал советский ответ Турции от 4 ноября не лишенным цинизма. Судьба Румынии и Венгрии интересовала Сталина, так как они граничили с СССР. В директивах Сталина Проливы отдельно не упомянуты. Зато советское руководство интересовалось, что думают Германия и Италия по поводу Греции и Югославии.

12-13 ноября речь шла в первую очередь о желании СССР присоединиться к Тройственному союзу (Германия, Италия, Япония), сформировавшемуся 27 сентября 1940 г., и разделе земного шара на сферы влияния между четырьмя союзниками. Советы желали взять контроль над Проливами. Соответственно они придавали большое значение договору с Болгарией, который поспособствует выходу советских войск к Проливам. На переговорах Молотов выпытывал у Гитлера его мнение по ряду проблем, в частности в вопросе о «Великой Азии». Он считал, что следует раскрыть проблему Турции, надо пересмотреть договор по Проливам в Монтре и разрешить советским военным кораблям свободный выход и возвращение в Черное море. Молотов предлагал позволить СССР за столом переговоров вернуть свои права на содержание военных баз в Проливах, регулярно представляющих угрозу ее безопасности. Также он считал необходимым обеспечить Болгарии выход к Эгейскому морю. Там же Молотов предлагал оказать давление на Турцию с целью исключить ее сотрудничество с Англией и привлечь к Тройственному союзу и выразил готовность немедленно подписать соответствующий протокол.

С начала войны власти Турции усилили контроль над Проливами, и это раздражало Советы. 14 июля 1940 г. катер «Москва» под советским флагом был остановлен у входа в Босфор, и СССР оценил это как дискриминацию. Когда советский посол С. Виноградов заявил, что нарушена статья четвертая договора Монтре, ему ответили, что Советам не подходит роль защитника этого договора.

В свою очередь, и Германия не была намерена допускать Советский Союз в Европу, в том числе и на Балканы. Соглашаясь с особыми привилегиями СССР в Черном море, Берлин был более заинтересован в том, что выход в океан для СССР пролегал через Персидский залив. После возвращения Молотова из Берлина советское руководство сделало ряд поправок к германскому проекту передела мира. По этому плану территории к югу от Баку и Батуми — Восточная Турция, Северный Иран, Ирак и вся территория вплоть до Персидского залива входили в зону советского влияния. А в Проливах на правах долгосрочной аренды предполагалось построить советские базы сухопутных и военно-морских сил. С этой целью Турция приглашалась присоединиться к Четверному союзу, и только после этого Германия, Италия и СССР давали ей гарантию территориальной целостности. В случае если Турция отклонит это предложение, все три государства для обеспечения своих интересов должны были предпринять соответствующие дипломатические и военные акции. Советская сторона предлагала, чтобы Болгария вошла в зону безопасности СССР и закрепила это подписанием обоюдного пакта о взаимопомощи. В своей беседе 25 ноября с германским послом фон Шуленбургом Молотов назвал заключение пакта Болгария — СССР и предоставление советским вооруженным силам права строить базы в Проливах важнейшим условием присоединения СССР к Тройственному союзу. В своем ультимативном заявлении германскому послу Молотов уточнил, что территория к югу от Баку и Батуми вплоть до Персидского залива должна рассматриваться как центр территориальных притязаний СССР. Это означало, что при изменениях статусов владений Британской империи СССР будет иметь право решающего голоса. В. Молотов требовал, чтобы пакт с Болгарией был заключен в ближайшие месяцы, и было предусмотрено строительство советских баз на Босфоре и Дарданеллах.

В секретной телеграмме, посланной вдогонку Молотову в Берлин, Сталин уточнял, что ввод советских войск в Болгарию задуман для охраны входа в Черное море и «этот вопрос особенно актуален теперь и не терпит отлагательства не только потому, что Турция связана с Англией, но и потому, что Англия своим флотом заняла острова и порты Греции, откуда она всегда может угрожать берегам СССР, используя свое соглашение с Турцией».

Как видим, в 1940 г. вокруг Турции закручивалась очень сложная дипломатическая игра с участием германского блока, Англии и СССР. В Берлине Молотов твердо потребовал у немцев поддержать интересы СССР в Турции. В первую очередь это было связано с Проливами, но не только. Из дополнительных инструкций Сталина видно, что Молотову давались полномочия обсуждать и раздел Турции. Нетрудно догадаться, что имелся в виду раздел Турции между СССР и Болгарией. И. Сталин считал, что мирное решение вопроса о Проливах невозможно без давления на Турцию в виде советских войск в Болгарии. Очень четко отражают ход мыслей И. Сталина слова, сказанные им Генеральному секретарю исполкома Коминтерна Георгию Димитрову 25 ноября 1940 г.: «Мы турок выгоним в Азию. Какая это Турция? Там два миллиона грузин, полтора миллиона армян, один миллион курдов и т. д^ Турок только 6–7 миллионов».

В дневнике Г. Димитрова есть и такая запись: «Сталин: Мы сегодня делаем болгарам предложение о заключении пакта взаимопомощи… Мы поддерживаем территориальные претензии Болгарии: линия Мидия — Энос, область западной Тракии, Дедеагач, Драма и Кавала… В отношении Турции мы требуем базы, чтобы Проливы не могли быть использованы против нас… Если такой пакт будет заключен, Турция не решится воевать против Болгарии, и все положение на Балканах иначе будет выглядеть». И. Сталин предложил Г. Димитрову посодействовать, чтобы это предложение дошло до самых широких кругов болгарского общества.

Также и В. Молотов, вернувшись из Берлина, послал временному поверенному в делах СССР в Софии А. Лаврищеву телеграмму с инструкцией, что если кто-то и сможет обеспечить безопасность Болгарии, так это только Россия. Молотов отмечал, что в новых советских предложениях будут даны заверения в сохранности нынешнего режима в Болгарии и удовлетворении территориальных требований Болгарии к Турции по поводу Восточной Фракии.

30 декабря 1940 г. в беседе с итальянским послом Россо Молотов вновь вернулся к проблемам, поднятым перед Шуленбургом. Советское руководство резко возражало против гарантий территориальной целостности Румынии, данных ей Италией и Германией. Молотов требовал у Россо объяснений. Заняв жесткую позицию по Проливам, Молотов желал знать: принимает ли Италия интересы СССР обеспечить свою безопасность в Черном море со стороны Проливов? И более того, готова ли Италия признать интересы СССР на Балканах и в Азии? Министр иностранных дел Италии Чиано провел соответствующие консультации со своим коллегой Риббентропом, который пояснил, что и Берлин и Рим считают Балканы сферой своих непосредственных интересов. Кроме того, Риббентроп поделился с послом Альфиери, «что у него сложилось впечатление, будто Молотов ведет двойную игру и хочет влезть в окно после того, как перед ним закрыли дверь». Поэтому он советовал занять гибкую позицию против русских и предлагал признать за русскими право считать Черное море внутренним морем России и других прибрежных государств, а также обещать им пересмотр конвенции, подписанной в Монтре. Но ни в коем случае не идти на уступки в Восточном Средиземноморье, учитывая возможную реакцию Турции.

Как известно, в середине декабря Германия уже спланировала нападение на СССР, а потому уже не было интереса вести какие-то переговоры. И хотя германо-советские переговоры в ноябре остались безрезультатными, но утечка определенной информации, иногда злонамеренно сливаемой Германией, заставляла Турцию с большим подозрением относиться к СССР.

В январе 1941 г. Германия предприняла попытки закрепиться на Балканах, особенно в Румынии и Болгарии; ответная реакция Англии не заставила себя ждать. 31 января У. Черчилль направил И. Иненю письмо, в котором обрисовал все неприятные для Турции результаты, которые сулит расквартирование в Болгарии германских войск, и попросил Турцию вступить в войну.

Возросшая угроза Балканам со стороны Германии привлекла внимание США к этому региону. С целью воодушевить балканские государства президент Рузвельт послал туда полковника Уильяма Донована, а 1 февраля 1941 г. его представитель прибыл в Турцию. Соединенные Штаты обещали оказать помощь Турции как стране, лицом к лицу стоящей перед германской опасностью. Однако Турция, заявив о своей приверженности Англии и США, тем не менее никаких конкретных обязательств на себя не взяла. Придание такого большого значения Балканам, и особенно Болгарии, было связано с тем, что эта страна находилась на главном направлении сухопутных дорог в Турцию и на Ближний Восток.

Чтобы предупредить германскую опасность и ослабить советское давление, Турция уделяла большое внимание отношениям с Болгарией. Турецкий посол в Болгарии Шевки Беркер вел напряженную работу по предотвращению немецкого вторжения в страну и наладил тесные связи с советской миссией в Софии. В секретном донесении советского посольства в Болгарии указано, что Ш. Беркера ни в коем случае нельзя причислять к сторонникам Германии. Идею создания «нового германского порядка» на Балканах Беркер оценивал как нарушение национального и государственного суверенитета народов. В советских донесениях указывалось, что Ш. Беркер очень близок с английским и американским послами в Софии. Таких отношений с представителями стран «оси» у него нет. Активная антигерманская позиция турецкого посла и его бурная деятельность завершились 17 февраля 1941 г. подписанием в Анкаре турецко-болгарской декларации, главным лейтмотивом которой была недопустимость использования территории Болгарии для нападения на Турцию. Немного погодя, 4 марта, фон Папен вручил И. Иненю личное послание Гитлера, который заверял президента, что не собирается нападать на Турцию.

Необходимость такого шага была вызвана тем, что 1 марта Болгария примкнула к Тройственному союзу и на ее территории стали накапливаться германские войска для нападения на Грецию. На всех советско-германских переговорах периода 1940–1941 гг. советские дипломаты подчеркивали, что Болгария входит в систему государственной безопасности СССР. Поэтому ввод немецких войск в Болгарию в марте 1941 г. был расценен Советами как «нарушение интересов безопасности СССР» и вызвал резкий протест советской стороны.

Нарастающее напряжение на Балканах подвигло министра иностранных дел Британии А. Идена в конце февраля провести в Анкаре серию переговоров в политических кругах Турции, в том числе и с Ш. Сараджоглу. В Анкару Идеи приехал через Афины, а затем продолжил переговоры на Кипре. По результатам этих переговоров и с целью создать единый антигитлеровский балканский фронт обратились к Югославии, однако Белград не только не ответил, но еще и 25 марта подписал в Вене договор, примкнув к Тройственному союзу. К договору был приложен и секретный протокол с обещанием при пересмотре границ на Балканах учесть и желание Югославии получить выход к Эгейскому морю и что даже, вероятно, будут признаны суверенные права Югославии в заливе и городе Салоники. Однако этот курс правительства вызвал в Югославии волну всенародного гнева, вылившуюся 27 марта в государственный военный переворот, и пришедший к власти генерал Д. Симович денонсировал Венский договор. В тот же день в Берлине было принято решение в ближайшие дни, как только позволят погодные условия, атаковать Югославию и Грецию. 6 апреля начались военные действия против Югославии, впрочем, недолго. 17 апреля Югославия и 21 апреля Греция капитулировали. Их территории были поделены на зоны оккупации между Германией, Италией и Болгарией.

После государственного переворота в Югославии в Великом Национальном Собрании Турции состоялись собрания фракций, на которых ряд депутатов настойчиво требовали немедленно вступить в войну на стороне Англии. А. Идеи также по ходу анкарских и кипрских переговоров оказал нажим на Ш. Сараджоглу с целью вступления Турции в войну уже весной 1941 г. Но начальник Генштаба Ф. Чакмак категорически воспротивился этому и заявил, что вступление Турции в войну в данный момент равносильно преступлению против турецкого народа.

У Турции возникли справедливые опасения, что Болгарию, как и Польшу, ожидает горькая участь быть разделенной между немцами и русскими. В прессе появились прогнозы развития событий, будто после Балкан наступит очередь Проливов, и тут уже Советы постараются не отстать от Германии. В этот тревожный, полный слухов и догадок момент Советский Союз объявил, что останется нейтральным в случае какой-либо агрессии против Турции. Турецкое правительство попросило письменно оформить это заявление, и 25 марта 1941 г. в Москве и Анкаре была опубликована советско-турецкая совместная декларация, в которой отмечалось, что в случае нападения какой-либо страны Турция может всецело быть уверена, что, исходя из имеющегося двустороннего договора, Советский Союз не воспользуется трудным положением Турции и останется нейтральным. Турция, в свою очередь, заверила, что, если СССР попадет в подобную ситуацию, можно быть уверенным в нейтральности Турции. Декларирование нейтралитета Турции сыграло большую роль в судьбе этого государства в годы Второй мировой войны.

Несмотря на декларированный нейтралитет, советские спецорганы продолжали собирать различные секретные сведения о Турции. Разведотдел Закавказского военного округа Красной Армии в апреле 1941 г. выпустил отдельной брошюрой с грифом «для служебного пользования» секретные материалы по внешней политике и внутреннему положению Турции. В ней указывалось, что в турецкой прессе звучат формальные изъявления дружбы с СССР. Но в Восточных вилаятах ведется устная антисоветская пропаганда. Деревенские старосты призывают ускорить ход работ на благо защиты родины и рассказывают о возможности скорой агрессии со стороны СССР. Там же приводятся разведсведения о размещенных в Эрзуруме, Сарыкамыше, Артвине и Восточной Анатолии частях турецкой армии, ее кадровом составе, вооружении, о мобилизации офицеров запаса и т. д..

А весной 1941 г. с целью усиления борьбы с турецким правительством были сделаны некоторые шаги по линии помощи Коминтерна турецким коммунистам. Только 10 апреля для работы среди молодежи Коминтерн выделил турецкой Компартии 600 долларов. Одновременно Совет Народных Комиссаров СССР принял решение, по которому Московский институт востоковедения запланировал на 1941 г. прием 120 слушателей на отделение турецкого языка, в то время как на арабское и фарсидское отделения было выделено гораздо меньше мест.

Интерес советских спецорганов к эмигрантским организациям выходцев с Южного Кавказа, выявление интересов германской разведки в соседних с СССР странах — Иране и Турции, расширение советской агентурной сети в этих странах говорит о раскручивании спирали борьбы за этот регион. Народный комиссар внутренних дел Азербайджанской ССР С. Емельянов в ноябре 1940 г. через резидентов германской разведки в Иране получил информацию, что слухи о нападении России на Турцию совершенно невероятны и что такая война сейчас произойти не может. По этой информации, Германия не может допустить, чтобы СССР расширялся в сторону Турции и Ирана.

Еще одно событие на Ближнем Востоке в апреле 1941 г. спровоцировало давление разных государств на Турцию. 5 апреля в Ираке германофил Рашид аль-Гайлани поднял восстание против англичан и захватил власть. Германия хотела послать ему помощь через турецкую территорию, но турецкое правительство отказало. Тогда же с подачи Германии французское правительство Виши пожелало вернуть утраченные позиции в Сирии, используя территорию Турции, но также получила отказ. Наконец, Турция отказала и Британии, намеревавшейся транзитом перевозить вооружения через ее территорию. Политика невмешательства в войну, невзирая на давление Германии, непредоставление никому своей территории в военных целях не только перекрыла странам «оси» путь на Восток, но и укрепила веру в действительный нейтралитет Турции.

Твердая позиция Турции косвенно способствовала тому, что в конце мая Британия смогла восстановить свой авторитет в Ираке. Ближневосточные проекты Германии потерпели фиаско, и Риббентроп дал команду вернуть переговоры с Турцией в рамки пакта о ненападении. 17 июня германский посол в Анкаре сообщил в Берлин, что текст германо-турецкого договора о дружбе и ненападении готов к подписанию. 18 июня министр Ш. Сараджоглу от Турции и фон Папен от Германии подписали этот договор. Стороны обязались уважать территориальную целостность и неприкосновенность национальных границ и отказаться от прямых или окольных попыток враждебной деятельности друг против друга. Договор от 18 июня не отменял обязательств Турции перед другими странами, и в первую очередь перед союзницей Англией. По требованию Турции это положение было включено в текст договора. Государственные деятели Турции, и особенно министр Ш. Сараджоглу, объясняли, что дружба Турции с Германией не противоречит ее союзничеству с Англией. По поводу подписания договора президент И. Иненю отметил, что отношения Турции и Германии в период балканских событий выдержали серьезные испытания: «Видя обеспокоенность Турции, фюрер Гитлер написал мне личное письмо с выражением дружбы к нашей стране, и я, по рекомендации правительства, ответил ему, и дальнейшая наша переписка создала атмосферу взаимного доверия, материализовавшуюся в турецко-германский договор 18 июня 1941 года».

Германо-турецкий договор вызвал недовольство США. Немедленно прекратились поставки оружия и снаряжения по ленд-лизу. В дальнейшем по настоянию Британии эти поставки были возобновлены, но уже в усеченном виде.

Не только США и Англия, но и Советский Союз с тревогой встретили этот рискованный шаг Турции. Известно, что в августе 1939 г. Советский Союз подписал такой же договор с Германией, и тогда этот акт вылился в мировую войну с разделом планеты на сферы влияния. Теперь мы можем оценить германо-турецкий договор как последнее мероприятие в процессе подготовки Германии к нападению на Советский Союз. В секретных дипломатических документах посольства СССР в Турции указывается, что «заключение 18 июня 1941 года пакта о дружбе с Германией, как хорошо было известно Сараджоглу, развязывало руки Германии для нападения на Советский Союз».

Однако надо учесть, что за четыре дня до заключения германо-турецкого договора, т. е. 14 июня, в газете «Правда» было напечатано заявление ТАСС, в котором отмечалось, что СССР и Германия неотступно выполняют условия пакта о ненападении и слухи о назревающей между ними войне абсолютно беспочвенны. В заявлении отмечалось, что СССР очень аккуратно выполняет поставки в Германию стратегического сырья, продовольствия и т. п. Столь успокаивающее сообщение официального Советского телеграфного агентства еще более подвигло турок на заключение с немцами договора о нейтралитете. Но спустя всего неделю после заявления ТАСС, 22 июня 1941 года, Германия напала на Советский Союз и мировая война вошла в новую стадию. Боевые действия на полях сражений сопровождались дипломатическими сражениями, в которых участвовали все страны — и воюющие, и нейтральные.

Ричард Раак

Новые сведения о речи Сталина 19 августа 1939 г

Секретная речь Сталина, представленная членам Политбюро 19 августа 1939 г., была тайно предана огласке и опубликована 28 и 29 ноября 1939 г. в нескольких французских и голландских газетах. Все копии исходили из одного источника — сообщения французского агентства новостей «Гавас» из Женевы, где располагалась штаб-квартира Лиги Наций. Сообщение было датировано 27 ноября. Все тексты перед публикацией были либо подвергнуты цензуре, либо подвергнуты цензуре и отредактированы.

Сразу же после подписания советско-германского пакта 23 августа 1939 г., по всей вероятности, Наркоматом иностранных дел был выпущен документ под названием «Официальные правительственные директивы Москвы дипломатическим миссиям СССР на Балканах». Эти «Директивы» скорее всего имели другое название. Как видно из содержания самого документа, он исходил от Коминтерна. Текст этих «Директив», как и оригинальный текст речи Сталина в английском переводе автора этой статьи, публикуется ниже. Нам известно, что этот документ был направлен не только коммунистическим партиям Балканских стран, но и секциям коммунистов других зарубежных стран, без сомнения, под разными названиями. В течение нескольких дней после их появления эти «Директивы» были перехвачены или, как в данном случае, тайно переданы нескольким иностранным агентствам и, по крайней мере, одному журналисту. Среди копий этого документа были идентифицированы те, что предназначались коммунистам в Великобритании, Болгарии и Румынии. Выдержки из «Директив», направленных английским коммунистам, были опубликованы в газете «The Scotsman» 3 ноября 1939 г. Они идентичны соответствующим отрывкам из копий, посланных компартиям Балканских стран.

«Директивы» Коминтерна разъясняли лидерам зарубежных компартий те преимущества, которые Советский Союз якобы мог получить в результате советско-германского договора. Они явно были рассчитаны на широкое распространение среди лидеров коммунистических партий зарубежных стран с целью дальнейшего внутрипартийного обсуждения пакта и его выгод. Как и речь Сталина, «Директивы» содержали обоснование причин заключения пакта с Гитлером. Оба документа показывают, что Сталин стремился продемонстрировать достоинства пакта членам зарубежных коммунистических партий, которые были шокированы этим неожиданным соглашением с нацистами.

Еще одно разоблачение Москвы появилось 8 сентября 1939 г. в Хельсинки в вечерней газете «Svenska Pressen», выходившей на шведском языке. В ней была опубликована информация, почерпнутая одновременно из обоих документов и дополненная подробностями из близких Кремлю источников. Как и «Директивы», информация, представленная в газете «Svenska Pressen», является еще одним доказательством подлинности секретной речи Сталина.

Вскоре после первого появления «Директив» одна из их версий была доведена до сведения по меньшей мере одной из ключевых групп иностранных коммунистов в Москве. Они были переданы в Секретариат Коминтерна 9 сентября 1939 г., когда либо Генеральный секретарь Коминтерна Георгий Димитров, либо Д.З. Мануильский, осуществлявший связь между советской секцией Коминтерна и иностранными секциями, провели беседу, разъяснявшую преимущества пакта и историю его заключения в соответствии с тем, как это было представлено в «Директивах». Исторические материалы, связанные с оригинальной версией речи Сталина, свидетельствуют о том, что Сталин назначил Димитрова ответственным за доведение информации о пакте до зарубежных партий. На встрече в Кремле с И.В. Сталиным, В.М. Молотовым и А.А. Ждановым 7 сентября 1939 г. на Димитрова была, вероятно, возложена прямая обязанность разъяснить товарищам из руководства Коминтерна новую советскую политику.

На этой встрече в Кремле 7 сентября Димитрову прочитали лекцию о политической ситуации, сложившейся после заключения советско-германского пакта. С начала месяца Димитров и Мануильский уже проделали определенный объем информационной работы в Секретариате. Еще раньше, 27 августа, они обращались к Сталину с письменной просьбой разъяснить новую ситуацию. Шок, произведенный заключением пакта, к этому времени достиг невероятных размеров и продолжал нарастать в связи с непониманием проводимой политики и волнениями в рядах коммунистов, оскорбленных соглашением с нацистами. Можно предположить, что встреча Димитрова со Сталиным и его ближайшими соратниками состоялась в связи с августовским запросом.

В тот день Димитров в своем личном дневнике записал то, что ему говорил Сталин. Эти заметки, содержащие, вероятно, только часть того, что он слышал, остаются тем не менее замечательным источником информации о намерениях Сталина в период после подписания пакта. В ходе этой встречи Сталин мог передать Димитрову копию «Директив», а глава Коминтерна, возможно, сделал более подробные записи беседы для своих служебных целей и только часть этой информации доверил личному дневнику.

Прилежный «летописец» и один из руководителей немецкой компартии в изгнании Вильгельм Пик находился в Секретариате Коминтерна 9 сентября. Он, по своему обыкновению, записал многое из того, что слышал. Судя по его записям, информация, переданная в Секретариат 9 сентября, была значительно более конкретной, чем это следует из текста личного дневника Димитрова о встрече со Сталиным в Кремле. Записи Пика указывают на то, что Димитров к этому моменту был уже ознакомлен с «Директивами».

Свидетельства, о которых далее пойдет речь, показывают, что «Директивы» циркулировали за границей еще до 7 сентября 1939 г. К тому же премьер-министр Румынии, правительство которого перехватило одну из копий «Директив», утверждал, что они попали за границу через советские дипломатические представительства. Следовательно, ни Генеральный секретарь Коминтерна Димитров, ни руководители иностранных компартий в Москве не играли никакой роли в их разработке, несмотря на свою принадлежность к Коминтерну.

Высказывания, приписываемые Сталину, Григорию Зиновьеву и В.И. Ленину с 1920-х гг., предвосхищают программное содержание документов 1939 г., хотя более ранним текстам явно недостает понимания специфических условий надвигавшейся войны, как раз того, что Сталин добавил к своей речи для членов Политбюро 19 августа 1939 г.

К примеру, в 1920 г. Ленин объяснил, какие революционные цели стояли за провалившейся военной кампанией против Польши и предполагаемым продвижением Красной Армии дальше на Запад. Этот разоблачительный документ был впервые опубликован в 1992 г. Две более ранние цитаты из речей его последователей Сталина и Зиновьева также непосредственно связаны с историей пакта и его секретного дополнительного протокола. Эти тексты позволяют увидеть долговременную последовательность в политике Кремля, которая отразилась в речи Сталина и «Директивах» 1939 г.

Первая цитата представляет собой отрывок из статьи Сталина в газете «Правда» от 15 марта 1923 г. Она отсылает нас к ленинскому объяснению целей продвижения Красной Армии на Запад: «Во время войны с Польшей [в 1920 г. ] ситуация была такова, что мы были ослеплены нашими первоначальными легкими победами в этой кампании и недооценили значение подъема национального чувства в Польше в те дни. Когда в сложившихся обстоятельствах мы предприняли попытку прорваться в Европу через Варшаву, то столкнулись с сопротивлением большинства польского населения. Таким образом, мы создали ситуацию, в которой успехи советских войск под Минском и Житомиром были сведены на нет, и престиж советской военной мощи на Западе пошатнулся».

В том же 1923 г. Зиновьев объяснил важность революции, которую советское руководство намеревалось в то время экспортировать в Германию. Сталин также был членом комитета, планировавшего революцию. Зиновьев в основном повторил слова Ленина, который до этого неоднократно высказывал аналогичную мысль: «С самого начала пролетарская революция в Германии имела большее значение, чем революция в России. Германия — индустриально развитая страна, [которая] находится в центре Европы… Советская Германия с первых дней своего существования образовала бы тесный союз с СССР… Революция в Германии поможет Советской России победить в деле создания социалистической экономики, тем самым создать непоколебимую основу для победы социалистической формы экономики во всей Европе».

Немногим более года спустя, 19 января 1925 г., Сталин снова выступил с речью, на сей раз на пленуме Центрального Комитета партии. К моменту этого выступления прошел почти год со смерти Ленина. Сталин сформулировал основной политический принцип использовать Красную Армию для распространения революции в Западную Европу. Таким образом, в очередной раз возник план использования Красной Армии, чтобы обеспечить успех революционных действий за рубежом.

Сталин предвидел возникновение новой большой войны. Он предсказывал, что нестабильность внутри капиталистических стран будет увеличиваться с ростом бедствий военного времени, и страны, вовлеченные в военные действия, будут ослабляться. Внутренняя нестабильность будет нарастать за счет дезорганизации, бедствий и разрухи, вызванных военными действиями. Видение Сталиным исторических перспектив оставалось таким же, как у Ленина, то есть гражданская война, мятежи, революционные действия, которые имели место в России и в Центральной и Западной Европе к концу и после, на тот момент последней, «Великой войны».

В этой, сталинской адаптации плана Ленина, Красная Армия должна была быть высокоорганизованной и оснащенной для того, чтобы стать инструментом интервенции за границу. Красная Армия должна была с сокрушительной силой вступить в грядущую войну после того, как основные противники истощат свои силы. По мнению Сталина, война была неизбежна даже при том, что капитализм в Европе, как он был вынужден признать, уже пережил послевоенный кризис. Однако отложить революцию не означало отказаться от нее.

Вместе с тем Сталин предостерегал своих слушателей, что обстановка может измениться. Как показала практика (с таким же успехом он мог бы сказать «неоднократно показала»), революционные силы на Западе, несмотря на грядущие бедствия, могут оказаться неспособными победить буржуазию в «решающей схватке» при том, что вполне возможны многочисленные локальные беспорядки. Он напомнил о недавних попытках революционных государственных переворотов в Эстонии и Латвии — государствах, граничивших с Советским Союзом. Революции там, не имея значительной иностранной помощи, потерпели поражение. Он имел в виду помощь Красной Армии. Он не упоминал о других неудачных попытках социалистической революции недавнего времени, в частности, провал большевистского переворота в Германии осенью 1923 г. Публичное признание всех недавних неудач Москвы в достижении ключевых целей большевизма могло навести слушателей Сталина на мысль о его собственной решающей роли в этих провалах. Сталин ограничился примерами Эстонии и Латвии.

Неизменно возвращаясь к теме войны, он тем не менее отдал должное вопросу мира. «Наш флаг, — сказал он, — был и остается флагом мира… Но если начнется война [а он был уверен, что война начнется], мы будем готовы и во всеоружии. Однако мы будем последними, кто вступит в военный конфликт — таким образом, мы сможем обеспечить решающий перевес сил. Наша мощь будет залогом нашей победы. При осложнениях в окружающих нас странах вопрос спасения [революций будет зависеть от] нашей армии и ее готовности». Таким образом, Сталин недвусмысленно дал понять своим революционно настроенным слушателям, что вся эта шумиха вокруг советского флага мира была не более чем завесой для ленинской программы мировой революции.

И, конечно же, он не проповедовал пустых теорий. Аналогичная схема — смесь разговоров о мире и благородной миссии «освобождения» — была использована им в качестве ширмы для похода Красной Армии на Запад в 1939 году. Тогда, после подписания советско-германского пакта «советизация» по-ленински вновь была направлена на Запад. Через два с половиной месяца после того, как «революция из-за границы» вместе с авангардными частями Красной Армии пришла в восточную Польшу в 1939 году, Сталин задумал принести ее и в некогда царскую Финляндию. Выступая в январе 1940 г. в период трудной для Советов военной кампании в Финляндии, перед ближайшими соратниками, которых он собрал в связи с годовщиной смерти Ленина, Сталин сказал, что «мировая революция как единый акт — это полная ерунда. Она требует разного периода времени в разных странах. Действия Красной Армии также являются делом мировой революции». Вслед за практикой успешных приобретений Кремля в Балтийском регионе в 1940 г., Сталин использовал ту же пропагандистскую маску и в 1944 и 1945 гг., когда с помощью Красной Армии расширял «сферу влияния» Советского Союза за пределы того, что еще недавно именовалось «странами по ту сторону железного занавеса».

Учитывая высказывания, приведенные выше, и принимая во внимание характерные особенности поведения Сталина и его ближайшего окружения, а именно то, что он, как и другие представители большевистской иерархии, почерпнул большинство своих революционных идей у Ленина, что он постоянно повторял сам себя и что его приспешники всегда стремились цитировать его, читатель незамедлительно обнаружит, что речь от 19 августа 1939 г. и «Директивы» от Наркоминдела того же года являются продолжением размышлений, процитированных выше. Эти документы 1939 г. приведены ниже.

Речь Сталина была напечатана в нескольких газетах Парижа, а также в ряде иностранных газет 28 и 29 ноября 1939 г. Все десять франкоязычных копий, найденные автором, содержат идентичные отличия от варианта, переданного агентством «Havas», текст которого следует ниже. Несомненно, все упомянутые копии были подвергнуты цензуре. Идентичность искажений свидетельствует о том, что исправления и сокращения были сделаны по требованию цензора. Во Франции существовала военная цензура, в обязанности которой среди прочего входила задача следить, чтобы в публикациях не содержалось враждебных выпадов в отношении иностранных правительств.

К тому же некоторые из опубликованных версий, очевидно, позднее подверглись дополнительной правке редакторами газет. Это явствует из того, что опубликованные в разных газетах материалы отличаются по размеру и по существу. Наиболее полные копии на французском языке были, в частности, опубликованы в «Le Journal» и «Le Figaro» в Париже, а также в «Le Peuple» в Брюсселе.

Производная версия текста агентства «Havas», которая использовалась при сверке последовательности абзацев в этом переводе, появилась в женевском научном журнале «Revue de droit international de sciences diplomatiques et politiques» в конце 1939 г. Публикация была датирована задним числом 30 сентября. Вероятнее всего, этот вариант был перепечатан из парижской газеты «Le Temps» за 29 ноября 1939 г. «Le Temps» считалась в то время полуофициальным печатным органом Министерства иностранных дел Франции — этим и объяснялся выбор редакторов «Revue». Именно этот, в значительной степени отредактированный и подвергнутый цензуре французский вариант использовался большинством историков, критически настроенных в отношении аутентичности речи.

Копии текста речи, включая вариант агентства «Havas», появились также на голландском языке в «Nieuwe Rotter-damsche Courant» и в «De Telegraaf» в Амстердаме, обе — 28 ноября 1939 г. (в последнем случае текст был несколько сокращен). Вариант, опубликованный в «Courant», практически идентичен (с поправкой на особенности голландского языка) немецкому переводу донесения, которое было получено агентством «Havas» по телеграфу для внутреннего использования в государственных учреждениях немецкими международными обозревателями и впоследствии переведено. Только два слова отличают текст в «Nieuwe Rotterdamsche Courant» от немецкого варианта, что вполне может быть результатом ошибки переводчика или просто типографской ошибкой. (Одна явная ошибка в немецкой копии будет специально прокомментирована ниже в тексте английского перевода.) Однако и голландский, и немецкий варианты длиннее и содержат идентичные слова (хотя и на разных языках) и смыслы, которые отличаются или вовсе отсутствуют в опубликованных французских копиях.

Анри Рюффен (Henry Ruffin), репортер агентства «Havas» в Женеве, который получил и распространил этот текст речи, написал предисловие об истории вопроса и добавил в заключение несколько деталей по поводу намерений Сталина. Рюффен также упомянул о реакции Политбюро на замечания Сталина. Эти пояснительные материалы полностью содержатся в немецкой версии и в варианте, опубликованном в «Nieuwe Rotterdamsche Courant», и соответственно вошли в наш перевод на английский язык.

В Нидерландах в то время не существовало цензуры. Следовательно, мы можем принимать немецкий текст, непосредственно «снятый» с телеграфной ленты, за исторический исходный текст до того момента, когда будет обнаружен оригинальный телеграфный текст, полученный самим Рюффеном.

* * *

Все сопроводительные письма к «Директивам», посланные находившимися в Бухаресте министрами Великобритании, Франции и Германии министрам иностранных дел в Лондоне, Париже и Берлине, были датированы периодом времени от 5 до 10 сентября 1939 г. Эти временные рамки позволяют приблизительно представить дату появления этого документа, — вероятно, не позднее, чем через неделю после подписания пакта. Однако ссылки на архивные материалы, содержащие более ранние упоминания о появлении похожей информации, создают впечатление, что «Директивы», вероятно, были подготовлены еще раньше, сразу после 23 августа 1939 г., дня заключения советско-германского пакта, а может быть, даже до того момента, когда министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп и Молотов скрепили документ своими подписями.

Премьер-министр Эдуард Даладье (Edouard Daladier) и члены Палаты депутатов Франции вскоре были оповещены о речи Сталина, даже если они сами не прочитали опубликованного в конце ноября газетного текста. О нем шла речь и в опубликованном 1 декабря 1939 г. правительственном документе по военным вопросам. Все пункты «Директив», приведенные выше, были также упомянуты в этом официальном документе.

* * *

Некоторым читателям может показаться странным, что эти ошеломляющие документы не цитировались большинством историков, писавших о кануне Второй мировой войны. Ведь речь Сталина была опубликована во многих газетах, связанных с агентством «Havas». Однако, хотя 28 и 29 ноября 1939 г. в парижской прессе и были опубликованы многочисленные копии этого документа, ни одна из них не появилась тогда в англоязычном парижском издании «International Herald Tribune». Это до некоторой степени объясняет причину того, что этот документ не получил впоследствии широкого распространения в англоязычных журналах и газетах. Однако если текст речи Сталина и та информация, которой ее сопроводил Рюффен, не попали на страницы новостных англоязычных изданий, то факт сталинского опровержения подлинности этой речи освещался, по крайней мере, несколькими газетами в Соединенных Штатах Америки.

В июле 1956 г. Анри Рюффен подтвердил, что он был одним из трех женевских журналистов, которым 27 ноября 1939 г. были доверены копии текста речи Сталина. Он отвечал на вопросы Витольда Свораковски, заместителя директора Гуверовского института (Hoover Institution), по поводу этого документа. В 1950-е гг. Свораковски, в прошлом — польский дипломат, сам занимался изучением советско-германских отношений. В ходе своих изысканий он и направил Рюффену запрос о происхождении текста сталинской речи.

В ответ Рюффен сообщил, что этот текст был доверен ему Харитоном Чавишвили (Khariton Chavichvili), представителем Грузинского национального правительства в изгнании. Как писал Рюффен, Чавишвили пользовался покровительством правительства Швейцарии, которое было осведомлено о его деятельности. По мнению Рюффена, большевистские функционеры Женевского отделения Лиги Наций и Министерства иностранных дел в Париже стремились поначалу воспрепятствовать распространению агентством «Havas» полученной информации. Когда же этого сделать не удалось, они пытались не допустить ее опубликования.

Свораковски говорил также, что в 1939 году, когда публикации все-таки появились, он находился в Париже и сам столкнулся с жесткой цензурной политикой во Франции в те дни. Он писал, что в январе 1940 г., после ноябрьских публикаций 1939 г., он хотел включить текст речи Сталина в передачу на Радио Парижа, которое вещало на его оккупированную родину. Однако тогдашний французский цензор изъял из проекта беседы польского дипломата все ссылки на сталинскую речь, чтобы не провоцировать кремлевского лидера.

По не вполне понятным причинам различные производные копии этой речи были опубликованы и в ходе Второй мировой войны в вишистской Франции. Более десяти лет назад одна из них была обнаружена Татьяной Бушуевой в архиве бывшего Советского Союза и опубликована ею в журнале «Новый мир». Она, очевидно, не предполагала, что найденная ею копия не является оригиналом. [Переводы речи Сталина на английский язык были сделаны с этой вторичной копии.]

Сам Сталин объявил текст своей речи фальсификацией сразу после его первой публикации во французской газете. Его опровержение было опубликовано в газете «Правда» 30 ноября 1939 г. Начиная с середины 1950-х гг. вплоть до 2004 г. историки вслед за Сталиным заявляли, что этот текст сфабрикован. Однако с момента первой публикации текста речи Сталина во Франции только три историка пытались более или менее систематически установить аутентичность речи и сопутствующие ей обстоятельства. Работы двух из них вышли в свет.

Однако ни один из этих историков не изучал французские газеты достаточно внимательно (а скорее всего вообще не изучал!), чтобы выяснить, все ли опубликованные на французском языке копии идентичны, а они как раз не идентичны. Еще одним показателем полноты их исследовательской работы может служить тот факт, что оба историка использовали в качестве основного предмета критики вторичную копию из швейцарского научного журнала «Revue». И это при том, что, повторим, она была подвергнута и цензурной, и редакторской правке.

Не было найдено никаких свидетельств того, что кто-либо из критиков аутентичности текста от агентства «Havas», включая самого Сталина, когда-либо вообще исследовал газетные копии. Случись такое, то они и даже более последовательные критики могли бы обнаружить, что некоторые из версий, появившиеся во французской прессе, были подвергнуты цензуре, а иные, как уже говорилось, прошли не только цензуру, но и были дополнительно отредактированы, включая, повторим, и тот вариант, который избран для анализа в опубликованных критических статьях. Если мы сравним телеграфный текст, полученный от агентства «Havas», и версию из голландской газеты, которая не проходила цензуру, с различными отредактированными версиями из французских газет, то мы легко обнаружим, какие тексты действительно стоило исследовать.

Надо отметить, что существенным пунктом возражений одного из критиков является сам факт проведения заседания Политбюро 19 августа 1939 г. Переводчик Молотова (а позже и Сталина) В.Н. Павлов, отвечая на вопросы советского военного историка П.А. Жилина в 1972 г., сказал, что Сталин был инициатором подготовки договора с Германией и собственноручно подготовил проект документа, который действительно «обсуждался в Политбюро». В Наркоминделе, по его словам, «такой документ не готовился и не обсуждался». Логично предположить, что в Кремле таким же образом был подготовлен еще один документ, а именно «Директивы».

Следовательно, несмотря на некоторые интересные и полезные находки, содержащиеся в исследованиях двух претендующих на окончательный анализ авторов, их суждения так же, как и мнения других, менее педантичных историков-критиков, да и самого Сталина, по поводу текста его речи 19 августа 1939 г., следует признать несостоятельными. Критики пытаются отрицать аутентичность заведомо искаженного, подвергнутого цензурной и редакторской правке текста, напечатанного сначала во французских газетах, а позднее в научном журнале в Женеве.

В наше время, через 67 лет после первой публикации, речь Сталина от 19 августа 1939 г. в ее оригинальной версии следует рассматривать как ценный исторический текст, подлинность которого никогда не была серьезно оспорена.

Очевидно, что включение этого текста в исторический канон может потребовать решения давно назревшей задачи масштабного пересмотра истории Второй мировой войны и обстоятельств, ей предшествовавших, а также причин, приведших к холодной войне.

В предвоенные годы многие хорошо осведомленные дипломаты, «знатоки Москвы», такие как Джордж Ф. Кеннан (George F. Kennan) из США, Жан Пайар (Jean Payart) из Франции, Юлиус Лукашевич (Juliusz Lukasiewicz) и Вацлав Гржибовский (Waclaw Grzybowski) из Польши, Фридрих фон дер Шуленбург (Friedrich von der Schulenburg) и Эрнст Кестринг (Ernst Kostring) из Германии, утверждали, что Сталин хотел большой войны в Европе, чтобы ослабить ее и тем самым создать условия, при которых Красная Армия могла бы осуществить «большевизацию» стран к западу от границ Советского Союза. Их анализ того, как Советы намеревались использовать грядущую «Великую войну», оказались подтверждены текстами речи Сталина от 19 августа 1939 г. и «Директив». Явное стремление некоторых историков примкнуть к Сталину, годами опровергая подлинность его речи, само по себе должно стать предметом серьезного профессионального внимания.

Приложение 1

Перевод на английский язык оригинального немецкого текста речи Сталина на заседании Политбюро от 19 августа 1939 г., полученного от французского агентства «Havas» по телеграфу из Женевы 27 ноября 1939 г. В ходе этого перевода особое внимание было уделено передаче смысла в соответствии с существующими французскими версиями текста того времени. В немецком переводе оригинальной женевской телеграфной копии речи Сталина и поясняющего сопроводительного текста, полученных через французское официальное агентство новостей «Гавас», абзацы, выделенные ниже, отсутствовали. Они приводились в соответствие с абзацами французских версий речи всякий раз, когда, отличаясь по языку, были очень близки или идентичны по содержанию.

Вставки в квадратных скобках в нижеследующем тексте сделаны с пояснительной целью.

[Deutsches Nachrichtenbiiro (DNB)]

FOREIGN NEWS AGENCIES

NO. 724, Berlin, 28.11.39

Completed 11.00

E/Kg

Havas

28.11.

Geneva

Why did Soviet Russia sign a Pact with Germany? The world community has asked this question for some time — and it continues to ask. What moved the government of the Soviet Union to sign political and economic treaties with Germany on October 19 [1939]? Until now we have not known what the conditions were under which Stalin received the unanimous approval of the Politbiuro for this shift in his policy. Now, today, the veil has been lifted.

We have received from Moscow, from a source which we consider to be absolutely trustworthy, the following detailed information on the meeting held, at Stalin's initiative, on August 19 [1939] at 10 p.m., and the speech that he delivered there for the occasion. On August 19, in the evening, Politbiuro members were urgently called together for an urgent and secret meeting, which was also attended by prominent leaders of the Comintern, but only those from its Russian section. Not one of the foreign Communists, not even [Georgii] Dimitrov, Secretary General of the Comintern, were invited to this meeting, whose purpose, not indicated on the agenda, was to hear Stalin's report.

Stalin began to speak immediately, saying in essence the following: «Peace or war. The issue has come to a critical pass. Its resolution will depend wholly on the position that will be taken by the Soviet Union. We are absolutely convinced that, should we conclude a treaty of alliance with France and Great Britain, Germany will be forced to remove its pressure from Poland and seek a modus vivendi with the Western powers. In this way, war might be avoided, but subsequent developments with respect to us will take on a dangerous character.

«On the other hand, if we accept Germany's proposal, which you know, is to conclude a nonaggression pact with it, it will undoubtedly attack Poland. Then the entry of England and France [into this war] will become inevitable.

«In such circumstances, we will have good prospects of remaining outside the conflict and, taking advantage of our position, we will be able to await our turn. This is just what our interests demand.

«Our choice is therefore clear: We must accept the German proposal and send the English and French delegations [at that time on hand for negotiations in Moscow] back home with a courteous refusal.

«It is not difficult to foresee the advantage that we shall gain from this

course of action. It is obvious to us that Poland will be destroyed before England and France are at all in a situation to come to her assistance. In this case, Germany will turn over to us a part of Poland right up to the limits of Warsaw, including Ukrainian Galicia.

«Germany will give us full freedom of action in the three Baltic states. It will not oppose the return of Bessarabia to Russia [sic]. It will be prepared to yield to us Romania, Bulgaria, and Hungary as a sphere of influence.

«Only the question of Yugoslavia remains open, its resolution depending on the position taken by Italy. If Italy remains on the side of Germany, then the latter will demand that Yugoslavia enter the zone of its influence. Through Yugoslavia it will obtain access to the Adriatic Sea. However, if Italy does not enter [the war] with Germany, then it will obtain access to the Adriatic Sea through Italy, and in this case Yugoslavia will pass into our sphere of influence.

«We must, however, keep in sight the possibility that Germany will emerge from the war as loser, and not as victor.

«Let us examine the case of its defeat. In this case, England and France will still be strong enough to occupy Berlin and to destroy a Soviet Germany, and we shall not be in the situation to come effectively to the help of a Soviet Germany.

«Our goal therefore requires that Germany should wage war as long as possible so that England and France grow sufficiently weary and exhausted and are unable to destroy a Soviet Germany.

«Our position will derive from this consideration: While remaining neutral, we will help Germany economically, providing it with raw materials and foodstuffs. But our assistance, it should go without saying, must not exceed a certain limit in order not to damage our economy or weaken the power of our army.

«At the same time, we must carry out an active Communist propaganda, especially in countries of the Anglo-French bloc and, above all, in France. We must be prepared for the situation. In that country in wartime our party will be forced to abandon the path of legality to shift to clandestine operations. We know that such activities require large resources, but we must unhesitatingly make the sacrifices. If this preparatory work is carried out thoroughly, the security of a Soviet Germany will be assured. That situation will contribute to the Sovietization of France.

«In order to achieve this goal, we must, as I said at first, insure that the war lasts as long as possible and that we devote toward this end the resources which we have.

«Now let us examine the second hypothesis, that of a German victory.

«Some believe that such a possibility would represent the gravest danger for us. There is a particle of truth in this assertion. But it would be an error to assume that this danger is as immediate and as great as some imagine.

«If Germany wins, it will emerge from the war too exhausted to wage war on us during the next decade. Its principal concern will be to keep watch on defeated England and France in order to prevent their rising up again.

«Moreover, a victorious Germany will have vast colonies. Their exploitation and adaptation to German procedures will also occupy Germany for several decades. It is patent that Germany will be too busy elsewhere to turn against us.

«Comrades», Stalin concluded, «I have given you an insight into my considerations. I repeat that it is in your interest that a war should break out between the Germany and the Anglo-French bloc. For us it is crucial that this war last as long as possible, so that both sides emerge exhausted. For these reasons we must accept the pact proposed by Germany and do everything possible so that this war, once begun, lasts as long as possible. At the same time, we must intensify our propaganda work in the belligerent states in order to be well prepared for the moment when the war ends».

Stalin's speech, listened to with reverential attention, was not followed by any discussion.Only two insignificant questions were asked, which Stalin answered. His proposal, that the Non-Aggression Pact with Germany be accepted, was adopted unanimously. Subsequently the Politbiuro adopted a decision to charge [Dmitri Z.] Manuil'skii, the president of the Comintern, with working out jointly with Dimitrov, its general secretary, under Stalin's personal direction, appropriate instructions to be passed to the Communist Party abroad.

Приложение 2

Английский перевод документа, озаглавленного «Официальные правительственные директивы Москвы дипломатическим миссиям СССР на Балканах», был сделан автором статьи с архивных копий, существующих на французском и немецком языках. Немецкая версия считается переводом с румынского оригинала. Перехваченные «Директивы» после перевода на французский язык были переданы дипломатическим представителям Великобритании и Франции премьер-министром Румынии Армандом Калинеску (Armand Calinescu) в начале сентября 1939 г. Немецкий посол сообщал в сопроводительном письме своему министру иностранных дел, что он тоже получил копию на французском языке (которая послужила одним из источников для нижеследующего перевода на английский язык) из другого источника в Румынии и что изначально он пришел из г. Варны в Болгарии.

OFFICIAL GOVERNMENT INSTRUCTIONS SENT FROM MOSCOW

TO DIPLOMATIC MISSIONS OF THE USSR ESTABLISHED

IN THE BALKANS

«The Comintern sent the following official communique to all Communist parties in the Balkans.

1. Russia [sic] has realized that it is time to abandon the tactics adopted by the seventh congress of the Comintern held in 1933. It must be acknowledged that, owing to these tactics, our Communist Party was able to conclude alliances with bourgeois and democratic states in order to stop the fascist wave, which was spreading rapidly. Owing to these tactics, we were also able to impede the triumph and the establishment of fascism in France in 1933.

2. The desire of France and England to draw the USSR into the peace front is based on a calculation clear to anyone. The two countries in tended to destroy the Rome-Berlin Axis, largely employing the forces of our country for this purpose.

This combination was very disadvantageous for us. We would have helped to rescue Anglo-French imperialism, which would have represented an absolute violation of our principles. [Yet] these principles by no means rule out a temporary agreement with our common enemy, fascism. But, whatever its nature, an agreement with the bourgeoisie would serve to strengthen the bourgeoisie and capitalism, which is absolutely contrary to our principles.

3. Considering the above, the USSR has taken up [se retranchee der-riure] a program which we will carry out later. In keeping with this program, we are wholly disinterested in the war that may break out in Europe. We have decided to bide our time. The revolutionary activity, which is continuously developing under the guidance of Communist parties in all countries, will prepare a favorable ground for our future intervention. The Communist Party must exploit the difficulties that inevitably will arise in this war begun by the capitalist countries. The party will make the decisions necessary for the establishment of the dictatorship of the proletariat. The General Council of the Comintern believes that its evaluations are founded on currently real, objective and also subjective conditions which will permit the outbreak of a social revolution.

4. We inform you that our agreement with the Axis should be viewed as a diplomatic victory won by us. At the same time it offers a diminution of the prestige of Germany.

After the conclusion of our Pact with Germany, that country abandoned all agitation against Communism. The official communique that we received completely convinces us that, in fact, all anti-Communist propaganda has truly been prohibited. From a legally published report published by the Communist Party of England we judge that the working class of that country is quite well informed of the purpose of the Pact states with respect to Russia was one of the causes that brought about the failure of an Anglo-French-Soviet pact and precipitated the conclusion of the Russian-German pact. These states rejected the military help of the Soviet Union and, in the event of a war, agreed only to accept aid in equipment».

Перевод с английского Ирины Павловой

Кейстут Закорецкий

Когда был пленум?

Окончательное решение начать войну Сталин принял 19 августа 1939 года.

В. Суворов. «ДЕНЬ-М». Глава 1

19 августа 1939 года Сталин принял решения, которые повернули мировую историю.

В. Суворов. «ДЕНЬ-М». Глава 5

В своих книгах «Ледокол» и «День-М» Виктор Суворов обращает особое внимание на субботний день 19 августа 1939 г. Его он называет первым днем участия СССР во Второй мировой войне. Именно из-за решений, якобы принятых Сталиным в этот день, Вторая мировая война и смогла состояться. Причем эти решения товарищ Сталин не только принял, но и огласил в речи на пленуме ЦК ВКП(б), который якобы и состоялся в тот день. Заявление серьезное. Но, к сожалению, пока не обнаружено документов с архивно-учетными номерами, однозначно подтверждающих и проведение пленума, и речь Сталина на нем, а также существование решений, тогда принятых. В обоснование же своих выводов Суворов приводит косвенные доказательства и логические рассуждения. Но логические рассуждения на то и являются рассуждениями, что могут быть подвергнуты критике в связи «с другими обстоятельствами». Вполне может оказаться, что не было никакого пленума. И никакой «программной» речи Сталин в тот день не произносил. И важнейших решений в тот день он не принимал.

Что касается даты принятия задокументированных решений, то скорее всего ее никто никогда так и не узнает. А по поводу проведения заседаний Политбюро и произносившихся на них речей поспорить можно. Касательно 19 августа 1939-го есть большая статья С.З. Случа «Речь Сталина, которой не было» в журнале «Отечественная история», № 1, 2004 г. В ней приводится ряд опять же косвенных фактов и рассуждений, которые как бы доказывают, что никакого заседания Пленума ЦК ВКП(б) 19.08.39 не было. Соответственно не могло быть и речи Сталина на нем. Но не отрицается предположение, что 19 августа могли быть приняты какие-то решения в связи с событиями в последующие дни. Цитата:

«Абсолютное большинство решений готовилось Оргбюро и Секретариатом ЦК и принималось путем опроса членов Политбюро либо на совещаниях в узком кругу в кабинете Сталина. Именно на встречах руководящей «пятерки» в Кремле или в неофициальной обстановке, в полном или неполном составе принимались важнейшие решения, которые затем могли оформляться, но могли и не оформляться в качестве решений Политбюро. Таким образом, очевидно, что Волкогонов допустил ошибку, отождествив наличие решения Политбюро от 19 августа 1939 г. по одному вопросу с фактом проведения в этот день заседания Политбюро. Конечно, в этот день Сталин принимал самые различные решения (например, о визите рейхсминистра И. Риббентропа в Москву), отдавал письменные и устные указания, встречался в Кремле с узким кругом лиц, с ними в основном обсуждал вопросы, связанные с советско-германскими отношениями, мог он продолжать обсуждение этих и других вопросов и вечером на даче. Единственное, чего Сталин не делал 19 августа 1939 г., — не выступал с речью на расширенном заседании Политбюро. Его в тот день просто не было. Исследователям не известны документы, в том числе и из архивного фонда Сталина, или чьи-либо свидетельства, которые могли бы подтвердить информацию агентства Гавас о заседании Политбюро 19 августа 1939 г.».

Возможны два варианта отношения к этой истории: или полностью принять версию Виктора Суворова (в том числе по проведению заседания Политбюро 19 августа и речи Сталина на нем), или отнестись к ней как к творческой фантазии. Но и Суворов, и Случ, и другие историки, занимающиеся этой темой, не отрицают, что решения должны были быть приняты. В первую очередь Сталиным. Если не 19 августа 1939-го, то в какой-то другой день (не позже). И товарищ Сталин не мог действовать один. Его «соратники» должны были быть в курсе. И заседания Политбюро должны были проводиться с обсуждением не только второстепенных вопросов. Точнее говоря, второстепенные вопросы (как правило) решались в рабочем порядке. А заседания собирались (как правило) именно для обсуждения важных проблем. Другими словами, есть повод обсудить эту тему поподробнее. И не только логически. Как оказывается, есть факты, на которые другие авторы до сих пор почему-то не обратили внимания. И есть гипотезы, которые еще не получили распространения. Но разговор может оказаться длинным. А для начала имеет смысл вспомнить, какие события происходили в августе 1939 г.

11/08 — Начало переговоров военных делегаций СССР, Англии и Франции в Москве.

17/08 — Предпоследний их день.

19/08 — В.М. Молотов передал на рассмотрение германской стороны советский проект договора.

21/08 — Последний день переговоров с Англией и Францией.

23/08 — Приезд в Москву Риббентропа и подписание Договора о ненападении между СССР и Германией.

1/09 — Нападение Германии на Польшу — начало войны.

«Правда» от 24 августа 1939 г.: «23 августа в 1 час дня в Москву прибыл министр иностранных дел Германии г-н Иоахим фон Риббентроп. В 3 часа 30 минут дня состоялась первая беседа председателя Совнаркома и Наркоминдел СССР тов. Молотова с министром иностранных дел Германии г. фон Риббентропом по вопросу о заключении пакта о ненападении. Беседа происходила в присутствии тов. Сталина и германского посла г. Шуленбурга и продолжалась около 3-х часов. После перерыва в 10 часов вечера беседа была возобновлена и закончилась подписанием договора о ненападении».

То, что Сталин принял важные решения именно 19.08.39, Суворов объясняет тем, что после этого дня ситуация очень изменилась. То есть не могла она измениться «на ровном месте». Но если «соратники» о таком повороте не знали и не догадывались, то, конечно, могла потребоваться беседа с ними с объяснением ситуации и для того, чтобы они не удивлялись и действовали согласованно. Вполне логично. Но можно допустить, что необязательно день оглашения каких-то решений и день их принятия — это один и тот же день. Наоборот, обсуждение вариантов действий и выбор наиболее удачного из них (как правило) происходит раньше даты оглашения. Вот простой пример.

«19 августа 1939 г. Сталин дал зеленый свет Гитлеру: нападай на Польшу; и Жукову: наноси удар по 6-й японской армии. В этот день Сталин принял и другие решения».

Действительно, решение 19.08.39 о передаче немцам советского проекта совместного договора вполне можно рассматривать как действие, которое значительно облегчало план Гитлера по нападению на Польшу. Но любому ПРИНЯТОМУ решению должна предшествовать предварительная работа по сбору соответствующей информации и по ее анализу. А также и такой элемент, как ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ. Особенно в политике (а также при подготовке серьезной военной операции). В какие действия должен был вылиться приказ Жукову «нанести удар по 6-й японской армии»? Открываем 7-ю главу мемуаров Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления» и читаем:

«20 августа 1939 г. советско-монгольские войска начали генеральную наступательную операцию по окружению и уничтожению японских войск.

Был воскресный день…

В 6 ч. 15 м. наша артиллерия открыла внезапный и мощный огонь по зенитной артиллерии и зенитным пулеметам противника…»

Но это не значит, что, например, в обед 19 августа 1939-го товарищ Сталин снял трубку телефона и приказал Жукову: «Нападай!» — в условиях, когда ничего еще не было готово, а Жуков «в ответ» тут же приказал срочно подготовить открытие артогня в 6.15 завтрашнего утра. Это совершенно невозможно! Во-первых, если Сталин (из Москвы) позвонил Жукову часов в 12.00, то у Жукова в читинском часовом поясе в этот момент было уже 18.00. И за оставшиеся 12 часов провести всю подготовительную работу невозможно чисто технически. В 18.00 можно только поднять артбатареи на выход в исходный район, из которого занимаются огневые позиции. Причем позиции уже должны быть заранее подготовлены и топопривязаны к картам, основное направление стрельбы и рубежи целей назначены, цели разведаны, выбраны и пронумерованы, снаряды завезены и приведены в окснарвид («окончательно снаряженный» — т. е. навинчены взрыватели), командно-наблюдательные пункты оборудованы, связь проложена, стволы прочищены. И делается это не за один день. Конечно, командиры батарей, выполняя все эти работы, должны были догадываться, куда и как будут стрелять. Они только могут не знать точной даты «времени Ч». Последний момент, когда им надо сообщить, что готовность к стрельбе в 6 утра, — вечер накануне. Ибо им надо будет еще успеть занять огневые позиции орудиями и развернуть стволы в нужное направление. Но это означает, что генералы приняли эту дату еще раньше. Не позже 18.00 накануне (или 12.00 по Москве 19.08.39).

Но чтобы артиллеристы, связисты, пехотинцы, танкисты и другие рода войск в каком-то месте плотно занимались конкретной подготовкой к «времени Ч», их надо сюда привезти, оборудовать землянки (или палатки), полевые склады, заполнить их боеприпасами и прочим необходимым, провести разведку целей и т. д. и т. п. На Халхин-Голе одних только артиллерийских снарядов планировалось заготовить 18 000 тонн! (См. мемуары Жукова.) А еще бомбы для самолетов (6500 тонн), бензин и смазку (15 000 тонн), продовольствие (4000 тонн) и прочее (11 500 тонн). И все это на полевые склады надо было доставить бортовыми машинами и автоцистернами (всего до 4000) по маршруту в 650 км в один конец. При средней скорости 50 км/час (во-первых, дорога грунтовая, во-вторых, снаряды в кузове, а не кирпич!) в одно направление водитель должен был вести машину более полусуток. А поспать он должен? В конечном итоге, как отмечает Жуков, грузы перебросили за 5 дней!

И все это называлось «тщательной подготовкой не позже 20 августа генеральной наступательной операции». И стартовала эта подготовка в начале августа. Причем «в целях маскировки, сохранения в строжайшей тайне наших мероприятий Военным советом армейской группы одновременно с планом предстоящей операции был разработан план оперативно-тактического обмана противника, который включал… [и] вопросы дезинформации и обмана противника с целью введения его в заблуждение относительно наших намерений. Этими мероприятиями мы стремились создать у противника впечатление об отсутствии на нашей стороне каких-либо подготовительных мер наступательного характера, показать, что мы ведем широко развернутые работы по устройству обороны, и только обороны… До 17–18 августа было категорически запрещено выводить войска в [исходные районы]… Сосредоточение войск… и вывод их в исходные районы для наступления были предусмотрены в ночь с 19 на 20 августа… По мере приближения срока начала операции различные категории командного состава были последовательно ознакомлены с планом операции, начиная с четырех и кончая одними сутками до начала боевых действий. Бойцы и командиры получили боевые задачи за три часа до наступления…»

И это не единственный пример длительной подготовки неких событий. Лев Безыменский теме немецкой подготовки плана нападения на СССР посвятил отдельную книгу «Особая папка «Барбаросса». В ней на стр. 196 приводится интересная таблица сроков разработки немецких военных планов 1939–1941 гг. [с некоторыми уточнениями по дневнику Гальдера]:

Кодовое название

Против кого

Сроки разработки

Продолжительность

разработки (месяцев)

«Вайс»

Польша

апрель 1939 — 1 сентября 1939

5

«Везерюнбунг»

Дания — Норвегия

декабрь 1939 — 9 апреля 1940

4

«Гельб»

Франция

сентябрь 1939 — 10 мая 1940

8

«Марита»

Греция

ноябрь 1940 — 6 апреля 1941

7

«Операция-25»

Югославия

27 марта 1941 — 6 апреля 1941

менее 0,5

«Барбаросса»

СССР

весна 1940 (?) — 22 июня 1941

более 12 (?)

И это не все планы, которые разрабатывал немецкий Генштаб в то время. Наиболее известен из неосуществленных — «Зеелеве» («Морской лев»). Но в конце 1940-го — в первой половине 1941-го велись работы и по другим планам, как неосуществленным, так и в какой-то мере реализованным (см. «Военный дневник» Франца Гальдера):

«Феликс» (Гибралтар), «Атилла» (Марокко), «Зонненблюме» (Сев. Африка), «Альпенвейльхен» (Албания), «Зюдвинг» («Южный ветер», Франция — против партизан), «Зильберфукс» («Чернобурая лиса», СССР вблизи Сев. Финляндии), «Хайфиш» («Акула», фиктивно против Англии), «Альбион» (фиктивно против Англии), «Изабелла» (на Пиренееях против Англии), «Меркур» (Крит).

Итак, серьезные военные операции требуют предварительного планирования и технической подготовки. Это игнорировать нельзя. (И необязательно каждый из них будет реализован. Возможна и команда прекратить.) Не обошлось без этого и на Халхин-Голе летом 1939-го. В результате чего 19 августа по телефону можно было только уточнить, все ли готово и, получив ответ, или окончательно подтвердить принятое гораздо раньше решение, или его отменить. Вот отменить можно было! Но может возникнуть вопрос: а для чего тогда нужна была вся эта подготовка? Это что, — шутка? Ради «шутки» перебросить за тысячи километров войска и 55 тысяч тонн разного добра? Чтобы потом все в последний момент остановить? Несерьезно.

Но с другой стороны, а для чего останавливать? Разве японцы сами ушли?

Как известно, японцы тогда сами оттуда не ушли. Пришлось их выталкивать военной силой. Но, строго говоря, (теоретически) могли быть и другие варианты. Например, вместо того чтобы звонить Жукову из Москвы в читинский часовой пояс, можно было бы позвонить в японское посольство где-нибудь 5 августа, пригласить японского посла на аудиенцию к советскому наркому иностранных дел и передать ноту с предложением: или мы вкатываем ваши войска в землю под Халхин-Голом, или они уходят сами. Вдруг согласились бы? И не надо было бы затаривать склады в далекой степи тысячами тонн разного добра.

А если бы они не согласились, тогда как? Заранее раскрыть свои стратегические планы? Тоже нехорошо. И вот тут оказывается важным умение правильно оценить возможное поведение «противной стороны». В смысле — противоположной (т. е. другого «партнера по совместной игре»). И еще более сложной может оказаться комбинация, если в «совместных действиях» задействованы не два участника, а много — как получилось в Европе в 1939 г. в отличие от Халхин-Гола. И у каждого свои цели. Как тактические (близковременные), так и стратегические (на большой срок). В этих условиях не всегда видимые действия означают то, что они показывают. (См. пример Жукова по дезинформации и обману противника на Халхин-Голе.)

С военными действиями понятно. А как быть с политическими? Разве они подготовки не требуют? Например, все ли ясно с причинами подписания 23 августа 1939 г. советско-германского договора? Как пишет Суворов и соглашаются другие авторы (например, Случ), окончательное решение его подписать Сталин должен был принять не позже 19 августа. Точнее говоря, не позже 19 августа его надо было начать отрабатывать. Но означает ли это, что само решение заключить договор с гитлеровской Германией тоже было принято Сталиным 19 августа? Есть доказательства? Нет доказательств. И вряд ли найдутся. Сталин мемуаров не написал. Оценить можно только косвенно по последовательности событий. И начать, видимо, имеет смысл с того, а как объяснялось все это официально?

Официальное объяснение было напечатано в газете «Известия» 27 августа 1939 г. Называлось оно «Интервью главы советской военной миссии К.Е. Ворошилова о переговорах с военными миссиями Англии и Франции»:

«Не потому прервались военные переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт о ненападении с Германией в результате, между прочим, того обстоятельства, что военные переговоры с Францией и Англией зашли в тупик в силу непреодолимых разногласий».

В то время товарищ Ворошилов имел и другие звания/ должности: член Политбюро ЦКВКП(б), Маршал Советского Союза, нарком обороны СССР. И каждый день должен был беседовать с товарищем Сталиным по вопросам ведения переговоров. Если учесть, что товарищ Сталин тоже был членом Политбюро, а также то, что в разговоре мог участвовать и нарком иностранных дел (и тоже член Политбюро) товарищ Молотов, то получается, что во время переговоров с Англией и Францией мини-заседания Политбюро проходили каждый день. И на них должны были приниматься какие-то решения. По крайней мере хотя бы по порядку ведения переговоров. И вот наступило 19 августа. С одной стороной договориться не удалось. И, взвесив все «за» и «против», пришлось договариваться с другой. Внешне — логично. Остается (для контроля) ознакомиться с протоколами заседаний этих переговоров. Все ли понятно и логично там? И сделать это можно. Если протоколы других важных в прошлом бесед военных делегаций массово не публиковались (например, в Потсдаме летом 1945-го), то по августовским 1939-го в Москве достаточно пойти в любую «хорошую» библиотеку для взрослых. И заказать в ее читальном зале хотя бы книгу Безыменского «Особая папка «Барбаросса» (которую только дополнительным тиражом издали в 250 000 экз.). Анализ тех переговоров с цитатами из протокола размещен в ней в третьей главе («Семь дней в августе»). Если есть желание почитать в полном виде, то он есть в цитировавшейся выше книге «СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 г. — август 1939 г.)». И оказывается, что если вчитаться в записи повнимательнее, то могут возникнуть разные вопросы.

Какие еще 70 %?

При чем здесь 70 %? О-о! Это, как оказывается, фрагмент того, что в официальных объяснениях называется «конкретным советским военным планом», который и предлагалось рассмотреть на переговорах (и подписать, если стороны согласятся). Прошу обратить внимание на слово «конкретный», которое в объяснениях обязательно соседствует с тем, что у «другой стороны» ничего «конкретного» не было. Вот, например, как об этом говорится в 17-м томе БСЭ (3-го издания) (выделены слова, на которые предлагается обратить повышенное внимание):

МОСКОВСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ 1939 между СССР, Великобританией и Францией о заключении договора о взаимопомощи, проходили в апреле — августе в обстановке угрозы мировой войны, усилившейся после Мюнхенского соглашения 1938, оккупации немецко-фашистскими войсками Чехии и Моравии и завершения расчленения Чехословакии (март 1939). «…» Желая придать деловой характер переговорам, Советское правительство предложило начать обсуждение военных вопросов еще до завершения политических переговоров. Однако вследствие проводившейся западными державами тактики саботажа англо-французские военные представители только 11 августа прибыли в Москву для переговоров о заключении военной конвенции. К тому же это были второстепенные лица, не имевшие, как оказалось, необходимых полномочий для заключения договора. Советский Союз (он был представлен К.Е. Ворошиловым, Б.М. Шапошниковым и другими видными военными деятелями) внес в ходе переговоров конкретный военный план, по которому его вооруженные силы, выставленные против возможного агрессора, должны были включить 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий, 5 тыс. тяжелых орудий, 9-10 тыс. танков, от 5 до 5,5 тыс. боевых самолетов. Однако Великобритания и Франция не привезли разработанных военных планов; они не обеспечили согласия польского правительства на проход через Польшу в случае военного конфликта с Германией вооруженных сил СССР, что лишало советские войска возможности войти в соприкосновение с врагом…

«Тактика саботажа» и «второстепенность» лиц заслуживает отдельного разговора позже.

«Необходимые полномочия», строго говоря, у французской стороны были с первого дня. Генерал Думенк зачитал их 12 августа. Письменные полномочия британской миссии были получены в ходе переговоров, о чем адмирал Дракс сообщил 21 августа (в их последний день).

И по этому тексту есть смысл отметить, что 11 августа делегации только прибыли в Москву. Первым днем переговоров по протоколу был 12 августа. Причем, как оказывается, в этот же день произошло еще одно событие, можно сказать, прямо противоположного свойства. Об этом лично я впервые узнал в «секретном архиве для всех» — в учебнике по истории СССР для средней школы. По поводу обращения к школьным учебникам в роли источника серьезной информации иногда в дискуссиях можно услышать как бы протесты некоторых участников — «ну что серьезного можно прочитать в школьном учебнике? ЧТО? Это же…» Действительно, в учебнике «ИСТОРИЯ СССР» для 10-го класса средней школы переговорам СССР в 1939-м отведено только три абзаца. Первый про тупик в них летом 1939-го. Второй о роли Японии (одним предложением). Третий про сложную сеть интриг, которые плели Англия и Франция. Что не привело ни к какому результату, из-за чего Советскому Союзу и пришлось «согласиться с предложением Германии о заключении договора о взаимном ненападении…».

По поводу «сети интриг» неплохое уточнение есть в книге Безыменского (стр. 126):

«Разгаданная игра

В дипломатической игре западноевропейских держав, которая велась летом 1939 г., был поставлен своеобразный рекорд запутанности, ибо борьба эта развертывалась сразу в нескольких плоскостях:

первая (английская): переговоры с Советским Союзом о возможном сотрудничестве с ним и Францией для отражения нацистской агрессии;

вторая (англо-французская): переговоры о линии поведения по отношению к СССР;

третья (англо-французская): переговоры с Польшей как вероятным объектом германской агрессии;

четвертая (англо-немецкая): секретные переговоры с немецкими официальными лицами с целью выяснения возможностей сговора с Германией;

пятая (англо-немецкая): секретные переговоры с неофициальными немецкими представителями с целью определить подлинные намерения Германии;

шестая (немецко-английская): неофициальное информирование Англии о намерениях Германии зондировать позицию СССР.

Поистине в этой игре можно было запутаться! Тем более что почти все стороны, участвовавшие в переговорах в одной плоскости, знали (или догадывались), что происходит в другой. Так, немцы примерно знали, как идут переговоры Англии и Франции с СССР, и еще точнее знали, какова позиция Польши. Англичане знали, как орудует Германия за дипломатическими кулисами.

Но и Советский Союз, вокруг которого стягивалось кольцо дипломатического заговора, знал…»

Короче, все что-то знали, но плели интриги, не желая «начинать первым». Но может возникнуть вопрос: а плел ли интриги Советский Союз? В школьном учебнике 1986 г. об этом ничего не говорится. Но ряд уточнений возник в издании 1990 г. (для 11-го класса, стр. 7–8):

«…Политика советской дипломатии не отличалась ясностью и последовательностью. На XVIII съезде партии во внешнеполитической части своего доклада Сталин сделал заявление, которое было расценено как намек на то, что Советское руководство признает Англию и Францию в большей степени ответственными за нарастание угрозы войны в Европе, чем Германию. Политика сталинской дипломатии заключалась в том, чтобы попытаться лавировать, играть на противоречиях между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией — с другой, а при случае нейтрализовать японскую угрозу, самому оставаясь в стороне от втягивания в вероятные военные действия. Однако, проводя эту политику, сталинское руководство все более отходило от принципиальных основ советской внешней политики, отдавая предпочтение тайной дипломатии, идя на беспринципные сделки, затрагивающие судьбы третьих стран.

11 августа 1939 г. начались переговоры советской, британской и французской военных миссий для обсуждения вопроса об отпоре агрессии в Европе. Позиция британской и французской делегаций на переговорах была непоследовательна. Обширная британская и французская документация на май — август 1939 г. показывает, что кабинет Чемберлена находил партнерство с СССР нежелательным, а военное сотрудничество — невозможным.

12 августа германское правительство было извещено, что СССР готов обсудить с Германией новый характер отношений. Это заявление было ответом на германское предложение, сделанное еще в начале августа министром иностранных дел Германии Риббентропом.

…Молотов… в беседе с германским послом в Москве выразил заинтересованность СССР в пакте о ненападении с Германией, хотя и дал понять, что советское руководство спешить не намерено. Но спешил Гитлер. 16 августа он ответил: Германия согласна заключить пакт и оказать влияние на Японию в пользу улучшения русско-японских отношений.

Еще несколько дней велись одновременно переговоры как с Англией и Францией, так и с Германией. 20 августа Гитлер направляет послание Сталину, в котором дает понять, что согласен на далеко идущие требования Сталина, а на следующий день Сталин назначает дату визита Риббентропа в Москву — 23 августа. Переговоры с Англией и Францией прерываются. Риббентроп и Молотов подписывают пакт о ненападении сроком на 10 лет.

24 августа договор был опубликован в советских газетах. Однако у договора был секретный дополнительный протокол, в котором речь шла о судьбе Польского государства. Оригиналы этого и других советско-германских секретных протоколов до сих пор не найдены. Они известны по фотокопиям».

В учебнике 1990 года днем начала переговоров с Англией и Францией указано 11 августа. Но это был день приезда делегаций. Первым днем переговоров по протоколу было 12-е. И получается, что в этот день один член Политбюро (маршал Ворошилов) начинает переговоры по созданию военного союза по противодействию агрессору, а другой член Политбюро (нарком и глава правительства Молотов) встречается с послом этого самого агрессора с предложением обсудить совместный договор. Действительно, подписали его аж 23-го. Но ведь сначала же надо было сочинить его текст, согласовать пункты и распечатать на двух языках, чтобы было где расписаться и поставить печати. А это все время. И не один день. Вот 12-го и начали ПОДГОТОВКУ.

Но если учесть, что результаты этих переговоров были взаимоисключающими, то может возникнуть вопрос: в которых из них СССР был более серьезен? Вариантов может быть два. Или СССР перед 12 августа вообще не имел определенного мнения и по ходу встреч надеялся определиться, какие из них окажутся более полезными. Или СССР к 12 августа уже имел свое мнение, которого планировал добиться в одних переговорах, обрекая другие на провал. ЗАРАНЕЕ!!! И вот тут в качестве индикатора серьезности вполне может служить текст конкретного военного плана, который был предложен советской делегацией на обсуждение миссиям Англии и Франции. Его зачитал 15 августа командарм 1-го ранга начальник Генштаба РККА Б.М. Шапошников. План имел три конкретных варианта под три возможные ситуации начала агрессии (книга Безыменского, стр. 88–91):

1) Если блок агрессоров нападает на Англию и Францию. В этом случае СССР выставляет 70 % тех вооруженных сил, которые Англией и Францией будут непосредственно направлены против главного агрессора — Германии. Например, если бы Франция и Англия выставили против Германии непосредственно 90 пехотных дивизий, то СССР выставил бы 63 пехотных и 6 кавалерийских с обеспечением. Причем в войне обязана участвовать Польша, от которой должно быть получено разрешение на пропуск и действия вооруженных сил СССР через Виленский коридор, а также, возможно, через Галицию. Кроме того, перечисляются направления и задачи действий военных флотов всех участников.

2) Если агрессия будет направлена на Польшу и Румынию, которые выставляют на фронт все свои вооруженные силы. Франция и Англия должны немедленно объявить войну агрессору. Участие СССР возможно только тогда, если Польша и Румыния дадут согласие на пропуск советских войск через свою территорию. В этом случае СССР выставляет 100 % тех вооруженных сил, которые выставят Англия и Франция. Задачи военных флотов аналогичны варианту 1.

3) Если главный агрессор нападет на СССР с территории Финляндии, Эстонии и Латвии. В этом случае Франция, Англия и Польша должны объявить войну Германии. А также Польша должна разрешить пропуск вооруженных сил СССР через Виленский коридор и Галицию. В этом варианте СССР всего выделяет для фронта 120 дивизий. А Англия и Франция должны выставить для своего фронта с Германией 70 % от указанных сил СССР. Задачи военных флотов аналогичны варианту 1. Если в войну будет втянута Румыния, то она тоже должна разрешить пропуск вооруженных сил СССР через свою территорию.

Во всех этих вариантах уточняется, что согласия Польши и Румынии на пропуск советских войск должны добиться правительства Англии и Франции, имеющие договоры с Польшей и Румынией.

План конкретный? Вполне! Но… А как насчет РЕАЛЬНОСТИ его выполнения и АДЕКВАТНОСТИ тогдашней военно-политической ситуации в Европе? А вот это уже другой вопрос. И почему-то историки его никогда и нигде не касались. Возможно потому, что «нормальный» историк, как правило, плохо ориентируется в боевой работе. И противоречий не видит. Но есть повод обратить на это внимание. Начнем с реальности выполнения.

На первый взгляд три КОНКРЕТНЫХ варианта советского военного плана вроде обеспечивают как бы справедливость выделения средств («доли участия») стран-участниц. Если враг нападает на Англию и Францию, то «доля помощи» СССР — 70 %. Если враг нападает на кого-то, то обе стороны выделяют одинаковые «доли». Если враг нападает на СССР, «доля» «союзников» как бы адекватна, т. е. тоже 70 %. Справедливо? Вроде бы да. Если только… Во-первых, а откуда взято число «70 %»? Почему, например, не 85 %? А во-вторых, вот если бы речь шла не о конкретной боевой работе на войне, а, скажем, о создании крупного совместного предприятия, требующего больших затрат типа современной МКС (международной космической станции), тогда, конечно, подсчет ДОЛЕЙ (в процентах) — дело вполне понятное и справедливое. Например: мы затратили 70 % средств на строительство, дайте нам 70 % мест в экипаже! Справедливо? Но при чем здесь подсчет процентов при планировании БОЕВЫХ ОПЕРАЦИЙ? С ума сошли? Какие проценты? Даю пример.

Например, враг двигает против Англии и Франции 50 дивизий (из имеющихся 120). И еще вопрос, как он их «двинул». Может, начал атаку и остановился и закопался в глухую оборону. А тут и Англия и Франция, не желая особо воевать, тоже не особо приказала вгрызаться в возникшую оборону своим 60 дивизиям. А остальные 70 враг кидает в блицкриг против СССР. И как быть советскому Генштабу? Воевать «по-взрослому»? Или по Договору? По Договору он может выделить 70 % от сил Англии и Франции, в данном примере — 42 дивизии. Не больше. Хорошо, допустим, 42 дивизии подняли по тревоге и двинули против врага. Но в связи с тактическими неудачами, часть из них оказалась в окружении, часть после боев пришлось вывести на доукомплектование. Срочно нужны резервы. Они есть, но… А как же Договор? Командующий Юго-Северным фронтом криком кричит:

— Мне нужны еще 20 дивизий или фронт будет прорван противником

А ему в ответ:

— Что вы волнуетесь? У нас Договор! Всего больше 42 дивизий (т. е. 70 %) на фронте ни-ни! Воюйте, как получается! Союзники нам помогут!

— Какие еще 70 %? Вы там с ума сошли???

Или срочно просить, чтобы союзники увеличили свою группировку, чтобы долю в 70 % можно было тоже увеличить?

Или плюнуть на Договор и воевать «по-настоящему»?

Или другой вариант: СССР, удерживая фронт стратегической обороной, срочно развертывает еще 120 дивизий (ресурсов хватает), 180 двигает на фронт и требует от союзников выполнить Договор и выставить свою «долю» (которая в этом случае составит 126 дивизий). А у тех готовых всего оказалось, например, 109. Как быть? Кидать клич о создании «народного ополчения»? Или выплатить «неустойку»? Каким образом?

И вообще, а каков механизм подсчета процентов?

У каждого Генштаба присутствует атташе от другой стороны и тщательно проверяет, сколько каких дивизий воюет? Но для этого он должен быть посвящен во все детали планирования операций. А если его Генштаб, получив такие данные, поведет себя «по своим интересам»? Договор — договором, но могут быть разные нюансы и не все интересы своего высшего командования могут полностью совпадать с интересами союзников. И при этом добровольно допустить к своим планам «чужого дядю»?

Так?

Но тогда может возникнуть вопрос: а какие дураки подписывали ТАКОЙ Договор?

Касательно советской стороны список есть в книге Безыменского в рамках комментария к Протоколу за первый день переговоров:

«День первый: реконструкция

Итак, закончился первый день переговоров. Протокол нами прочитан. Теперь попытаемся «реконструировать» ситуацию, в которой начались переговоры.

Сначала об обстановке первого дня. О ней поведал мне один из участников переговоров — Николай Герасимович Кузнецов, который в то время был народным комиссаром Военно-Морского Флота СССР. Вот его рассказ:

Советская делегация состояла из лиц самого высшего военного ранга. Ее возглавлял народный комиссар обороны Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, который одновременно являлся членом Политбюро ЦК Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) и представлял собой высший военный авторитет того времени. В состав делегации входил командарм 1-го ранга (генеральские звания еще не были введены) Борис Михайлович Шапошников, начальник Генерального штаба Красной Армии, выдающийся военачальник и теоретик военного дела, к которому мы все питали исключительно высокое уважение. Далее были представлены виды вооруженных сил: ВВС РККА — командармом 2-го ранга А.Д. Локтионовым и флот — в моем лице. Наконец, членом делегации являлся заместитель начальника Генерального штаба комкор И. В. Смородинов.

Мы с полным уважением отнеслись к нашим французским и английским коллегам. По их прибытии им были оказаны необходимые воинские почести. Руководители делегаций были приняты наркомом иностранных дел В.М. Молотовым.

Советская делегация имела инструкцию от своего правительства со всей серьезностью отнестись к переговорам.

В течение долгого времени в Генеральном штабе и в штабах видов вооруженных сил шла подготовка к переговорам. Все соответствующие предложения координировались Генеральным штабом. Советский военный план был изложен на одном из последующих заседаний Б.М. Шапошниковым…»

«Были оказаны необходимые воинские почести…» Это, надо полагать, означает, что прибывшие делегации торжественно встречались на московских вокзалах с выстраиванием почетного караула в присутствии журналистов из многих мировых телеграфных агентств. Нда-а-а… На весь мир сообщить о торжественном прибытии военных делегаций для подписания КОНКРЕТНОГО ВОЕННОГО ПЛАНА ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ!! (??) Извините, а как же секретность подобных мероприятий? Сам противник при этом совершенно не учитывается? Наплевать на правило: «предупрежден — значит, вооружен»? Торжественно на весь мир сообщать о таком мероприятии имело смысл только в двух случаях — если была уверенность, что Договор будет подписан и это остановит военные действия (что означает, что нет никакой разницы, какими КОНКРЕТНОСТЯМИ будут расписаны планы по их возможному ведению). И второй вариант: была уверенность, что Договор НЕ БУДЕТ подписан и тогда тоже нет никакой разницы, каковы там КОНКРЕТНОСТИ.

Но конкретности были. Откровенно говоря, странные. Еще более странным оказывается список вариантов начала войны (для того момента). Из предложенных вариантов только второй где-то соответствовал политической ситуации в Европе и разведсведениям каждой из сторон (если исключить Румынию). Первый вариант (при тех условиях) можно отнести к теоретически-гипотетическому. Третий — к гипотетически-бредовому. На основе каких рассуждений можно было предположить, что немцы, оголив тысячи километров своей границы под возможный удар войск нескольких стран по тыловым и промышленным центрам страны, рискнули бы послать войска (морем!) против СССР на незначительном участке границы в карельских лесах и болотах, где воевать (особенно зимой), мягко говоря, проблематично? И с какой целью? Попытаться оттуда дойти до Москвы по практически сплошному бездорожью через бесконечные леса, реки, озера и болота «страны озер» Карелии и дальше по ненамного лучшим условиям Вологодской, Ярославской и Калининской областей? Чтобы попытаться как бы повторить путь предков XIII века? Так сказать, «исторический туризм»? Таща на «горбу» по болотным гатям бронекатера, загруженные танками Т-1 и Т-2? И надеясь на помощь удара с территории Эстонии и Латвии? (225 км граница с Эстонией и 285 км с Латвией. Всего — 510, из которых по суше остается около 390, остальное — по Чудскому озеру.) Операция «(Очень) Глубокий котел»? Гипотетически, конечно, можно признать, что какой-то идиот мог решиться на такой бред. Но предлагать к рассмотрению этот вариант на как бы серьезных переговорах делегаций почти самого высокого уровня? Значит, какой-то смысл был. Но какой?

Любые предложения выдвигаются для получения ответа противоположной стороны. Соответственно при их подготовке полезно оценить готовность партнера по переговорам с ними согласиться. Если есть предположение, что согласие сразу не возникнет и появятся разные вопросы, то есть обычная практика предварительной рассылки проекта Договора для предварительного согласования отдельных пунктов. Заниматься этим во время как бы «окончательных» переговоров с полномочиями подписать окончательную редакцию итогового документа рискованно. Реально это может привести такие переговоры к провалу. А чтобы понять, к чему реально шло дело на переговорах августа 1939 г., полезно кратенько перечислить, чем на них занимались.

1-й день (12 августа). Выясняется наличие полномочий. Потом идет дискуссия, с чего начать. Ворошилов предлагает сначала огласить военные планы Англии и Франции. Глава английской миссии Дракс (отставной адмирал, бывший комендант Портсмутской крепости, носивший почетное, но чисто официальное звание адъютанта короля по морским делам) просит сначала огласить советский. Ворошилов настоял на том, чтобы сначала были заслушаны планы Англии и Франции.

2-й день (13 августа). Генерал Думенк в общих чертах излагает «общую картину французской обороны». Затем генерал Хейвуд кратко сообщил военную ситуацию в Британии. После этого Думенк ответил на вопрос советской стороны по координации военных действий с Польшей. В заключение Ворошилов поинтересовался, «как данные миссии или Генеральные штабы Франции и Англии представляют себе участие Советского Союза в войне против агрессора, если он нападет на Францию и Англию или если агрессор нападет на Польшу или Румынию или на Польшу и Румынию вместе, а также если агрессор нападет на Турцию». (Так как СССР не имеет общей границы с агрессором и его участие в войне возможно только на территории соседних государств.) Генерал Думенк заявил, что ответит завтра. Кроме того, в этот день он выдвинул «Три принципа» в виде как бы проекта общей декларации совещания («Установление прочного фронта, действия всеми своими силами, конкретные операции зависят от обстановки»).

3-й день (14 августа). Ворошилов напоминает вопрос. Генерал Думенк отвечает, что проблемы как бы не существует. Воевать каждая страна должна всеми своими силами на своем фронте. По поводу войны в Польше, Румынии или Турции он замечает, что в случае необходимости войска Англии, Франции и СССР могут прийти им на помощь. Ворошилов возражает: а если эти страны не попросят помощи? И после небольшого обмена мнениями предлагает дополнение к своему вопросу. Он просит объяснить, предполагают ли Генштабы Англии и Франции, что советские войска будут пропущены на польскую и румынскую территории. Дракс и Думенк долго беседуют друг с другом. Затем состоялась длительная дискуссия, в которой выяснилось, что проблема пропуска советских войск через Польшу (Виленский коридор, Галиция) и Румынию для советской миссии является «кардинальной». И советская сторона хотела бы получить на нее заверенный правительствами Англии и Франции конкретный ответ. Со стороны французов и англичан появилось заявление, что если для СССР эта проблема так важна, то он сам мог бы ее решить, обратившись напрямую к Польше и Румынии.

Однако если «г-н маршал особенно настаивает на своем требовании», то делегации Англии и Франции могли бы послать запрос в Лондон и Париж, чтобы те выяснили ситуацию у Польши и Румынии.

«Г-н маршал» ответил, что настаивает. И выдвинул развернутое объяснение из 5 пунктов. В котором излагалась логика советского требования. Дело в том, что у СССР нет военного договора с Польшей и Румынией, а у Англии и Франции есть. И если СССР заключает договор с Англией и Францией, то вопрос «о пропуске советских вооруженных сил через территорию Польши и Румынии, а также и о действиях советских войск на территории этих государств против агрессора должен быть разрешен английским и французским правительствами совместно с правительствами Польши и Румынии».

И следом советская военная миссия выразила сожаление, что предварительного решения по этой проблеме не оказалось. В связи с чем советская сторона «считает, что без положительного разрешения этого вопроса все начатое предприятие о заключении военной конвенции между Англией, Францией и СССР, по ее мнению, заранее обречено на неуспех». И намекнуло, что договор может быть не подписан. И попросило ускорить получение от правительств Англии и Франции ответа на этот вопрос. А пока ждем, согласилось представить советский конкретный военный план.

4-й день (15 августа). Адмирал Дракс заявил, что запросы в Лондон и Париж посланы. Ворошилов предложил Шапошникову изложить советский план. Шапошников сначала приводит краткие сведения о структуре Красной Армии, а затем излагает три варианта возможных действий. После чего наблюдались «общие оживленные переговоры всех членов английской и французской военных миссий)». Адмирал Дракс сказал, что у них будут вопросы, но обсудить их предложил завтра. А в заключение заседания были заслушаны планы военно-морских операций Англии и Франции.

5-й день (16 августа). Сначала заслушаны доклады планов ВВС Англии и Франции. Затем Ворошилов высказал мнение о «принципах» генерала Думенка — что они слишком «абстрактны, никого ни к чему не обязывают». И добавил: «Мы же собрались здесь не для принятия общей декларации, а для выработки конкретной военной конвенции, которая должна определить количество дивизий, артиллерийских орудий, танков, самолетов, морских эскадр и пр., совместно участвующих в деле обороны договаривающихся стран».

На предложение Думенка, не теряя времени, «уточнить эти цифры в виде предварительного проекта параграфов (статей) конвенции», Ворошилов ответил, что пока не будет получен ответ на известный вопрос (по Польше и Румынии), «всякая предварительная работа является до известной степени бесполезной». В связи с чем возник другой вопрос: а что же делать дальше? Ворошилов высказал идею, что заседания придется прервать до получения ответа.

6-й день (17 августа). С большим сообщением выступил начальник ВВС РККА Локтионов. Затем Ворошилов ответил на различные вопросы и предложил определиться на будущее. Если ответов из Лондона и Парижа не будет, то придется сделать длительный перерыв. Дракс заметил, что у них есть еще ряд вопросов и они хотели бы обсудить их на еще одном заседании, дата которого была согласована на 21 августа.

7-й (последний) день (21 августа). Дракс сообщил о получении своих полномочий и предложил отложить заседание на 3–4 дня. Затем он попросил Ворошилова высказать мнение о дальнейшей работе. Ворошилов предложил сделать перерыв совещания не на 3–4 дня, а на более длительный срок до получения ответов из Лондона и Парижа. И заметил, что если ответы будут отрицательные, то он вообще не видит смысла в дальнейших переговорах. Дракс попросил перерыв. После него он попытался взвалить вину за трудности на советскую сторону. В ответ на это маршал Ворошилов сделал длинное заявление, в котором повторил необходимость решения вопроса пропуска советских войск через Польшу и Румынию. И перенес ответственность за срыв переговоров на французскую и английскую стороны. И на этом так долго готовившиеся и «пропиаренные» в мировых средствах СМИ переговоры закончились без какого-либо соглашения. А советская сторона возложила вину на правительства Англии и Франции. С одной стороны, все вроде бы логично.

Но смущает несколько обстоятельств.

Во-первых, оказывается, что страна (СССР), пригласившая делегации на переговоры о подписании какой-то конкретной конвенции (договора, соглашения) и потребовавшая наличия полномочий по подписанию, никакого реального проекта этой конвенции (договора, соглашения) не представила. Ни в начале переговоров, ни заранее. Соответственно пункты общего документа заранее не были согласованы. И получается, что делегации Англии и Франции могли только догадываться о его содержании. Серьезные переговоры так не готовятся.

Во-вторых, советская сторона предложила обсудить странные, практически нерешаемые методы расчета состава будущих возможных военных группировок на основе каких-то взаимосвязанных долей в процентах. Реально подготовка ТВД (театра военных действий) так не ведется.

В-третьих, советская сторона предложила обсудить странные варианты войны, не адекватные сложившейся к тому времени ситуации в Европе. На тот момент наиболее вероятной была угроза возникновения войны между конкретно Германией и Польшей. И каждый из участников это знал. Причем адмирал Дракс даже попытался обратить на это внимание в самый первый день переговоров, заявив, что «Германия уже имеет отмобилизованными 2 миллиона войск, и ее выступление намечено на 15 августа» (в книге Безыменского эта цитата пропущена). Советская сторона сделала вид, что не видит актуальности в этой информации. А Ворошилов еще и съязвил после 15 августа, что, дескать, нас тут пугали началом войны, но она так и не началась. Если ситуация действительно оценивается как угрожаемая в связи с определенными событиями, то посторонние темы на созываемых в этой связи переговорах не обсуждаются.

Зато именно так готовятся переговоры с целью их срыва с последующим обвинением противоположной стороны. Классическая схема!

Возникла угрожающая ситуация? Есть намеки на близкую войну? Ну так это дело можно обсудить! Вы хотите обсудить? Договориться о взаимопомощи? Не хотите? Ах, так? Ну тогда в дальнейшем попросим без претензий!..

Вы желаете обсудить? Серьезно? Ладно, давайте приезжайте, сядем рядком, поговорим ладком! Да приезжайте побыстрее! Да подберите делегацию самую полномочную! Встретим торжественно! По этикету! А потом быстренько все и решим!..

Приехали? Ладно, садимся, побеседуем! Вот наши самые высшие военные представители! Вот наши самые серьезные полномочия! А у вас как? Только половина полномочий? Остальные пришлют наложенным платежом? Ладно, поверим! Ну и как, у вас планы есть? Нету? Или есть? Наш план? Подождет. Или сначала ваши планы или мы очень обидимся. Вот так-то лучше!..

О! Да-а-а! «Великих планов громадье!» А что-то поконкретнее у вас есть? Будет потом? Ладно, поверим! И вот вам наши три варианта подсчета взаимозависимой структуры группировок на основе процентных долей! Не нравится? Так не бывает? Хотите отмахнуться общей абстрактной декларацией? Ну так для чего тогда приезжали? Получить командировочные? И все? Говорите, готовы обсудить детали?…

Ладно, но без одного кардинального вопроса их обсуждать бесполезно! Повторяем: Б-Е-С-П-О-Л-Е-З-Н-О! Почему раньше не обсудили? Ну так извините, мы думали, что вы, отправляясь к нам, этот вопрос просто обязаны были как-то решить. Разве мы должны были заранее намекнуть? А ваши генштабисты чем занимаются? Штаны протирают? Сами не могли догадаться? Для чего тогда вы к нам ехали? На ваши командировочные удостоверения мы, так и быть, печати и подписи поставим. Но подписывать филькину грамоту не будем! Нет в ней конкретики. Давайте, выясняйте у своих правительств, мы можем подождать!..

Ну что, выяснили? Еще нет? Сколько можно ждать? Есть проблемы? Хотите сказать, что мы об этом даже не догадывались? Возможно, что и догадывались. Ну и что? А конкретные договоры у кого? У нас или у вас? Вот к себе и вопросы! Если хотите о чем-то договориться, или ответ на стол, или — «до свидания»! И в дальнейшем попросим без претензий!..

Ах, так! Мы же еще и виноваты? Ладно, тогда — расходимся, «как в море корабли». Претензии есть? К себе пожалуйста! Адью и гуд бай!

* * *

А вот с Германией переговоры велись гораздо более серьезно и логически последовательно, но (можно сказать) очень «аккуратно» и с полным учетом цейтнота у немцев. Приближалась осень с долгими дождями, которые ухудшают проведение блицкригов. Это заставляло Гитлера торопиться. А за «срочность» во всем мире всегда платят дополнительно. Оставалось «не перегнуть палку», но и не упустить возможность. Итоговый активный этап этих переговоров начался в первых числах августа. Некоторые сведения о них на русском были опубликованы еще в книге Безыменского (на стр. 91–97 в виде комментария к 4-му дню переговоров с Англией и Францией 15 августа). Но более подробные сведения увидели свет в период крушения СССР. К наиболее интересным из них можно отнести две публикации в Прибалтике.

В 1989 г. в Вильнюсе издательством «Mokslas» был выпущен двухтомник «СССР — ГЕРМАНИЯ. 1939–1941. ДОКУМЕНТЫ И МАТЕРИАЛЫ О СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИХ ОТНОШЕНИЯХ». В нем в русском переводе размещены документы из сборника «НАЦИСТСКО-СОВЕТСКИЕ ОТНОШЕНИЯ. 1939–1941, ДОКУМЕНТЫ ИЗ АРХИВА ГЕРМАНСКОГО МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ», изданного Госдепартаментом США в 1948 г. Кроме того, литовское издание дополнено цитатами из статей газеты «Правда» 1939 г. Первый том охватывает период апреля-октября 1939-го, второй — с конца 1939 г. до 22 июня 1941-го.

В 1990 г. в Таллине издательством «Периодика» был выпущен сборник документов «ОТ ПАКТА МОЛОТОВА—РИББЕНТРОПА ДО ДОГОВОРА О БАЗАХ», в котором тоже приведены документы из немецкого архива 1939 г., а также ряд документов из эстонского архива времен до вступления в СССР.

Некоторые документы из немецкого архива 1939 г. были опубликованы в 1989 г. в газете «Известия» за 16 августа в статье А. Бовина «В августе 1939-го. Документы из немецких архивов» и в журнале «Новая и новейшая история», 1993, № 1.

Кроме сборников документов, в разных изданиях появлялись аналитические статьи с попытками проследить ход многосторонней политической игры, которая велась в 1939 г. в Европе. В журнале «Новая и новейшая история», № 4, 1993, на стр. 13–34 была размещена большая статья С.А. Горлова «Советско-германский диалог накануне пакта Молотова — Риббентропа. 1939».

Очень подробное исследование с большим списком литературы сделал А.А. Пронин, которое под названием «Советско-германские соглашения 1939 г. Истоки и последствия» было опубликовано в № 11 электронного «Международного исторического журнала» за 2000 г. по адресу в Интернете: http://history.machaon.ru/all/number_11/pervajmo/ pronin/index.html.

Периодически Пронин ссылается на подробное исследование Ингеборг Фляйшхауэр «Пакт» (Москва, 1990). Были и другие попытки анализа.

Однако каждый из авторов что-то упускает, не считая нужным замечать разные мелочи («вплоть до мелких буковок», как советует Виктор Суворов). В результате некоторые выводы у них получаются спорными. Например, И. Фляйшхауэр выдвигает тезис, что пакт стал итогом активной как бы самостоятельной деятельности немецких дипломатов в Москве, желавших улучшить советско-немецкие отношения. Или приписывают советскому временному поверенному Астахову тоже как бы личную самостоятельность. Но могут возникнуть разные вопросы. С чего это вдруг советский госслужащий эпохи репрессий стал проявлять личную инициативу в деле, которое контролировалось высшими руководителями? И потом, а почему такие «грамотные» немецкие дипломаты не смогли удержать отношения от перехода в войну в июне 1941-го?

Вот потому здесь делается попытка обратить внимание на разные «мелочи» и показать, к каким выводам все это может привести.

А предварительно хотелось бы обратить внимание на такую мелочь, как влияние средств коммуникации на сроки ведения переговоров в то время. Тогда электронной почты, связи через спутник и мобильников не было. Основными каналами передачи информации были телефон (через «барышню»), телеграф и почта через поезда (иногда через самолеты). Но отсылать самолетом откровенные секретные тексты с грифом «Особой важности» желательно только вместе с нарочным, который в случае чего мог бы их уничтожить. Ведь если такой «особо важный» документ вдруг залетит на чей-то огород и будет потом цитироваться во всех газетах (вплоть до вечерних выпусков), последствия могут оказаться серьезными. Поэтому диппочту из Берлина в Москву и обратно в те времена возили поездами в течение минимум двух дней. И телеграммы, хоть и срочные, доходили тоже за некоторое время — от 30 минут до 10 часов. В связи с чем реакция на любое событие могла последовать через день, два, три. Плюс могли «вклиниваться» выходные дни.

Финишная прямая

Как оказалось, опубликована статья «Сталин и начало Второй мировой войны», автор которой, Эмиль Голин, уже в 1999 г. назвал переговоры СССР с Англией и Францией 1939 г. прикрытием:

«Летом 1939 весь мир, и в первую очередь советский народ, напряженно следил за ходом переговоров, проходивших в Москве между советским правительством, с одной стороны, и англо-французской дипломатической, а затем и военной миссиями, с другой. Ход этих переговоров широко освещался в советских СМИ и комментировался многочисленной армией агитаторов, пропагандистов и лекторов о международном положении. Всем было известно, что Англия и Франция, вместо того чтобы прислать в Москву своих министров иностранных дел или их заместителей, направили туда второстепенных лиц, не имевших к тому же полномочий для подписания официальных документов. Польша, о защите которой шла речь в случае нападения на нее Германии, отказалась пропустить на свою территорию советские войска. Военные миссии и Англии и Франции отправились в Ленинград на пароходе, чтобы уже оттуда приехать в столицу на поезде. К тому же их возглавляли какие-то никому не известные адмирал и генерал. Одним словом, советские люди знали, что англичане и французы не очень спешат с заключением с Советским Союзом пакта о взаимопомощи. Но чего не знали граждане СССР, о чем не сообщали им ни пресса, ни радио, — это то, что одновременно под прикрытием переговоров с Западом и параллельно с ними шли секретные переговоры между сталинским СССР и гитлеровской Германией».

Остается выяснить: это «прикрытие» возникло само по себе, случайно или было запланировано с самого начала? Выше уже обращалось внимание на то, что серьезные переговоры так не готовятся и так не проводятся. Основная работа обычно выполняется заранее. А приезд делегаций на подписание итоговых документов обсуждается уже на окончательной их стадии, когда такие тексты готовы и согласованы всеми сторонами-участниками (или почти готовы). Вот так и получилось в отношениях с немцами.

В среду, 2 августа 1939-го, в Берлине состоялась встреча Риббентропа с советским поверенным в делах Г.А. Астаховым (посла не было с апреля). Риббентроп передал ему немецкие «далеко идущие предложения». В частности, он заявил, что «от Балтики до Черного моря нет проблемы, которая не могла бы быть нами взаимно решена». Тем самым был высказан намек на возможность для СССР сделать территориальные приобретения. Астахов выразил готовность начать более конкретные переговоры по актуальным вопросам и выслал в Москву отчет о встрече. В беседе упоминалось отношение к Польше, Прибалтике и Японии.

В этот же день руководитель восточноевропейской референтуры отдела экономической политики немецкого МИДа Шнурре отправил немецкому послу в Москве Шуленбургу письмо, в котором объяснял ситуацию. Ее главная задача в то время для немцев заключалась в крайне срочном политическом решении «русской проблемы». Шнурре писал, что за последние 10 дней у него ежедневно было по крайней мере по одной беседе с министром (Риббентропом), который очень «озабочен получением скорейшего результата по русскому вопросу» как по линии срыва советских переговоров с Британией, так и по налаживанию взаимопонимания СССР с Германией. В связи с этим в Берлине с большим нетерпением ожидают отчетов о встречах посла с Молотовым. И спешно готовят ему инструкции.

3 августа статс-секретарь немецкого МИДа Вайцзеккер отправил в Москву Шуленбургу две телеграммы. В одной он переслал инструкции для встречи с Молотовым, назначенной на этот день. Во второй сообщил, что для «ускорения процесса» в Берлине в этот же день решили провести еще одну встречу Астахова и Шнурре.

3 августа вечером состоялась встреча Шуленбурга с Молотовым. На ней немецкий посол предложил план улучшения немецко-советских отношений в три этапа (экономика, пресса, культура). Молотов согласился.

3 августа в Москву немецкому послу отправил телеграмму и Риббентроп, который дополнительно сообщил, что не указал Астахову о желательности поторопиться, но намекнул, что немецкая сторона не любит «излишнего шума» и предпочла бы вести переговоры в секрете. Строго говоря, такие условия вполне устраивали и Сталина. Телеграмма дошла до Шуленбурга утром 4 августа. В следующие полторы недели у него состоялось еще несколько встреч с Молотовым. Основной темой была готовность Германии учесть пожелания СССР в отношении Прибалтийских стран, Польши и Японии. Но до чего-то конкретного они не договорились. Возникает предположение, что Сталин с ответом не торопился. Он дождался приезда военных делегаций Англии и Франции (11 августа) и начала переговоров с ними 12-го числа.

Вечером в субботу, 12 августа, состоялась очередная встреча Шуленбурга с Молотовым, который сообщил, что СССР готов обсудить с Германией новый характер отношений, и выразил заинтересованность Советского Союза в пакте о ненападении с Германией. Причем оказалось, что ранее получивший от Молотова инструкции Астахов пригласил Шнурре на беседу в этот же день. В состоявшейся беседе Астахов тоже коснулся темы о том, что советская сторона заинтересована в обсуждении поднятых ранее вопросов, в том числе проблемы с Польшей и возможности политических договоренностей. Но местом проведения переговоров советское правительство предлагает Москву. Вопрос, кто должен вести переговоры с немецкой стороны, остался открытым. Днем в понедельник, 14 августа, Шнурре отправил телеграмму Шуленбургу с информацией об этой встрече (дошла вечером).

В понедельник, 14 августа, из Лондона в Берлин пришла тревожная телеграмма немецкого посла Кордта о том, что военный договор в Москве с Англией и Францией вполне может быть подписан. Безыменский предполагает, что Кордту стали известны донесения английского посла в Москве Сидса, который подтверждал серьезность советских намерений (по итогам первого или двух первых дней переговоров).

14 августа Гитлер, беседуя с Гальдером и Браухичем, намекнул им, что будет решительно действовать как в Москве, так и в Лондоне. В 14 часов 15 минут из Берлина в Москву уходит срочная шифровка Шуленбургу с предложением немедленно попросить аудиенцию у В.М. Молотова на 15 августа. А в 22 часа 53 минуты в тот же день отправляется сверхсрочная шифровка с перечнем того, что Шуленбург должен передать Молотову. В частности:

1) Немецкая сторона может «закрыть глаза» на идеологические расхождения.

2) Немецкая сторона может предложить к обсуждению политические и экономические вопросы, имеющие взаимный интерес (в т. ч. по территориям соседних с СССР стран — в Польше, Прибалтике и т. д.).

3-4) Пора от периода вражды перейти к сотрудничеству.

5) «Западные демократии» — это общий враг СССР и новой Германии.

6) В связи с углублением кризиса между Германией и Польшей («спровоцированного Англией») у Германии и СССР есть шанс решить некоторые свои интересы в Восточной Европе. Но если он будет упущен, то есть риск, что улучшение отношений между СССР и Германией не произойдет.

В заключение телеграммы Риббентроп соглашается приехать в Москву для «широких переговоров» со Сталиным.

Беседа Шуленбурга с Молотовым состоялась 15 августа в 20 часов вечера. Заслушав информацию немецкого посла о принципиальном согласии Германии уточнить отношения между странами и об идее приезда Риббентропа в Москву, советский нарком намекнул, что «подобная поездка требует соответствующих приготовлений для того, чтобы обмен мнениями дал какие-либо результаты», и пожелал получить ответ на вопрос, как отнеслась бы Германия к идее заключить пакт о ненападении «или что-нибудь в этом роде». И высказал пожелание, что «желательно поторопиться». После беседы с Молотовым Шуленбург отправляет в Берлин советское предложение срочной телеграммой. В Берлине ее получили утром 16 августа. А следом туда же пришел и подробный отчет с нарочным. А еще Шуленбург послал письмо с некоторыми своими наблюдениями, в том числе, что Моло-това в первую очередь вроде бы интересовал вопрос заключения с Германией пакта. Остальные вопросы (о влиянии на Японию, об отношении к Прибалтике) как бы пока не являлись главными.

И получается, что 15 августа советская сторона в первой половине дня выдвинула свои условия военным миссиям Англии и Франции по организации противодействия агрессору (в какой-то мере не совсем адекватные ни складывающейся политической ситуации в Европе, ни логике ведения боевых действий). А вечером, заслушав информацию немецкого посла, выдвинула свои условия ему же по дружбе с Германией.

На следующий день в среду, 16 августа, представители Англии и Франции не смогли ответить ничего конкретного, в связи с чем возникла угроза срыва переговоров. А Гитлер ответил: «СОГЛАСЕН!!!» (заключить пакт, оказать влияние на Японию в пользу улучшения русско-японских отношений и определиться с взаимными интересами к Польше). Согласие прислал Риббентроп телеграммой вечером 16 августа. В ней же он сообщил, что «начиная с пятницы, 18 августа, он готов в любое время прибыть самолетом в Москву», имея все полномочия вплоть до подписания итоговых документов. Эту инструкцию немецкий посол получил утром 17-го числа. А вечером в тот же день он передал все это Молотову.

Молотов, до начала беседы еще не зная ответа Гитлера, передал Шуленбургу подготовленный заранее «ответ советского правительства» (на предложения немецкой стороны от 15 августа), в котором перечислил направления последующих совместных действий:

1) Сначала — заключение торгового и кредитного соглашения.

2) Затем, через короткий промежуток времени, — подписание пакта о ненападении («с одновременным подписанием специального протокола, который определит интересы подписывающихся сторон в том или ином вопросе внешней политики и который явится неотъемлемой частью пакта»).

Касательно идеи приезда Риббентропа в Москву Молотов выразил удовлетворение. Но заметил, что требуется «тщательная подготовка» и что «советскому правительству не нравится гласность» в его освещении. И в заключение предложил обеим сторонам поскорее приступить к подготовке проектов как пакта, так и протокола. Шуленбург попросил уточнить пожелания советской стороны по тексту протокола. И утром 18 августа отправил отчет в Берлин.

В ночь на 19 августа из Берлина в Москву уходит срочная телеграмма с очередными инструкциями Шуленбургу, которому предлагалось организовать новую срочную встречу с Молотовым. На ней Риббентроп просил передать, что уже нет времени на продолжение переговоров обычными дипломатическими каналами в связи с обострением германо-польских отношений, которые скоро вполне могут перерасти в войну. Поэтому было бы полезно до ее начала согласовать взаимные интересы в этом направлении. Риббентроп специально повторил это Шуленбургу, чтобы тот знал, что скоро начнется война с Польшей. В связи с чем послу рекомендовалось не соглашаться на советские возражения, которые рискуют затянуть переговоры, а предлагалось настаивать на скорейшем приезде Риббентропа в Москву. Ибо немецкая сторона уже готова подписать пакт. А что касается окончательного его текста, а также текста дополнительного протокола, то все это можно решить в устных беседах, на которые у немецкого министра есть все полномочия от Гитлера.

В субботу, 19 августа, состоялись две встречи Шуленбурга и Молотова. По их итогам Шуленбург вечером этого дня послал в Берлин телеграмму. В ней он сообщил, что советское правительство согласилось на приезд Риббентропа в Москву, но только через неделю после подписания экономического соглашения. То есть если таковое будет объявлено завтра, то визит Риббентропа в Москве ожидают 26-го или 27-го числа. Шуленбург просил у Молотова согласия на более раннюю дату приезда. Молотов отказал и вручил немецкому послу проект пакта. Отчеты о встречах (с проектом договора) Шуленбург отправил в Берлин (телеграфом).

В этот же день в Берлине было подписано торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией.

Воскресным вечером 20 августа в Москву Шуленбургу Риббентроп отправляет срочную телеграмму с письмом Гитлера к Сталину с информацией, что кризис с Польшей может перерасти в войну со дня на день и поэтому Гитлер согласен с советским проектом пакта и просит Сталина принять Риббентропа во вторник, 22 августа, или в среду, 23-го (не позже). И что он наделяет его всеми полномочиями по согласованию текстов всех документов. Шуленбург получил эту телеграмму утром 21 августа.

В понедельник днем, 21 августа, Риббентроп повторил Шуленбургу требование добиться у советской стороны согласия принять его 22-го или 23-го числа. В этот же день состоялись две встречи Шуленбурга и Молотова. В первой посол передал письмо Гитлера Сталину и попросил советскую сторону немедленно принять Риббентропа. Во второй Молотов передал ответ Сталина с согласием на визит немецкой делегации 23 августа. Но, кроме того, 22-го числа должно быть опубликовано короткое коммюнике о предполагаемом заключении пакта о ненападении и прибытии Риббентропа. Шуленбург предлагает Берлину согласиться с советскими предложениями.

22 августа было опубликовано сообщение ТАСС о приезде «на днях» Риббентропа в Москву для заключения пакта о ненападении. Переговоры с Англией и Францией прерываются. 23 августа в Москву прилетает Риббентроп, где и подписывает несколько измененный текст пакта о ненападении сроком на Шлет.

Таким образом, не только инициатива заключения договора между СССР и Германией принадлежала Сталину, но от него же исходила и идея оформить территориальный раздел Восточной Европы между Германией и СССР специальным секретным протоколом. Но Гитлер был готов принять все это. И даже не нес ответственность за результаты переговоров (будучи их «соавтором»). Вот как он объяснил этот процесс в выступлении перед руководством вооруженных сил Германии 22 августа 1939 г.:

«У противника [т. е. у Англии] оставалась еще надежда, что после завоевания Польши [немцами] Россия выступит против [нас].Однако враг недооценил и мою огромную способность к решительным действиям. Наши противники — ничтожные черви. Я убедился в этом в Мюнхене. Я был убежден, что Сталин никогда не примет предложения Англии. Россия не заинтересована в существовании Польши… Постепенно шаг за шагом я провел переориентацию России… Четыре дня тому назад я предпринял специальные меры, в результате которых Россия ответила вчера о своей готовности к соглашению. Установлен личный контакт со Сталиным. Фон Риббентроп подпишет соглашение послезавтра. Теперь Польша оказалась в том положении, как я того желал.

Мне не следует бояться блокады.Восток поставляет нам зерно, скот, уголь, свинец, цинк…

Продолжается постановка политических целей. Положено начало разрушению гегемонии Англии. После того, как мною будут закончены политические приготовления, дорога солдатам будет открыта.

Сделанное сегодня заявление о подписании договора с Россией о ненападении произвело эффект разорвавшейся бомбы. Последствия непредсказуемы. Сталин также заявил о том, что этот курс полезен обоим государствам. Воздействие на Польшу огромно…»

Выделенные фразы полезны при поиске ответа на вопрос: началась бы Вторая мировая война, не договорись Сталин с Гитлером? Некоторые историки (например, Лев Безыменский) обращают внимание на то, что у Гитлера был план нападения на Польшу («Вайс») и в связи с этим, дескать, немцы все равно напали бы на нее вне зависимости, договорятся они с СССР или нет. А вот это еще как сказать. Во-первых, как отмечалось выше, германский Генштаб разрабатывал разные планы. И не все они доходили до реализации. Наиболее известный из невыполненных — «Морской лев». Во-вторых, для генштабовских планировщиков вообще-то есть разница в том, надо ли им рассматривать только одного противника или придется учитывать вероятность продолжения войны еще с кем-то. Это только в самой общей теории можно предполагать, что не будь договора августа 1939-го, то немцы так и поперли бы на восток минимум до Урала.

Пушки сами по себе не стреляют. Для стрельбы еще нужны снаряды (не считая людей и всего прочего). Без снарядов любая пушка превращается в груду металлолома. И если есть вероятность продолжения войны еще с кем-то, то Генштабу пришлось бы сокращать размах операций «на первом этапе» с тем, чтобы сохранить в резерве определенные ресурсы для возможного «продолжения». Иначе если потратить все боеприпасы в одной операции, то в другой отбиваться будет нечем. В конечном итоге Гитлер, возможно, и напал бы на Польшу. Но, не имея конкретных договоренностей с СССР, он был бы вынужден сократить масштаб боев, возможно, до захвата только определенных территорий (Данциг, «коридор») с последующим проведением переговоров с остающимся дееспособным правительством Польши. Но могла быть вероятность, что Гитлеру пришлось бы вообще отложить нападение на какое-то дальнее будущее. А там еще неизвестно, как оно все повернется…

И второй момент в связи с процитированным выше выступлением Гитлера 22 августа. Строго говоря, это еще как сказать, кто провел чью переориентацию. И кто проводил специальные меры, чтобы довести «другую сторону» до «кондиции» (до готовности что-то подписать). Разве не может быть такой игры, в которой каждая из сторон вела бы себя так, как хотела бы видеть другая сторона? Именно это и показал ход проведения советско-немецких переговоров в августе 1939-го. Сроки в них оказались очень сжатыми. Но шли они вполне последовательно (вопрос — ответ, вопрос — ответ) и вполне успешно для обеих сторон. Причем без участия прессы. Чего нельзя сказать о переговорах с Англией и Францией. Здесь пресса какую-то информацию получала. Но прогресса не наблюдалось.

Но может возникнуть вопрос: а для чего такая сложность? Разве нельзя было договориться с Англией и Францией хотя бы о чем-то? Вообще-то можно. Если есть желание. Если его нет, то главное — подыскать хороший повод для отказа или для срыва переговоров. А еще лучше — не один. И желательно с хорошей гарантией, что они сработают. А что Польша и Румыния не согласятся пропустить советские войска, имея с СССР территориальные проблемы, было известно заранее. И если бы действительно было желание решить эту проблему, то решать ее надо было раньше на прямых переговорах с Польшей и Румынией (времени хватало), а не требовать в последний момент от Англии и Франции, чтобы они как-то помогли.

Но можно ли было обойтись без всего этого маскарада?

Есть предположение, что не очень.

Ибо была одна «закавыка».

И ее совсем недавно (относительно августа 1939-го) где только не печатали большими буквами (не считая маленьких). Например, вот фрагмент передовой статьи из газеты «ИЗВЕСТИЯ» периода октября 1938 г. (документ № 14 из цитировавшейся выше книги «СССР В БОРЬБЕ…», стр. 32):

«Политика Примирения Агрессора

За короткий срок в Европе произошли события, значение которых не ограничились перекройкой географической карты. Уже не первый раз и даже не первый год сталкиваются народы с фашистской агрессией, настойчиво втягивающей страну за страной во вторую империалистическую войну за передел мира. Абиссиния, Испания, Китай, Австрия, Чехословакия последовательно становились жертвами прожорливых фашистских людоедов…»

И вот с этими самыми ПРОЖОРЛИВЫМИ ЛЮДОЕДАМИ предстояло заключить договоры (в том числе о дружбе). Как известно, даже актеру требуется какое-то время, чтобы нанести грим и сменить одежду. А тогда предстояло переубедить миллионы людей. В том числе во всем мире. Что этот самый ЛЮДОЕД вообще-то не совсем прожорлив… И не только он один виноват. Есть и другие виновные. «И пошли мы на договор с ним, полностью исчерпав все возможные попытки». Вот такой последней попыткой и должны были стать августовские переговоры с миссиями Англии и Франции. И попробовали бы они отказаться! Отказываются сразу? Отлично! Без проблем! Сами виноваты! Можно начинать переговоры с Германией еще раньше (без цейтнота). Но есть риск долго торговаться с Гитлером. Гораздо лучше, если у него не остается времени. И пусть считает, что это он кого-то «переориентировал».

Но чтобы проводить такую игру, надо было когда-то принять принципиальное решение. 19 августа 1939 г. не подходит. В этот день «игра» шла полным ходом. Но, как и в любой игре, которая когда-то должна чем-то закончиться, в этой можно выделить два принципиальных этапа, которые разделяются «точкой невозврата». На первом (до этой «точки») «главный игрок» может остановить «игру» или принять то или другое решение, которое может изменить ее ход. Пройдя же «точку невозврата», направленность «игры», как правило, сводится к одному варианту, изменить который уже невозможно. И в момент перехода «точки невозврата» «главному игроку» остается только принять «окончательное решение», выводящее «игру» на некий новый уровень.

Вот 19 августа и оказалось для Сталина такой точкой в игре. В этот день он еще мог отказаться от чего-то и выбрать иное ее продолжение. В этот день можно было или отказаться от такой игры (тем самым остановить ее), или сделать «отмашку» о том, что начинается давно готовившийся новый этап отношений с Германией. «НАЧИНАЕМ!!!» В этом и заключалась суть принятия решения. И конечно, оно сыграло определенную роль в последующих событиях, на которые и обратил внимание Виктор Суворов в своих книгах. Обсуждать их интересно. Они оказались полны динамики и трагизма. События же до 19 августа 1939-го не всегда были такими трагичными и публичными. Часто их суть скрывалась в тиши кабинетов. Но, не оценив «подготовительный период», трудно полностью осознать последующие события и дать им соответствующую оценку. В частности, насколько серьезно оценивал Сталин необходимость договориться с западными «демократиями»? Собирался ли он с ними реально о чем-то договариваться или затевал переговоры только как прикрытие? Вот потому и предлагается здесь «отлистать» календарь назад и посмотреть, когда же произошло самое главное заседание Политбюро (если оно было), в результате решений которого и появилась возможность сказать 19 августа: «НАЧИНАЕМ!!»

Подготовка

Но сначала было бы полезно рассмотреть информацию о датах проведения заседаний Политбюро в 1939 году. В статье Случа говорится:

«Из статьи Волкогонова видно, что он «держал в руках» не протокол заседания Политбюро от 19 августа 1939 г., а решение Политбюро от 19 августа 1939 г. В конце 1930-х гг. количество вопросов, по которым Политбюро принимало решения, постоянно возрастало, но при этом число зафиксированных в протоколах заседаний Политбюро неизменно сокращалось (в 1937 г. — 7 заседаний, в 1938 г. — 5). В 1939 г. Политбюро приняло решения по 2855 вопросам, тогда как в течение года было проведено только 2 заседания Политбюро, оформленные именно как его заседания соответствующими протоколами, — 29 января и 17 декабря.

Возможно. Но есть информация и о других заседаниях Политбюро в том году. По крайней мере о двух. Неизвестно, насколько они были запротоколированы, но по поводу одного ссылка дается во вполне серьезной и цитировавшейся выше книге Безыменского:

«Рассматривая военные переговоры как логическое продолжение переговоров политических, Советское правительство уполномочило своих военных делегатов «вести переговоры с английской и французской военными миссиями и подписать военную конвенцию по вопросам организации военной обороны Англии, Франции и СССР против агрессии в Европе». Задачи советской военной делегации были рассмотрены и утверждены на заседании Политбюро ЦКВКП(б) 2 августа 1939 г.».

Может, то были только «решения» и никакого «заседания» не было?

Хотя… Подождите-подождите, какого числа заседало Политбюро? ВТОРОГО АВГУСТА? Интересно, интересно… А если собрать в один список некоторые события до и после этой даты?

В среду, 26 июля, в Берлине в обстановке ужина в ресторане «Эвест» состоялась продолжительная беседа Шнурре с Астаховым и руководителем советского торгпредства Бабариным. Заявив, что он выполняет указания свыше, Шнурре сообщил советским представителям о готовности Германии улучшить отношения с СССР и договориться по любым вопросам, в частности в отношении Румынии, Прибалтики, Польши, Японии и по проблемам экономики. Астахов 27 июня отправил в Москву краткую телеграмму, а следом за ней отчет диппочтой, который прибыл в НКИД в субботу, 29 июля. До 2 августа оставалось два рабочих дня — понедельник, 31 июля, и вторник, 1 августа. Вполне достаточно для принятия определенных решений, которые и могли потребовать заседания Политбюро. На нем должны были обсуждаться две темы: как вести себя в переговорах с прибывающими миссиями Англии и Франции (основные советские участники — Ворошилов и Шапошников) и как проводить беседы с немецким послом Шуленбургом (Молотову), которые начинались уже завтра. Ибо требовалось решение «самого главного играющего» — товарища Сталина.

И оно должно было быть принято, ибо со следующего дня (3 августа) в Москве начинается серия встреч Шуленбурга и Молотова, которые вполне можно охарактеризовать как самые настоящие переговоры, но секретного качества, которые и завершились визитом Риббентропа в Москву 23-го числа. Но так как суть одновременно ведущихся переговоров была взаимоисключающей, то 2 августа на Политбюро просто технически нельзя было принять решения о серьезной работе по достижению в обоих направлениях заявленного (ожидавшегося) результата. Подписание итогового документа возможно было только в одном из них. Но теоретически мог быть и такой вариант, что 2 августа могли принять решение окончательно определиться во время переговоров. Дескать, посмотрим, какая из сторон предложит более выгодные условия, те и подпишем.

Но вариантов было всего два: или подписать какую-то конвенцию с западными демократиями против Германии, или договориться с Германией о разделе сферы влияния в Восточной Европе (против западных демократий). Если бы главной была первая цель, то достичь ее можно было раньше. Но к началу августа позиции всех участников были хорошо известны, из-за чего перспектива до чего-то договориться была туманной. Точнее говоря, не было такой перспективы. Поляки наотрез отказались предоставить свою территорию войскам восточного соседа, А правительства стран Прибалтики отказывались всерьез обсуждать идею каких-то гарантий на основе в том числе и термина «косвенная агрессия» (на чем настаивал Советский Союз). Но если бы у Сталина было серьезное желание договориться о чем-то в этой теме, то и действовать ему надо было более реально на основе компромиссов и при взаимном учете интересов. Но этого не наблюдалось. А отсюда возникает вывод, что более важной целью для него был договор с Германией. На это же указывают некоторые события, которые произошли весной — в начале лета 1939 г.

Важным событием оказалась отставка Максима Литвинова с поста наркома иностранных дел 3 мая 1939 г. Формально Сталин объяснил это «серьезным конфликтом» между Молотовым и Литвиновым. Фактически фигура Молотова оказывалась более удобной для проведения переговоров именно с немцами.

3 мая 1939-го была среда. Предыдущие три дня (воскресенье, 30 апреля — вторник, 2 мая) были выходными — праздничными. Когда же мог возникнуть этот конфликт? Скорее всего когда-то раньше. И надо полагать, в связи с какими-то важными событиями. А важные события (как правило) обсуждаются на важных совещаниях. Есть ли информация о каком-то большом совещании в апреле 1939 г.? Оказывается, есть. «Правительственное совещание» (по версии советского посла в Англии И.М. Майского) состоялось в апреле 1939-го:

«Учитывая как английскую, так и французскую позиции, правительство СССР 17 апреля 1939 г., т. е. через три дня после того, как британское правительство сделало нам предложение о предоставлении односторонней гарантии Польше и Румынии, выдвинуло свое предложение. Суть его сводилась к трем пунктам.

1. Заключение тройственного пакта взаимопомощи между СССР, Англией и Францией.

2. Заключение военной конвенции в подкрепление этого пакта.

3. Предоставление гарантий независимости всем пограничным с СССР государствам, от Балтийского моря до Черного.

Передавая наше контрпредложение Галифаксу, я сказал:

— Если Англия и Франция действительно хотят всерьез бороться против агрессоров и предотвратитъ Вторую мировую войну, они должны будут принять советские предложения. А если они их не примут…

Тут я сделал красноречивый жест, смысл которого нетрудно было понять.

Галифакс стал заверять меня в полной серьезности стремлений англичан и французов, но мысленно я сказал себе: «Факты покажут».

Одновременно с присылкой наших контрпредложений М.М. Литвинов вызвал меня в Москву для участия в правительственном обсуждении вопроса о тройственном пакте взаимопомощи и перспективах его заключения. 19 апреля я покинул Лондон. Мне неприятно было видеть нацистскую Германию с ее свастикой и «гусиным шагом» солдат, и я решил ехать в Москву кружным путем. Самолет доставил меня из Лондона в Стокгольм, а оттуда в Хельсинки, здесь я сел в поезд и через Ленинград прибыл в Москву. По дороге я остановился переночевать в Стокгольме и имел здесь большую и интересную беседу на текущие политические темы с моим старым другом (еще со времен эмиграции) послом СССР в Швеции A.M. Коллонтай.

На правительственном совещании в Москвея должен был давать самые подробные сведения и объяснения о настроениях в Англии, о соотношении сил между сторонниками и противниками пакта, о позиции правительства в целом и отдельных его членов в отношении пакта, о перспективах ближайшего политического развития на Британских островах и о многих других вещах, так или иначе связанных с вероятной судьбой советских контрпредложений. Информируя правительство, я старался быть предельно честным и объективным. Я всегда считал, что посол должен откровенно говорить своему правительству правду и не создавать у правительства никаких иллюзий… На том памятном совещании в Кремле, повторяю, я рассказывал правду, только правду, и в итоге картина получалась малоутешительная. Тем не менее правительство все-таки решило переговоры продолжать… Ибо как на этом совещании, так и в частных разговорах со знакомыми мне членами правительства я все время чувствовал одно: «Надо во что бы то ни стало избежать новой мировой войны! Надо возможно скорее договориться с Англией и Францией!»

Обратном возвращался тем же путем, но из Стокгольма я полетел не прямо в Лондон, а по пути заехал или, вернее, залетел в Париж:, чтобы лучше ознакомиться с настроениями французского правительства в отношении пакта. Наш посол во Франции Я.З. Суриц, человек большой культуры и широкого политического кругозора, охотно посвятил меня во все детали парижской ситуации.

— Не знаю, чем закончится англо-французский спор, однако настроен я пессимистически…

На следующий день после возвращения из Москвы, 29 апреля, я посетил Галифакса. Находясь под московскими впечатлениями, я долго и горячо доказывал министру иностранных дел важность скорейшего заключения тройственного пакта взаимопомощи и настойчиво заверял его в самом искреннем желании Советского правительства сотрудничать с Англией и Францией в борьбе с агрессией. Галифакс слушал меня со скептической улыбкой и, когда я спросил, принимает ли британское правительство наши контрпредложения, весьма неопределенно ответил, что оно еще не закончило своих консультаций с Францией. Это подействовало на меня как холодный душ.

3 мая М.М. Литвинов был освобожден от обязанностей народного комиссара иностранных дел, и на его место назначен В.М. Молотов. Это вызвало тогда в Европе большую сенсацию и истолковывалось как смена внешнеполитического курса СССР».

Можно ли узнать подробности об этом «правительственном совещании»? Когда оно состоялось? Кто был среди участников? Оказывается, можно. Из других источников. Причем из них следует, что 17 апреля правительство СССР (в лице наркома Литвинова) не только выдвинуло свое предложение Англии (против Германии). Но в этот же день в другой европейской столице (в Берлине) другой советский посол (А.Ф. Мерекалов) выполнил другое правительственное поручение и посетил статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии Э. фон Вайцзеккера, вручил тому ноту и провел с ним беседу. Поводом послужили возникшие по вине немецкой стороны проблемы с выполнением двух советских военных контрактов на заводах фирмы «Шкода» в Чехии после занятия ее немецкими войсками 15 марта. Но беседа коснулась не только этого. Вайцзеккер намекнул, что немцам нет интереса выполнять военные заказы для СССР, который заявляет о желании заключить антигерманский пакт с Англией и Францией. Мерекалов воспользовался этими словами и «поднял ряд политических вопросов» (по тексту из «Меморандума Вайцзеккера»). В частности, о положении дел в Центральной Европе, о немецких отношениях с Польшей, о германо-русских отношениях. Мерекалов заявил, что СССР не планирует использовать против Германии существующие противоречия между ней и западными державами. И что СССР был бы не против улучшить с ней отношения. А также он сказал, что собирается выехать в Москву «через несколько дней». Зачем? Подробности можно почитать в журнале «Военно-исторический архив» (№ 12 за 2002-й) в статье кандидатов наук В.И. и Е.А. Тоболиных «Миссия полпреда Алексея Мерекалова».

Послом в Германии он стал в начале мая 1938 г. До этого был 1-м заместителем наркома внешней торговли СССР (родился в 1900-м, окончил Московский химико-технологический институт и Высшие инженерные курсы Академии внешней торговли). Предложение поехать в Берлин ему сделал Молотов 12 апреля 1938 г. Сначала Мерекалов попытался отказаться, так как обстановка в Германии сложная, он не знает немецкого, а знает английский. Но на следующий день это задание ему повторил Сталин на Политбюро. Верительные грамоты он вручил 5 июня. А с ноября 1938-го советско-германские отношения стали медленно улучшаться. На новогоднем приеме 12 января 1939 г. Гитлер, подойдя к Мерекалову, неожиданно для других задержался на 15 минут и провел с ним любезную беседу на бытовые темы. (А с другими послами только обменялся рукопожатиями.) Реакция Сталина оказалась такой, что отныне все сообщения из посольства в Берлине должны были поступать непосредственно к нему, минуя наркома Литвинова.

Потом последовал многочасовой ужин у Гитлера 1 марта 1939-го, на котором советский посол получил почетное место вблизи сидевших во главе стола Гитлера, Геринга и Риббентропа. Сам по себе этот факт мог свидетельствовать о готовности немецкой стороны к корректировке своих отношений с СССР в сторону улучшения. А затем произошла встреча Мерекалова с Вайцзеккером 17 апреля. Далее в журнале говорится, что 19 апреля он прибыл в Москву, а 21 апреля побывал у Сталина на Политбюро. Еще в журнале говорится, что на этом заседании был посол в Англии Майский, но не было Литвинова. Информация о проведении заседания Политбюро 21 апреля 1939-го есть и в книге Ингеборг Фляйшхауэр «Пакт».

Кстати, насчет ужина у Гитлера. По дипломатическим правилам размещение гостей за столом на дипломатических приемах играет очень важную роль. Самым важным местом считается место напротив двери (лицом). И вокруг него. Был пример, как один посол, посмотрев на схему размещения гостей за столом, отказался от приглашения, заметив, что как частное лицо он может еще и убрать со стола и помыть посуду. Но как посол страны, имеющей в мировой политике определенный вес, сидеть с краю стола не может себе позволить.

А до Мерекалова советским послом в Берлине в 1934–1937 гг. был Яков Захарович Суриц (родился в 1882 г.), который в 20-40-е гг. относился к числу наиболее известных советских дипломатов европейского масштаба. Информация «Независимой газеты» за 1.03.2001: «Сын состоятельного владельца ювелирного магазина в Даугавпилсе, Яков Суриц пошел в революцию, оттуда в сибирскую ссылку, затем эмигрирует в Германию, где прослушал курсы лекций по юриспруденции в знаменитом Гейдельбергском университете и блестяще овладел немецким языком. После возвращения в 1917 г. в Россию стал красным дипломатом. На протяжении своей почти 30-летней дипломатической деятельности Суриц последовательно занимал посты советского полпреда в Дании, Афганистане, Норвегии, Германии, Франции и в Бразилии. Среди его друзей были выдающиеся дипломаты Чичерин, Литвинов, Коллонтай, Майский. Весной 1937-го его перевели из Берлина в Париж, где он провел следующие 3 года».

Итак, в 1939-м в Британии советским послом был кадровый дипломат, ветеран революционного движения в возрасте 55 лет, отлично знавший язык страны пребывания (английский), не считая немецкого. Во Франции тоже был кадровый дипломат в возрасте 57 лет (по крайней мере отлично знающий немецкий). А в Берлине — бывший инженер-химик в возрасте 39 лет, знающий английский и в какой-то степени знающий немецкий со словарем после языковых курсов. Случайность? Причем после заседания Политбюро 21 апреля 1939-го Мерекалов в Германию не возвратился, официально его перевели на другую работу 1 сентября 1939-го.

Так какой могла быть главная задача «миссии Мерекалова» и почему его не вернули в Берлин (ни в апреле 1939-го, ни вообще)? По ранее цитировавшемуся сообщению «Независимой газеты», назначение Якова Сурица в Берлин в конце 1934 г. оказалось для него «особенно тяжелым: в Германии только что к власти пришел фашистский режим. Трудно сказать, было ли правильным со стороны руководства НКИД это назначение: ведь Суриц — еврей по национальности — сразу попал в обстановку разгула фашистского террора, в том числе и массовых преследований в Германии евреев. И хотя он обладал дипломатическим иммунитетом, недоброжелательная атмосфера вокруг советского полпреда ощущалась особенно заметно. Само полпредство СССР в Берлине оказалось в полуизоляции, за его сотрудниками и всеми, кто приходил в его здание, велась полицейская слежка…

К весне 1937 г. ужесточившийся антисоветский курс фашистских главарей привел к почти полному замораживанию отношений с СССР. В те дни Литвинов советовал Сурицу «не принимать слишком близко к сердцу отказ немцев от посещения Ваших приемов и обедов и неприглашение Вас на их прием. Мы здесь относимся к этому совершенно равнодушно…».

И вот в мае 1938-го в Берлин полпредом назначается Алексей Федорович Мерекалов. Немецкий язык он, однако, знал не очень. Но при посещении возможных приемов, обедов и ужинов это особо и не требовалось. В крайнем случае могли помочь переводчики. Например, Астахов, бывший переводчиком на встрече Мерекалова с Вайцзеккером 17 апреля 1939 г. Но если Литвинов к Германии до 1938 г. относился как бы равнодушно, то с января 1939-го товарищ Сталин к этой теме стал проявлять очень большое внимание. (Даже есть информация, что решение об изменении отношения к ней было принято на Пленуме 29 января. И что сам XVIII съезд партии был созван для того же.) А для начала суть немецкой направленности по отношению к СССР должна была проявиться именно в этом — на приемах, на обедах и ужинах. Но для серьезных переговоров, конечно, требовался человек, хорошо знающий немецкий (на уровне переводчика). А присутствие такового на встречах посла с ответственными лицами Германии имело и дополнительную пользу — переводчик лично знакомился с ними. Но чем было бы хуже, если послом назначили бы человека, знающего немецкий? Может, и не было бы хуже. Но смотря с каких позиций. Проблема в том, что фигура посла слишком заметна для ведения переговоров. Вот переводчик внимания привлекает гораздо меньше. Мало ли в каком ресторане он поужинает в компании с кем-то? Ну и что, что тот статс-секретарь МИДа? У того на лице это написано? Может, у него в этот день какое-то семейное торжество! Вот они и собрались приятно провести время. Без лишних ушей и фотоаппаратов со вспышками. Беседа идет на «нормальном» немецком, особого внимания к себе не привлекают. А если и привлекут, то что там можно понять? «Я могу сообщить, что мы готовы к улучшению отношений с вами!» Кто готов? Какие отношения? Фирма «Дженерал теплоэлектрик» по отношению к фирме «ИГ Барбенфункен»? Бывает. Для таких фуршетов рестораны и существуют в том числе. Остается повысить полномочия переводчика до максимально возможных в той ситуации. Максимально возможной оставалась должность временного поверенного. Тоже полезно. А если вдруг где-то просочится возмущение, что СССР в большом секрете ведет тайные переговоры с Германией, то можно и удивиться: какие переговоры? У нас там даже посла нет. Уехал в длительный отпуск.

А когда он проведет нужную работу и переговоры перейдут на более высокий уровень и закончатся подписанием какого-то соглашения, то новым послом полезно послать человека, не отягощенного воспоминаниями об «эпохе до переговоров». (Как и получилось.)

Но Мерекалов не только своевременно выявил изменение курса Гитлера к СССР. На важном «правительственном совещании» 21 апреля 1939-го он так и объяснил Сталину, что наметившееся за последнее время улучшение советско-германских отношений — «это результат стремления германского правительства усилить экономическую связь с Советским Союзом на базе взаимных хозяйственных интересов, в целях нейтрализации Советского Союза для реализации Германией своих захватнических устремлений в отношении Данцига, Польши и решения вопросов на Западе…»

То есть Сталин в конце апреля 1939-го получил информацию, что с ним «кое-кто» планирует кое о чем договориться. Но за любые договоры обычно чем-то платят. То есть возникает возможность поторговаться. (Чего он и добивался.) И остается определиться с перечнем лиц, которые должны вести эти самые переговоры, а также подготовить операцию прикрытия. И если кто-то выискивает первую инициативу у Гитлера летом 1939-го, то можно вспомнить, что послать послом в Берлин Алексея Мерекалова с какой-то миссией товарищ Сталин решил в апреле 1938-го. И не стоит забывать, что товарищ Сталин в свое время прошел хорошую школу революционной конспирации. Такое бесследно не проходит. Если же выразить сомнение, что апрель 1938-го — слишком ранний срок, то на это можно добавить еще одну цитату из речи Гитлера перед генералами 22 августа 1939-го, когда он сказал, что договориться со Сталиным он решил осенью 1938-го. В какой-то мере это понятно и можно поверить. Так как к осени 1938 г. Гитлер отработал две серьезные цели из имевшихся трех (на первое время): аншлюс Австрии и присоединение части Чехии (с перспективой захватить всю). Третьей целью на очереди была Польша. И это было видно уже в апреле 1938-го. Но разбираться с Польшей без согласования этого с СССР было рискованно. Как и получилось.

Длительное время подписание советско-немецкого договора о ненападении 23 августа 1939 г. объяснялось нежеланием лидеров Англии и Франции заключить военное соглашение с СССР по организации отпора агрессивным намерениям Германии. А так как Советский Союз якобы не желал скорой войны с Германией уже в 1939 г., к которой он якобы не был готов, то все это вынудило Сталина пойти на предложения Германии о заключении договора. Однако вышерассмотренные материалы показывают, что все участники событий проводили сложную совместную игру. И выглядит несколько странным заявление об опасности для СССР войны с Германией в 1939-м, если всего лишь год назад он совершенно серьезно был готов выступить войной против нее же с целью оказания помощи Чехословакии. Подытоживая сказанное выше, можно составить сводный перечень важных дат 1939 г.

После 12 января 1939-го все сообщения из советского посольства в Берлине должны были поступать непосредственно Сталину, минуя Наркомат иностранных дел и его наркома Литвинова.

8 марта — речь Гитлера, в которой он сообщил о том, что на очереди решение вопросов с Польшей (вполне вероятно, что в СССР узнали о ней).

11 марта — отчет Мерекалова из Берлина, в котором он сообщил данные о речи Гитлера.

10-21 марта — XVIII съезд ВКП(б), на его первом заседании 10 марта выступил Сталин с намеками о нежелании «таскать каштаны из огня» ради западных демократий.

15 марта чешский президент Гах подписал акт о ликвидации Второй республики и передаче чешского народа под опеку Германии. Немецкие войска заняли Чехию. Словакия объявила о независимости.

15-18 марта венгерские войска заняли Закарпатье.

21 марта Германия выставила ноту Польше в отношении Данцига.

23 марта Гитлер оккупировал Мемель.

26 марта Польша отказалась. Гитлер возбужден.

30 марта он вернулся в Берлин.

31 марта Чемберлен заявил в парламенте о гарантиях Польше.

3 апреля польский министр иностранных дел Бек приехал не в Берлин, а в Лондон и провел три дня на переговорах с английским правительством. Гитлер приказал готовиться к осуществлению плана «Вайс» против Польши.

11 апреля Гитлер огласил срок нападения на Польшу — 1 сентября.

13 апреля Чемберлен заявил в парламенте, что Англия дает одностороннюю гарантию Румынии и Греции, подобную той, которая 31 марта была дана Польше.

15 апреля британское правительство обратилось к Советскому правительству с официальным предложением дать Польше и Румынии такую же одностороннюю гарантию, какую Англия и Франция дали Польше, Румынии и Греции.

17 апреля 1939-го (в понедельник) правительство СССР выдвинуло свое предложение из трех пунктов.

В этот же день Литвинов вызвал Майского в Москву.

17 апреля по вопросам некоторых советских претензий к Германии (по советским военным заказам на фирме «Шкода») Мерекалова принял статс-секретарь германского МИДа Вайцзеккер. В ходе встречи возникла беседа на тему улучшения экономических и политических взаимоотношений между двумя странами. Мерекалова вызывают в Москву, куда он приехал 19 апреля. (Сталин потом затребовал запись переговоров, которую выслал Астахов, оставшийся в Берлине временным поверенным до августа 1939-го и бывший переводчиком на этой встрече.)

Майский якобы по личной инициативе отправился в Москву через Стокгольм и Хельсинки. В Стокгольме он оказался в среду, 19 апреля. Провел беседу с советским послом Коллонтай, выяснил ситуацию в Швеции, переночевал.

20 апреля выехал (вылетел?) в Хельсинки, где, возможно, тоже мог встретиться с советским послом для выяснения ситуации в Финляндии. Дальше поехал поездом через Ленинград. Таким образом, в Москву он мог приехать или вечером 20 апреля, или к утру 21-го.

21 апреля (в пятницу) в Москве состоялось «правительственное совещание» (по версии Майского) или «заседание Политбюро» (по версии материалов журнала «Военно-исторический архив», № 12, 2002, с. 47–69). По данным этого же журнала, на нем были Сталин, Майский, Мерекалов, но не было Литвинова.

23 апреля (суббота), 24 (понедельник) и, возможно, 25 (вторник) Майский мог провести рабочие дни в наркомате, обсуждая ситуацию, получая указания и документы.

25 апреля (вечером во вторник) или 26 (в среду) он должен был выехать в обратный путь. 27 апреля он мог оказаться в Стокгольме, откуда вылетел не в Лондон, а в Париж (опять же якобы по личной инициативе). В Париже провел беседы с советским послом Яковом Сурицем, выяснил ситуацию, переночевал. После чего вылетел в Лондон, где оказался 28 апреля. И договорился с Галифаксом о встрече.

29 апреля (в субботу) Майский посетил Галифакса, которому сообщил советский план заключения договора. Но Галифакс не проявил особого интереса и неопределенно ответил, что английское правительство еще не закончило своих консультаций с Францией.

Во второй половине дня 29 апреля Майский мог (должен был?) отправить в Москву сообщение о встрече с Галифаксом и о неопределенном ответе британского правительства. В связи с тем что телеграммы в то время могли идти часами, то информация Майского могла дойти до Сталина поздно вечером 29 апреля или уже утром в воскресенье, 30 апреля. Но он не любил работать по утрам.

Таким образом, получается, что воскресным вечером 30 апреля 1939 г. товарищ Сталин имел целый набор разнообразной информации о возможных событиях на лето и осень. Соответственно он должен был продумать свои действия. Перспективы соглашения с Англией оценивались проблематично. В Германии же активно занялись отработкой польской проблемы. Причем нападение Гитлера на Польшу ставило Англию и Францию в сложное положение в связи с их «гарантиями», которые без участия СССР становились проблематичными. У англичан оставались две альтернативы: или проигнорировать свои же «гарантии», или объявить войну Германии. Игнорирование было чревато отставкой правительства. В противном случае возникала новая мировая война в Европе — важный инструмент социалистических революций. Однако возможное соглашение с Германией имело некоторую сложность в обосновании его необходимости перед общественностью как внутри СССР, так и во внешних отношениях. И в этих условиях неактивные безрезультатные переговоры с Англией могли иметь большую пользу. В том числе и с целью оказания давления на Германию. То есть именно в эти дни Сталину надо было сделать выбор.

Другой альтернативой могли бы оказаться более активные действия по предупреждению немецкого нападения на Польшу — и по дипломатическим каналам, и демонстративными военными приготовлениями и т. д. Но Сталин на это не пошел, а занялся организацией бесперспективных переговоров с Англией с одновременной активизацией секретных переговоров с Гитлером.

3 мая нарком иностранных дел М. Литвинов был отправлен в отставку. Его место занял глава советского правительства Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович. И начался новый этап ИГРЫ, приведший к 23 августа.

Причем Сталин проводил его по трем направлениям одновременно:

— с немцами (максимально секретно);

— с англичанами и французами (открыто, максимально «пиарясь»);

— с правительствами некоторых соседей СССР (стран Прибалтики, Польши, Румынии) (в начальной стадии).

С немцами в Берлине переговоры вел временный поверенный с квалификацией переводчика Г.А. Астахов. На это обратил внимание Лев Безыменский в упоминавшейся выше книге. Он выделяет как бы два «тура немецкого зондажа». Первый в апреле-мае, второй — с конца мая по август. И замечает: «В те месяцы советского посла в Берлине не было (что, впрочем, говорит о характере советско-германских отношений того времени). Поверенным в делах был ГА. Астахов…» Но Безыменский не уточняет этот самый «характер отношений» и по какой причине, когда и куда исчез советский посол и числился ли он формально. Причем если сравнить разные места из его объяснений причин появления пакта 23 августа 1939-го, то будут заметны некоторые расхождения. В 4-й главе «Под знаком Мюнхена» Безыменский сначала приводит ряд мнений некоторых тогдашних политических деятелей Германии о том, что Гитлер в начале 1939-го отказался от идеи мирно договориться с Польшей и поставил задачу готовить «военную акцию». В результате ее Польшу планировали разделить на три части. Одна присоединялась к Германии (области, ранее ей принадлежавшие). В восточной части предполагалось образование западноукраинского государства под германским протекторатом. Остальная территория превращалась в новую Польшу с надежными с германской точки зрения руководителями. Но возникал вопрос: как на это дело посмотрит Советский Союз?

«[В конце весны 1939] советское руководство располагало более подробной информацией о замыслах Гитлера, которая гласила:

По собственным словам Гитлера, сказанным им несколько дней тому назад Риббентропу, Германия переживает в настоящий момент этап своего абсолютного военного закрепления на востоке, которое должно быть достигнуто с помощью жестоких средств и невзирая на идеологические оговорки. За беспощадным очищением востока последует «западный этап», который закончится поражением Франции и Англии, достигаемым политическим или военным путем. Лишь после этого станет возможным великое и решающее столкновение с Советским Союзом и будет осуществим разгром Советов.

В настоящее время мы [то есть нацистское руководство. — Л.Б.]находимся еще на этапе военного закрепления на востоке. На очереди стоит Польша. Уже действия Германии в марте 1939 г. — создание протектората в Богемии и Моравии, образование словацкого государства, присоединение Мемельской области — были не в последнюю очередь направлены против Польши и заранее рассматривались как антипольские акции. Гитлер понял примерно в феврале этого года, что прежним путем переговоров Польшу нельзя привлечь на свою сторону. Таким образом, он решил, что необходимо силой поставить Польшу на колени. Узкому кругу доверенных лиц Гитлера было известно, что последнее германское предложение Польше было сделано в твердом убеждении, что оно будет ею отвергнуто. Гитлер и Риббентроп были убеждены в том, что по соображениям внутренней и внешней политики польское правительство не сможет согласиться с германскими требованиями… Расчет немцев был правильным. В результате отказа Польши мы смогли фактически избавиться от германо-польского пакта о ненападении и получили по отношению к ней свободу рук.

Если развитие пойдет в соответствии с германскими планами и если Польша добровольно не капитулирует в ближайшие недели, что мы вряд ли можем предположить, то в июле-августе она подвергнется военному нападению… Действуя внезапно, мы надеемся смять Польшу и добиться быстрого успеха. Больших масштабов стратегическое сопротивление польской армии должно быть сломлено в течение 8-14 дней…

Завершение подготовки Германии к войне против Польши приурочено к июлю-августу…»

Далее в сообщении говорилось:

«Весь этот проект встречает в Берлине лишь одну оговорку. Это — возможная реакция Советского Союза».

А далее свои рассуждения по возможному развитию событий Безыменский приводит в разделе под названием «Если бы ждали дольше». И предлагает три варианта:

«Проблема первая: что дало бы продолжение тройственных переговоров?

Проблема вторая: началась ли бы вообще Вторая мировая война? Есть такие историки, которые считают, что если бы СССР не пошел на заключение пакта, то войны вообще не было бы, так как Гитлер не осмелился бы напасть на Польшу (тем самым высказывается клеветническая идея, что Советский Союз — виновник войны).

Проблема третья: если бы нападение на Польшу все-таки совершилось, а Советский Союз остался бы, скажем, нейтральным, то что это означало бы?»

По первому варианту Безыменский рассматривает два варианта действия Советского Союза после того, если бы он подписал конвенцию с Англией и Францией, а Германия все равно напала бы на Польшу:

«…И вот начинается война. Германия вторгается в Польшу. Все три страны, подписавшие конвенцию, вступают в состояние войны — но с одной особенностью. Англия и Франция остаются в своем «прекрасном далеке»: Англия — за Ла-Маншем, а Франция, согласно подлинному плану Гамелена (а не обещаниям Думенка), спокойно наблюдает за событиями из-за линии Мажино. Зато обе они достигают желанной цели: Советский Союз вовлечен в мировую войну. Вермахт быстро проходит через Польшу, а Советский Союз не может ввести в Польшу свои войска. Через 2–3 недели вермахт уже на советских границах, и перед ним СССР, находящийся в состоянии войны с Германией. Итог — война в 1939 году.

Разберем две возможные ситуации. Первая: СССР не вступает в схватку за Польшу (что, кстати, наложило бы на него такое же клеймо предателя, как на Англию и Францию). Тогда вермахт выходит к Негорелому (60 километров от Минска) и вступает в соприкосновение с Красной Армией. Весьма проблематично, что такое противостояние не означало бы войну.

… Разумеется, была бы и вторая возможность: не дожидаясь выхода немецких войск к Негорелому, встретить их на территории Польши. Но это подавно означало бы, что Советский Союз немедленно оказался бы втянутым в войну (да еще вдобавок имея Польшу своим противником, поскольку не было бы ее согласия на пропуск Красной Армии!).

Чего же могла в таком случае Красная Армия ожидать от Англии и Франции? Она апеллировала бы к пунктам конвенции, на что последовал бы ответ: господа, создавайте «непрерывный фронт» на Востоке, а мы его уже создали у линии Мажино! Помощь? Увы, она не предусмотрена конвенцией. Извольте драться до «низвержения германской мощи»…

Перевес сил Германии над СССР был бы в 1939 году весьма значителен: вермахт уже отмобилизовал более 150 дивизий (до 3 миллионов человек), а вооруженные силы СССР составляли около 2 миллионов человек. По плану Б.М. Шапошникова, СССР мог выставить около 130 дивизий. Вдобавок значительные силы Красной Армии находились на Дальнем Востоке, где вели бои с японскими агрессорами.

…Итак, в ситуации, которая сложилась в Европе, у советских руководителей не могло быть никакой уверенности в том, что Англия и Франция пришли бы на помощь Советскому Союзу. Чемберлен был бы просто счастлив, видя, что Германия увязает в войне, а Англия может сражаться «до последнего советского солдата»…»

Версия как бы серьезная. Вот только есть вопрос о «перевесе сил» вермахта над вооруженными силами СССР. В главе 6 книги «День-М» («О министерстве боеприпасов») Суворов привел данные, что в 1939 г. положение с боеприпасами у немцев обстояло, мягко говоря, плохо. И к большой войне они не были готовы:

«Начальник ГРУ Иван Проскуров в июле 1939 г. докладывал Сталину, что Германия не готова к большой войне: в случае, если Германия нападет только на Польшу, запас авиационных бомб Германии будет израсходован на десятый день войны. Никаких резервов в Германии больше нет.

После войны в Германии вышла книга «Итоги Второй мировой войны».

Среди авторов генерал-фельдмаршал К. Кессельринг, генерал-полковник Г. Гудериан, генерал-полковник Л. Рендулич, генерал-лейтенант Э. Шнейдер, контр-адмирал Э. Годт и другие. Сравнивая оценки советской военной разведки и действительное положение вещей, мы должны признать, что советская военная разведка ошиблась. Запас авиационных бомб Германии кончился не на десятый, а на четырнадцатый день войны.

Видимо, самое лучшее исследование о развитии германской армии во времена Третьего рейха сделал генерал-майор Б. Мюллер-Гиллебранд… Генерал сообщает (т. 1, с. 161), что в 1939 году Главное командование сухопутных сил требовало создания запаса боеприпасов, которых хватило бы на четыре месяца войны. Однако таких запасов создано не было. Если четырехмесячный запас принять за 100 процентов, то пистолетных патронов было запасено только 30 процентов, то есть на 36 дней, снарядов для горных орудий — 15 процентов, мин для легких минометов — 12 процентов, а для тяжелых минометов — 10 процентов. Лучше всего обстояло дело со снарядами для тяжелых полевых гаубиц — их запасли на два месяца войны. Хуже всего — с танковыми снарядами. В сентябре 1939 г. основным танком германского вермахта был T-II с 20-мм пушкой. Снарядов для этих танков было запасено 5 процентов от требуемого четырехмесячного запаса, то есть на шесть дней войны.

Коммунисты 50 лет внушали нам, что в 1939 году война была неизбежна, мир катился к войне, и Сталину ничего не оставалось, как подписать пакт о начале войны. Анализ ситуации в германской промышленности вообще и в области производства боеприпасов в частности позволяет утверждать, что ситуация была совсем не столь критической. Никуда мир не катился, и войны можно было бы избежать. Если бы Сталин захотел. И еще: если бы Красная Армия в сентябре 1939 г. выступила на стороне Польши, то Сталину это ничем не грозило (и он это знал), а Гитлер мог потерпеть жестокое поражение просто из-за нехватки боеприпасов».

Суворов не привел цитаты из книги «Итоги Второй мировой войны». Но она существует:

«Размеры военного производства были самыми минимальными. В мае 1940 г., например, было произведено немногим больше 40 танков, в то время как в 1944 году, после двух лет бомбардировок, в результате которых многие заводы оказались разрушенными, ежемесячно выпускалось более 2 тыс. танков. В начале войны германская промышленность ежемесячно производила до 1 тыс. различных самолетов, включая гражданские, учебные и транспортные. Летом 1944 г. одних лишь истребителей выпускалось ежемесячно 4 тыс. штук. Таких примеров можно привести очень много. Складов военного имущества имелось самое ограниченное количество. Поэтому за первые 14 дней войны с Польшей немецкая бомбардировочная авиация истратила весь запас бомб. Немецкая артиллерия только потому не сумела израсходовать весь запас снарядов, что во время молниеносных кампаний в Польше и Франции артиллерия применялась значительно реже, чем это было предусмотрено военными планами. Доля военной продукции в валовой продукции германской промышленности составляла в 1940 году, то есть в первый год войны, менее 15 %, в 1941 году — 19, в 1942 году — 26, в 1943 году — 38 и в 1944 году — 50 %».

Итак, еще большой вопрос, до какого Урала могли дойти немцы в сентябре 1939-го, начни они войну против Польши и не имея договора с СССР. И нужна ли была помощь Англии и Франции Советскому Союзу осенью 1939-го в войне с немцами. (Как на польской территории, так и вообще.) Вот потому и возникает «проблема вторая» — «началась ли бы вообще Вторая мировая война? Есть такие историки, которые считают, что если бы СССР не пошел на заключение пакта, то войны вообще не было бы, так как Гитлер не осмелился бы напасть на Польшу (тем самым высказывается клеветническая идея, что Советский Союз — виновник войны)».

Безыменский сразу же замечает, что «это предположение ни на чем не основано. Если вспомнить первую директиву Гитлера о нападении на Польшу, то она была отдана задолго до того, как родилась идея пакта. Подготовка плана «Вайс» осуществлялась совершенно независимо от того, какую позицию займет СССР. Так, директива о нападении на Польшу была подписана 3 апреля и затем повторена в мае. Срок нападения на Польшу — сентября — был определен еще 11 апреля, а затем повторен 16 мая. Печально знаменитая беседа фюрера с генералитетом состоялась 23 мая, когда о пакте еще и речи не было.

Все было нацелено на то, чтобы начать войну с Польшей — имея пакт с СССР или не имея его».

Кроме того, Безыменский высказывает свою точку зрения, что Гитлер не мог долго ждать, и приводит цитаты из разных его высказываний. Но можно привести и другие цитаты из выступлений Гитлера. Например, в 1942 г. он сказал, что если не получит грозненскую нефть, то вынужден будет закончить войну. Ну и что, Гитлер получил грозненскую нефть? И прекратил войну в 1943 г.? Или известная его фраза, что многие победы в конце 30-х были достигнуты благодаря блефу. Кроме того, есть примеры подготовки немецких планов, которые так и не были реализованы (тот же «Морской лев»).

«Третья проблема» (по Безыменскому — «если бы нападение на Польшу все-таки совершилось, а Советский Союз остался бы, скажем, нейтральным») могла возникнуть, если бы СССР не заключил договор с немцами, но и не заключил бы соглашение с Англией и Францией. В этом случае Безыменский предполагает ухудшение стратегического положения СССР, так как немцы, дескать, все равно захватили бы Польшу, а вслед за этим захватили бы и страны Прибалтики. Но такая ситуация была бы следствием еще одного условия: если бы СССР вообще ни на что не реагировал. А вот это уже было бы очень странно. Если учесть, что год назад (в 1938-м) СССР был готов начать войну с Германией для помощи Чехословакии. А кроме того, уже вел войну с немцами в Испании. И после всего этого перестал бы «адекватно реагировать» на немецкие попытки экспансии у себя «под носом»? (Тем более что у немцев тогда не было достаточных запасов боеприпасов для серьезной войны.)

И не выдерживает критики заявление Безыменского о том, что в августе 1939-го СССР «наконец-то ответил на неоднократные немецкие предложения». Во-первых, а зачем немцы так настойчиво чего-то добивались от СССР, если это (якобы) не имело особого значения? А во-вторых, еще надо посмотреть, кто кому какие предложения «неоднократно» делал в мае-июле 1939-го.

Кроме публикации документов из немецких архивов, обзор советско-немецких отношений в 1939 г. есть в статье С.А. Горлова «Советско-германский диалог накануне пакта Молотова — Риббентропа 1939 г.» в журнале «Новая и новейшая история», № 4, 1993. Причем из 22 страниц 15 отведены именно событиям мая-июля. Суммируя информацию из этой статьи с текстами документов и другими публикациями, можно получить определенную последовательность советско-немецких контактов в мае-июле 1939 г. и их направленность.

Итак, 17 апреля советский посол Мерекалов посетил статс-секретаря Вайцзеккера. После чего уехал в Москву на совещание (пленум) и в Берлин уже не вернулся.

4 мая германский поверенный в делах Типпельскирх сообщил в Берлин о смещении Литвинова и о назначении наркомом иностранных дел Молотова. (Кстати, интересное положение — нарком иностранных дел «по совместительству» является еще и главой правительства! В случае проведения «деликатных» переговоров — очень полезно!)

Сообщение эстонской газеты «Пяэвалнхт» 4 мая 1939 г.:

«Москва, 03.05. (ЭТА) (ТАСС). Указом Президиума Верховного Совета Советского Союза Председатель Совета Народных Комиссаров Молотов был назначен народным комиссаром по иностранным делам и нынешний народный комиссар Литвинов был освобожден от исполнения этих обязанностей по собственному желанию.

8 дополнение к этой телеграмме ТАСС наш корреспондент в Варшаве получил из Москвы следующую информацию: официально нынешний народный комиссар иностранных дел Советского Союза уходит по своей просьбе, однако в действительности причиной этому является недовольство в Кремле внешней политикой Литвинова, которое возникло в связи с русско-английскими переговорами. Там считают, что за границей о переговорах Литвинова возникло впечатление, будто Англия сумела выторговать себе ведущее положение и руководит Россией. Уход Литвинова, вероятно, окажет влияние на эти переговоры, сделав их еще более проблематичными. Некоторые иностранные круги в Москве считают, что Молотов будет тверже выступать против пожеланий Англии и не пойдет на уступки, пытаясь диктовать позицию Москвы. Одновременно могут возникнуть предпосылки для соглашения с Германией, против которых решительно выступал Литвинов. Уход Литвинова значительно облегчил бы заключение договора с Германией, поскольку личность Литвинова сама по себе во всех отношениях для Берлина неприемлема…»

На следующий день, 5 мая, советник Шнурре пригласил к себе советского советника Астахова (который стал временным поверенным) и сообщил ему ответ на запрос 17 апреля, сделанный Мерекаловым. Ответ был положительным. Германия согласна соблюдать советские контракты с заводами «Шкода». Астахов поблагодарил и поинтересовался, будут ли немцами возобновлены переговоры, прерванные в феврале. Особенно в связи с заменой советского наркома иностранных дел. Шнурре ответил уклончиво, что вопрос изучается.

9 мая Астахов представил в МИД Германии нового начальника берлинского отделения ТАСС Ивана Филипповича Филиппова. Состоялась беседа между ними и заместителем заведующего отделом печати МИД Германии Брауном фон Штуммом. В беседе затрагивалась тема улучшения двусторонних отношений. Иван Филиппов в 60-х годах XX века в издательстве «Международные отношения» опубликовал свои мемуары, в которых написал, что в центральном аппарате ТАСС он начал работать в июле 1938-го. А работники иностранного отдела объяснили ему, что он намечен к поездке в Германию, где будет заведовать берлинским отделением агентства. Для этого ему требуется приобрести необходимый опыт корреспондентской работы и улучшить знание немецкого языка.

17 мая Астахов пригласил к себе Шнурре обсудить положение советского торгпредства в Праге, которое СССР хотел бы преобразовать в филиал торгпредства в Берлине. Шнурре предположил, что вопрос будет решен положительно. Затем Астахов перешел к обсуждению темы развития советско-германских отношений. Он отметил, что между двумя странами нет противоречий в международной политике. И что отношения могли бы улучшиться. Шнурре напомнил о советско-английских переговорах. Астахов намекнул, что они вряд ли дойдут до серьезных результатов.

20 мая состоялась первая более чем часовая встреча между немецким послом Шуленбургом и Молотовым, который заявил Шуленбургу о невозможности серьезно проводить торговые переговоры без подведения под них «политической базы». Шуленбург пытался уточнить ее суть, но Молотов уклонился от конкретного ответа. В отчете, отправленном в Берлин, Шуленбург предположил, что СССР ожидает от Германии инициативы в этом направлении. Либо имеет смысл подождать, чтобы выяснить, не будет ли СССР использовать германские инициативы с целью шантажа Англии и Франции.

27 мая Вайцзеккер написал письмо Шуленбургу с изложением ситуации с точки зрения Берлина. В частности, о том, что политическое соглашение между Германией и СССР может негативно повлиять на немецко-японские отношения. Вряд ли сильно обрадуются и итальянцы, так как улучшение германо-советских отношений автоматически укрепит положение Германии в континентальной Европе.

30 мая состоялась встреча Вайцзеккера и Астахова. Поводом послужила просьба советской стороны о преобразовании советского торгпредства в Праге в отделение советского торгпредства в Германии. Вопрос пока не был решен. В том числе в связи с зависимостью экономики от политики. И Вайцзеккер попросил Астахова узнать более точную интерпретацию заявления Молотова Шуленбургу. Астахов пообещал. В этот же день Вайцзеккер телеграммой отправил Шуленбургу инструкцию о том, чтобы советник Хильгер вступил в контакт с Микояном по вопросу возобновления экономических переговоров.

2 июня начались переговоры Хильгера и Микояна.

5 июня Шуленбург ответил на письмо Вайцзеккера тоже письмом. В нем он выразил удивление тем, что в Берлине могло возникнуть мнение, что Молотов якобы отклонил германо-советское урегулирование. Наоборот, Шуленбург называет фактом то, что Молотов «почти что призвал (Германию) к политическому диалогу». И то, что при этом только экономические переговоры советскую сторону не устраивают. Но какие конкретные действия германской стороны ожидает СССР, Шуленбург выяснить не смог.

8 июня Хильгер получил советские предложения и выехал в Берлин для консультаций.

14 июня в Берлине Астахов неожиданно посетил болгарского посла Драганова, который был известен как ярый приверженец Гитлера. Во время двухчасовой беседы Астахов изложил три варианта дальнейших действий СССР в европейской политике: заключить пакт с Англией и Францией, затянуть переговоры о пакте или договориться с Германией. Причем последний вариант оценивал наиболее приемлемым. В том смысле, что если бы Германия сделала заявление, что она не хочет нападать на СССР или что она заключит с ним пакт о ненападении, то СССР мог бы отказаться от заключения договора с Англией.

На следующий день 15 июня Драганов посетил МИД Германии, где сообщил о встрече с Астаховым руководителю политического отдела Э. Верману. И предположил, что Астахов имел надежду, что он передаст все эти рассуждения немцам (что и сделал).

17 июня Шуленбург, бывший в то время в Берлине, встретился с Астаховым. Сначала разговор зашел об экономических отношениях и о том, что Хильгер поехал в Москву с немецким ответом. А потом беседа перешла на политические темы улучшения двусторонних отношений, что было бы полезно обеим сторонам.

Хильгер, прибыв в Москву 17 июня, встретился с Микояном и сообщил, что Берлин согласен направить в Москву Шнурре для ведения экономических переговоров. Но в них возникла проблема разных подходов. Немцы просили увеличить советские сырьевые поставки. Однако Москва настаивала только на своем варианте. И никак иначе.

25 июня Микоян дал ответ Хильгеру. Приезд Шнурре в Москву он ставил в зависимость от получения списка пунктов с разногласиями.

28 июня в Москве Молотов встретился с Шуленбургом, и немецкий посол заявил, что германское правительство желает не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР. По поводу экономических проблем Молотов сказал, что желал бы получить ответы на вопросы Микояна.

30 июня Берлин предложил сказать Москве, что у немецкой стороны нет интереса продолжать переговоры на условиях советских январских предложений.

29 июня Шуленбург попросил встречи у Молотова, тот сразу же согласился. Беседа продолжалась более часа. Шуленбург сообщил, что Германия имеет интерес к контактам с советской стороной и хотела бы получить уточнения идей Молотова, высказанных ранее. Молотов кое-что объяснил по позиции советского правительства во внешней политике. У Шуленбурга сложилось впечатление, что советская сторона очень заинтересована в выяснении немецких политических взглядов. Отчет о беседе он отправил в Берлин телеграммой.

31 июня Берлин ответил Шуленбургу, что по политическим вопросам и по экономическим переговорам торопиться пока не следует. Инструкции будут позже.

В середине июля состоялись советско-немецкие контакты, в частности с Шнурре.

22 июля в советской прессе появилось сообщение о возобновлении советско-немецких торговых переговоров в Берлине (с участием с советской стороны заместителя советского торгпреда в Германии Е.И. Бабарина, с немецкой — Шнурре).

24 июля состоялась первая откровенная беседа Шнурре и Астахова, на которой Шнурре изложил три этапа процесса нормализации двусторонних отношений: заключение торгово-кредитного соглашения, нормализация по линии прессы, культурных связей, и наконец, — политическое сближение.

26 июля в ресторане «Эвест» состоялась длительная беседа между Шнурре и Бабариным и Астаховым, на которой был продолжен откровенный обмен мнениями по взаимным интересам в Прибалтике, в Польше и т. д. Подробный отчет Астахова об этой встрече в Москве получили 29 июля.

29 июля из Берлина в Москву Шуленбургу отправлена инструкция на проведение беседы с Молотовым. В ней ему предлагается сообщить, что в случае решения конфликта с Польшей Германия готова учесть все советские интересы. Если в беседе будет затронут вопрос по прибалтийским странам, то Германия и там готова учесть интересы СССР.

А со 2 августа ситуация в двусторонних отношениях стала меняться стремительно (рассмотрено выше).

Итак, более подробное знакомство с историей советско-немецких отношений 1939 г. показывает, что главные тезисы Безыменского, объяснявшие причины заключения пакта 23 августа, не соответствуют действительности. Основных было три:

1. СССР заключил договор с немцами, так как не смог выработать с Англией и Францией конкретного взаимовыгодного соглашения.

2. Заключение договора с немцами явилось ответом на неоднократные немецкие предложения.

3. Перевес сил Германии над СССР в 1939 г. был весьма значителен.

Но его книга была издана, причем огромным тиражом. И в какой-то степени она интересна, проливая свет на ход игры в «западном» стане. Жалко только, что Безыменский не захотел касаться подробностей действий с советской стороны. А подробности интересны. И не только перечисленные выше. Некоторые можно найти и в воспоминаниях Ивана Филиппова (в первой главе «В водовороте событий», раздел «Поворот»):

«В конце июля [1939]… заведующий экономическим отделом МИДа Шнурре «на встрече у камина» с рядом журналистов в клубе на Лейпцигерштрассе делал намеки на возможность хороших экономических отношений Германии с Советским Союзом. Однако отсутствие реакции Москвы на эти зондажи и продолжение тройственных переговоров делают гитлеровцев нервозными. Через различные каналы они дают нам знать, что в Берлине недовольны отсутствием советского посла. (В это время новый посол А. Шкварцев был уже назначен, но задерживался в Москве.)

Это было время ожиданий важных внешнеполитических решений. Для иностранных журналистов эти дни были заполнены кипучей работой: встречами, беседами, поисками «достоверной информации» по интересовавшему всех вопросу — чем закончатся переговоры в Москве и что предпримет далее гитлеровская Германия.

…Выступление «Правды» 29 июля 1939 г. о тупике в московских переговорах вносило ясность в обстановку. Заявление газеты о том, что англичане и французы хотят такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств, раскрывало грязные цели правящих кругов Англии и Франции: их попытку проложить путь к сделке с агрессором.

Теперь все ждали, что же предпримет Советский Союз для расстройства сговора империалистических сил против страны социализма.

…Помню один из субботних вечеров в августе. Мы сидели с пресс-атташе нашего посольства в бюро ТАСС у открытого окна, выходящего на тихую Клюкштрассе. С улицы в комнату врывались звонкие голоса детей и звяканье запоров закрывающихся на ночь магазинов. От Нолендорфплац несся мелодичный перезвон колоколов. Только что приобретенный мной «Телефункен» передавал из Москвы веселые волжские песни.

Предвечерняя идиллия была вдруг грубо нарушена — под нашими окнами застучали кованые солдатские сапоги, а затем заскрежетали гусеницы танков. Клубы бензинового перегара заполнили комнату. Немецкая воинская часть во всем снаряжении проходила по нашей улице.

— Проклятые авантюристы, и когда только они сломают себе шею, — сказал я, захлопывая со злостью окно.

— Надо владеть своими чувствами, — сказал нравоучительно мой собеседник, — тебе приходится вращаться среди немцев, и такие настроения могут помешать работе.

Затем он сообщил, что в ближайшее время, очевидно, произойдет поворот в советско-германских отношениях. Англия и Франция, рассказывал пресс-атташе, намеренно затягивают в Москве [политические] переговоры, не желают брать на себя обязательства на случай агрессии и ведут себя неискренне. Они до сих пор не прислали в Москву делегацию для ведения военных переговоров, очевидно, из-за боязни обострить свои отношения с Германией. Советское правительство в таких условиях обязано позаботиться о том, чтобы не дать англичанам и французам натравить на нас Гитлера. В связи с этим не исключена возможность заключения советско-германского договора о ненападении.

Признаться, все эти вести произвели на меня ошеломляющее впечатление.

Я все больше углублялся в смысл сказанных слов. Надо было принимать в расчет вопросы большой политики. Действительно, назревала опасность заключения соглашения Германии с Англией и Францией, сговора стран Европы против Советского Союза.

Когда мой друг сообщил затем о начавшихся уже переговорах между СССР и Германией и о том, что в ближайшее время Риббентроп выедет в Москву, я весь вечер находился под впечатлением важных надвигающихся событий, свидетелем которых я становился».

Попытаемся проанализировать сказанное. Во-первых, Риббентроп приехал в Москву 23 августа 1939-го. Во-вторых, военные переговоры в Москве с делегациями Англии и Франции начались в субботу, 12 августа. Таким образом, «один из субботних вечеров в августе» до 12 августа остается только в одном варианте — суббота 5 августа. Но тогда получается, что советская сторона еще до начала переговоров с Англией и Францией уже вела некие переговоры с немцами, в планах которых был приезд Риббентропа в Москву. И пресс-атташе советского посольства был в курсе этих событий. И получается, что он даже заранее знал о том, что военные переговоры в Москве с Англией и Францией скорее всего закончатся неудачей. Но при этом может возникнуть вопрос: так только предполагалось, что эти переговоры закончатся неудачей или это было заранее запланировано? Предложение их начать СССР выдвинул в субботу, 23 июля 1939-го. До субботнего вечера 5 августа оставалось 13 дней. Причем в Москве должна была быть информация о немецких планах подготовки войны с Польшей, в том числе и из сообщений Рихарда Зорге, опубликованных в сборнике «СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 — август 1939)» (Москва, 1971). В частности, Зорге сообщал:

«Завершение подготовки Германии к войне против Польши приурочено к июлю-августу… Весь этот проект встречает в Берлине лишь одну оговорку. Это — возможная реакция Советского Союза».

А в среду, 9 августа, сам Астахов послал в Москву телеграмму о немецких приготовлениях:

«В связи с усилением кампании по вопросу о Данциге напряжение здесь возросло. Это чувствуется в прессе и в беседах с дипломатами, которых я видел сегодня на приеме у боливийского посланника. Положение сравнивают с прошлогодним предмюнхенским периодом. Немцы открыто распространяют слухи (правда, через неответственных лиц) о предстоящей расправе над Польшей в течение нескольких дней и уверяют, что Англия не вмешается».

Или телеграмма советского военно-воздушного атташе в Англии в Генштаб РККА 12 августа 1939-го (в день начала военных переговоров в Москве с Англией и Францией):

«По проверенным данным, Германия проводит военные приготовления, которые должны быть закончены к 15 августа. Призыв резервистов и формирование частей резерва проводятся в широком масштабе и замаскированно. 15 августа ожидается издание приказа «Шпаннунг» по всей Германии. Подготавливается удар против Польши силами 1-й армии — 2, 3, 4, 8,13, 17 и 18-м армейскими корпусами и бронедивизией, ориентированными на восток. На западе проводятся только оборонительные мероприятия… И. Черный».

Но информация о немецких планах войны с Польшей должна была поступать раньше. Причем сами поляки вполне серьезно относились к угрозе со стороны немцев, в том числе из расшифровок немецких сообщений, зашифрованных с помощью машинки «Энигма». В Польше смогли вскрыть ее устройство и разработали методику расшифровки. Но в середине лета 1939 г. руководитель польского Генштаба генерал В. Сташевич принял решение передать всю наработанную польскими криптологами информацию французам и британцам. Передача состоялась в лесу Пыры около Варшавы 25–27 июля 1939-го в рамках специальной конференции. После начала войны польские криптографы были эвакуированы во Францию и Англию. Судьба французской группы оказалась сложной и трагической. В Англии в нескольких невзрачных домиках на территории поместья Блетчли-Парк (кодовое название — «Станция X») в Бакингемшире была создана сверхсекретная правительственная школа кодов и шифров. В частности, из этого канала информации в начале 1941-го Черчилль получил сведения о подготовке немецкого нападения на СССР. Но это уже другая тема.

А тогда, в середине лета 1939-го, Сталин вполне был в курсе желания Гитлера начать войну с Польшей. Еще он знает, что Гитлеру надо как-то получить информацию о позиции СССР на такое событие. Желательно, нейтральное. А еще лучше конкретно договориться. Но за договор, как правило, платят. То есть можно поторговаться. И в этих условиях Сталину остается выбрать, что лучше — подыграть Англии и Франции? Или договориться с Гитлером? Но если Гитлер (с его слов) решил договориться со Сталиным осенью 1938-го, то товарищ Сталин условия для договора с немцами начал готовить еще с весны 1938-го (после аншлюса Австрии). Об этом можно судить и по замене посла, и по началу подготовки специалистов по прессе (Филиппова). И не только. В 1939-м в переговорах между советскими и немецкими представителями все чаще звучала мысль, что между двумя странами как бы нет противоречий в международной политике. Но процесс улучшения советско-германских отношений наметился в ноябре 1938-го. А между прочим, особенно до ноября 1938 г. серьезное «противоречие» между СССР и Германией очень даже существовало — в виде войны в Испании (которая окончательно закончилась 30 марта 1939-го). Так вот, видимо, здесь имеет смысл вспомнить, что прощальный парад интербригад состоялся в Барселоне 15 ноября 1938 г. К покидающим Испанскую республику бойцам с пламенной речью обратилась Долорес Ибаррури. Но чтобы этот парад состоялся, надо было провести определенную предварительную работу. В частности, надо было придумать саму идею плана вывода иностранных волонтеров из Испании. А потом его согласовать. Так вот, он был разработан международным Комитетом по невмешательству. Советским представителем в нем был Иван Михайлович Майский. Он согласился с планом вывода добровольцев 27 мая 1938-го. И нарком Литвинов объявил, что СССР будет только рад уйти из Испании на условии «Испания для испанцев». А 17 июня 1938-го в «Правде» Илья Эренбург предложил протянуть «руку примирения» фалангистам, которых он назвал «испанскими патриотами»…

Но более подробный обзор действий Сталина в Европе в 1938 г. — это тоже отдельная тема. Речь не только о подробностях ухода из Испании. Не все еще выяснено по советскому участию в немецко-чехословацком конфликте. А в текущем разговоре пора вернуться в август 1939-го. И обсудить еще один вопрос: а была ли речь Сталина на пленуме 19 августа (о которой написало агентство «Гавас»)?

Предыдущее обсуждение (выше) показывает, что и 19 августа 1939-го могло состояться какое-то совещание с участием членов Политбюро. Но так как Сталин, Ворошилов и Молотов были вполне в курсе ведущихся мероприятий, то необходимости в особой «разъясняющей» речи Сталина не было. Но одна международная проблема все же оставалась. О ее сути неплохо написал Иван Филиппов в разделе своих мемуаров под названием «Замешательство среди врагов и друзей»:

«[Берлин, первая половина августа 1939] С каждым днем все более бросалось в глаза, как немецкие официальные лица, с которыми я был знаком, начинают менять свое отношение ко мне, проявлять внимание. Несколько дней спустя после описанного выше вечера на пресс-конференции в министерстве пропаганды [т. е. встречи со Шнурре в конце июля — можно полагать, с намеками по итогам его бесед с Бабариным и Астаховым в ресторане «Эвест»] один из сотрудников Геббельса спросил:

— Исключаете ли вы возможность улучшения германо-советских отношений?

— Такой возможности нельзя исключать, — кратко сказал я, будучи уже подготовлен в этой области.

Мой ответ произвел на геббельсовского чиновника положительное впечатление.

Дружественные отношения немцев к советскому журналисту являлись для западных инкоров предвестником общего изменения внешней политики Германии, о чем начали распространяться слухи с неимоверной быстротой. Для них я служил вроде бы наглядной иллюстрацией поворота в отношениях между Германией и СССР. Они начали добиваться встреч со мной. Из всех их вопросов было видно, как глубоко задевала и беспокоила англичан и американцев политика Советского Союза в отношении Германии.

Некоторые корреспонденты из Прибалтики — литовские и латвийские… журналисты — начали открыто высказывать свое недовольство сближением между СССР и Германией…

Особенно странным казалось то, что наиболее реакционные журналисты вдруг стали «страстными поклонниками» коммунистических идей, делая вид, что они заботятся о том, как бы не пострадали интересы коммунизма от советско-германского сближения. Некоторые из них заходили в наше бюро и в упор спрашивали:

— Означает ли улучшение отношений с Германией то, что Советский Союз отказывается от революционных идей, от поддержки международного пролетариата, от борьбы против фашизма?

И нам смешно было успокаивать этих «болельщиков» за коммунизм, заверять их в том, что интересы международного пролетариата не пострадают от советско-германской дружбы.

Но это событие не могли правильно оценить также многие люди, казалось, дружественно настроенные в отношении СССР.

Помню, в это время через Берлин в Китай проезжала американская писательница Анна Луиза Стронг. Она пожелала встретиться со мной. Прогуливаясь в Тиргартене по песчаным дорожкам Площадки роз, мы горячо спорили с ней. Она старалась убедить меня в том, что Советский Союз, идя на сближение с Германией, делает непростительную ошибку, особенно если учесть то, подчеркивала она, что США готовы на сотрудничество с Советским Союзом и окажут ему помощь в борьбе против Гитлера. Из ее высказываний логически напрашивался вывод о том, что Советский Союз должен ожидать в одиночестве, когда на него нападет гитлеровская Германия, а потом выпрашивать помощь у США. Она очень красочно описывала мне растущие антигитлеровские настроения в США и сожалела, что шаг СССР в сторону Германии якобы может погубить все это…

Английские и американские дипломаты старались всеми средствами повлиять на политику Советского Союза. Подсылаемые ими к нам журналисты и агенты старались доказать, что «дружба» с Германией нанесет Советскому Союзу большой экономический ущерб, так как Америка уменьшит торговлю с СССР. Литовский журналист в моем рабочем кабинете прочитал мне целую лекцию о невыгодности для СССР торговли с Германией…

За день до опубликования официального сообщения о прибытии Риббентропа в Москву (23 августа 1939 г.) и о его переговорах с советскими государственными деятелями слухи о «дружбе с Советами» широко распространились по Берлину. Когда я зашел в парикмахерскую, хозяин ее встретил меня у порога с почтительной любезностью и, провожая к креслу, шепнул: «Теперь мы с вами будем большими друзьями».

Наш портье Волъфлинг рано утром вломился в квартиру под предлогом починки ванны. Он долго топтался около нашей спальни и, как только я появился в коридоре, бросился ко мне с вопросом:

— Вчера из Лондона сообщили, что Риббентроп в Москве. Значит, правда, что Германия устанавливает дружбу с Советами? А как же германский рабочий класс, кто ему поможет спастись от фашизма?

Почувствовав в его вопросе голос англо-американских «болельщиков» за коммунизм, я чуть ли не вытолкнул портье за дверь».

Портье за дверь вытолкнуть можно было. Но что делать с зарубежными компартиями? Сейчас это практически не вспоминают, но в те годы компартии имели два названия. Вот цитаты из Устава Коминтерна (из варианта, утвержденного на 6-м Конгрессе 17.08–01.09.1928):

1. Основные положения

1. Коммунистический Интернационал — Международное Товарищество Рабочих — представляет собой объединение коммунистических партий отдельных стран, единую мировую коммунистическую партию. Являясь вождем и организатором мирового революционного движения пролетариата, носителем принципов и целей коммунизма, Коммунистический Интернационал борется за завоевание большинства рабочего класса и широких слоев неимущего крестьянства, за установление мировой диктатуры пролетариата, за создание Всемирного Союза Социалистических Советских Республик, за полное уничтожение классов и осуществление социализма — этой первой ступени коммунистического общества.

2. Отдельные партии, входящие в Коммунистический Интернационал, носят название: коммунистическая партия такой-то страны (секция Коммунистического Интернационала). В каждой стране может быть только одна коммунистическая партия, являющаяся секцией Коммунистического Интернационала и входящая в его состав…

Разве не требовалось объяснить зарубежным компартиям причины заключения договоров (в том числе о дружбе) с «людоедом»? А каким образом? Собрать первых секретарей на конгресс Коминтерна в Москве и подробно все разъяснить? С публикацией отчета в «Правде»? И как это будет выглядеть? Или следовало разослать директивное письмо по линии Коминтерна? Вот только вопрос, какова была бы реакция в мире, попади один экземпляр такого письма в «демократическую прессу»… Что же остается? Объяснение, без вариантов, должно было исходить от Сталина. Но на каком мероприятии? «За обедом с соратниками на ближней даче?» Не очень серьезно… Мероприятие должно иметь высокий организационный статус. И если никакой программной речи Сталина на мини-совещании членов Политбюро 19 августа без стенографисток реально могло и не быть, то придумать его было бы очень полезно. Информация о таком событии, явившаяся как бы «утечкой» для «демократической прессы» серьезной западной страны, могла оказаться единственным вариантом объяснения западным коммунистам необходимости заключенного договора с немцами. Хотя, конечно, такое объяснение пока остается на уровне гипотез и предположений. Но Коминтерн как серьезная организация в то время реально существовал. И игнорировать его программные документы нельзя. Как и игнорировать конкретные действия входивших в него компартий. В том числе германской. В том числе (особенно) в 1931–1932 гг. (Это к вопросу, кто помог Гитлеру прийти к власти. Но это уже другой разговор.)

В конечном итоге (как бы там ни было) 23 августа был заключен договор, который очень долго готовился. В результате цейтнота и не имея еще конкретных идей на будущее, Гитлер «уступил» Сталину прибалтийские страны. И радостный Сталин быстренько начал действовать в этом направлении. А в конце 1939-го Гитлеру объяснили, что без Финляндии немецким генералам дальше воевать проблематично. И возникла новая серьезная проблема…

Владимир Бешанов

Миф о неготовности

Во времена моей юности не было в истории ничего более скучного, чем история Великой Отечественной войны Советского Союза. В любом ее варианте на авансцене стояло бесконечно мудрое партийное коллективное руководство, которое отчего-то ассоциировалось с погребенным под килограммами орденов брежневско-сусловским Политбюро ЦК КПСС. На втором плане блистала маршальскими и геройскими звездами когорта воспитанных партией, непогрешимых советских полководцев, опирающихся «на единственно научную теорию познания — марксистско-ленинскую методологию» и благодаря этому освоивших в совершенстве вершины оперативного искусства, в принципе недоступные «реакционным» буржуазным полководцам, вышеозначенным методом не владевшим. Далее сплоченно выступали массово героические труженики фронта и тыла, десятками и сотнями ложившиеся на амбразуры, бросавшиеся под гусеницы танков, все время что-то таранившие, проводившие «дни и ночи у мартеновских печей», и все как один беззаветно преданные делу защиты завоеваний социализма. Где-то на задах выламывался из декорации выпукло зримый, как ни старались его зашпаклевать, Верховный Главнокомандующий со своим «культом».

Захлопывая очередной том бесконечно однообразных «воспоминаний», а также «размышлений», я с увлечением окунался в античную историю: деяния Кира Великого, Мильтиада, Кимона или кого-нибудь из двенадцати Цезарей — вот где кипели страсти и настоящая человеческая жизнь.

Пока пятнадцать лет назад Виктор Суворов не бросил в хрустальную витрину булыжник своего «Ледокола».

Суворов до самого дна взбаламутил застоявшееся болото истории Великой Отечественной войны, одновременно поставив тем самым в нелепую позицию целые поколения советских историков. Он замахнулся на «святое», объявив, что разоблаченный съездами и пленумами, но оттого ничуть не менее любимый товарищ И.В. Сталин со свойственной ему тщательностью сам готовил вероломное нападение на Германию, однако Гитлер, как истинный революционер, первым успел ударить противника по черепу. Всего-то.

Казалось бы, что в этом допущении такого уж еретического? Чему оно противоречит?

Идеологии классиков большевизма, провозгласивших любую войну против «отсталых государств», любого, не понравившегося им соседа, оправданной и справедливой?

Моральным принципам товарища Сталина, не признававшего никакой морали, кроме той, которая «способствует делу революции»?

Миролюбивой политике СССР? То-то всю «дружбу» с Гитлером порушили, требуя от него права на оккупацию/освобождение территорий Финляндии, Румынии, Болгарии и Черноморских проливов.

Публикации Суворова развернули в нашем обществе невиданную ранее дискуссию. Сколько авторов благодаря ему сделало себе имя, сочиняя «Антиледоколы» и «Антисуворовы», сколько защищено диссертаций, даже романы написаны, сколько копий сломано!

Как у всякого увлеченного своей идеей автора, в аргументации Суворова есть факты, которые могут показаться притянутыми за уши, другая часть доводов может толковаться двояко. Но если он прав, все аргументы ложатся «в цвет», как укладывались в таблицу Д.И. Менделеева предсказанные им элементы. Притом нельзя забывать, что «Ледокол» написан в тот период, когда большинство наших граждан все германские самоходки считало «фердинандами», а истребители — непременно «мессершмиттами», совершенно нереальным делом было найти справочник по немецкой или советской военной технике. Зато теперь, спасибо Суворову, мы так много узнали о колесно-гусеничных и прочих танках. Для ради нас, чтобы хоть как-то уконтрапупить «перебежчика Резуна», рассекретили сугубо тайную индексацию, присваиваемую мирным советским «паровозам» и «сеялкам» с вертикальным взлетом. Теперь любой желающий может убедиться, что не было никакого автострадного танка, а все рассуждения о нем — это «большая ложь маленького человечка». Где же прятались эти просветители раньше? Ждали очередного постановления партии об исторической науке?

Когда генерал армии И.А. Плиев врал советским читателям о том, на какой ерундовой ленд-лизовской технике приходилось ему воевать — крайне ненадежных «английских танках «Шерман», представлявших собой «братскую могилу на четверых», никто не бросался объяснять, что американский «Шерман» с экипажем из пяти человек был одним из лучших и надежнейших танков Второй мировой войны, никто не обвинил усмирителя Новочеркасска в военной безграмотности. Понятное дело — «большой человек», сам своих мемуаров не писал и не читал, танки терял бессчетно, разве все типы запомнишь, займут, чего доброго, всю генеральскую память.

Суворов внятно ответил на вопросы, которые было бессмысленно задавать нашим «корифеям»: все равно ответ получишь дурацкий. Например, почему немцы оказались под Москвой? А это Иосиф Виссарионович, «величайший вождь и полководец», специально их туда заманил, — объяснял генерал П.А. Жилин, заслуженно возглавивший Институт военной истории, — в рамках сталинского учения о контрнаступлении, чтобы тем вернее «загубить» лучшие силы германской армии. И под Сталинград тоже «гениально заманил», — вторил A.M. Самсонов и не прогадал, вышел в академики. Опять же, никто не сказал, что от сих теорий за версту несет продажностью и холопством — как не понять, «время было такое». Впрочем, для придворных лизоблюдов, считающих своим священным долгом учить нас «патриотизму», оно всегда было подходящим.

Чтобы опровергнуть Суворова и положить «конец глобальной лжи», было опубликовано столько архивных документов, что, как говорится, вам и не снилось все предыдущие сорок лет. Только за это я готов снять перед Владимиром Богдановичем шляпу, если бы когда-нибудь ее носил.

И, главное, все «Антиледоколы», повествующие о паническом страхе Сталина перед германской агрессией или разбирающие до винтиков устройство различных танков и самолетов, ничего, по сути, не опровергли. Допустим, не было «автострадных танков». В них ли дело?

Развитие РККА в 1939–1941 гг. было фактически скрытым мобилизационным развертыванием, которое должно было привести к созданию армии военного времени численностью в 8,9 миллиона человек.

Большая часть запланированных сил уже была сформирована или заканчивала формирование к лету 1941 г.

Первый эшелон, в который входили 114 дивизий, укрепрайоны на новой границе, 85 % войск ПВО, воздушно-десантные войска, свыше 75 % ВВС и 34 артполка РКГ, должен был завершить отмобилизование в течение 2–6 часов с момента объявления мобилизации. Основная часть войск развертывалась на 10-15-е сутки, полное отмобилизование вооруженных сил предусматривалось на 15-30-е сутки. Главной задачей советских дивизий у границы было прикрытие сосредоточения и развертывания своих войск и подготовки их к переходу в наступление.

8 марта было принято постановление Совнаркома, согласно которому предусматривалось провести скрытное отмобилизование 903,8 тысячи военнослужащих запаса под видом учебных сборов. Эта мера позволила к началу июня призвать 805,2 тысячи человек.

Весной 1941 г. вермахт повернул на юг, на Балканы и Средиземноморье, осуществил десантную операцию на Крит — репетицию высадки на Британские острова, демонстрировал подготовку в операции «Морской лев».

В апреле началось скрытое стратегическое развертывание Красной Армии, которое должно было составить завершающий этап подготовки к войне.

Именно с апреля, когда вермахт занимался завоеванием Югославии и Греции и ничем не угрожал стране победившего пролетариата, Сталин стал панически опасаться «провокаций». До этого наши военные на них вполне «поддавались», не страшась никаких «осложнений». Например, адмирал Н.Г. Кузнецов рассказывает: «В конце февраля и начале марта немецкие самолеты снова несколько раз нарушили советское воздушное пространство. Они летали с поразительной дерзостью, уже не скрывая, что фотографируют наши военные объекты… Я предложил Главному морскому штабу дать указание флотам открывать по нарушителям огонь без всякого предупреждения. Такая директива была передана 3 марта 1941 г. 17 и 18 марта немецкие самолеты были несколько раз обстреляны над Либавой…

…перечитывая сейчас донесения с флотов, нахожу среди них доклады, и в частности от командующего Северным флотом А.Г. Головко, что зенитные батареи открывают огонь по немецким самолетам, летающим над нашими базами. Кстати говоря, Сталин, узнав о моем распоряжении, ничего не возразил, так что фактически в эти дни на флотах уже шла война в воздухе: зенитчики отгоняли огнем немецкие самолеты, а наши летчики вступали с ними в схватки на своих устаревших «чайках»… Глупо заниматься уговорами бандита, когда он лезет в твой дом.

После одного из таких случаев меня вызвали к Сталину. В кабинете, кроме него, сидел Берия, и я сразу понял, откуда дует ветер. Меня спросили, на каком основании я отдал распоряжение открывать огонь по самолетам-нарушителям. Я пробовал объяснить, но Сталин оборвал меня. Мне был сделан строгий выговор и приказано немедленно отменить распоряжение.

Главный морской штаб дал 1 апреля новую директиву: «Огня не открывать, а высылать свои истребители для посадки противника на аэродромы».

С апреля 1941 г. начался полномасштабный процесс сосредоточения в западных округах выделенных для войны с Германией 247 дивизий (8.1,5 % наличных сил РККА). После мобилизации резервистов и доведения численности до полных штатов они насчитывали бы свыше 6 миллионов человек, около 70 тысяч орудий и минометов, свыше 15 тысяч танков и 12 тысяч самолетов. С 12 апреля началось выдвижение к западной границе четырех армий, созданных из войск из внутренних округов, готовилось выдвижение еще трех армий, которые должны были завершить сосредоточение к 10 июля. Эти армии, объединявшие 77 дивизий, составляли второй стратегический эшелон. 12–16 июня Генштаб приказал штабам западных округов начать под видом учений скрытное выдвижение вторых эшелонов армий прикрытия и резервов округов, которые должны были занять к 1 июля районы сосредоточения в 20–80 км от границы.

Понятно, что эти приготовления были окружены завесой строжайшей секретности и обеспечивались мощной дезинформационной кампанией. К примеру, из дневников Ф. Гальдера следует, что немцы так и не вскрыли наличие в Белостокском выступе ударной советской группировки (10-я армия) в составе двух стрелковых, одного кавалерийского и двух механизированных корпусов — почти 1500 танков. Да что говорить, если наличие у русских танков Т-34 и KB, принятых на вооружение в 1939 году, участвовавших в войне с Финляндией, оказалось для немцев сюрпризом.

Режим маскировки распространялся даже на Коминтерн, которому было отказано в публикации воззвания к 1 мая 1941 г. с обстоятельным анализом международного положения на том основании, что это «могло раскрыть наши карты врагу». Вообще в апреле — июне советское руководство вело столь осторожную внешнюю политику, что это дало ряду авторов повод говорить о политике «умиротворения Германии». Дескать, Сталин боялся Гитлера. Еще круче: «Сталин знал, что весной и летом 1941 г. армия не была готова к войне… Неготовность армии к войне явилась причиной стремления Сталина оттянуть сроки начала войны. В конце концов он убедил себя в том, что войны в 1941 году не будет».

Вот странность: Сталин боялся «спровоцировать» германское нападение и одновременно выдвигал на запад 77 дивизий второго стратегического эшелона, в прямое нарушение секретных договоренностей приказал сформировать 238-ю стрелковую дивизию, «укомплектованную личным составом польской национальности и лицами, знающими польский язык, состоящими на службе Красной Армии». С какой целью? Для парада в «освобожденной» Варшаве? Это ли не «провокация»?

С чего бы Сталину бояться? Он обладал всей полнотой информации о силах вермахта и возможностях германской промышленности. Он имел перед собой цифры. Он знал, что советская боевая техника значительно превосходит германскую количественно и не уступает ей качественно. Он верил, что по боевой выучке красноармейцы и их командиры не уступят германским солдатам и офицерам. Он собирался напасть внезапно, в самый выгодный момент огромными силами. Он прекрасно понимал, что в случае выступления СССР против Германии неизбежно получит в союзники Англию и Соединенные Штаты. Он вполне логично рассуждал, что нападение на Советский Союз — самоубийственная затея, на которую Гитлер никогда не пойдет. Одно только не могло прийти в голову «вождю всех народов» — что Гитлер не считает его серьезным противником, так же как и «непобедимую и легендарную» Красную Армию, и собирается разгромить СССР за четыре недели. Привыкнув играть в свои игры со скулящими «старыми большевиками», ломать волей все преграды, иметь дело с подобострастными ничтожествами, Иосиф Виссарионович дал маху в психоанализе германского фюрера. У Адольфа была своя логика, имелись свои планы, «дух Ильича» на челе Сталина не повергал его в трепет, как Н.В. Бухарина.

Откуда Сталин мог знать о «неготовности армии»? Совсем наоборот.

По свидетельству адмирала Н.Г. Кузнецова: «И.В. Сталин представлял боевую готовность наших вооруженных сил более высокой, чем она была самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на приграничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу».

На приеме в Кремле в честь выпускников военных академий 5 мая 1941 г. вождь уверенно заявил: «Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению. Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к политике наступательных действий… Война против Германии неизбежно перерастет в победоносную народно-освободительную войну».

Победы германской армии в Европе советское руководство объясняло слабостью противников, немецким нахальством и численным превосходством. С Красной Армией подобный номер не пройдет: «Все то новое, что внесено в оперативное искусство и тактику германской армией, не так уж сложно и теперь воспринято и изучено ее противниками, так же как не является новостью и вооружение германской армии. На почве хвастовства и самодовольства военная мысль Германии уже не идет, как прежде, вперед. Германская армия потеряла вкус в дальнейшему улучшению военной техники. Если в начале войны Германия обладала новейшей военной техникой, то сейчас… военно-техническое преимущество Германии постепенно уменьшается». То есть, с точки зрения товарища Сталина, ничего особенного вермахт из себя не представлял.

К середине мая был готов окончательный план будущей войны.

В этом документе прямо была сформулирована мысль о том, что Красная Армия должна «упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск». Таким образом, основная идея советского военного планирования заключалась в том, что Красная Армия под прикрытием развернутых на границе войск западных округов завершит сосредоточение на театре военных действий сил, предназначенных для войны, и перейдет во внезапное решительное наступление.

Поскольку никаких документов по плану «Барбаросса» советской разведке добыть не удалось, задуманная Сталиным война не являлась превентивной. «Величайший стратег всех времен» не верил в германское нападение на Советский Союз и считал, что «для ведения большой войны с нами немцам, во-первых, нужна нефть, и они должны сначала завоевать ее, и, во-вторых, им необходимо ликвидировать Западный фронт, высадиться в Англии или заключить с ней мир». Отсюда делался вывод, что Гитлер двинет вермахт либо на Ближний Восток, либо на Британские острова, но не пойдет на риск затяжной и безнадежной для него войны с «великим и могучим», имея в тылу Англию.

В целом видно, что в советских планах отсутствовала всякая связь действий РККА с возможными действиями противника. Отсюда вырисовывается сценарий начала войны: под прикрытием войск западных округов Красная Армия проводит сосредоточение и развертывание на Западном ТВД, ведя одновременно частные наступательные операции. Завершение сосредоточения служит сигналом к переходу в общее наступление по всему фронту от Балтики до Карпат с нанесением главного удара по Южной Польше.

Немецкие войска в советских планах обозначены термином «сосредоточивающиеся», а значит, инициатива начала войны будет исходить полностью от советской стороны, которая первой начинает и заканчивает развертывание войск на театре. Переход в наступление был привязан не к ситуации на границе, а к моменту сосредоточения назначенных сил — это 20-й день начала развертывания.

Войскам ставилась задача нанести удар по германской армии, для чего следовало «первой стратегической целью действий войск Красной Армии поставить разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест — Демблин, и выход к 30-му дню операции на фронт Остроленка, река Нарев, Лович, Лодзь, Крецбург, Оппельн, Оломоуц. Последующей стратегической целью иметь: наступление из района Катовице в северном или северо-западном направлении с целью разгромить крупные силы центра и северного крыла германского фронта и овладеть территорией Южной Польши и Восточной Пруссии. Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее р. Висла и на Краковском направлении, выйти на р. Нарев, Висла и овладеть районом Катовице…» Для обеспечения мощного первого удара основные силы планировалось развернуть в восемнадцати армиях первого эшелона, куда включалась большая часть подвижных соединений. В тылу у них развертывались семь армий второго стратегического эшелона, а за ними — еще три армии третьего стратегического эшелона. Роль ударных подвижных группировок должны были сыграть 29 механизированных корпусов, по 1031 танку в каждом, формирование которых началось в июне 1940 г.

К лету 1941 г. Вооруженные Силы СССР были крупнейшей армией мира. К началу войны в них насчитывалось 5774,2 тысячи человек, из них в сухопутных войсках — 4605,3 тысячи, в ВВС — 475,7, в ВМФ — 353,8, в погранвойсках — 167,6, во внутренних войсках НКВД — 171,9 тысячи человек. В сухопутных войсках имелось 303 дивизии, 16 воздушно-десантных и 3 стрелковые бригады. Войска располагали 117 581 орудием и минометом, 24 488 самолетами и 25 886 танками. В первой половине 1941 г. советская промышленность выпускала 100 % танков и 87 % боевых самолетов новейших типов, завершив переход только на выпуск этих образцов. Ежегодный прирост военной продукции в 1938–1940 гг. составил 39 %, втрое превосходя прирост всей промышленной продукции в стране.

Одним словом, Сталин решил первую из важнейших задач: превратил-таки СССР в «базу для дальнейшего развития мировой революции».

20 мая «всесоюзный староста» Калинин заявил: «Капиталистический мир полон вопиющих мерзостей, которые могут быть уничтожены только каленым железом священной войны». В стране раздувался военный психоз, прикормленные трубадуры изнывали от нетерпения: «Когда ж нас в бой пошлет товарищ Сталин?» В общественном сознании формировалось представление о войне как об относительно безопасном и безусловно героическом занятии, закладывалась уверенность, что война начнется, когда мы пожелаем, и закончится, когда мы этого захотим.

27 мая издан приказ о создании полевых фронтовых командных пунктов.

При этом советское руководство знало о сосредоточении у границ Советского Союза германских войск, но, судя по всему, его это не слишком беспокоило. Сталин, а вместе с ним и посвященные в Большой план Тимошенко с Жуковым почти до самого 22 июня верили в оборонительный характер германских мероприятий и продолжали подготовку наступательной операции.

Например, в сводке разведывательного отдела штаба Западного Особого округа от 5 июня 1941 г. отмечали наращивание германских войск у границы. Но в выводах подчеркивалось, что усиление группировки происходит «преимущественно артиллерийскими и авиационными частями», причем одновременно немцы «форсируют подготовку театра путем строительства оборонительных сооружений, установки зенитных и противотанковых орудий непосредственно на линии госграницы, усиления охраны госграницы полевыми частями, ремонта и расширения дорог, мостов, завоза боеприпасов, горючего, организации мер ПВО». Говорилось также, будто «антивоенные настроения в германской армии принимают все более широкие размеры». Подобные донесения, поступавшие в Генштаб, скорее должны были создать убеждение, что вермахт готовится к обороне против возможного советского вторжения, но сам на СССР в ближайшее время нападать не собирается.

18 июня Сталину передали донесение агентов из Германии о дислокации немецких истребителей и назначении будущих глав оккупированных русских земель. Ослепленный захватывающими дух перспективами, Освободитель Европы поставил резолюцию: «Можете послать ваш источник на…»

«Кремлевский горец» не сомневался, что Красная Армия сильнее вермахта и что бояться должен Гитлер. Бояться и, вполне естественно, принимать оборонительные меры против советского вторжения. Маршал Жуков в одном из вариантов бессмертных своих мемуаров так и пишет: «Помню, как однажды в ответ на мой доклад, что немцы усилили свою воздушную, агентурную и военную разведку, И.В. Сталин сказал: «Они боятся нас». Сам Сталин опасался одного — спугнуть «зверя», и был озабочен лишь одним — до последнего момента сохранить тайну, не раскрыть раньше времени свои планы.

Германское командование в это время было обеспокоено аналогичными проблемами. Так, Геббельс 18 июня (по случайному совпадению, в тот же день, когда была наложена историческая матерная резолюция) записал в дневнике: «Мы соблюдаем во всех вопросах, касающихся России, абсолютную сдержанность… Мы не должны позволить сейчас спровоцировать нас». И никто не делает вывода, что Гитлер боялся. Все понимают, что это — маскировка агрессором своих гнусных намерений.

С 14 по 19 июня командование приграничных округов получило указание вывести фронтовые и армейские управления на полевые командные пункты. Советская подготовка выходила на финишный этап.

К 22 июня 1941 г. группировка советских войск первого эшелона на Западе насчитывала 3088,2 тысячи человек, 57 041 орудие и миномет, 13 924 танка, 8974 самолета. Кроме того, в авиации флотов и флотилий имелось 1769 самолетов. Из состава второго эшелона к этому времени уже прибыли 16 дивизий — 10 стрелковых, 4 танковые и 2 механизированные, в которых насчитывалось 201,7 тысячи человек, 2746 орудий и минометов и 1763 танка.

В западных военных округах было сосредоточено 64 истребительных, 50 бомбардировочных, 7 разведывательных и 9 штурмовых авиаполков, в которых насчитывалось 7133 самолета. Кроме того, имелось 4 дальнебомбардировочных корпуса и 1 дальнебомбардировочная дивизия — всего 1339 самолетов. С 10 апреля начался переход на новую систему организации авиационного тыла. В апреле в западных округах были сформированы пять воздушно-десантных корпусов. 12 июня создано Управление воздушно-десантных войск. Одновременно шло развертывание тыловых и госпитальных частей. На стационарных складах и базах непрерывно шло накопление запасов.

До дня «М» оставались полторы-две недели.

* * *

Можно бесконечно дискутировать на тему, собирался ли Сталин напасть первым. И сторонники, и противники этой версии приводят множество аргументов, которые на самом деле почти ничего не доказывают и ничего не опровергают. Спор зашел в тупик по причине отсутствия документов. Российские архивы продолжают хранить секреты погибшей империи, тайны товарища Сталина. Хотя сам факт того, что оперативные планы Красной Армии на 1941 год до сих пор «не нашлись», наводит на размышления.

Во всяком случае, наши оборонительные мероприятия впечатления не производят. К примеру, из работ бывшего начальника штаба 4-й армии Западного ОВО генерала Л.М. Сандалова следует, что никакой обороны в приграничных районах не строили и обороняться не собирались: «кто решался задавать вопросы об обороне на брестском направлении, считался паникером». Не только на брестском. Ни окружные, ни армейские планы прикрытия создания тыловых фронтовых и армейских линий обороны не предусматривали. Конкретно войска 4-й армии готовились к форсированию Буга и наступлению к Висле. В марте — апреле штаб армии участвовал в окружной оперативной игре на картах. В ходе ее отрабатывалась фронтовая наступательная операция на Бяла Подляску. Подготовка шла поэтапно во всех командных звеньях. 21 июня прошло штабное учение 28-го стрелкового корпуса на тему: «Наступление стрелкового корпуса с преодолением речной преграды», а на 22 июня было запланировано новое учение:

«Преодоление второй полосы укрепленного района». Это — «армия прикрытия», так она собиралась «прикрывать».

Советские планы прикрытия изначально не предусматривали противодействия сосредоточению войск со стороны противника. Так, полное развертывание войск приграничных округов в полосах прикрытия занимало по планам до 15 дней. Причем при нападении противника войска первого эшелона заведомо не успевали бы занять свои полосы обороны на границе. Снова Сандалов: «Взаимное расположение укрепленных районов и районов дислокации войск не обеспечивало в случае внезапного нападения противника своевременного занятия укреплений не только полевыми войсками, но и специальными уровскими частями. Так, например, в полосе 4-й армии срок занятия Брестского укрепленного района был определен округом для одной стрелковой дивизии 30 часов, для другой — 9 часов, для уровских частей — 0,5–1,5 часа. На учебных тревогах выявилось, что эти сроки являлись заниженными».

Таким образом, советский Генштаб исходил из такого варианта начала войны и создавшейся обстановки, при котором удастся без помех со стороны вероятного противника выдвинуться к границе, занять назначенные полосы прикрытия, подготовиться к отражению нападения, провести отмобилизование: «Особенностью всех армейских планов прикрытия было отсутствие в них оценки возможных действий противника, в первую очередь варианта внезапного наступления превосходящих вражеских сил. Сущность тактического маневра сводилась к тому, что надо было быстро собраться и совершить марш к границе. Предполагалось, что в районах сосредоточения будет дано время для окончательной подготовки к бою».

Лишь под влиянием ряда тревожных сигналов за несколько часов до германского нападения Сталин решился дать войскам знаменитую Директиву № 1 — «на провокации не поддаваться». С точки зрения повышения боеготовности в предвидении вражеской агрессии документ совершенно дурацкий. Но сталинские колебания можно понять: буквально две-три недели оставалось до начала «Грозы», может быть, действительно немецкие генералы некоей «разведкой боем» пытаются вскрыть группировку советских войск. Очень не хотелось раскрывать свои карты.

Поэтому вместо директивы о приведении войск западных округов в полную боевую готовность на случай войны Сталин велел дать короткую директиву с указаниями, что нападение может начаться с провокационные действий. Он еще надеялся, что удастся начать дипломатические переговоры и под их прикрытием завершить сосредоточение сил для наступления. Но здесь действительно «история отвела мало времени». Проведение мобилизации директивой не предусматривалось.

Маршал Баграмян, сообщая, что прием первой директивы в штабе КОВО продолжался около двух часов, разъясняет:

«Читатель может спросить, а не проще было бы в целях экономии времени подать из Генерального штаба короткий обусловленный сигнал, приняв который командование округа могло бы приказать войскам столь же коротко: ввести в действие «КОВО-41» (так назывался у нас план прикрытия государственной границы). Все это заняло бы не более 15–20 минут. По-видимому, в Москве на это не решились».

В том-то и дело, за сигналом «КОВО-41» должны были последовать совершенно определенные действия, не имевшие отношения к отражению агрессии. Пока имелась надежда — а вдруг Гитлер блефует, войскам слались предупреждения вроде «ничего не предпринимать» и «границу не переходить».

Причина в том, что, вложив весь талант организатора и все силы в план «Гроза», других планов Сталин не имел. Никаких оборонительных операций советский Генштаб не планировал. Никаких планов на оборону, «красных пакетов», специальных «коротких» сигналов на этот случай в войсках не было. Внезапный удар противника большими силами не рассматривался даже теоретически, а значит, не имелось на этот счет никаких продуманных решений.

Вот флоту на первом этапе Большой войны наступательных задач не ставилось, и нарком ВМФ вместо дезориентирующих директив просто объявил флотам «Готовность № 1». Этого оказалось достаточно, чтобы моряки войну встретили подготовленными: они знали, что нужно было делать в этом случае, и сделали. Не могли Кузнецову помешать выполнить свои прямые функциональные обязанности ни Сталин, ни Жданов, курировавший флот, ни Тимошенко с Жуковым.

И еще один вопрос. А если бы Гитлер не напал на Советский Союз в 1941 году, что предпринял бы товарищ Сталин? Приказал бы дивизиям Уральского, Северо-Кавказского, Московского и прочих округов грузиться в эшелоны и отправляться обратно на зимние квартиры? Можно еще более упростить. Если бы вермахт совершил прыжок через Ла-Манш и вторгся в Англию, соблюдал бы в такой ситуации Советский Союз договор о дружбе с Германией? Положительный ответ рисует Сталина в роли наивного и доверчивого простака, чего просто невозможно представить.

Никто из критиков Суворова так и не сумел непротиворечиво объяснить логику действий советского руководства весной 1941 г., сути грозного движения гигантской советской военной машины на Запад, красоту сталинского замысла, воплощавшегося в жизнь в полном соответствии с марксистско-ленинской «методологией».

И потому плавание «Ледокола» продолжается.

Александр Гогун

«Освободительные походы» 1939–1940 гг.: акты красной геополитики

Но как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот.

В. Ленин. 26 ноября 1920 г

Капиталистический мир полон вопиющих мерзостей, которые могут быть уничтожены только каленым железом священной войны.

М. Калинин. 20 мая 1941 г.

17 сентября 1939 г. Красная Армия начала вторжение в Польшу. Этим была открыта эра т. н. «освободительных походов», захватнических акций СССР по отношению к государствам Восточной Европы. Советский Союз вступил во Вторую мировую войну на Европейском континенте как агрессор.

«Освободительными» эти походы были названы в СССР потому, что Красная Армия и НКВД помогали освободиться народам Восточной Европы от эксплуатации. Удовлетворенный Сталин 9 сентября 1940 года подвел итог: «…Это благоприятно для человечества, ведь счастливыми себя считают литовцы, западные белорусы, бессарабцы, которых мы избавили от гнета помещиков, капиталистов, полицейских и всякой прочей сволочи. Это с точки зрения народов».

Вождь ошибся. У самих «освобожденных» была на этот счет несколько другая точка зрения: при первой возможности с оружием в руках воевали против коммунизма до конца 40-х, а в отдельных случаях до начала 1960-х годов.

Но сейчас нас интересует не то, как РККА и НКВД захватывали и истребляли народы Восточной Европы в 1939–1940 годах. Интересно взглянуть на цели этой последовательной агрессии СССР.

Все захваты Советского Союза в начале Второй мировой войны стали возможными в результате сговора Сталина с Гитлером в августе 1939 г. Открыв шлюзы мировой войны, коммунисты получили свободу действий восточнее черты, определенной пактом Молотова — Риббентропа.

Первой жертвой была Польша

1 сентября вермахт вторгся в эту страну и стал быстро продвигаться на восток, преодолевая отчаянное сопротивление Войска Польского. На все просьбы Гитлера поскорее ударить в тыл полякам Сталин отвечал, что Красная Армия пока не готова. Вскоре вермахт пересек «линию советских интересов» и вошел в области, населенные в основном украинцами и белорусами. Из Берлина намекнули в Кремль о возможности создания в Западной Украине отдельного государства. И 17 сентября в 5.00 без объявления войны Красной Армией был нанесен удар в спину польской армии. В результате победоносной совместной красно-коричневой военной акции Польша была уничтожена как государство, а 28 сентября был подписан советско-германский договор «О дружбе и границах» и новый секретный протокол о разделе сфер влияния. Гитлер отказывался от притязаний на Литву, а Сталин отдавал ему часть «своей» территории Польши к востоку от Вислы.

От новой советской границы до Варшавы было рукой подать, до Берлина — 500 километров (меньше дня езды для советских танков). Вермахту же до Москвы теперь оставалось почти вдвое больше. Но Гитлер и не думал о походе на Восток, он был озабочен другими проблемами — с 3 сентября шла война с Англией и Францией. Пока активных боевых действий на суше и в воздухе не велось, но обе стороны активно пытались удушить друг друга морской блокадой.

А за спиной у Гитлера был Советский Союз, в котором развернулась военная истерия и осуществлялся переход экономики на военные рельсы. Но при этом пока Сталин спасал нацистский режим поставками сырья и продовольствия.

В результате польской кампании появилась советско-германская граница. И сразу же, с октября 1939 г. в советском Главном штабе РККА начал разрабатываться план войны с Германией. Германские же штабы занялись аналогичной работой по отношению к СССР только через 9 месяцев.

На новой границе было два глубоких выступа в сторону Берлина. Один из них был в районе польского города Белостока (с 1939 по 1945 год в составе БССР). Другой — в районе Львова. Весной — летом 1941 г. эти выступы были просто забиты советскими войсками.

В связи с этим цели красной агрессии сентября 1939 г. выглядят не так, как их объясняли советские историки-пропагандисты в течение последующих 40 лет.

Но из-за вторжения Гитлера в Россию плацдарм для наступления превратился в пожирающий котел. Белостокский мешок немцы захлопнули уже в июне-июле 1941 года, войска из львовского выступа отступили и попали в окружение под Киевом в сентябре того же года.

Финляндия — жертва № 2

Решив польский вопрос, Сталин занялся Финляндией. Выдвинув на переговорах с финнами предложения, неприемлемые из-за угрозы национальной безопасности страны Суоми, советские дипломаты завели переговоры в тупик. Мирным путем оккупировать эту страну было невозможно.

На границе с Финляндией разворачивались огромные наступательные силы. Финны готовились к обороне.

26 ноября на советской части Карельского перешейка в районе деревни Майнила прогремело несколько взрывов. Потом весь мир удивлялся, насколько бездарно была устроена эта советская провокация (не то что гитлеровцами в Глейвице). 30 ноября «в ответ на провокацию финской военщины» РККА перешла в наступление… Уже к 1 декабря было сформировано «народное правительство» самой что ни на есть демократической Финляндской республики во главе со старым коминтерновцем Отто Куусиненом. Была сформирована и коммунистическая армия Финляндии из советских граждан карело-финского происхождения. Советские командиры и комиссары, внимая лозунгам советской пропаганды, говорили друг другу в начале кампании: «Скоро встретимся в Хельсинки!» Солдаты получили приказ приветствовать шведских пограничников на финляндско-шведской границе и препятствовать населению бежать из Финляндии. Все говорит о том, что готовилась полная оккупация страны, а не отодвигание границ от Ленинграда на несколько десятков километров, как об этом до сих пор пишут некоторые историки.

Но из-за целого ряда причин Кремлю пришлось ограничиться захватом у Финляндии только Карельского перешейка (март 1940 года). Хотя теперь, с чисто военной точки зрения, был возможен очень быстрый захват всей Финляндии: «линия Маннергейма» была преодолена.

Зачем все это затевалось?

И. Сталин 17 апреля 1940 г. пояснил: «Там, на западе, три самые большие державы вцепились друг другу в горло (Англия и Франция против Германии. — А.Г.), когда же решать вопрос о Ленинграде, если не в таких условиях, когда руки заняты и нам предоставляется благоприятная обстановка для того, чтобы их в этот момент ударить? «…» Теперь угроза Гельсингфорсу стоит с двух сторон — Выборг и Ханко».

Обратим внимание: попытка захвата Финляндии — это не удар собственно по Финляндии и не столько «решение вопроса о Ленинграде», а удар по великим державам, когда они «вцепились друг другу в горло» и у них «руки заняты».

Вообще-то лидеры англо-французского блока в тот момент были мало экономически и политически заинтересованы в Финляндии. Захват этой страны «ударил» бы по ним не сильно — просто они показали бы свою неспособность остановить советского агрессора, а финны подверглись бы красному террору.

В независимой Финляндии была заинтересована другая великая держава — Германия, и вот почему.

Промышленность Германии была очень плохо обеспечена германским сырьем, которое активно импортировалось. Главным сырьем в современной войне является металл. Две трети железной руды, необходимой для нормальной работы германской экономики, импортировались из Швеции. Оттуда же импортировались цветные и тяжелые металлы, которых Третьему рейху не хватало даже с учетом этих поставок. Рудники, расположенные на севере Швеции, лежали на расстоянии всего 120 км от границы с Финляндией.

Не следует забывать и того, что сама Финляндия поставляла в Германию никель, продукцию лесной и деревообрабатывающей промышленности.

Захват Финляндии обеспечивал для СССР возможность разбить Германию, даже не ведя кровопролитных сражений с вермахтом. Не потребовалось бы пережимать и нефтяной шланг Румыния — Германия, о чем речь ниже. Скажем, 14 июня 1940 г. (в то время как немцы, почти израсходовав боезапас, победоносно входили в Париж) советские подлодки с финских баз потопили бы все корабли, везущие сырье в Германию, авиация с территории Финляндии за несколько дней сровняла бы шведские рудники с землей. А РККА могла захватить их в короткое время: Швеция к тому моменту не воевала уже почти полтора века. Поставки сырья из СССР в Германию также прекратились бы. Вермахту просто нечем было бы воевать против Красной Армии. Сталин же, оставив на всякий случай на западных границах СССР заслон из пары сотен дивизий, мог спокойно ждать, глядя, как германская экономика останавливается и «Тысячелетний рейх» разваливается на глазах. Забудем на секунду о воюющей Британии и недобитой Франции. Предположим, что Гитлер сумел бы все-таки как-нибудь извернуться, переправить дополнительные войска из Франции в Польшу, Норвегию и Швецию, достать для них откуда-нибудь боеприпасы и бросить против превосходящих по всем параметрам сил Красной Армии. И только в этом случае потребовались бы воздушные бомбардировки (или быстрый захват) слабой в военном отношении Румынии, что оставило бы всю германскую промышленность, транспорт, флот, армию и ВВС еще и без нефтепродуктов. Тогда сложилась бы поистине трагикомическая ситуация: миллионы опытных солдат и офицеров вермахта хотят остановить угрозу с Востока, но, не имея на это ни малейшей возможности, превращаются в стада пушечного мяса, а вся германская техника — в груду бесполезного железа.

Может быть, кому-то все это покажется ничем не подтвержденными домыслами: что может значить какая-то маленькая Финляндия в схватке сверхдержав? Для подтверждения приведем всего одну фразу «президента» СССР М. Калинина из речи о грядущей войне с Германией от 22.05.41: «Если бы, конечно, присоединить Финляндию, то положение еще более улучшилось с точки зрения стратегии». Всесоюзный староста был совершеннейшей пешкой в партийно-государственном аппарате и не имел никакого отношения к стратегии. Если Калинин говорил тогда такое широкой аудитории, то ему не могли этого не подсказать. Сам он до такого додуматься не мог или тем более высказать свою мысль без приказа сверху. Это говорит о том, что в Кремле не просто знали о важнейшем стратегическом положении Финляндии, но и активно обсуждали возможности использовать ее территорию в скорой войне с рейхом.

Гитлер тоже осознавал — во всяком случае, заявлял позже: «При нападении на Финляндию зимой 1939/40 г. у них не было иной цели, кроме как создать на побережье Балтийского моря военные базы и использовать их затем против нас».

Вышеприведенная же фраза Сталина от 17 апреля 1940 г. о том, что «теперь угроза Гельсингфорсу стоит с двух сторон — Выборг и Ханко», не оставляет сомнений насчет дальнейших планов «кремлевского горца» относительно Финляндии.

«Придется идти в Румынию»

В тот же день на том же совещании Дмитрий Павлов (расстрелянный в 1941 г.) заявил: «Чтобы поправить ошибки прошлого (имелась в виду финская кампания. — А.Г.), я сел за изучение военно-географического описания южного театра. Если мы пойдем, а может быть, и придется идти в Румынию, то там климатические и почвенные условия таковы, что в течение месяца на возах с трудом проедем. Это надо учесть».

Сталин не «одернул» воинственного генерала, так как в Румынию «пришлось идти» действительно скоро: 28 июня 1940 г., когда основные силы вермахта находились во Франции. Этот шаг не был предварительно согласован с Гитлером (в Берлин о готовящемся вторжении сообщили лишь 23 июня) и вызвал в высших кругах Германии состояние, близкое к панике. В ультимативной форме Молотов потребовал от румын присоединения к СССР Бессарабии (до революции принадлежавшей России) и Северной Буковины (никогда России не принадлежавшей). Претензии были удовлетворены. Немецкие дипломаты приложили все силы, чтобы не допустить военного конфликта в этом регионе. И это понятно: из Румынии Германия получала нефть, которой ей тоже остро не хватало.

Вот что записал генерал-майор Маркс в проекте операции плана «Ост» (война против России) от 5 августа 1940 г.: «Ведение войны со стороны Советской России будет заключаться в том, что она присоединится к блокаде [Германии]. С этой целью вероятно вторжение в Румынию, чтобы отнять у нас нефть».

А вот что писал Гитлер Муссолини 20 ноября 1940 г. по поводу угрозы английских бомбардировок Румынии: «…ясно одно: эффективной защиты этого района производства керосина нет. Даже собственные зенитные орудия могут из-за случайного упавшего снаряда оказаться для этого района столь же опасным, как и снаряды нападающего противника. Совершенно непоправимый ущерб был бы нанесен, если бы жертвами разрушения стали крупные нефтеочистительные заводы. «…» Это положение с военной точки зрения является угрожающим, а с экономической, поскольку речь идет о румынской нефтяной области, — просто зловещим».

Во время беседы с дуче 20 января 1941 г. фюрер заявил: «Демарш русских по поводу ввода наших войск в Румынию должным образом отклонен. Русские становятся все наглее, особенно в то время г., когда против них ничего не предпринять (зимой). «…» Самая большая угроза — огромный колосс Россия. «…» Надо проявить осторожность. Русские выдвигают все новые и новые требования, которые они вычитывают из договоров. Потому-то они и не желают в этих договорах твердых и точных формулировок.

Итак, надо не упускать из виду такой фактор, как Россия, и подстраховать себя [военной] силой и дипломатической ловкостью.

Раньше Россия никакой угрозы для нас не представляла, потому что на суше она для нас совершенно не опасна. Теперь, в век военной авиации, из России или со Средиземного моря румынский нефтяной район можно в один миг превратить в груду дымящихся развалин, а он для оси жизненно важен».

Захватив Бессарабию, Красная Армия приблизилась к румынским нефтеносным районам на 100 км, до них оставалось менее 200 км. Позже Гитлер заявлял, что если бы советские войска прошли эти самые километры летом 1940 г., то Германия была бы разгромлена самое позднее к весне 1942 г.

Не следует особо доверять словам Гитлера, палача и захватчика: все агрессивные режимы используют пропаганду, выставляя себя невинными жертвами, чтобы начать агрессию. Но факты говорят сами за себя.

По плану развертывания Красной Армии, датированному маем 1941 г., ей предписывалось «быть готовой к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке», а в Бессарабии и на Украине весной — летом 1941 г. были развернуты огромные наступательные силы. Что касается оценки советским руководством «нефтяной проблемы», то в мае 1941 г. ее отражал доклад Главного управления политпропаганды Красной Армии: «…горючее — это первое слабое место германской экономики. Продовольствие — это второе слабое место германской экономики (оба «слабых места» — в Румынии. — А. Г.). Оно уже дает себя чувствовать чрезвычайно остро… Перспективы снабжения продовольствием все более ухудшаются… Третьим слабым местом германской экономики является положение с сырьем. Несмотря на то, что Германия получает сырье из оккупированных стран, всеми видами сырья она не обеспечена. Созданные в свое время запасы иссякают, а английская блокада закрывает для Германии внеевропейские рынки. Чем дольше продолжается война, тем больше будет истощаться Германия».

Прибалтийский плацдарм

Что касается стран Прибалтики, то их присоединили почти одновременно с Бессарабией — в июне 1940 г. три страны окончательно оккупировали советские войска, а 21 июля новые прибалтийские «правительства» попросили принять их в состав СССР. К тому времени уже почти год на территории Прибалтики были советские военные и военно-морские базы, но для простоты и надежности в Москве было решено захватить регион. С июля 1940 г. военная мощь на этих территориях наращивалась без каких-либо оглядок на «суверенитет» прибалтов.

Теперь значительная часть побережья Балтийского моря находилась в руках Сталина. На этих территориях развертывались все новые и новые силы РККА и РККФ.

Особенно большая концентрация советских субмарин к лету 1941 г. была в латвийском порту Лиепая. Город был захвачен вермахтом в первые дни войны с большим количеством горючего, боеприпасов и т. п. В оборонительной или «контрнаступательной» войне не требовалось сосредотачивать такие силы в нескольких километрах от германской границы. Но для нанесения удара по германо-шведским и германо-финским водным коммуникациям базы лучше, чем Лиепая, просто не найти (если, конечно, не считать Финляндии). РККФ на Балтике в первый день войны получил приказ топить все корабли Германии по праву подводной войны. В Прибалтике к лету 1941 г. были сосредоточены и огромные сухопутные силы, предназначенные для того, чтобы сковывать группировку немецких войск в Восточной Пруссии, пока остальные части Красной Армии будут наступать в Польше и Румынии.

Если окидывать общим взглядом «освободительные походы», то их последствия и итоги были многообразны и разносторонни. Народы занятых СССР территорий после оккупации возненавидели сталинский режим (и переносят часть этой ненависти на Россию и русских до сих пор). Вместо миролюбивых восточноевропейских стран соседями СССР стали гитлеровская Германия и враждебно настроенные, жаждущие возвращения отнятых территорий Румыния и Финляндия. Кроме того, лидеры Венгрии ясно осознали красную угрозу с Востока и в том числе из-за этого позже приняли участие в войне против коммунизма. Из-за агрессий и кровопролитной кампании в Зимней войне упал международный престиж СССР, а Гитлер решил, что это «колосс на глиняных ногах». Но, конечно же, все вышеперечисленные последствия не входили в планы Кремля. Красная Армия приобрела опыт ведения войны как в лесах и болотах восточной Польши, так и в снегах Финляндии. СССР за год — с сентября 1939 г. по август 1940 г. захватил территории с населением свыше 23 миллионов человек (таким образом, население «соцлагеря» приросло на 13,5 %). Были быстро образованы пять новых советских «республик». Снова предоставим слово Сталину (9.08.40): «Мы расширяем фронт социалистического строительства… А с точки зрения борьбы сил в мировом масштабе между социализмом и капитализмом это большой плюс, потому что мы… сокращаем фронт капитализма». Но самое главное, ради чего задумывались все эти авантюры: Советский Союз приобрел отличный трамплин для прыжка в Европу. Правда, воспользоваться в должной мере этим трамплином помешал Гитлер.

Юрий Цурганов

Идея «Великой Отечественной». Основа советской мифологии наших дней

В конце 1980-х годов для советских патриотов сложилась крайне тяжелая ситуация. Она была сродни той, в которой оказались герои их легенды — «панфиловцы». Политруку «панфиловцев» приписывают фразу: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва». В конце перестройки идеологам советского патриотизма тоже отступать стало некуда — позади история «Великой Отечественной».

К тому времени в общественном сознании переоценке подверглись почти все догмы уходящей эпохи: «развитой социализм», «миролюбивая внешняя политика СССР», «добровольное вхождение» стран Балтии в «братскую семью народов Советского Союза», «небывалый расцвет культуры в СССР» и прочее. Дольше всех держался культ Ленина, но и он, в конце концов, пал под натиском неопровержимых свидетельств о массовом истреблении людей в ходе красного террора, о том, что именно Ленин заложил основы тоталитаризма в нашей стране.

Последним оплотом идеологии советских патриотов стала идея «Великой Отечественной войны». В конце 1980-х (как, впрочем, и сейчас) попытки опровергнуть тезисы советской пропаганды о Второй мировой войне воспринимались официальными лицами с особой нетерпимостью. Неудивительно. Ведь крушение «последней святыни» лишает пребывание большевиков у власти какого-либо исторического оправдания.

Несмотря на противодействие официальных лиц, с начала 1990-х годов и до настоящего времени написано и опубликовано немало работ, авторы которых свободны от идеологических клише. Выйди первые из этих книг лет на пять раньше — рухнул бы и последний бастион советской пропаганды.

К сожалению, в 1990-е сознание многих российских граждан было уже не так восприимчиво к новым идеям, относящимся к области гуманитарных знаний. Люди были заняты не этим — одни созданием первоначального капитала, другие поиском средств к существованию, то есть «своими делами». Потому и стереотипы мышления в отношении событий 1941–1945 годов оставались в основном прежними.

«Последний бастион» советским патриотам удалось почти что отстоять и даже использовать как плацдарм для идеологического контрнаступления.

В 1990-е годы многие граждане разочаровывались в демократических реформах. Следствием этого стала ностальгия по СССР и поиски «светлых сторон» в его истории. Это сразу заметили те, кто мечтает о реставрации советских порядков. Сегодня идею «Великой Отечественной войны» они постепенно превращают в суррогат национальной идеи России. Национальной идеи как не было, так и нет, но «Великая Отечественная война» преподносится как нечто священное, не подлежащее переосмыслению. Любая попытка пересмотреть историю войны трактуется как отступничество.

Опираясь на миф о «Великой Отечественной», современные советские патриоты пытаются реабилитировать многие действия большевиков начиная с 1917 г. Нас пытаются убедить в том, что, несмотря на жесткость и даже жестокость применявшихся большевиками методов, именно эти методы обеспечили в конечном итоге победу над Германией.

При этом высказываются примерно такие суждения:

— 22 июня 1941 г. Николай II находился бы в возрасте 73 лет, его сыну — цесаревичу Алексею — было бы 37. Ни тот, ни другой, ни тем более политические наследники Керенского, не смогли бы организовать адекватный отпор Гитлеру.

— Отпор не мог быть организован потому, что царская Россия была отсталой страной. Николай II страдал параличом воли, позволял вводить себя в заблуждение придворной камарилье, сам того не желая, становился заложником политических интриг. Он принимал решения, служившие интересам лиц, приближенных ко двору, а не интересам страны. Все это достаточно ярко проявилось в период Первой мировой войны.

— К 1941 году ситуация могла только ухудшиться. Во-первых, ко всем прочим скверным качествам Николая II добавляется старость; во-вторых, Гитлер был сильнее и опаснее кайзера Вильгельма. К началу нового германского вторжения цесаревич Алексей мог уже сменить отца на российском престоле. Но он был тяжелобольным человеком — страдал гемофилией. Либеральное республиканское правительство и подавно было бы неспособно отразить германский натиск.

— Конечно, и в несоветской России к 1941-му могли произойти определенные позитивные сдвиги, в том числе в экономике, но ничего подобного проведенной большевиками индустриализации явно не могло быть осуществлено.

— Раз Гитлеру невозможно было бы оказать должный отпор, Россию ждало уничтожение: территория расчленена, народы частью истреблены, частью порабощены «велико-германским рейхом».

— Только большевики имели волю к борьбе, смогли подготовить страну к обороне и тем самым спасти ее. За три предвоенные пятилетки страна проделала в своем индустриальном развитии путь, который европейские страны проходили за 50-100 лет. Россия из аграрной страны превратилась в промышленного гиганта. Развитая тяжелая промышленность позволила, хотя и с опозданием, оснастить Красную Армию современным оружием и победить врага.

— За индустриализацию была уплачена высокая цена. Но без ее проведения не было бы и победы, а следовательно, и самой России. Провести индустриализацию было невозможно без перекачки средств из сельского хозяйства в промышленность, а эта перекачка невозможна без коллективизации. Коллективизация была невозможна без раскулачивания, ибо неизбежно приводила к сопротивлению со стороны наиболее зажиточных крестьян.

— Все это не могло быть осуществлено без прекращения НЭПа, без использования бесплатной рабочей силы заключенных, без того, чтобы продавать за границу национальные богатства. Нельзя было не понизить жизненный уровень граждан, а дабы избежать волнений, стачек и забастовок, в стране должны были проводиться политические репрессии по принципу «не за то, что», а «чтобы не». Неизбежным было проведение борьбы с оппозицией и инакомыслием, а такая борьба невозможна в условиях существования многопартийности, парламентаризма и негосударственных средств массовой информации.

— Само собой, все это не могло осуществиться без взятия большевиками власти в октябре 1917 г. и без тех способов борьбы с врагами революции, которые имели место во время Гражданской войны.

— Да, большевики причинили много страданий людям, допустили много несправедливостей. Но, если бы не большевики, Гитлер бы нас уничтожил. Большевики пожертвовали частью, чтобы в конечном итоге спасти целое.

— То есть если бы большевики не взяли власть в 1917-м, то война в 1941-м закончилась бы поражением России.

Схема основана на двух постулатах:

— нападение Гитлера было неизбежно;

— Гитлер представлял реальную угрозу биологическому и культурному существованию народов России.

Однако эти постулаты зыбки, а без них вся схема ломается.

Как Гитлер стал Гитлером?

Ответ на вопрос, насколько неизбежным было нападение Гитлера, зависит от ответа на другой вопрос: насколько неизбежным был его приход к власти в Германии?

Вследствие чего это произошло? Разберемся.

Ни один из вождей большевизма в 1917 году не считал захват власти в России окончательным пунктом программы. Ленин даже рассуждал о том, что правильнее говорить не о русской революции, а о мировой революции, которая в силу исторических обстоятельств началась в России.

В 1919 году большевики создали в Москве транснациональную «пролетарскую» организацию «нового типа» — Коммунистический Интернационал (Коминтерн). Организация ставила перед собой задачу установления «диктатуры пролетариата» в масштабах всего мира. Коммунистический Интернационал определял себя как мировую коммунистическую партию. Устав Коминтерна гласил: «Являясь вождем и организатором мирового революционного движения пролетариата, носителем принципов и целей коммунизма, Коммунистический Интернационал борется… за создание Всемирного Союза Советских Социалистических Республик» (что, по сути, было объявлением войны всему миру, по крайней мере холодной войны). В качестве плацдарма для осуществления этого плана лидеры большевиков, они же руководители Коминтерна, намеревались использовать территорию уже уничтоженного ими российского государства.

В первые годы пребывания у власти большевики совершили несколько неудачных попыток осуществить силами Красной Армии революционный поход в Европу. Народы сопредельных стран восприняли эти мероприятия не как миссию «освобождения от ига помещиков и капиталистов», а как агрессию. Красной Армии был дан отпор. Попытки большевиков организовать силами Иностранного отдела ОГПУ революции в европейских странах, то есть взорвать их изнутри, также не увенчались успехом.

Тогда большевики стали разрабатывать новую тактику мировой революции. Она заключалась в том, чтобы способствовать установлению в одной из европейских стран агрессивного режима, который развяжет новую мировую войну и поработит остальные народы Европы. В таком варианте предстоящее вторжение Красной Армии уж точно должно было восприниматься этими народами как миссия «освобождения». (Будущему агрессивному режиму в период его роста большевикам предстояло оказывать техническую помощь.)

Идеальным государством, которое могло в будущем развязать новую мировую войну, представлялась Германия. Здесь были наиболее подходящие условия для прихода к власти потенциальных агрессоров, а именно — реваншистские настроения в обществе.

Дело в том, что державы, победившие Германию в Первой мировой войне, покарали ее слишком жестоко. По Версальскому договору 1919 года Германия должна была выплачивать многомиллионные репарации. Это привело к бедственным для немцев социально-экономическим последствиям. Характерный показатель — гиперинфляция марки. В 1922 году в Германии цены менялись по 5–6 раз за сутки, зарплату выплачивали два раза в день. Условия Версаля стали ударом и по национальному самолюбию немцев. Германия потеряла 67,3 тысячи квадратных километров своей территории и все колонии.

Два этих фактора — нищета и национальное унижение — способствовали появлению и росту реваншистских настроений в немецком обществе.

В этих условиях началось советско-германское военное сотрудничество — первая фаза реализации новой тактики мировой революции.

Согласно Версальскому договору 1919 года вооруженные силы Германии — рейхсвер — были ограничены 100 тысячами человек в составе 10 дивизий: 3 кавалерийские и 7 пехотных. Германской армии было запрещено иметь подводный флот, крупные бронированные корабли, самолеты, дирижабли, танки, броневики, химическое оружие. А в 1922 году в Рапалло советские и германские представители подписали договор о сотрудничестве, который военных статей не имел, однако его важнейшим результатом стало взаимодействие именно в области вооружений. Рейхсвер получил право создать на советской территории, втайне от всего мира, военные объекты. Они предназначались для проведения испытаний военной техники, накопления тактического опыта, обучения личного состава тех родов войск, которые Германии было запрещено иметь.

В 1923 году было подписано несколько договоров, в частности с фирмой «Юнкере», о постройке на территории СССР авиазавода. В 1924-м советская промышленность приняла от рейхсвера заказ на производство 400 000 снарядов. Сложились три основных центра сотрудничества РККА-с немцами: высшая школа летчиков в Липецке — «Липецк», танковая школа в Казани — «Кама» и школа химической войны в Подосинках — «Томка». В 1931 году в Москве проходили подготовку: В. Модель, В. Браухич, В. Кейтель, Э. Манштейн и другие будущие полководцы Второй мировой войны. В 1933-м сотрудничество сошло на нет, однако мощь германской армии к этому времени была уже во многом воссоздана. В любом случае имеющиеся факты свидетельствуют о вполне определенных намерениях советской стороны — намерениях помочь Германии поддерживать на современном уровне военную сферу.

Следующей фазой новой тактики мировой революции было приведение к власти в Германии основной реваншистской силы — Национал-социалистической Германской Рабочей партии (НСДАП) — [Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei] [NSDAP] Адольфа Гитлера.

Согласно уставу Коминтерна, компартии разных стран входили в него в качестве секций. ВКП(б) также была одной из секций, но играла главенствующую роль: «Число решающих голосов каждой секции на всемирном конгрессе определяется… согласно числу членов данной партии и политическому значению данной страны». Совершенно очевидно, что ВКП(б) была самой многочисленной из всех коммунистических партий, а политическое значение СССР для мирового коммунистического движения было определяющим, поскольку только в Советском Союзе компартия была у власти, более того, никаких других партий в СССР не было.

Таким образом, Коминтерн был инструментом внешней политики СССР, а зарубежные компартии — исполнителями воли руководства ВКП(б): «Постановления Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала обязательны для всех секций Коммунистического Интернационала и должны ими немедленно проводиться в жизнь».

В 1928 году состоялся VI конгресс Коминтерна. На нем было провозглашено, что основной враг международного коммунистического движения — социал-демократы. К тому времени реальной силой в Германии обладали три партии: национал-социалисты, социал-демократы и коммунисты. Коминтерн (а практически — руководство СССР, а еще точнее — Сталин) запретил германским коммунистам поддерживать социал-демократов и создавать с ними предвыборные блоки. В результате на выборах в Рейхстаг 1932 г. гитлеровцы победили. Давно подмечена закономерность: сумма голосов, поданных за каждую из политически близких партий, идущих на выборы порознь, существенно меньше, чем количество голосов, которое могло быть подано за их единый блок. Ничто так не разочаровывает избирателя, как неспособность тех, за кого он собирался голосовать, договориться с политически близкими о совместных слаженных действиях. Немецкой компартии Сталин договариваться запретил.

Президент Германии Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером (главой правительства) 30 января 1933 г. В советских книгах сказано, что этот пост Гитлеру в буквальном смысле купили крупные германские промышленники. Их мотив — Гитлер будет готовиться к реваншу, следовательно, промышленность будет получать военные заказы. То есть речь шла о выгодном вложении денег. Это правда. Но Гитлер для того, чтобы на него сделали ставку, должен был что-то из себя представлять. Он и представлял — лидера партии, которая взяла самое большое число голосов на выборах.

Такова краткая история участия СССР в создании Третьего рейха.

Последствие октябрьского переворота

В самой Германии голоса, поданные за НСДАП, означали отнюдь не только стремление к реваншу за Версаль и не только разочарование в «способности» немецких социал-демократов и немецких коммунистов найти общий язык. Они означали еще и страх перед большевизмом. Этот страх был одним из закономерных последствий октябрьского переворота в России и последовавших за ним попыток распространить большевизм на другие страны: «Даешь Варшаву!»; «Даешь Берлин!».

В 1930-е в Германии, да и в других европейских государствах, было распространено мнение, что режиму большевиков может успешно противостоять лишь аналогичный тоталитарный режим, но с обратным идеологическим знаком: не интернациональный, а национальный.

Таким настроениям вполне отвечал Гитлер, чья концепция тоталитарного государства была заимствована у Ленина, а острие нацистского тоталитаризма было обращено против интернационального собрата-образца. И у Ленина и у Гитлера один вождь, одна партия, у нее в руках мощная тайная полиция. В стране проводится полное «выравнивание» (Gleichschaltung) культурной и социальной жизни. Происходит ликвидация любых независимых от правящей партии общественных объединений. Но Гитлер копирует большевизм, чтобы ему же дать отпор. Даже гитлеровский антисемитизм облачался в тогу борьбы с «иудо-большевизмом».

Итак, без большевиков Гитлер вряд ли бы состоялся как диктатор. Одних «козней Версаля» мало, тем более что к началу 1930-х наиболее болезненные для Германии статьи Версальского договора были отменены. Гораздо важнее ситуация в России. При сохранении в ней до 1933 г. (и далее) монархического либо республиканского строя рейхсвер не получил бы возможности поддерживать себя на современном уровне, НСДАП не победила бы на выборах как по причине создания противостоящего ей левого блока, так и потому, что немецкие обыватели не имели бы повода голосовать за национал-экстремистов.

Для создания гитлеровского режима не было бы ни причин, ни образцов.

Две системы

Справедливости ради скажем, что таких законченных форм, как в СССР, тоталитаризм в Германии так и не обрел. Политическая модель, созданная Гитлером, имеет много общего с моделью, созданной Лениным и Сталиным, но есть и существенные различия: большевики осуществили слом «старой государственной машины» — нацисты таковую ломать не стали; большевики уничтожили аристократию и социальную элиту — нацисты сохранили; большевики ликвидировали частное предпринимательство, частный капитал, частную собственность на средства производства — нацисты все это оставили.

Соответственно разным был и образ жизни людей в СССР и в рейхе. В условиях отсутствия негосударственных предприятий в СССР исключалась возможность эмансипации гражданина от государства. Попросту говоря, куда бы человек ни пошел работать, он все равно будет работать на госпредприятии. Кроме того, увольняясь с работы, советский гражданин получал характеристику, без которой на новое место он устроиться не мог. А в этой характеристике могли написать такое, что в дворники не возьмут. Увенчал эту систему указ от 26 июня 1940 г., по которому гражданам вообще запрещалось самовольно переходить с одного предприятия на другое. В рейхе эмансипация гражданина от государства была возможна — посредством перехода на работу в частную компанию.

В СССР был существенно более низкий уровень жизни, чем в Рейхе, что также было обусловлено в первом случае отсутствием, во втором — наличием частного сектора в экономике. В Германии не было коммунальных квартир, тогда как подавляющее большинство горожан Советского Союза жило именно в них. В Германии до войны не было продовольственных карточек. В СССР они появились в апреле 1929-го — на хлеб, чтобы к концу года распространиться почти на все продовольственные товары, а затем и на промышленные. В 1931 году были введены дополнительные ордера, так как даже по карточкам нельзя было получить положенного пайка. Советский человек задыхался от товарного дефицита. Для разгона многотысячных очередей за элементарным набором товаров повседневного потребления использовались наряды конной милиции. Немецкая деревня не знала голода, в СССР голод 1932–1933 годов унес жизни 6,5 миллиона сельских жителей.

В СССР политика репрессий осуществлялась методом лотереи, возможность быть репрессированным не зависела от степени лояльности к режиму. Человек мог быть сколь угодно предан «делу партии и лично товарищу Сталину», но это не давало оснований с уверенностью утверждать, что сегодня он будет ночевать дома, а не в камере предварительного заключения. В рейхе имела место избирательность репрессий. Для того чтобы оказаться за решеткой, человек должен был вступить в конфликт с системой — проявить себя как социал-демократ, коммунист, профсоюзный активист, австрийский сепаратист и так далее либо принадлежать к определенной общественной группе, прежде всего к еврейству.

Отсюда и сравнительно больший размах политических репрессий в СССР, осуществлявшихся преимущественно по доносам, питательную почву для которых создавал опять же низкий уровень жизни. Размах репрессий в рейхе был сравнительно меньшим, поскольку они осуществлялись преимущественно с учетом принадлежности гражданина к той или иной политической или общественной группе, которые сами по себе не многочисленны. Арест по доносу — у нацистов явление значительно более редкое, чем у большевиков.

У Гитлера несогласным разрешалось молчать, Сталин требовал от всех активного проявления восторга. В СССР в отличие от рейха практиковалась активная несвобода. Официальную пропаганду мало было читать и слушать — каждый обязан сам ее вести, чтобы показать свою «сознательность» и лояльность.

Наконец, атмосфера общественной жизни в двух сравниваемых странах была очень разной. В СССР господствовал суконно-кирзовый стиль, повсеместным было убожество внешних форм жизни, насаждалось ханжество и культ аскетизма. Германия же и при Гитлере оставались светской страной.

Миф об «отсталой России»

По утверждению современных советских патриотов, без Октябрьской революции «слабая, отсталая Россия» не могла бы противостоять врагу. И якобы только индустриализация, осуществляемая большевиками любой ценой, могла вытащить страну из экономической ямы.

Однако штурмовщина первых пятилеток наверстывала вовсе не «отсталость» царской России, а отставание, вызванное обвалом страны в результате совершенного большевиками переворота. В самой советской литературе много писали о том, что за годы НЭПа уровень производства дореволюционной России был приблизительно восстановлен к 1927 году. То есть октябрьский переворот, разрушительный опыт немедленного построения коммунизма и вызванная этим Гражданская война отняли у страны десять лет роста (и это помимо невосполнимых человеческих потерь, колоссальной моральной травмы и подкошенной национальной культуры). Вот эти-то десять лет и наверстывали первые пятилетки. Причем, во-первых, советская индустрия давала ярко выраженный флюс в сторону тяжелой промышленности, а та, в свою очередь, — в сторону производства вооружений. Российская же дореволюционная индустрия была разумно сбалансирована, работала на потребности общества, поскольку Российская империя не стремилась силой оружия распространяться до масштабов всего земного шара. Во-вторых, советская индустрия развивалась за счет понижения уровня жизни граждан, а российская — ради повышения этого уровня.

До Первой мировой войны, в думский период (1906–1913 годы) национальный продукт России увеличивался со скоростью 6 % в год, то есть удваивался каждые 12 лет. Без катаклизмов 1917–1921 годов Россия в 1941 году была бы по крайней мере в 4 раза мощнее экономически, чем в 1913 году. Причем без «издержек», сопутствовавших политике большевиков.

Я предвижу возражение: такое развитие страны могли затормозить непредвиденные форс-мажорные обстоятельства. Да, могли, и затормозили. Октябрьский переворот — это и есть то самое форс-мажорное обстоятельство.

Насколько был опасен Гитлер?

Сталин просчитался с новой схемой мировой революции — Гитлер разгадал его планы и сам напал на СССР. Одна только разработка этой схемы делает Сталина преступником, а ВКП(б) преступной организацией. Но, если в 1941-м над страной нависла гигантская опасность и тот же Сталин сумел выправить ситуацию и добиться победы советского оружия, это может рассматриваться как реабилитирующий фактор?

Это зависит от ответа на очень важный вопрос — насколько Гитлер представлял опасность для биологического и культурного существования народов России?

Советские пропагандисты приложили максимум усилий для того, чтобы преувеличить возможности германской экономики и вооруженных сил. В конечном итоге родилась формулировка: «Красная Армия спасла мир от фашистской чумы». Очевидно, если бы Гитлер заявил о том, что после победы он погасит солнце, советские пропагандисты говорили бы: Красная Армия спасла для мира небесное светило.

В планы Гитлера действительно входило частичное истребление и частичное порабощение народов России, лишение их культурной идентичности. Можно привести массу соответствующих цитат из вождей рейха.

Однако намерения и возможности не всегда совпадают.

Немецкие маршалы и генералы писали в своих мемуарах, что победить во Второй мировой войне они не могли. Причем некоторые из таких произведений были опубликованы в СССР еще в очень давние годы, когда и формировался тезис о «спасении мира». Одно противоречит другому, но вот перед нами сборник воспоминаний крупных германских командующих под общим заголовком «Роковые решения». Выпущен в 1958 году Военным издательством Министерства обороны СССР.

Предоставим слово фельдмаршалу Г. фон Рундштедту: «Война с Россией — бессмысленная затея, которая, на мой взгляд, не может иметь счастливого конца». Генерал Г. Блюментрит: «Даже мельком взглянув на карту мира, нетрудно было понять, что маленький район в Центральной Европе, занимаемый Германией, явно не мог выставить силы, способные захватить и удерживать весь Европейский континент. Из-за политики Гитлера немецкий народ и его вооруженные силы шаг за шагом все дальше заходили в тупик».

А вот свидетельство генерал-лейтенанта 3. Вестфаля: «Немцы не могли и надеяться в течение длительного времени с оружием в руках угрожать всему миру. Просто мир был слишком велик… Основным роковым решением было то, которое исходило из ошибочного предположения Гитлера, что западные державы позволят ему уничтожить Польшу, не заступившись за своего союзника. Как только было принято решение о вторжении в Польшу, решилась и наша судьба. Уроки 1914–1918 гг. снова повторились четверть века спустя: Германия не может выиграть войну, ведя ее более чем на одном фронте».

В современной России издано множество воспоминаний германских полководцев. Каждый желающий может составить большой перечень высказываний подобного содержания.

Да, как правило, эти высказывания — результат «работы над ошибками». Процитированные тексты написаны после поражения Германии. Вполне вероятно, что в 1939-м и в 1941-м германские генералы и маршалы думали иначе, но тем хуже для них.

Можно оставить в стороне источники личного происхождения и обратиться к научной литературе. Недостатка в ней нет. Монографии и коллективные научные труды написаны как российскими, так и иностранными учеными. Множество приводимых данных свидетельствует о неизбежном итоговом поражении Германии, вне зависимости от того, как мог развиваться ход отдельных сражений. Достаточно сопоставить совокупный военный и экономический потенциал «оси» и Объединенных Наций, размеры территорий.

Гитлер, «нуждавшийся в расширении жизненного пространства», явно не по доброте оставил вне оккупации южную часть Франции. Немцы не могли полностью контролировать занятые территории СССР, на все не хватало сил. При этом планировалось дойти до Урала. А что делать с территорией за Уралом? Основной союзник Германии — Япония вместо того, чтобы открыть против Сталина второй фронт на Дальнем Востоке, втянула Гитлера в войну с США.

Эта картина написана самыми широкими мазками. Каждый может ее дополнить и детализировать. В любом случае история Третьего рейха закончилась бы не позднее августа 1945 г., когда американцы завершили работу по созданию атомной бомбы.

Таким образом, мы можем сделать выводы:

— Гитлер как политический лидер Германии был порождением Сталина;

— Гитлер не был в состоянии уничтожить и закабалить народы России, хотя действительно этого хотел;

— концепция спасительной миссии большевизма для судьбы России оказывается совершенно неубедительной.

Борис Поварницын

Песни о будущей войне

Песня во многих смыслах выделяется среди других музыкальных и поэтических жанров. В силу своей краткости, простой мелодики, часто афористичности песня (или ее отдельные части) легко запоминается; песня сравнительно проста для повтора и для самодеятельного исполнения; песня легко распространяется среди слушателей (радиопередачи, самые примитивные аудиозаписи, концертное или любительское исполнение); наконец, даже слабо подготовленный автор способен породить свою собственную песню или вариант песни уже существующей. В силу всех этих причин песня является одним из важных индикаторов политического режима и общественно-политических настроений в обществе. Недаром древний мудрец сказал: «Не говорите мне, какие в стране законы; скажите мне, какие в стране поют песни». Песня «официальная» является показательным примером пропаганды со стороны элиты, указывает общее направление инициированной элитой индоктринации населения и, следовательно, иллюстрирует цели этой элиты. Песня «неофициальная» (частушки, народная, бардовская песня, некоторые разновидности романса) ярко и оперативно иллюстрирует изменения общественного сознания, отношения масс к элите, к ее действиям и объявленным целям. Ниже будет предпринята попытка рассмотреть «официальную» советскую песню конца 1930-х и рубежа 1930-1940-х годов в контексте общей милитаризации советского общества и подготовки людей к некоей будущей войне. «Неофициальная» песня этого времени могла бы стать не менее важным источником исторического знания; однако ее изучение является темой самостоятельного и очень серьезного исследования, на которое я в данном случае не посягаю.

Нужно сразу оговориться о границах понятия «официальная песня». Я подразумеваю под ним те музыкально-поэтические сочинения, которые были в рассматриваемый период изданы в СССР в виде текстов или записаны на советских государственных студиях грамзаписи, либо включены в кинофильмы, выпущенные на государственных киностудиях. Так или иначе, государство дало свою санкцию на существование этих песен. Учитывая особенности советского политического режима рассматриваемого периода, можно сказать, что государство согласилось использовать эти произведения в качестве пропагандистских материалов. Это и позволяет обобщенно назвать их песнями «официальными», хотя и художественный уровень их и даже близость к «генеральной линии» при этом, разумеется, различаются. Если выйти несколько за хронологические рамки темы, то можно привести пример: в равной мере официальными были и «Мы прошли с тобой полсвета, / Если надо — повторим» и «Враги сожгли родную хату». При этом по своим художественным качествам и пропагандистским потенциалам эти два сочинения так же несравнимы, как пепел и алмаз.

Тема будущей войны постоянно присутствовала в советском песенном творчестве, начиная с Октябрьской революции 1917 г. По содержанию можно выделить три периода песенного творчества на эту тему. Первый — период пафоса непосредственного распространения советской большевистской революции на другие страны. Соответственно звучит прямой призыв к боевым действиям за пределами РСФСР/СССР («Левый марш» В. Маяковского: «Эй, синеблузые, рейте / За океаны…»; «Гренада» М. Светлова: «Я хату покинул, пошел воевать, / Чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…»). Затем, примерно с середины 1920-х и до середины 1930-х годов, наблюдается второй этап. Мировая революция «не отменена», но переносится из ближайшего будущего в будущее все более и более неопределенное. Будущая война присутствует в текстах, но выглядит не конкретной войной между конкретными государствами, а абстрактной Битвой, чем-то вроде Армагеддона, всемирным праведным мятежом, мировой гражданской войной трудящихся против эксплуататоров («Все страны охватит / Восстанья костер»). Участие СССР подразумевается в качестве детонатора и моральной опоры «светлых сил», но точно не определяется. Одним из последних (может быть, последним) примером «коминтерновской» тематики стала «Кантата о Сталине» И. Дунаевского и М. Инюшкина: «И, песню о нем [Сталине] поднимая, как знамя, / Единого фронта шагают ряды; / Горит, разгорается грозное пламя, / Народы встают для последней борьбы».

В конце 1930-х годов эти темы теряют актуальность, что легко объясняется общим поворотом в политике государства и Коммунистической партии. Окончательно утвердилась концепция «построения социализма в одной стране», отброшены и забыты наивные мечты первых послеоктябрьских лет о «мировой революции»; роль Коминтерна падает с каждым годом, ему предписано организовывать трудящихся всего мира на защиту «отечества всех трудящихся». Внешняя политика из классовой окончательно превратилась в государственническую (намеренно я не говорю о «советской империи» — это отдельная тема; пусть будет просто государство). Соответственно меняются пропаганда и «официальное» песенное искусство как ее составная часть.

При этом, как мне кажется, нужно учесть, что далеко не все авторы-песенники напрямую выполняли какие-то постановления Политбюро ЦК ВКП(б) (скорее всего далеко не все поэты и композиторы даже и знали о таких постановлениях). Конечно, кто-то подчинялся прямому «социальному заказу», но большинство просто находилось под влиянием меняющейся атмосферы общественной жизни. Это объясняет неодновременность и в целом некоторое запаздывание творческого ответа на политические запросы: даже проникнутому «генеральной линией» творцу требуется время, чтобы осознать «атмосферу», осуществить акт творчества и добиться (или дождаться), чтобы этот акт стал частью пропаганды, то есть был размножен и популяризирован.

В результате появляется то, о чем, собственно, и речь: песенное искусство рубежа 1930-1940-х годов. Имея в виду предвоенный характер этих лет, содержание песен будем рассматривать под углом четырех проблем: во-первых, вероятность Большой войны; во-вторых, причины ее начала и цели (грубо говоря, кто на кого нападет и ради чего); в-третьих, характер войны (где, как, какими средствами и способами); в-четвертых, к чему это все должно привести.

В песенных текстах кануна Второй мировой войны (как и в более ранних) смешаны две трактовки вероятности Большой войны. Первый вариант — война именно вероятна: «Если в край наш спокойный / Хлынут новые войны…», «Если завтра война, если завтра в поход…», «Если враг нашу радость живую / Отнять захочет в упорном бою…» и т. д. Второй вариант — война неизбежна: «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…». Здесь уже нет сослагательности, чувствуется уверенность в том, что товарищ Сталин в бой пошлет непременно, хотя и неизвестно когда. Этот второй вариант демонстрирует преемственность с более ранними «коминтерновскими» песнями («все страны охватит / восстанья костер» тоже неизбежно, хотя сроки неясны).

Почему в этом вопросе нет единообразия? Первое приходящее на ум объяснение — разные авторы-песенники просто по-разному представляли себе будущее. Наверное, так оно и было. Но в этом легком разнобое можно, по-моему, увидеть и отголоски реальной политической жизни 1930-х годов. Советский Союз столько раз участвовал в попытках создания системы коллективной безопасности, а потом от них отказывался (или терпел неудачу), столько раз менял реальных или потенциальных союзников, что пропаганда просто не могла проводить сколько-нибудь последовательную линию в этом вопросе. Соответственно размытым становилось и массовое представление о вероятности войны, не всегда поспевали за извивами «генеральной линии» и поэты.

Неизбежность или высокая вероятность войны диктует обязательность массовой подготовки к ней. Более того, в песнях подготовка и готовность к будущей войне становятся высшим смыслом жизни советской молодежи («Будь сегодня к походу готов»), именно по степени этой готовности проверяется уровень «советскости» молодого поколения. Недаром система массовой (фактически — всеобщей принудительной) физкультурной подготовки называлась «(Будь) Готов к труду и обороне». «И ребятам есть одна забота: / Подрасти бы только поскорей, / Чтоб водить, как Громов, самолеты, / Быть бойцом республики своей». Военная подготовка придает смысл физкультуре и спорту: «Физкультура-ура-ура! Будь готов! / Когда настанет час бить врагов, / От всех границ ты их отбивай!..» Спортивно-техническая подготовка к войне охватывает не только «ребят»: «А девчата наши — патриоты. / Ни одна от нас не отстает, / Если парни водят самолеты, / Эскадрилью девушка ведет». Впрочем, дело не только в военно-прикладных видах спорта, а в общей готовности встать в строй вместе с мужчинами: «Если ранили друга — / Сумеет подруга / Врагам отомстить за него! / Если ранили друга — / Перевяжет подруга / Горячие раны его».

Причины Большой войны. В песнях война предстает сугубо обронительной, ответным действием Советского государства на агрессию мирового империализма. Иногда при этом прямо цитировались фразы из директивных выступлений политических деятелей: «Мы своей земли ни пяди / Никому не отдадим» («Бейте с неба самолеты…» А. Александров и С. Алымов, 1937). Несмотря на то что тематика Гражданской войны (как российской, так и «мировой») заметно поблекла, некоторые связанные с этим аналогии продолжали жить, очевидно, чтобы поддержать советский патриотизм старшего поколения, задетого Гражданской войной. Будущую войну собираются развязать «генералы» — явное развитие темы «офицеров-золотопогонников» как символа Белого движения. Враг описывается как «враг матерый» — можно предположить, что уже в прошлом (в Гражданскую войну?) пытавшийся воевать против советской власти.

Все военная деятельность СССР (включая военную службу советских граждан) объясняется только стремлением обеспечить безопасность своей территории, а следовательно — оплот мира во всем мире. «Мы войны не хотим, но себя защитим, / Оборону крепим мы недаром…»; «И воздух, и сушу, и море / Храня от угрозы войны, / Стоят в неустанном дозоре / Республики нашей сыны…» Недаром и в получившей широкое распространение и популярность «Катюше» (М. Блантер, М. Исаковский, 1938) воин именно «землю бережет родную» — других задач у него не предусмотрено. Всего лишь «часовыми Родины» названы знаменитые три танкиста, хотя по ходу сюжета они и идут в наступление. По сути, «охрана границ» стала в песнях эвфемизмом, заменяющим понятие военной службы вообще — других задач у советского человека с ружьем не наблюдается. Причем безопасность рубежей, разумеется, будет гарантирована наилучшим образом на благо трудящихся всего мира — собственно, она уже (на момент написания той или иной песни) безусловно гарантирована. «Если только приведется / Слово армии сказать, / Есть у нас, за что бороться, / Есть, кому и защищать».

Песни вполне откровенно говорят и об ответном влиянии, об ответной экспансии Страны Советов. Однако эта экспансия — сугубо идейная и нравственная. Поэтому она, с одной стороны, не противоречит законам международного общежития, с другой — не может быть остановлена грубой силой, вооруженной рукой. «Летит эта песня быстрее, чем птица, / И мир угнетателей злобно дрожит, / Ее не удержат посты и границы, / Ее не удержат ничьи рубежи. / Ее не страшат ни нагайки, ни пули, / Звучит эта песня в огне баррикад. / Поют эту песню и рикша и кули, / Поет эту песню китайский солдат».

Таким образом, с одной стороны, выступает «идея, овладевшая массами» и выражающая объективный ход истории, с другой — материальная сила произвола и насилия, сопротивляющегося этому историческому движению (да еще сопротивляющаяся с использованием скрытных, нечестных приемов, поскольку для открытого боя сил у нее не хватает: «таится враг матерый…», «в эту ночь решили самураи…» и т. д.). Конечно, «идея, овладевшая массами» — словосочетание из ряда хрестоматийных марксистских лозунгов. И все-таки нельзя не поразиться, как выворачивались наизнанку в пропаганде основы марксистского учения. Ведь любой, освоивший «Капитал», знал, что на стороне будущего коммунизма выступают именно силы материальные, объективные законы экономики. Идеи же могут подвергаться многим трансформациям и извращениям в целях обмана трудящихся масс на потребу властям предержащим. На время «овладеть массами» вполне могут и классово чуждые идеи. Классический марксизм такой вероятности отнюдь не исключает.

Хотя и редко, но в песнях наряду с бойцами РККА в качестве хранителей рубежей и мира встречаются бойцы НКВД, стоящие на страже вместе с армией. «Ты Армии Красной бесстрашный боец / И держишь всегда наготове свинец /… / Мы бдительны всюду на каждом шагу / И будем без промаха бить по врагу. / Мы знаем, что враг ядовит и хитер, / Но глаз у любого чекиста остер».

Сокрушительность ответного удара особо ярко и непосредственно представлена в «Боевой сталинской»: «Всех проучим памятным уроком, / Кто ворвется в наш родимый дом, / И за око вышибем два ока, / А за зуб — всю челюсть разобьем».

Яркими примерами оборонительного характера войны предстают советско-японские конфликты у озера Хасан в 1938-м и в Монголии в 1939 г. В соответствующих текстах «самураи» однозначно предстают «захватчиками», инициаторами конфликта, получившими по заслугам: «Нарушать свои границы / Не позволим никому». Сам постоянно повторяющийся термин «самурай» (который, разумеется, позволял обойтись без географических и политических названий; самураи всегда японские, так же как паны всегда польские) подчеркивал социально-экономическую отсталость противника. Самураи, как и паны, — феодалы. Следовательно, конфликт возникает не просто между государствами, а между социально-экономическими формациями, причем феодализм пытается навредить опережающему его аж на целых две формации социализму. Для любого, читавшего «Краткий курс истории ВКП(б)», историческая справедливость советского дела при этом очевидна (и, в общем-то, не так уж важно становится, кто сделал первый выстрел — все равно «мы» олицетворяем ход истории).

Даже участие СССР в уже начавшейся Второй мировой войне продолжало позиционироваться как революционно-освободительные действия (правда, песен на эту тему появилось немного по причинам вполне понятным — неполных два года от 1 сентября 1939-го до 22 июня 1941 г. были сроком не слишком большим для появления многочисленных «официальных» текстов). Тем не менее появилась, например, «Баллада о трех героях-танкистах» (В. Кочетов, А. Твардовский, 1940): «Защитник разоренных сел, / Наш танк на помощь братьям шел… / За жизнь, за мир, за вольный труд». Чтобы не оставалось ни малейших сомнений, о каких «братьях» идет речь, далее говорится: «Подбитый танк со всех сторон / Был панской бандой окружен» (традиционно «панской» именовалась только буржуазная Польша и никакая другая страна в мире).

Вообще нужно сказать, что Польша как вероятный противник продолжала занимать явно неподобающее ей важное место в пропаганде вплоть до самого начала Великой Отечественной войны. Помимо хрестоматийного «Помнят польские паны…», можно в подтверждение привести строки из «Боевой конной» (Д. Васильев-Бугай, В. Лебедев-Кумач, 1940), где в качестве залога будущих побед вспоминаются победы прошлые: «Нам расскажут Дубно и Отрада, / Как рубили белых и панов». Стоит обратить внимание, что это сороковой год, когда Польши уже не существовало.

Характер будущей войны наиболее выпукло представлен в хрестоматийном тексте В. Лебедева-Кумача (музыка Дм. и Даниила Покрасс, 1938) «Если завтра война», который, по сути, пересказывает соответствующие положения не менее знаменитого Полевого устава РККА 1937 г.: «И на вражьей земле мы врага разгромим / Малой кровью, могучим ударом». Решительная победа будет обеспечена совместными действиями всех родов и видов вооруженных сил:

«Полетит самолет, застрочит пулемет, / Загрохочут могучие танки,

И линкоры пойдут, и пехота пойдет, / И помчатся лихие тачанки».

В полном соответствии со ставшей афоризмом строчкой этой песни боевые действия развернутся «на земле, в небесах и на море». Причем война будет тотальной, народной войной: «Как один человек, весь советский народ /… / Если завтра война — всколыхнется страна / от Кронштадта до Владивостока…» В этих словах можно уже увидеть? некоторый отход от традиционного «шапкозакидательства»: для победы будут нужны усилия всей страны и всего народа, а не только сравнительно небольшого контингента «буденновцев», летчиков или танкистов, как это можно было понять из многих других песен. По сути, «Если завтра война…» является предисловием к бессмертной «Вставай, страна огромная…» — характер войны и масштабы потребных усилий в обоих текстах изображены весьма сходно.

Неоднократно в песнях упоминается «поход» как символ! войны на чужой территории (и одновременно как намек на то, что идея «мировой революции» не совсем списана в архив). В этом же ряду стоят строчки о пилотах, к которым слово «поход», разумеется, неприменимо: «Полетим мы из вражьего неба, / Вражьи гнезда разрушим дотла…»; «В далекий край товарищ улетает…». Оборона становится наступлением, опять-таки в полном соответствии с Полевым уставом и с теоретическими построениями Триандафилова и Тухачевского.

Возможность боевых действий на советской территории (тем более отступления, длительной обороны) категорически отвергается: «Наша поступь тверда, / И врагу никогда / Не гулять по республикам нашим!»; «Пусть враги, как голодные волки, / У границ оставляют следы — / Не видать им красавицы Волги / И не пить им из Волги воды». Тема неприкосновенности советской территории встречается не только в разнообразных маршах, но и во вполне лирических текстах: «Любимый город может спать спокойно…»

Характерна и еще одна особенность: с советской стороны постоянно упоминается разнообразная современная техника (в поход пойдут именно «машины» — «гремя огнем, сверкая блеском стали»). В крайнем случае в лавине танков, линкоров и самолетов иногда встречаются «лихие тачанки» — но это явно не более как дань уважения боевой молодости «любимого наркома». С вражеской же стороны постоянно кто-то «крадется», «таится», «переходит» («границу у реки» — пешком вброд?), в крайнем случае стреляет из пулемета, демонстрируя явное техническое бессилие.

Несколько большую конкретность в ход будущей войны вносит написанная чуть ранее, но сохранявшая в дальнейшем популярность «Конармейская» братьев Покрасс и А. Суркова.

Итогом войны неизбежно будет победа СССР. Это будет сокрушительная, безусловная и однозначная победа («И врага разгромим мы жестоко…»). В этом смысле знаменитую песню Лебедева-Кумача и братьев Покрасс по бескомпромиссности и эмоциональному накалу опять-таки можно сравнить с «Вставай, страна огромная…» («…загоним пулю в лоб, / Отребью человечества / Сколотим крепкий гроб»).

Враг «будет бит повсюду и везде». Эту фразу из «Марша советских танкистов» можно, на мой взгляд, понять двояко: либо враг будет разгромлен, с какого бы направления он ни напал на СССР (Польша, Германия, Япония…); либо же враг будет разгромлен в глобальных масштабах (опять-таки намек на сохранение в советских планах «мировой революции»).

Грядущая большая война станет не просто очередной мировой войной. Это будет последняя война: «Мы соколы советские, / Готовы в час любой / За Родину, за Сталина / В последний грозный бой». А поскольку ленинизм однозначно утверждает, что «империализм порождает войны», то прекращение войн подразумевает уничтожение мировой капиталистической системы. Результатом советской победы, таким образом, должна быть все та же «мировая революция» (хотя впрямую об этом в песнях рубежа 1930-1940-х годов и не упоминалось), а сама война вновь приобретает очертания Битвы, Армагеддона, геологического переворота, как об этом более прямо и откровенно говорилось в песнях более раннего периода. В цитированной же песне на связь войны и революции указывает еще и почти точный повтор слов «Интернационала» («…в последний грозный бой», «…последний и решительный бой»).

Общий вывод из песен этого периода вытекает следующий. Война практически неизбежна, поскольку «враги» не смирятся с существованием свободного и счастливого отечества всех трудящихся. Войну коварно и подло начнут враги, однако немедленно получат сокрушительный отпор и будут разгромлены в своем логове. Победу обеспечит военно-техническое превосходство СССР, единство усилий готового к войне народа и (возможно) поддержка зарубежных пролетариев. Победа в войне станет победой социализма. Короче говоря, к войне надо готовиться, но войны не надо бояться. Как представляется, такой пафос песен был очень удобен: из него легко было делать пропагандистские выводы и для обороны (сокрушительный ответный удар еще не начался, поскольку народ еще недостаточно мобилизовал свои силы — подробности смотри в приказе № 227 «Ни шагу назад»), и для наступления, и для объяснения успеха возможного советского блицкрига, и для оправдания «временных неудач». Все эти возможности в свое время были использованы.

Дмитрий Хмельницкий

«Антирезунизм» как субкультура

Oсенью 2005 г., только начав собирать материал для первого сборника «Правда Виктора Суворова», я сразу натолкнулся на проблемы с привлечением германоязычных авторов. Филипп Хоффман, когда-то одним из первых поддержавший концепцию Суворова, к тому времени умер, а среди живых желающих принять участие в сборнике никого тогда найти не удавалось. Один немецкий историк, занимающийся сталинскими репрессиями, так объяснил мне ситуацию: «Среди исследователей, зависящих от получения грантов, вы не найдете никого, кто бы открыто выступил на стороне Суворова независимо от того, что они сами по его поводу думают. Это может им дорого обойтись».

Пророчество оказалось не совсем верным, в чем могут легко убедиться читатели второго и третьего сборников, в которых приняли участие известные немецкие исследователи Хайнц Магенхаймер, Штефан Шайль, Богдан Мусиаль.

Но проблема действительно есть, причем даже не научная в прямом значении этого слова. В научном сообществе Германии роль СССР в развязывании Второй мировой войны предпочитают не обсуждать вовсе. В этом смысле о Советском Союзе принято говорить как о покойнике — либо хорошо, либо ничего. Хорошо, это значит так, как внушалось советской пропагандой — Советский Союз жертва гитлеровской агрессии и спаситель Европы от фашизма. Все, что выходит за рамки этой формулы, воспринимается, как правило, как некое хулиганство, нарушение правил профессиональной этики. И автоматически подпадает под подозрение в симпатиях к реваншизму. При этом делается абсолютно нелепый логически, но традиционный и популярный вывод: «Если некто хочет сказать, что не один Гитлер виноват в развязывании мировой войны, то этот некто пытается оправдать Гитлера». Такая постановка вопроса в принципе исключает попытки разобраться в ситуации.

Один американский историк, часто бывающий в Германии, рассказал мне, что, когда в беседе с немецкими коллегами речь заходит о роли СССР в подготовке к войне, лица у них каменеют, а желание развивать тему начисто пропадает. При этом нельзя сказать, что в Германии (и вообще на Западе) существует научная оппозиция суворовской концепции о подготовке Сталиным нападения на Европу. Ничего более убедительного, чем пересказ старых, советских еще тезисов, не появляется. И более убедительной критики Суворова, чем широко известная и многократно заслуженно изруганная за низкий научный уровень книга Габриеля Городецкого «Миф Ледокола», тоже нет. Есть табу. Есть простое нежелание говорить на эту тему и нежелание ее исследовать.

Но ситуация все-таки меняется, о чем можно судить по выходу книг названных выше авторов, да и по содержанию традиционно выпускаемых ежегодно к разным военно-историческим датам телевизионных фильмов, тон которых в отношении СССР становится все менее апологетическим.

Когда первые книги Суворова — «Ледокол» и «День М» — вышли в России, то сразу разгорелась очень бурная полемика. Против Суворова выступили заслуженные советские военные историки А. и Л. Мерцаловы, Ю. Горьков, В. Анфилов, М. Гареев… В поддержку Суворова выступили М. Мельтюхов, В. Данилов, В. Невежин, Ю. Фельштинский и др. В дальнейшем старая антисуворовская гвардия вышла из игры. Во всяком случае, они не принимают больше участия в публичных дискуссиях и не выпускают последовательно опровергающих суворовскую концепцию сочинений. Число сторонников Суворова в академической среде в то же время постоянно растет, о чем можно судить хотя бы по списку авторов уже трех сборников «Правда Виктора Суворова». Место академической по форме критики Суворова заняло в России огромное количество (уже около трех десятков) книг чисто пропагандистского характера, чаще всего пытающихся заклеймить «предателя Резуна» и всячески его скомпрометировать. Как правило, они издаются под псевдонимами типа «Кадетов», «Грызун», «В. Суровов» и т. п. А место научной оппозиции — чрезвычайно активное и агрессивное, но исключительно сетевое, сообщество «антирезунистов». Их забавная отличительная особенность, в первую очередь бросающаяся в глаза, — принципиальное нежелание именовать Виктора Суворова тем именем, которым тот подписывает свои книги. Видимо, в их среде настоящая фамилия Суворова — Резун считается неблагозвучной, а потому обидной. Впрочем, это не единственное и, пожалуй, самое безобидное нарушение ими правил приличного поведения.

Мне пришлось познакомиться с этой виртуальной публикой после выхода весной 2006 года первого сборника «Правда Виктора Суворова» — сначала на одной из чужих страниц «Живого Журнала», а потом и на моей собственной. Сотни реплик, как правило высокомерно-оскорбительных и намеренно грубых, симулировали обсуждение книги, которую ни один из участников-«антирезунистов» не читал. Многие явно не понимали даже, что речь идет не о текстах самого Суворова, а сборнике статей совершенно других авторов.

Реакция была очень однородная — глумление, ненависть к Суворову, нежелание читать книгу и одновременно неверие в то, что выводы Суворова поддерживают другие исследователи. Хотя книга как раз из таких статей и составлена. Немедленные попытки втянуть в традиционные обсуждения третьестепенные детали. Причем диспутанты явно не различали ключевые аргументы суворовской аргументации и совсем не обязательные. Было ясно, что их возмущали не неточности в деталях, а суть концепции, т. е. выводы о политике и намерениях Сталина. Но попыток опровергать ключевые аргументы не наблюдалось. Шли ритуальные и явно хорошо отработанные танцы вокруг деталей вроде тактико-технических данных танков и другой военной техники в наивной уверенности, что, если удастся доказать неточности в книгах Суворова, идея того, что Сталин готовил нападение на Европу, угаснет сама по себе.

Критика в принципе бывает двух сортов — уточняющая или опровергающая. Уточняющая критика оспаривает частности и тем самым помогает автору избавиться от неточностей.

Парадоксальность активности «антирезунистов» состоит в том, что вся она в лучшем случае укладывается в рамки уточняющей критики (удачной или неудачной — неважно). Но крик при этом стоит такой, как будто толпы народу уже давно концепцию Суворова растоптали и теперь пляшут на костях. Хотя ничего похожего на последовательное опровержение его концепции и близко не появлялось. Ни опровержения ключевых доказательств, ни альтернативной исторической концепции нет. Есть попытки «ущучить» по мелочам.

От меня требовали немедленного ответа, почему Суворов ошибается в тех или иных тактико-технических данных и т. п. Справиться с ними в целом оказалось довольно легко, нужно было только попросить высказать обоснованные претензии по поводу данной книги в целом и дюжины ее авторов, помимо Суворова. И народ увял. В целом наезд производил впечатление хорошо отработанной методологически акции по травле сторонников Суворова, случайно оказавшихся в поле зрения этой публики. У участников срабатывал «активно-оборонительный», как говорят кинологи, рефлекс на само имя Суворова. Но только на него. Ни одной попытки зацепить или оспорить других ученых, приходящих к тем же выводам, что и Суворов, не помню. Многие выступления были настолько грубы и нелепы, что производили впечатление активности нанятых «клакеров». В целом эти акции ни в малейшей степени не напоминали споры на научные темы, даже на любительском уровне.

Характерна цитата из книжки «Грызуна», приведенная владельцем сайта, на котором происходило обсуждение, выступавшим под сетевым псевдонимом и_96: «Наглая подтасовка, направленная на очернение одного из самых светлых (хотя и трагического) периодов нашей истории. Почему мы считаем Резуна фальсификатором? Резун, замахнувшись на самое святое в истории своего народа (все равно, кем он себя считает, русским или украинцем), обвинив его в совершении самого тяжелого преступления в истории XX века, ни разу не усомнился в своих выводах».

Вот это «самое святое» они и защищали всеми доступными способами. Но почему-то только от Суворова. Видимо, срабатывала дурацкая уверенность, что легкомысленный стиль его книг позволяет встать на одну с ним доску кому угодно.

* * *

У этого сообщества имеется неформальный идеологический центр в лице историка Алексея Исаева, выступающего в сети под именем «Доктор Гильотен», автора вышедшей в 2006 г. и ставшей сразу широко известной книги «Антисуворов». В «антирезунистской» среде обычно считается, что Исаев — единственный, кто может на равных выступать против Суворова.

На самом деле — ни в коем случае не может. Даже и не пытается. Они с Суворовым играют в совершенно разные игры и преследуют совершенно разные цели. Если Суворов пытается решить историческую проблему, то Исаев под видом критики Суворова решает проблему компрометации самого Суворова, оставляя суть дискуссии в стороне, даже не пытаясь предложить вместо отвергаемой им концепции некую альтернативу. Поэтому книга Исаева — чрезвычайно любопытное и довольно редкое явление с точки зрения жанра.

У книги «Антисуворов» есть подзаголовок, вынесенный на обложку — «Большая ложь маленького человечка». Уже одна эта выходка выводит Исаева за пределы круга людей, с которыми допустимо вести дискуссии, тем более научные. Хотя, конечно, не с точки зрения его сторонников, для которых такое поведение — норма.

Существует логика ведения научных дискуссий. Для того чтобы опровергнуть некую научную концепцию (в том числе и историческую), нужно сочинить текст — книгу или статью — по определенным правилам,

1. Изложить концепцию критикуемого автора.

2. Изложить его основные аргументы (такие, без которых концепция рассыпается).

3. Опровергнуть эти аргументы. Показать, что логика автора не работает, а из приведенной информации следует сделать совершенно иные выводы, дающие в итоге иную историческую картину.

4. Нарисовать эту картину.

Применительно к Суворову это выглядит так. Следует доказать, что его основные аргументы в пользу подготовки Сталиным нападения на Европу в 1941-м не работают. Что приведенная им информация более убедительно истолковывается обратным образом — в пользу подготовки обороны (или любого другого варианта действий, если удастся его вообразить). Следует доказать также, что его аргументы в пользу того, что политика Сталина в тридцатые годы была направлена на провоцирование мировой войны, также не работают, а то, что известно о ней, указывает на совершенно иной образ мыслей и действий Сталина и советского руководства. И объяснить — на какой. Собственно говоря, эти два тезиса — а) вся политика Сталина изначально была направлена на провоцирование мировой войны, в котором СССР должен был остаться победителем, и б) подготовка к нападению на Европу велась и должна была закончиться к июлю 1941-го — и составляют суть концепции Суворова. Вокруг них и разворачиваются все споры.

В 1996 году, вскоре после выхода «Ледокола» в России, Михаил Мельтюхов опубликовал в сборнике «Советская историография», вышедшем в серии «Россия XX век» под редакцией академика Ю. Афанасьева, статью «Современная историография и полемика вокруг книги В. Суворова «Ледокол». Статья интересна не только взвешенным взглядом на работу самого Суворова, но и жесткой оценкой выступлений его российских критиков. Мельтюхов рассмотрел основные поднятые Суворовым вопросы в контексте традиционной советской историографии и первой волны обрушившейся на Суворова критики. Из тридцати трех страниц журнальной статьи одиннадцать занимали ссылки по теме (186 ссылок). Выводы Мельтюхова относительно состояния тогдашней российской (а по сути, еще советской) военной историографии и научного уровня критиков Суворова неутешительны: «В военно-исторической литературе пересмотр официальной версии только начался, и появление «Ледокола» В. Суворова, который предложил новую концепцию, послужило толчком к его ускорению. В то же время ход связанной с книгой дискуссии свидетельствует о том, что отечественная историография еще не готова к радикальной перемене устоявшихся подходов. Дискуссия показала, сколь слабы историографические разработки большого числа тем, сколь велика потребность в крупных проблемных исследованиях этих вопросов. Только дальнейшая разработка проблем кануна войны на основе значительного расширения источниковой базы и отказ от всякой идеологической зашоренности будут способствовать их глубокому изучению и проверке на конкретном историческом материале».

Иными словами, тогда советская наука с Суворовым ничего поделать не смогла. В вышедшем в 2000 году фундаментальном исследовании «Упущенный шанс Сталина» Мельтюхов пришел практически к тем же выводам, что и Суворов: «Германия и СССР тщательно готовились к войне, и с начала 1941 г. этот процесс вступил в заключительную стадию, что делало начало советско-германской войны неизбежным именно в 1941 г., кто бы ни был ее инициатором. Первоначально вермахт намеревался завершить военные приготовления к 16 мая, а Красная Армия — к 12 июня 1941 г. Затем Берлин отложил нападение, перенеся его на 22 июня, месяц спустя то же сделала и Москва, определив новый ориентировочный срок — 15 июля 1941 г. Как ныне известно, обе стороны в своих расчетах исходили из того, что война начнется по их собственной инициативе».

В упомянутой уже серии «Россия XX век» в 1996 году вышел сборник «Другая война 1939–1945», тоже под общей редакцией Ю. Афанасьева. Первая часть сборника, девять статей, была целиком посвящена полемике вокруг концепции Суворова. Годом раньше, в 1995 г., в Москве вышел еще один сборник статей на ту же тему, составленный Владимиром Невежиным, — «Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия» (12 авторов). Позиции оппонентов Суворова в обоих сборниках выглядели, мягко говоря, слабо.

За последующие десять лет появилась масса новых материалов и новых исследований по этой теме. Среди них — фундаментальные, например «Синдром наступательной войны» Владимира Невежина (1997), «Механизм власти и строительство сталинского социализма» Ирины Павловой (2001), многие другие. Практически все серьезные исследования в той или иной степени подтверждают и углубляют выводы Суворова, и с каждым годом их становится все больше и больше.

Следует отметить название сборника Невежина. Оно точно отражает суть проблемы. Критика книг самого Виктора Суворова — задача второстепенная с точки зрения исторической науки. Суворов может быть в чем-то прав, в чем-то неправ. Но поддержка его идей или борьба против них никак не может быть главной задачей научных исследований или научных дискуссий. Заслуга Суворова в том, что он первый обозначил самую болезненную проблему, и обсуждать имеет смысл именно эту проблему, далеко выходящую за относительно узкие рамки тем суворовских книг. Поблема эта в общем виде представляет собой вопрос, вынесенный в заголовок сборника В. Невежина. В еще более общем смысле ее можно сформулировать так: «Чего вообще добивался Сталин в 30-е годы своими действиями и своей политикой? Каковы были его стратегические цели?»

Любые попытки критики Суворова без анализа проблемы в целом и без попытки ответить иным, нежели он, образом на поставленные им вопросы обречены на неудачу. Собственно, никакая научная дискуссия не может строиться на критике одного автора без критического рассмотрения исследуемой им проблемы в целом. Если это, конечно, не уточняющая критика, когда принципиальных претензий к автору нет, а речь идет о корректировке отдельных деталей.

Алексей Исаев в своей книге 2006 года делает заявку на решение, по существу, той же самой задачи, что и Михаил Мельтюхов в статье 1996 года, — анализ концепции Суворова. Причем заявку, далеко идущую и многообещающую: «Претензии к Владимиру Богдановичу — это не указание мелких недочетов, а критика самой методологии построения доказательств».

Последние слова особенно пикантны, поскольку Исаев критикует Суворова методами, никакого отношения к научным не имеющими. И дело не только в постоянном хамстве (например, введение к книге озаглавлено «А врать-то зачем?».

В книге Исаева вообще отсутствует описание состояния научной проблемы. Нет не только библиографии по теме и ссылок на других историков, нет вообще упоминаний о том, что кто-то, кроме него и Суворова, занимался исследованиями в этой области. Эта научно-информационная стерильность забавно контрастирует с декларированными во введении намерениями автора: «Предлагаемая читателю книга — это не только полемика с Суворовым, это попытка написать своего рода энциклопедию войны, дать базовые знания о принципах ведения боевых действий и применения оружия и боевой техники».

Может, «энциклопедию войны» и можно писать, не используя научную литературу, но с критикой Суворова этот трюк точно не проходит. Хотя способ, которым критик избавил себя от необходимости возражать многочисленным коллегам Суворова и вообще давать обзор обсуждаемой проблемы, нельзя не признать остроумным.

Надо еще отметить, что книги Суворова, хотя и написаны военным историком и вообще военным специалистом, собственно войну оставляют за кадром. Ход военных действий и анализ событий Второй мировой войны с точки зрения военного искусства Суворова не интересуют. Проблема, которую он поднял первым и в решение которой оказались вовлечены десятки других историков, — это проблема в большей степени политической, нежели военной истории. Она состоит не в том, как и какими средствами Сталин воевал, а в том, как, какими средствами и с какой стратегической целью он готовился к войне. Поражение Красной Армии лета 1941 года — с точки зрения Суворова, результат не военного, а политического просчета. При ином внешнеполитическом планировании Сталина, при ином анализе политической ситуации и, как следствие, при иных принятых сроках действий те же самые военные меры могли привести и к запланированным Сталиным успехам.

Исаев то ли действительно не понимает сути проблемы, на которую он замахнулся, то ли лукавит. Во введении он пишет: «Историческая наука, несмотря на отсутствие специфических символов, как математические… является не менее сложной наукой, требующей вдумчивого и серьезного подхода и определенных профессиональных навыков. В этом я убедился по собственному опыту, потратив несколько лет на изучение законов оперативного искусства, методов исторического исследования, документов и книг о той войне».

Знание законов оперативного искусства, конечно, не может помешать правильному анализу политической истории СССР 30-х годов, но использование только этого знания делает задачу такого анализа неразрешимой — даже если бы Исаев удосужился ее поставить. Об этом, однако, и речи нет, что само по себе ставит под сомнение уверенность автора в том, что ему удалось изучить методы исторических исследований.

В книге Исаева собственный анализ предвоенной политической ситуации и намерений Сталина отсутствует напрочь. А методы, которыми он пытается добиться поставленной перед собой цели, довольно экзотичны.

* * *

В первой главе «Конкурс наступательных планов» Исаев замахивается на то, что ему кажется одним из основных тезисов Суворова: «Он (Суворов. — Д.Х.) утверждает, что у СССР наличествовал только наступательный план освободительного похода».

Исаев возражает: «Однако за кадром остался вопрос, у кого они были оборонительные. Все планы войны крупных держав — участников двух мировых войн двадцатого столетия были наступательными. Причем наступательный характер не зависел оттого, кто являлся инициатором войны. Для военного планирования это было абсолютно безразлично, планы вопрос очередности объявления войны не рассматривали. Оборонительными были только планы мелких стран, основной линией планирования в этом случае была упорная оборона в надежде на то, что могущественные союзники сокрушат напавших на страну-карлика противников».

По этой схеме получается, что все крупные европейские державы перед Второй мировой войной имели только наступательные планы, то есть все они в равной степени (а не только СССР и Германия, как утверждает Суворов) готовили агрессии против соседей и в равной степени виновны в разжигании мировой войны. И на этом фоне военные планы СССР ничем не выделялись. Версия экзотическая и нуждающаяся в доказательствах.

За этим утверждением следуют пять страниц рассказа о действиях мировых держав в Первой мировой войне, а затем автор переходит, наконец, ко Второй.

Он рассказывает о том, что польский главнокомандующий маршал Рыдз-Смиглы, «несмотря на очевидный факт, что Германия сильнее Польши и, возможно, нанесет основной удар не по союзнику Польши Франции, а по самой Польше, заложил в план не только оборонительный элемент, удержание всей территории Польши, но и наступательный элемент, удар по немецкой группировке в Восточной Пруссии».

Из сказанного совершенно не следует, что Польша и Франция изначально готовили неспровоцированное нападение на Германию и именно этой идее было подчинено (как это происходило, по мнению Суворова, в СССР) предвоенное польское военное планирование. Далее следует рассказ о том, что «31 мая 1939 г. французский генеральный штаб начал разработку плана наступления на фронте между Мозелем и Рейном, который должен был стать основой военных действий против Германии».

Что ж, если военный план был продиктован изначальными агрессивными намерениями Франции против Германии, а не был элементом плана по противодействию угрозе со стороны Германии, то да, этот факт может работать на тезис Исаева о равной агрессивности будущих участников мировой войны. А если нет, то нет. Чтобы выяснить это, нужно как минимум связать появление этого плана (ровно за два месяца до нападения Германии на Польшу!) с политической ситуацией того времени в Европе и с политическими намерениями французского правительства. Но об этом у Исаева ни слова.

Следующий пример касается Финляндии: «Вы будете смеяться, но у Финляндии в 30-е годы тоже был наступательный план: предусматривалось наступление в глубь СССР. По этим планам линия Маннергейма отражала удар с юга, а финская армия наступала по всему фронту на восток в Карелию. Когда война уже была на пороге, благоразумие взяло верх, и 9 октября 1939 г. войскам дали указание готовиться к обороне, но с оговоркой, что при необходимости нужно будет провести наступательную операцию в районе Реболы, отодвигая границу от самой узкой части Финляндии».

Это все очень интересно, но из сказанного совершенно не вытекает, что финское военное планирование носило изначально агрессивный характер. Наоборот — совершенно очевидно, что все действия были продиктованы оборонительными намерениями и обусловлены угрозой со стороны СССР.

Однако Исаев делает общий вывод: «Как мы видим, со времени Первой мировой ничего принципиально не изменилось — как «плохие парни» в лице Германии, так и «хорошие парни» в лице Польши, Франции, Англии и даже Финляндии имели наступательные военные планы. Почему в этом ряду СССР должен был быть исключением?»

Стоп. А о чем, собственно, речь? Исаев показал, что военные планы Польши, Франции и Финляндии предполагали в определенных случаях переход в наступление. При этом он не привел совершенно никаких аргументов за то, что сами планы не были реакцией на угрозу со стороны Германии и СССР, а носили изначально агрессивный характер, то есть предполагали неспровоцированное нападение на Германию или СССР. В качестве аргументов против Суворова приведенная Исаевым информация вообще не имеет никакого смысла. Концепция Суворова обосновывает исходно агрессивный характер советской внешней политики и вытекающего из нее советского военного планирования. Суворов ни в каких своих книгах не утверждал, что какие бы то ни было оборонительные планы не могут включать в себя элементы наступления.

Советский Союз так же, как и Германия, планировал мировую войну в качестве способа распространения своей власти на территории других государств. Именно этим оба они отличались от Франции, Англии, Польши, Финляндии и многих других участников мировой войны, которые ничего подобного не планировали. Можно с этим тезисом не соглашаться, но тогда надо аргументировать по существу спора. Аргументы Исаева не просто несостоятельны, они направлены вообще в сторону, никак не задевая ни концепцию Суворова, ни его аргументацию.

Плохо представляю себе, что Исаев действительно не понимает, в чем суть проблемы и того, какими методами она может решаться. Слишком уж хитроумный выбран способ. Скорее всего это сознательное передергивание.

Суворов говорит о политическом планировании Сталиным захвата Европы и о вытекающей из него военной подготовке нападения на Германию летом 1941 г., а Исаев рассказывает о том, что оборонительные планы стран — противников Германии и СССР включали в себя наступательные элементы. И выдает это за аргументы, опровергающие Суворова. Налицо подстава. Не дискуссия, а симуляция научной дискуссии.

Исаев далее: «Советский Союз не был карликовым государством, которое могло рассчитывать только на то, чтобы дорого продать свою жизнь или дождаться, когда большие добрые дяди накостыляют обидчику. Соответственно и военное планирование носило наступательный характер, по крайней мере с 1938 г.».

Получается, что у СССР могло быть только два выхода: либо ждать, когда его кто-нибудь защитит, либо защищаться самому путем подготовки нападения на потенциального обидчика. Эту фантастическую политическую ситуацию Исаев никак не обосновывает, заявляя ее как нечто само собой разумеющееся. В то же время Суворов обоснованно рисует совсем другую картину — именно СССР был наряду с Германией тем самым обидчиком, которого боялись соседи, и карликовые, и не карликовые. Советское военное планирование носило наступательный характер соответственно советским же агрессивным планам относительно соседей, а не соответственно советским страхам перед нападением со стороны неких гипотетических обидчиков. И не с 1938 года, а практически всегда.

Этот тезис Суворова, на самом деле — ключевой, Исаев даже не пытается задевать. На последующие 11 страницах первой главы, наполненных цитатами военных теоретиков и выкладками по поводу советского военного планирования в 1939–1941 годах, нет ни слова о советских внешнеполитических планах и намерениях. Их цель — подвести читателя к мысли, что «последовательность действий СССР, военное планирование РККА не носили характера чего-то агрессивного или из ряда вон выходящего. Вполне заурядные и общепринятые мероприятия, сами по себе не свидетельствующие ровным счетом ни о чем. Ни об агрессивности, ни о белизне и пушистости».

Поскольку Исаев не уточняет, для какой ситуации советские военные приготовления можно считать «заурядными и общепринятыми» — для подготовки обороны или подготовки агрессии, вся идеологическая конструкция зависает в воздухе. А поскольку он не говорит ни слова о причинах заблуждений Михаила Мельтюхова и еще как минимум пары десятков российских и зарубежных исследователей, которые независимо от Суворова, на том же самом материале сделали вывод об однозначно агрессивном характере советских военных приготовлений непосредственно перед 22 июня 1941 г., то и научная ценность его рассуждений, мягко говоря, невелика.

Например, на страницах 26–28 Исаев рассказывает о том, что в 30-е годы европейские военные теоретики активно разрабатывали теоретические аспекты использования «армий прикрытия» и «армий вторжения» и что превращение армий прикрытия в армии вторжения — это не советское изобретение, как якобы утверждает Суворов, а иностранное. И что даже Шарль де Голль в своей книге «За профессиональную армию» указывает на возможность ее применения в качестве «армии вторжения».

И далее: «Кое-что из военной теории было доведено до практической реализации. В 1933 г. в Польше была проведена военная игра, в ходе которой отрабатывалось вторжение на территорию СССР с целью срыва мобилизации и развертывания собственных вооруженных сил. В 1934–1936 гг. на учениях в Польше, Германии, Италии, Франции отрабатывались действия армий вторжения. Изучались возможности рейдов механизированных соединений и конницы с целью срыва развертывания сил противника. СССР не остался в стороне от этих тенденций, и Генеральный штаб в 1934 г. разработал проект «Наставления по операции вторжения».

Из этого читатель должен получить представление, что раз теоретическими разработками, связанными с «армиями вторжения», занимались все, то и вторгаться на территории соседей собирались все и с одинаковыми целями. То есть намерения СССР, у которого в реальности до начала мировой войны вообще не было врагов, способных на агрессию, ничем не отличались от намерений, например, Польши, которая находилась под угрозой реального (и случившегося в 1939 году) нападения с двух сторон.

Первая глава заканчивается странным тезисом о том, что «импровизированные» действия РККА летом 1941 года объяснялись тем, что в отличие от Первой мировой войны в 1941 году отсутствовал период до начала первых операций, «в течение которого противники мобилизовывали армии и везли войска к границе. У СССР в 1941 г. такой возможности не было ввиду отсутствия периода обмена нотами и ультиматумами. Вермахт к началу конфликта был полностью мобилизован и выдвинут к границе с СССР в том составе, в котором должен был вести первую операцию. РККА не была полностью отмобилизована ввиду позднего осознания опасности войны. Войска, которые должны были участвовать в указанных выше наступлениях, к границе подвезены не были. Соответственно план мог быть хоть оборонительным, хоть наступательным. Группировка для его осуществления отсутствовала. Называется такое положение «упреждение в развертывании».

Стоп. Но ведь и Суворов пишет о том же самом — группировка советских войск 22 июня была еще не готова к наступлению. Но он пишет и другое — к обороне она не готовилась изначально. Да, Исаев прав — 22 июня РККА была не способна ни защищаться, ни нападать. Но если бы у Сталина было время довести ее до готовности, а Гитлер все равно опередил бы его хоть на день, то разгром был бы еще страшнее. Потому что, согласно Суворову (а также Мельтюхову и еще многим-многим другим), Сталин готовил самостоятельное и не обусловленное угрозой со стороны Германии нападение на нее. К обороне он просто не готовился.

Фраза Исаева: «Соответственно план мог быть хоть оборонительным, хоть наступательным. Группировка для его осуществления отсутствовала» — характерный для него трюк, перевод внимания читателя с главного на несущественное. Получается, что как бы не важно, какой у советского командования был план, если в момент немецкого нападения Красная Армия все равно была небоеспособна.

Но именно это и важно. Именно об этом и пишет Суворов. Если бы советский план был оборонительный, группировка РККА на границе выглядела бы совсем иначе и не погибла бы в первые дни войны, не сумев, по существу, вступить в бой. Оборонительный советский план означал бы, по существу, предотвращение войны. А организовывать непреодолимую для немцев оборону Сталину, как показал дальнейший опыт, удавалось даже после потери летом 1941 года почти всей кадровой Красной Армии. Было бы желание.

Собственно говоря, Исаев не отрицает тезис Суворова о том, что Красная Армия готовилась к нападению на Германию и не собиралась от нее обороняться. Он считает, что это вообще несущественно: «Проблема 1941 г. была не в том, что Красная Армия готовилась к наступлению. Если бы она готовилась к обороне, было бы то же самое. Ни наступательная, ни оборонительная группировка войск просто не успела сложиться».

Тут расчет на внезапное помутнение разума читателя. Такое впечатление, что эта самая группировка складывалась сама по себе, стихийно и никто не мог знать заранее, как она сложится. Но это же вздор. Складывалась наступательная группировка, и никакая другая. Если бы Красная Армия готовилась к обороне, она не выстраивалась бы на границе в выступах-балконах, чрезвычайно уязвимая и обреченная на окружение в случае внезапного удара (как это и вышло), не переводила бы прямо к границе аэродромы и огромные запасы снаряжения, потерянные в первые же дни войны. То есть совершала бы совершенно другие и подробно описанные Суворовым действия, в результате которых была бы создана оборонительная линия, которую немцам пришлось бы преодолевать в условиях подавляющего численного и технического превосходства Красной Армии, если бы они вообще зачем-то на это безумие решились.

Исаев не в состоянии доказать, что Красная Армия готовилась к обороне, поэтому он идет на смелый шаг, фактически заявляя, что между подготовкой к обороне от соседней страны и подготовкой к нападению на нее вообще нет никакой разницы. Раз не успели подготовиться к нападению, то, значит, и обороняться не сумели бы.

* * *

На таком же методе довольно искусной подмены предмета спора построена вся книга Исаева. Откровенно абсурдные заключения подкрепляются рассуждениями, вообще никак не касающимися существа суворовской аргументации, и топятся в огромном количестве технической информации и критических замечаний по поводу второстепенных и третьестепенных аспектов суворовской концепции.

В главе «Заключение» Исаев перечислил опровергнутые им тезисы Суворова, сопроводив их краткими резюме своих аргументов. Вот важнейшие:

«У СССР был только наступательный план «освобождения Европы». Выбрасываем. Планы наступательного характера были у большинства участников двух мировых войн, советский план ничем от них и от планов России 1914 г. не отличался. Характер военного планирования СССР не является аргументом в пользу агрессивности».

То, каким любопытным образом Исаев пытался обосновать этот в высшей степени фантастический вывод, мы разобрали раньше. В любом случае он ставит его лицом к лицу не только с Суворовым, но и с огромным количеством других исследователей, Исаевым не упомянутых. Причем ставит в полном одиночестве; рисковать научной репутацией таким легкомысленным способом может решиться только человек, которому в этом смысле совсем нечего терять.

«СССР еще в 1939 г. аккумулировал энергию миллионов, и армия 1941 г. была армией мирного времени, никаких альтернатив тому, чтобы начать войну, не было». Выбрасываем в мусорную корзину. РККА в 1941 г. вплоть до 22 июня оставалась армией мирного времени, военная реформа лета 1939 г. также не предусматривала создание армии мирного времени».

На этот счет есть гораздо более точные, чем у Суворова, данные о численности Красной Армии в 1941 году, приведенные Михаилом Мельтюховым:

«6 июня 1941 г. Сталин подписал ряд постановлений, согласно которым промышленные наркоматы должны были провести мероприятия, позволявшие «подготовить все предприятия… к возможному переходу с 1 июля 1941 г. на работу по мобилизационному плану» (выделено мной. — М.М.).

Развитие вооруженных сил СССР в 1939–1941 гг.

На 1.01.1939

На 22.06.1941

В % к 1939 г.

Личный состав (тыс. чел.)

2485

5774

232,4

Дивизии

131,5

316,5

240,7

Орудия и минометы

55 790

117 581

210,7

Танки

21 110

25 784

122,1

Боевые самолеты

7714

18 759

242,3

Советские вооруженные силы, рост которых показан в таблице 1, превосходили армию любой другой страны по количеству боевой техники».

У Исаева есть возможность оспорить данные Мельтюхова или доказать, что приведенные им цифры соответствуют понятию «армия мирного времени». А заодно оспорить и другой вывод Мельтюхова, касающийся отсутствия альтернатив началу войны: «Таким образом, и Германия, и СССР тщательно готовились к войне, и с начала 1941 г. этот процесс вступил в заключительную стадию, что делало начало советско-германской войны неизбежным именно в 1941 г., кто бы ни был ее инициатором».

Если же сделать это не удастся, то как честный человек Исаев просто обязан похоронить в мусорной корзине свое собственное сочинение.

«В СССР производилось в огромных количествах только «наступательное оружие» в ущерб «оборонительному». Выбрасываем. Чисто наступательного и чисто оборонительного оружия не существует, все технические средства борьбы в той или иной степени универсальны и могут применяться как в агрессивной войне, так и при отражении чьей-либо агрессии».

Разумеется, «все технические средства борьбы в той или иной степени универсальны». Дело как раз в том, что они в РАЗНОЙ степени универсальны. Пехота и кавалерия в РАЗНОЙ степени пригодны при обороне и при наступлении. Кавалерия при обороне непригодна вовсе, она вынуждена спешиваться и превращаться в пехоту. Если Исаев с этим фактом, не требующим для понимания специальных военных знаний, согласен, то его претензии к Суворову бессмысленны.

В качестве основной аргументации своей позиции Исаев обильно и подробно критикует предположение Суворова, что разработка в 30-е годы в СССР быстроходных колесно-гусеничных танков указывала на агрессивные намерения Сталина, поскольку на территории СССР применять их было невозможно. Предположение вполне спорное, хотя и обратное утверждение — что быстроходные колесные танки разрабатывались с оборонительными целями, мягко говоря, неочевидно. Главное, что тема автострадных танков в общей системе аргументации Суворова занимает даже не второстепенное, а третьестепенное место. Всю эту танковую тему можно из книг Суворова спокойно изъять без ущерба для прочности концепции. Но у Суворова есть и первостепенной важности аргументы, касающиеся наступательного оружия. Например, формирование перед началом войны 10 воздушно-десантных корпусов. А это чисто наступательный род войск, никак при обороне не применимый. О его универсальности и речи нет. Когда война началась, все уже сформированные части (5 корпусов) были превращены в обычные. Обо всем этом в книге Исаева нет ни слова.

Критика второстепенных аргументов противника при игнорировании ключевых говорит либо о научной недобросовестности критика, либо об изначальном отсутствии у него представлений о правилах научных дискуссий.

«Гитлером была начата «Барбаросса» в ответ на концентрацию советских войск у границы». Выбрасываем. Это формальное объяснение начала боевых действий в ноте, поданной советскому правительству 22 июня. Согласно имеющимся документам Третьего рейха Гитлер напал на СССР с целью уничтожить единственного потенциального союзника Англии на континенте и тем самым вынудить Великобританию сдаться».

Аргумент замечателен своей абсурдностью. Он не опровергает, а поддерживает и дополняет тезис Суворова. Разумеется, Гитлер напал на СССР, чтобы уничтожить единственного потенциального союзника Англии на континенте. На этот счет действительно есть много документов, в том числе об этом прямым текстом сказано в дневниках Геббельса весны 1941 года. Но в 1939 году СССР не был в глазах правительства Третьего рейха потенциальным союзником Англии. Он стал им в результате целой серии недружественных по отношению к Германии действий начиная с лета 1940 года. В числе этих действий были не оговоренные пактом 1939 года территориальные претензии в Европе, нарушение договоренностей и — в первую очередь! — концентрация войск на границе, не позволявшая Германии перебросить с востока порядка 150 дивизий, чтобы успешно закончить войну с Англией. Все эти недружественные действия перечислены в ноте германского правительства 22 июня, и нет никаких оснований считать их только формальным поводом, а не фактической причиной нападения Германии на СССР. Текст ноты полностью работает на тезис Исаева, что Германия нападением на СССР пыталась уничтожить потенциального союзника Англии. А вот каким образом тезис Исаева можно использовать против Суворова — совершенно непонятно. Перед нами опять подстава. Аргумент, работающий на оппонента Исаева методом внушения, выдается за опровергающий.

«РККА потерпела поражение летом 1941 г., поскольку готовилась наступать и войска были сконцентрированы для наступления. Конфигурация и состав войск РККА у границы не отвечали ни обороне, ни наступлению. Причина поражения — низкие плотности войск у границы вследствие незавершенности сосредоточения, развертывания и мобилизации. От планов эти факторы никак не зависели. Произошло это вследствие успешной кампании дезинформации и применения немцами новых технологий ведения начального периода войны».

Еще один полностью абсурдный аргумент, частично разобранный выше. «Конфигурация и состав войск РККА у границы не отвечали ни обороне, ни наступлению» по совершенно очевидной причине — к обороне войска не готовились, они находились в процессе подготовки к наступлению. Недостаточная плотность советских войск у границы никак не могла быть причиной поражения. Если бы плотность войск была доведена до планировавшейся, а немцы все равно напали бы первыми, поражение было бы еще страшнее, потому что потерь было бы больше. Причиной поражения была сама установка на нападение при полном отсутствии оборонительных мероприятий. Каковые попросту исключили бы концентрацию прямо на границе неспособной обороняться армии. Если армия в первые же дни войны, не успев вступить в бой, оказывается в окружении, в котлах, с прерванными коммуникациями и отсутствием связи с командованием, то плотность войск в котлах на успех их боевых действий особого влияния иметь никак не может.

У Суворова в «Ледоколе» подробно описано, чем мероприятия по созданию обороны страны отличаются от мероприятий по подготовке к нападению на соседа. И если Исаев, считая себя специалистом по принципам ведения боевых действий, полагает, что принципиальной разницы между тем и другим нет и армия, чтобы избежать поражения при угрозе нападения противника, никаких оборонительных мер принимать заведомо не должна, то ему следовало бы начать опровергать Суворова именно с этого места. Что касается фразы Исаева о «применении немцами новых технологий ведения начального периода войны», то под этим, по-видимому, подразумевается просто внезапность. Во всяком случае, нет оснований полагать, что действия РККА, успей она напасть первой, технологически сильно бы отличались от действий вермахта.

Исаев завершает книгу красивой метафорой: «Упреки РККА 1941 г. подобны упрекам молодому боксеру, тренировавшемуся в районном Дворце пионеров и полетевшему в нокдаун в бою с Майком Тайсоном на 10-й секунде первого раунда».

Имеется в виду, что слабая, неопытная Красная Армия не сумела ничего противопоставить опытному и сильному противнику. Эта сравнение — тоже подстава, причем совершенно беспардонная. Если продолжить метафору, то именно Красную Армию следует сравнить с Майком Тайсоном, который получил ногой в лицо, только еще перелезая через канаты. Он свалился за ринг не потому, что был слабее или неопытнее противника, а потому, что ему вовремя не объяснили, когда чего ждать и к чему готовиться. Виноват не он, виноват тренер.

Если гигантская армия, намного превосходящая своего противника по численности и технической оснащенности, терпит поражение в самом начале войны, так и не сумев вступить в бой, и гибнет в окружении, то это не значит, что она была слаба или небоеспособна. Это значит, что ее подставили. Это означает стратегическую ошибку Верховного командования, которое неправильно оценило политическую ситуацию и отдавало армии неверные приказы. Ее готовили не к той ситуации, в которой она оказалось. У нее не было тех 10 секунд свободы запланированных действий в первом раунде, которые могли бы доказать ее боеспособность.

Стоит отметить, что тезис Исаева о слабой и неопытной Красной Армии, сломленной кулаками немецкого «Тайсона» через 10 секунд боя, противоречит его же тезису о том, что причина поражения в том, что «конфигурация и состав войск РККА у границы не отвечали ни обороне, ни наступлению» и в «низкой плотности войск у границы вследствие незавершенности сосредоточения, развертывания и мобилизации».

Одно из двух. Либо Красная Армия вступила в бой и потерпела поражение в силу слабости и неопытности, либо она по организационным причинам не была готова вступить бой и тогда ее численность и опытность вообще не могли играть никакой роли.

* * *

Многие не без оснований упрекают книги Суворова в ненаучности стиля и формы. Эти недостатки — при желании! — легко упраздняются простой редактурой. Книга Исаева в научном смысле безнадежна. Ее даже бессмысленно упрекать в недобросовестности; автор исключительно добросовестно выполняет задачу, исключающую добросовестный научный подход. Ни по форме, ни по сути она не может числиться по разряду научно-исторической литературы. Ни с точки зрения соответствия сути якобы обсуждаемых проблем, ни с точки зрения методов и целей аргументации.

У нее другая задача. Это сочинение, консолидирующее идеологическое сообщество. Что-то вроде манифеста российского «антирезунизма». А манифесты редко читают даже их глашатаи. Их смысл в самом факте их существования. Это символ, знамя, объединяющее единоверцев.

Это сообщество объединяет, конечно же, не возмущение недостаточной якобы научностью книг Суворова, а верность той идеологии, которая рушится, если признать, что Суворов прав. Самое интересное в антирезунистском движении — его позитивная программа. То есть не скучные, бездарные и жульнические наскоки на Суворова, а их собственные представления о советской истории.

Они оказываются очень причудливыми и экзотичными. То эти ребята рассказывают о том, что целью индустриализации было создание самодостаточной, эффективной и саморазвивающейся экономики, точь-в-точь как на Западе. То на голубом глазу убеждают друг друга в том, что коллективизация накормила СССР, а вовсе не привела к массовому голоду.

Все это — тоска по прежним советским возможностям безнаказанных фальсификаций. Опереться им не на что, кроме советских учебников и малого числа самодеятельных шарлатанских книжек. Отсюда и надежда на сочинения вроде книги Исаева. Кажется, что вот-вот самому хитрому из них удастся объехать на козе историческую науку.

В упоминавшемся уже выше сетевом обсуждении сборника «Правда Виктора Суворова» выплыли два любопытных тезиса, против которых никто из участников не возразил. Причем озвучил их dr'guillotin, то есть сам Исаев.

Первый тезис. Подготовку к неспровоцированному нападению на соседние страны (то бишь военные наступательные планы) нельзя считать подготовкой к агрессии. Ибо «наступательные планы» есть военный термин, а «агрессия» — политический. Объяснение Исаева: «Есть такое понятие «вероятные противники». Соответственно наличие плана наступления с пересечением границы этих самых вероятных противников еще не означает политического акта агрессии в ближайшем будущем. В 1941 г. вероятным противником была Германия и ее сателлиты».

На мой взгляд, это бессмысленная и недобросовестная игра слов. То есть смысл у нее, конечно, есть, но идеологически-пропагандистский. Если государство готовит нападение на территорию соседних стран, которые ему не угрожают, это называется подготовкой агрессии. Сталин начал готовить нападение на Европу задолго до того, как возникла опасность нападения Германии на СССР. Каковую он сам же и создал, сначала спровоцировав мировую войну, а потом неосторожно дав Гитлеру понять, что он готовит нападение на него. Соседи некоей страны могут считаться данной страной вероятными противниками по двум причинам: либо они ей угрожают, либо она сама планирует по независящим от внешней угрозы причинам напасть на них. Соответственно и военно-политическая активность в обоих случаях предполагается разная. В первом случае оборонительные мероприятия, имеющие целью предотвращение войны, во втором — подготовка агрессии с целью территориальных захватов. Советский Союз всегда выбирал себе «вероятных противников» сам и произвольно, то есть действовал по второму варианту. Причем в 20-е и 30-е годы в числе «вероятных противников» перебывали как минимум все западные соседи СССР.

Сама по себе эта тема возникла от полной невозможности обосновать оборонительные намерения СССР. И тогда был придуман, возможно самим Исаевым, спасительный терминологический трюк, рассчитанный на совсем простодушных: подготовка военного наступления не есть подготовка агрессии в политическом смысле.

В высказываниях Исаева наличие «вероятных противников» выглядит как некая данность, не зависящая от политической воли СССР. Раз есть соседи, то есть и вероятные противники. Раз есть противники, то надо готовиться к войне, чтобы их победить. А чтобы победить соседей, надо на них нападать. При таком повороте темы вопрос о том, агрессия это или не агрессия, даже не ставится. Так же как вопрос о причинах и зачинщиках войны.

В 2006 году с состоялась радиодискуссия в прямом эфире между Исаевым и Суворовым. Суворов довольно ехидно заметил, что его версия о подготовке СССР к нападению на Германию с моральной точки зрения СССР оправдывает, а не компрометирует: «Что же получается? Советский Союз в 39-м, в 40-м, в 41-м году помогал Гитлеру, помогал ему, помогал, гнал туда стратегическое сырье, Гитлер крушил Европу. И получается: мы не хотели на него напасть, то есть мы хотели оставаться гитлеровцами до конца? Это аморальная точка зрения».

Исаев отвечает: «СССР стремился вступить в войну как можно позже, оттягивать ее начало, получать время на подготовку армии к простому, адекватному вступлению в войну, чтоб не потерпеть тяжелых поражений, чтобы не понести тяжелых потерь. Естественно, вступить в войну, когда Германия обескровлена, это гораздо лучше, чем вступить с сильным вермахтом достаточно слабой Красной Армией. И с 39-го по 41-й год тратили время на то, чтобы привести Красную Армию в нормальное состояние, боеспособное, получить опять же на основе опыта войны в Европе какую-то информацию о новейших технологиях боевых действий и применить ее на практике. Поэтому можно сказать так: «гитлеровцами» мы становиться ни в коем случае не собирались, а собирались вступить в войну, примерно как США, которые тоже с 39-го года активно готовились, наращивали численность своих соединений и потом вступили уже, базируясь на опыте тех, кто потерпел поражение от Гитлера — Польша, Франция…»

Итак, оказывается, СССР вступал в мировую войну по той же причине, что и США. Но политические цели США в войне, как и их действия, хорошо известны и выглядели немножко иначе, чем цели СССР. США стремились разгромить европейского агрессора — Германию — и восстановить в Европе демократию. США, наращивая вооружение, с самого начала помогали Англии и Франции выстоять против Германии, в то время как СССР занимался якобы тем же самым, помогая Германии разбить Англию и Францию. Получается, что, согласно Исаеву, «простое и адекватное» вступление СССР в войну предполагалось тогда, когда Англия и Франция будут разбиты обескровленной Германией. Исаев считает такую стратегию естественной, правильной, но не заикается о том, какова ее цель. Хотя цель понятна — остаться единственным победителем в Европе и ее хозяином. Это главная сталинская цель, о которой, собственно, и писал Суворов. Имей СССР иные, общие с США политические цели, он и действовал бы как США — с самого начала помогал бы не Германии, а ее европейским противникам. Тезис о том, что СССР всячески оттягивал вступление в войну, чтобы накопить сил и уж тогда спасти Европу, — чисто сталинский и никакими добрыми намерениями не объяснимый.

Другой обычный для «антирезунистов» и тоже сталинский тезис: советская индустриализация ставила своей целью всего лишь довести экономику страны до среднеевропейского уровня. К подготовке агрессии отношения не имела. Один из соратников Исаева выразился так: «Смысл индустриализации состоял в создании самодостаточной промышленности, позволяющей заложить основу не только для будущего процветания страны, но и обеспечить производство всей или почти всей номенклатуры изделий военного назначения для обеспечении армии в войне».

Сам Исаев высказался на эту тему следующим образом: «Политикой советского государства была скромная интеграция в мировую политику и экономику, во-первых, и сохранение страны как самостоятельного государства, во-вторых».

Тезис о советской индустриализации как средстве обеспечить оборону страны от врагов и поднять ее уровень жизни — тоже чисто сталинский. Он абсолютно лживый и совершенно недоказуемый. Сталинская индустриализация с ее целенаправленным снижением уровня жизни населения, миллионами жертв, тотальной милитаризацией страны и исключительно военными целями имела так же мало общего со «скромным внедрением в мировую экономику», как сталинская внешняя политика 30-х годов — со «скромным внедрением в мировую политику». Не говоря уже о том, что все тридцатые годы и вплоть до спровоцированной Сталиным же мировой войны самостоятельности СССР как государства ничего не угрожало.

Все это не ошибки или невежество. Это характерная и довольно стройная идеология. Причем идеология сталинистская.

Вот отзыв Исаева на книгу Мельтюхова «Освободительный поход Сталина»: «Идеологически, на мой взгляд, написанный М. Мельтюховым текст безупречен. «В результате действий Советского Союза в июне 1940 г. была восстановлена советско-румынская граница по рекам Прут и Дунай установленная еще решением берлинского конгресса 1878 г. Бессарабия была освобождена от румынской оккупации и воссоединилась с СССР. Что касается Северной Буковины, то в данном случае имело место присоединение этой территории к СССР и установление новой границы между Прутом и Карпатами (с. 348, заключение). Заканчивается книга фразой «Поскольку идея «оборонительной миссии» Румынии восходит ко второй половине XIX века, совершенно очевидно, что именно эти агрессивные устремления толкнули ее на союз с Германией, а вовсе не решение бессарабского вопроса летом 1940 г.»

Взгляд на территориальные захваты СССР в Европе как на освободительные походы — классика сталинской историографии.

Десятого мая 2007 года на интернет-странице Лента. ру под общим заголовком «Правда о победе» были опубликованы ответы Алексея Исаева на вопросы читателей. Вот самые интересные.

Вопрос: «Вторую мировую войну начали Германия и СССР совместным (пусть и с разницей в две недели) нападением на Польшу. Почему же для большинства наших историков война началась в июне 41-го года, а не в сентябре 39-го?» Исаев: «О какой совместной операции может идти речь, когда СССР ввел войска в Польшу уже после скоропостижной кончины польской армии? К моменту, когда советские войска пересекли границу, война Польшей уже была проиграна. Поэтому сопротивления советским войскам практически не оказывалось».

В вопросе идет речь о совместно запланированном, хотя и разведенном по срокам нападении на Польшу. Исаев передергивает: раз польские войска не сопротивлялись советским, значит, и совместной с Германией операции якобы не было. Чистый блеф.

Вопрос: «Можно ли утверждать, что в сентябре 1939 г. СССР вступил во Вторую мировую войну на стороне гитлеровской Германии?» Исаев: «Нельзя. С тем же успехом можно обвинять Польшу, принявшую участие в разделе Чехословакии вместе с Германией».

Опять блеф. Ситуация с согласованным советско-немецким вооруженным нападением на Польшу в 1939 году мало напоминала ситуацию с разделом Чехословакии с участием Польши в 1938 году. Хотя бы потому, что Польша не заключала с Германией пакт о вооруженном разделе Европы. Начало Второй мировой войны было спланировано совместно СССР и Германией в рамках заключенного между ними союзного соглашения. Так что исаевская аналогия совершенно неправомерна.

Вопрос: «Как вы объясните явное противоречие: страна напряженно готовилась к войне с Германией, но нападение Германии — полная неожиданность?»

Исаев: «Неожиданностью было нападение Германии именно в июне 1941 г. Германия рассматривалась как вероятный противник советским Генеральным штабом, как в 1938 г., так и в 1940–1941 гг. В 1939–1940 гг. была проведена масштабная реорганизация армии, наращивание военного производства. Эти меры позволили выстоять, несмотря на успехи немцев летом 1941 г.».

Явная симуляция ответа с уходом от вопроса. Вопрос был о том, почему нападение в июне 1941 года было неожиданностью, хотя готовились к войне с Германией давно. Ответ: Да, готовились давно, а нападение было неожиданностью именно в июне. А ведь это, можно сказать, самый главный вопрос. Ведь Исаев прославился как оппонент Суворова, все книги которого, в сущности, именно на этот вопрос и отвечают.

Вопрос: «Считаете ли вы, что СССР готовил нападение на Германию?» Исаев: «Нет. Анализ документов советского военного планирования не позволяет сделать вывод о наличии политического решения напасть на Германию».

Просто ложь. Вот тут бы и объяснить в двух словах, какое именно политическое решение стояло за концентрацией Красной Армии на границе с Германией в июне 1941 года. Вариантов мало. В книгах Исаева такого анализа нет, а из исследований, в которых такой анализ есть, вырисовывается совсем другая картина.

Вопрос: «Правда ли, что советские солдаты не всегда «корректно» вели себя на захваченной территории? Что убивали и грабили не хуже, чем гитлеровцы». Исаев: «В Красной Армии была четкая установка на поддержание жесткой дисциплины. Поэтому нарушители дисциплины преследовались и наказывались. Это способствовало общему оздоровлению морального климата в войсках в Германии».

Опять прямая ложь. О массовых зверствах на оккупированной Красной Армией территории существует обширная литература.

Вопрос: «Принес ли пользу «аншлюс» Прибалтики перед войной и попытка силой «договориться» с Финляндией?» Исаев: «Размещение войск в Прибалтике отодвинуло линию соприкосновения СССР и Германии от Ленинграда. Конфликт с Финляндией не способствовал подъему международного авторитета СССР, но указал на ряд недостатков в строительстве армии, которые постарались исправить до 1941 г.».

Очень любопытно. За агрессию против Финляндии СССР был исключен из Лиги Наций. Исаев, однако, полагает, что аннексия Прибалтики и война с Финляндией оправданы полученными в результате военно-территориальными преимуществами. Опять чисто сталинистская аргументация.

Вопрос: «Можно ли, на ваш взгляд, сказать, что в развязывании Второй мировой войны одинаково виноваты как Гитлер со Сталиным, так и Даладье с Чемберленом?» Исаев: «Я бы не стал ставить Гитлера и руководителей СССР, Франции и Англии на одну доску. В одном случае имело место четкое стремление начать войну, в другом ошибки в стремлении сохранить мир».

Остроумно. Значит, заключая пакт с нацистской Германией, СССР просто совершил ошибку в стремлении сохранить мир. Причем точно такую же ошибку, как Англия и Франция, выступившие против Германии. То есть в стремлении сохранить мир СССР можно, оказывается, поставить на одну доску с Англией и Францией. Опять лживый, чисто сталинский тезис — СССР, Англия и Франция вместе боролись за мир в Европе.

* * *

В 1948 году в СССР была издана брошюра «Фальсификаторы истории», где давалась советская интерпретация политических событий в Европе 30-х годов. Написана она была, судя по стилю, самим Сталиным. Там описывалась неустанная борьба за мир Советского Союза и преодоление им козней поджигателей войны. Официальная позиция советских, а потом и российских казенных историков, несмотря на изменения лексики, никогда далеко не отдалялась от принципиальных положений этого сочинения. Исторические взгляды и оценки Исаева тоже практически целиком укладываются в рамки сталинской историографии. Это объясняет и жанр его сочинений, и характер представляемого им сообщества.

«Антирезунизм» — борьба с Виктором Суворовым — это только внешняя и формальная сторона движения. За этой декларативной негативной программой имеется гораздо более серьезная позитивная. Стоит чуть копнуть, и из-под «антирезунизма» вылезает сталинизм. Борцов с Суворовым сбивает в кучу не Суворов, а национал-патриотический — сталинистский! — взгляд на историю. «Антирезунисты» — это верхушка айсберга, самая активная и шумная часть субкультуры, которую можно именовать неосталинистской, или «коммуно-шовинистической», или просто правоэкстремистской.

Это движение обширно и имеет в постсоветской России избыток питательной среды. Оно питается классическими советскими предрассудками и имперской мечтой о былом военном величии. Единственное, в чем оно сегодня испытывает недостаток, — это в пропагандистской литературе. Идеологии такого рода никогда не могут опираться на научную литературу, только на шарлатанскую. Шарлатан — это человек, симулирующий занятия неким делом, чтобы решить не относящиеся к нему задачи. В данном случае требуется симулировать занятия советской политической и военной историей. Когда-то в советское время были фальсифицированы целые области науки, в первую очередь исторической. В отсутствие конкуренции с настоящей наукой это было делать легко. Сегодняшние национал-патриоты стоят перед серьезной проблемой. Гигантские пласты прежних советских антинаучных наработок не эффективны. Они скомпрометированы и написаны не тем языком. Требуется нечто того же содержания, но более современное и гораздо более научное по форме, поскольку в условиях свободы печати приходится конкурировать с настоящими исследованиями.

Деятельность Алексея Исаева — это попытка заполнить лакуну. К научным спорам вокруг проблем истории Второй мировой войны его сочинения отношения не имеют и не могут в них участвовать. У них другие задачи.

* * *

Сугубо научные споры вокруг концепции Суворова на сегодня фактически закончены. Его выводы в целом подтверждены множеством других исследований.

Конечно, можно теоретически допустить, что в будущем появятся серьезные данные, подтверждающие, что:

а) дислокация Красной Армии в июне 1941 году носила оборонительный, а не наступательный характер;

б) Красная Армия готовилась не к нападению на Европу, а к обороне от внешнего врага;

в) Сталин в тридцатые годы планировал не разжигание мировой войны, а действовал в интересах сохранения мира в Европе.

В таком случае спор на эту тему может возобновиться. Но пока шансов на это мало.

Content

Суворов Виктор и др ПРАВДА ВИКТОРА СУВОРОВА

ПРАВДА ВИКТОРА СУВОРОВА

Виктор Суворов «Военная наука» на советский манер

Михаил Мельтюхов Преддверие Великой Отечественной войны 1939–1941 гг.: становление великой державы

Владимир Невежин Стратегические замыслы Сталина накануне 22 июня 1941 года

Юрий Фельштинский Читая книги «Ледокол» и «День-М» Виктора Суворова

Юрий Фельштинский Десять лет спустя Историческая концепция Виктора Суворова

Александр Гогун Две книги о сталинских войнах

Михаил Веллер Ледокол Суворов

Альберт Л. Уикс Пакт Молотова— Риббентропа: 66 лет спустя Каковы были планы Сталина накануне Великой Отечественной войны 1939–1941 гг.?

В. Л. Дорошенко, К. В. Павлова, Р. Ч. Раак Не миф: речь Сталина 19 августа 1939 года

И. В. Павлова Поиски правды o кануне Второй мировой войны

Васил Станшов На кого надеяться?

Томас Титура Виктор Суворов как «ледокол». К одной исторической дискуссии

Дмитрий Хмельницкий О пугливом Сталине и научно-историческом патриотизме

Дмитрий Хмельницкий Танки за хлеб. Американские корни советской военной промышленности

Виктор Суворов ВСЕ ЭТО ВЫДУМАЛ ГЕББЕЛЬС!

Александр Гогун Съезд воинствующих

Д. Г. Наджафов Об историко-геополитическом наследии советско-германского пакта 1939 года

Ричард Ч. Раак РОЛЬ Сталина в развязывании Второй Мировой войны

Хайнц Магенхаймер Стратегия Советского Союза: наступательная, оборонительная, превентивная?

Штефан Шайль «Летние маневры» Красной Армии 1941 года, план Жукова и операция «Барбаросса»

М. Маркуша Ассимиляция производства

Кейстут Закорецкий «Секретный архив» для всех. К методике исторических исследований

Юрий Цурганов Как читать постсоветских историков? Точки над «i»

Мария Шарова «Контуры грядущей войны» в советской литературе 1930-х годов

Дмитрий Хмельницкий Речь Гитлера 3 октября 1941 года

Дмитрий Хмельницкий О ЛОЖНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

Виктор Суворов Про полмиллиарда

Юлия Латынина «Нами правят вирусы»

Валерий Данилов Сталинская стратегия начала войны: планы и реальность

Богдан Мусиаль «Мы схватим капитализм за шиворот»

Джамиль Гасанлы Основные направления советско-турецких отношений на первом этапе начала Второй мировой войны (1939–1941)

Ричард Раак Новые сведения о речи Сталина 19 августа 1939 г

Кейстут Закорецкий Когда был пленум?

Владимир Бешанов Миф о неготовности

Александр Гогун «Освободительные походы» 1939–1940 гг.: акты красной геополитики

Юрий Цурганов Идея «Великой Отечественной». Основа советской мифологии наших дней

Борис Поварницын Песни о будущей войне

Дмитрий Хмельницкий «Антирезунизм» как субкультура