Сергей Сергеев

Кремль

Глава 1

Искушение

— Недурное место этот остров, — сказал он. — Недурное место для мальчишки. Ты будешь купаться, ты будешь лазить по деревьям, ты будешь гоняться за дикими козами.[1]

«Черт меня дернул говорить про „тихую гавань“ и „остров стабильности“: мол, всем будет суперпогано, а нам — замечательно. Поплавали, освежились — и к новым свершениям. В бушующем океане мирового кризиса правильным курсом идете, товарищи! М-да… выставил себя безнадежным оптимистом. Признаю — поспешил. Умника Дворкина послушал. Сам виноват. Подставился на ровном месте, а теперь читаю всякие гадости в честных глазах соратников и подчиненных. Прямо не говорят, но и так понятно…»

Президент поморщился. Совсем недавно с уверенной и пренебрежительной улыбкой он гордо сообщил миру, что кризис России не страшен — не такое видали, — а даже выгоден. Все страны выйдут из потрясений ослабевшими, а мы «накачаем мускулы» и займемся реформами.

Можно просто забыть о неудачных высказываниях. Словно ничего и не было. Мало ли что сказал… «жизнь вносит свои коррективы» — он любил это выражение и часто его использовал. Но ведь не дают забыть, напоминают. Какой там «остров стабильности»? Где вы его видели? Теперь доказывай, что как раз Россия-то и наберет синяков от кризиса больше всех — сырьевая экономика, и все такое.

«А вы все наоборот утверждали», — представил он стрекозлиную рожу, ехидную и глупую. С мерзкими очками на носу, запотевшими от страстного желания «уесть».

— Тьфу, мерзость!

Он терпеть не мог признаваться в ошибках. Да и не было серьезных проколов, как выяснилось со временем. На редкость единодушное голосование на выборах, ковровая красная дорожка к позолоченному трону, отражение кремлевских зеркал и почтительные улыбки собравшихся. Все сложилось на удивление удачно. Мелкие шероховатости не в счет.

Однако ощущение тревоги не покидало. Ситуация требовала жестких решений, а на «резкие телодвижения» можно смотреть по-разному. Если сложится впечатление, будто он нарушает условия «тандема», правила игры, взаимные обязательства, — жди еще одного кризиса. Но уже не в мировой экономике — хрен бы с ней, а в Кремле — что ближе и опаснее.

«Ладно, если не поймут, отложу проект в долгий ящик, под сукно. Но попытаться все же стоит. Хуже не будет».

Президент тяжело вздохнул и написал резолюцию: «Согласен. Подготовьте необходимые документы». Потом несколько секунд подержал, словно прицеливаясь, украшенную серебряной вязью коллекционную ручку — подарок колоритного премьер-министра Италии Берлускони. Мысли о легком в общении, лукавом и бесцеремонном итальянце обычно вызывали бесшабашную улыбку и улучшали настроение. Любые трудности казались пустяками, случайными недоразумениями и мелочами, которые не заслуживают беспокойства.

«Ну и правильно, чего раньше времени заморачиваться», — подумал президент и размашисто поставил свою подпись.

* * *

Марина была непредсказуема. И как ни странно, это давало Игорю ощущение стабильности. Почти как в теории контролируемого хаоса. Только в данном случае хаос не поддавался контролю и влиянию.

Она не уставала удивлять: словами, реакцией, улыбкой, долгожданной нежностью или непонятной холодностью, взрывом эмоций или ледяным безразличием… Что бы ни говорила и ни делала, Игорь знал: Марина никогда не совершит подлость или предательство. Поэтому перепады настроения не изматывали, а оживляли, придавая серым будням невероятное очарование. И в этом была стабильность, которая успокаивала. Даже когда он начинал сомневаться.

Игорь всегда был более практичен, упорядочен, конкретен. Точнее, рационален. Ведь никто не может сказать, в чем настоящая практичность — в неброскости или в яркости, в унылости или, наоборот, избытке страстей.

Каждый по-своему испытывает жажду и голод. Одни борются за выживание, а другие забиваются в угол и тихо страдают. Или пьют. Или втягивают онемевшим носом «кокс». Или ничего не делают и ждут. У этих по крайней мере есть шанс после того, как они отдохнут.

Марина была продолжением его недостатков и достоинств. Догадывалась ли она об этом? Игорь не знал. Он поймал себя на мысли, что, возможно, не знал о ней очень многого. Вообще ничего не понимал в ее характере, чувствах и желаниях.

Ни черта не догадывался!

Как жаль, что люди всегда остаются загадкой, лабиринтом, мучительной головоломкой. Даже самые близкие и родные. А потом уносят свои тайны в другой мир, о котором никому ничего не известно, что бы ни говорили проповедники. Они сами не знают, а говорят — чтобы успокоить и придать хоть какой-то смысл существованию. Будто человек сам не может понять, ради чего стоит жить. Да, не может. Но это не значит, что его нужно кормить сказками.

Эти мысли не огорчали Игоря Ратова. Наоборот, ему становилось уютнее, когда он пытался дать рациональное объяснение тоске по Марине. Расстались, перевернули страницу жизни, забыли друг о друге!

Нет, это невозможно.

«К сожалению, чем дороже тебе человек, тем больше у него тайн и сюрпризов, — вынужден был признаться себе Игорь. — Приятно сознавать, что не один ты такой несчастный, есть закономерности, для которых твои личные терзания — частный случай, не более того. Влюбленность — болезнь. Атрофирует зрение и слух, превращает человека в беззащитное существо, зависящее от воли случая. Каждая встреча в нашей жизни случайна. Значит, и любовь случайна. Человек не способен предсказать свою судьбу, тем более влиять на нее. Он может изменить ход своей судьбы, но результат ему неизвестен. Кроме последнего и окончательного. Нагим ты в мир пришел, нагим и уйдешь…» Игорь почувствовал, что рука сама тянется к компьютеру.

Он не мог не рассказать ей о своих мыслях, не почувствовать ее дыхание, ее тепло. Даже если в это мгновение она в объятиях другого мужчины.

Не важно!

Он набрал электронное письмо. От спешки даже вспотели ладони.

Марина, добрый вечер!

Извини, что так поздно. Наше прощание ты устроила с присущей тебе артистичностью! Я был застигнут врасплох и до сих пор не могу прийти в себя. Наверное, я был невнимателен. Как все люди, которые счастливы и не подозревают об этом.

Ты помнишь, за несколько дней до твоего исчезновения мы ездили в Ново-Иерусалимский монастырь. Ты поднималась на каждую стену, а я оставался внизу. Мне было скучно. Вернее, я просто ленился.

Ты возвращалась, и в глазах твоих была боль. Ты словно спрашивала меня о чем-то. Только сейчас я понял, что это значило. Я еще мог все изменить, но не сделал этого. Спокойно сидел на лавочке и был уверен, что твоя непредсказуемость — всего лишь обычная игра, желание развлечься. Не более того.

Я был не прав. Прости меня.

Игорь.

Отправив послание, он улыбнулся, выключил компьютер и крепко заснул. Оставались какие-то три часа…

* * *

Рано утром Игорь встал с постели, подошел к письменному столу и посмотрел на молчаливый компьютер. Поборол искушение сразу включить его и принял контрастный душ и побрился. Потом сварил кофе.

Выбрал самую любимую сорочку, повязал модный галстук — в стиле ретро 1980-х. Отхлебнул кофе и посмотрел на себя в зеркало. Молодое энергичное лицо, волевой подбородок… Внешность уверенного в себе человека. Общее впечатление портит тревожность в глубине глаз, но кто будет присматриваться?

Он помнил каждое слово из отправленного накануне письма. Такие слова можно написать только поздно ночью. И лучше на трезвую голову. Так получается жестче и убедительнее, хотя все равно как-то жалостливо.

Хорошо, что никто не видел этого текста. Кроме нее.

Он не хотел ее переубедить. Он только молил о снисхождении. И напрасно. Или… А вдруг?..

Ратов резко отвернулся от зеркала и нажал заветную кнопку. Засветился экран.

Ответа не было.

* * *

— Как жизнь?

— Вопрос звучит неприлично. По нынешним-то временам.

— Понятно. Дела идут из рук вон… хорошо! — уверенно произнес Борис Павлович Бровин и рассмеялся своим фирменным смехом.

Смех может рассказать о человеке больше, чем медицинское и психологическое обследование. Подделать смех очень трудно — ехидные ухмылки или наигранный оптимизм вызывают брезгливость и недоверие.

Борис Павлович смеялся от души. Он чувствовал себя комфортно в многоцветном мире, жизненные силы били ключом. Борис Павлович привык к тому, что окружающие относились к нему с почтением, замешанным на вере в чудо. Знаменитый потомственный хирург, спасший тысячи жизней, Бровин заслуживал этого поклонения и знал, что заслуживает.

Он так и не успел обзавестись собственными детьми и любил своего племянника Игоря Ратова как сына, но считал его невезучим и недостаточно пробивным молодым человеком, не лишенным, конечно, определенных талантов. Только вот, считал Борис Павлович, применяет их Игорь неразумно.

Зачем было тратить столько времени на защиту никому не нужной диссертации? Ради ученой степени доктора наук? Да кому сейчас нужна эта степень? Или работать в Министерстве экономики, где Ратов, несмотря на молодость, успел дорасти до директора департамента, пока его победный марш к чиновничьим высотам не остановила очередная реорганизация и «перетряска кадров»? Лучше, если бы племянничек использовал свои знания, чтобы заработать кучу денег, а заодно поддержать отечественную медицину: скажем, клинику Бровина или перспективные научные исследования.

Конъюнктурные и продажные, по мнению Бориса Павловича, экономические изыскания и наукой-то назвать было нельзя. Чего стоят Нобелевские премии по экономике! Лауреаты исхитрились доказать невозможность мирового финансового кризиса. А когда кризис стал реальностью, никто даже не покаялся. Притихли на короткое время, а потом опять беззастенчиво стали советовать, как жить.

Но медицину Борис Павлович также считал не совсем точной наукой, полагая, что она занимает второе место после богословия. Слишком индивидуален человеческий организм. Конечно, имеются некие закономерности, но в сложных случаях решение подсказывает только интуиция, основанная на знаниях, опыте и творческом порыве.

Бровин резко оборвал раскатистый смех и строго спросил:

— На охоту поедешь?

— Охотиться сейчас не модно.

— Будут люди из Кремля. Меня предупредили: президент твою бумагу посмотрел и согласен. Получишь конкретное предложение.

— Лучше бы пригласили на рыбалку, — попытался пошутить Игорь.

— А это вряд ли! Никогда не знаешь, какую рыбку выловишь, а им нужна определенность. Кстати, можешь взять с собой Семенова — толстяку тоже пора проветриться.

Игорь кивнул. Его университетский друг Алексей Семенов весил больше ста килограммов и производил впечатление добродушного тяжелоатлета, коим и был в действительности. За габариты острые на язык сокурсники прозвали его Сиротой, хотя у него имелись вполне благополучные родители. Кликуху «Сирота» было принято произносить с иронией, подкрепляя округлыми движениями, показывающими нечто очень крупное и тяжелое.

Сирота был незаменим в студенческих стройотрядах. Его боялась шпана — за силу и просыпавшуюся в драках безрассудную смелость. К тому же он прекрасно готовил и охотно исполнял обязанности повара, а заодно и снабженца, следившего за тем, чтобы из студенческого пайка не пропал ни один грамм «рациона питания».

После университета Алексей благополучно устроился экономистом в один из крупнейших государственных банков. Работа считалась не особенно высокооплачиваемой и престижной. Однако Сирота был терпелив, не так уж амбициозен и в отличие от Ратова не менял места работы. Стабильно карабкаясь по служебной лестнице и не страдая от финансовых кризисов, которые по странному стечению обстоятельств усиливали государственные банки и разоряли их чересчур бойких конкурентов из частного сектора, он со временем стал членом правления, отвечающим за обслуживание крупных корпоративных клиентов.

Борис Павлович не без оснований полагал, что в скором времени Семенов займет кресло президента какого-либо банка из первой десятки или директора солидного предприятия. К счастью, многообещающая карьера не испортила характера Сироты и не прибавила ему апломба.

— Чего кривишься? Поедешь или нет? — уже более требовательно спросил Борис Павлович несговорчивого племянника.

— Поеду, с Алексеем.

— Очень хорошо. Сирота — классный парень. Стрелять-то он умеет? Ну и замечательно. И девушек симпатичных прихватите, — покривил душой Борис Павлович. Он совсем не хотел, чтобы женское присутствие портило охоту, однако лишний раз напомнил племяннику, что пора «вить гнездо».

Игорь усмехнулся — от дяди не отвяжешься.

— Чего усмехаешься? Ружье можешь не брать. У меня целая коллекция, — напомнил дядя.

* * *

Вернувшись поздно вечером в пустую квартиру, он вновь просмотрел электронную почту. Марина не ответила.

Игорь бросил пиджак на диван. Плеснул в стакан немного виски, выпил одним глотком. Напиток обжег гортань. Глаза сухо заблестели. Есть не хотелось. Он быстро набрал письмо, не размышляя над содержанием. Писал о том, что наболело и теперь рвалось на бумагу.

Тебя не вернешь. Я зря просил. Ты не хочешь, чтобы мы были вместе.

При прощании ты сказала: «Не огорчайся. Мы встретимся. Ты будешь рассказывать мне смешные истории. А я буду смеяться, и нам станет очень хорошо».

Тогда я представил, как это будет. Не важно, что говорить. Лучше рассказывать всякие глупости и детские анекдоты. Они ни к чему не обязывают. Хотя я уверен: мы не сможем удержаться и все равно будем обмениваться многозначительными намеками. Как любовники, которые обнимают друг друга. Хотя бы мысленно.

Возможно, ты именно этого боишься и хочешь, чтобы я обещал тебе, что никакого искушения не будет — просто невинная встреча старых друзей.

А может, я все придумал. Ты уже забыла меня. Любовь — это такая химия, которую невозможно предугадать, объяснить и излечить. Она очень независимая и свободолюбивая особа. Приходит и покидает нас, когда ей захочется.

Многие считают любовь несчастьем. Но чаще мечтают о ней, как о несбыточном откровении, ради которого только и стоит жить.

Правы и те и другие. Мне от этого не легче.

Игорь.

В этот вечер Ратов напился, чего с ним уже давно не случалось.

Утром он машинально заглянул в почту и прочитал:

Я люблю тебя. Но это ничего не меняет.

Марина.

«Лучше бы не ответила. Хотя бы оставалась надежда», — подумал Игорь.

Глава 2

Сезон охоты

Разве я отказываюсь?.. Я только спрашиваю: когда?

Кабана подстрелили в самый последний момент.

Накануне, в пятницу, впервые за несколько дней выглянуло солнце. В субботний день тусклый солнечный круг стал размытым и робким. Заметно приморозило.

Чистый сухой воздух будто разрывал легкие. От избытка кислорода кружилась голова. Хотелось просто погулять по лесу, а приходилось тихо сидеть на вышке. Через щели в бревенчатых стенах свободно гулял студеный ветерок, и Ратов чувствовал, как леденеют ноги, потом спина и руки.

«Сколько можно ждать? Нашли развлечение!» — недовольно поежился Игорь, вглядываясь слезящимися от мороза глазами в закрепленный за ним сектор поляны, куда мог выйти матерый кабанище.

Кабан, однако, появился из зарослей на участке Бровина, которому, как всегда, везло. Послышался хруст ломающихся под припорошенным снегом веток и кустов, потом раздались выстрелы и ликующие крики. Неловко переставляя одеревеневшие ноги, Ратов сполз задом по лестнице и поплелся к месту сбора.

Пили в этот вечер много, закусывая сырой печенью с крупной солью и мясом, жаренным на костре. Потом полностью разделали тушу и раздали каждому охотнику по увесистому шматку. Ближе к концу пиршества, когда шум за столом, накрытым в охотничьем домике, стал стихать, Бровин представил Игоря молодому еще мужчине, высокому и худощавому, с пунцовым от мороза и выпитой водки лицом.

— Не обморозились, Олег Петрович? — заботливо поинтересовался Бровин.

— Так, слегка лицо обветрило. В общем-то не очень холодно. Градусов десять.

— Да это жестокий мороз! Мы привыкли к теплым зимам. Организму сложно перестроиться. Познакомьтесь, мой племянник Игорь Ратов.

— Мы, кажется, знакомы. Вы ведь в Минэкономики работали?

— Да, у меня тоже впечатление, что мы где-то встречались. Возможно, в министерстве или на научных конференциях, — предположил Игорь.

— Вероятно. Борис Павлович не говорил, что шеф заинтересовался вашей концепцией?

— Олег Петрович занимается в Кремле кадровой политикой, — встрял в разговор Бровин.

— Дядя мне ничего такого не говорил, — неумело приврал Игорь и, подавившись, закашлялся.

— Это хорошо его характеризует: умеет хранить секреты. Игорь, нужно подъехать в Кремль и очень подробно поговорить. — Олег Петрович крепко пожал руку Ратову.

Судя по рукопожатию, он был заинтересован в этой встрече.

В Москву кортеж машин с охотниками вернулся, когда стемнело. Хмель из головы выветрился, но тянуло в сон. Рядом на сиденье дремал Алексей Семенов по кличке Сирота.

Несмотря на эпикурейскую внешность, Алексей был ярко выраженным трудоголиком и редко посещал тусовки, однако с удовольствием встречался с Игорем. Охотничья вылазка оказалась довольно полезным мероприятием — Семенову удалось пообщаться накоротке с кремлевским кадровиком Олегом Петровичем и даже договориться о встрече. В этот вечер кремлевский «посланец» был щедр на обещания.

На радостях Сирота выпил больше, чем обычно, и сейчас сладостно посапывал, игнорируя огни ночного города, мелькающие за запотевшими стеклами авто.

* * *

В квартире Ратова царила холостяцкая пустота. После того как прервался бурный роман с Мариной, неожиданно бросившей его, чтобы выскочить замуж за немецкого предпринимателя, в жизни Игоря появлялись женщины, но мысли о браке не возникало. Не было ни времени, ни желания.

Марина уже год как уехала вслед за своим улыбчивым мужем в Нью-Йорк, где тот получил назначение в представительство германской электротехнической компании. Игорь часто думал о ней, но навязываться не хотел. Да и от Марины не было ни звонков, ни поздравительных открыток. Ничего!

Ратов не спеша разделся и только тогда почувствовал, что устал. Он натянул удобные легкие брюки и рубашку в модную клетку. Просунул уставшие ноги в черные кожаные тапочки и сварил крепкий кофе.

Перед самым завершением варки добавил в кофе соль на кончике ножа для аромата, ополоснул чашку кипятком и только после этого наполнил ее густым темным напитком. Плеснул в рюмку, похожую на полое яйцо страуса, немного своего любимого коньяка «Курвуазье» и устроился в кресле напротив плазменной панели, согревая коньяк в руке, отхлебывая его крошечными глоточками и запивая обжигающим кофе.

На экране очень стеснительный молодой человек с харизмой банковского клерка «втирал» про то, что Центробанк контролирует ситуацию и падения курса рубля не будет. Столь же убедительно два месяца назад, отводя глаза куда-то в сторону, он и другие взлохмаченные «эксперты» убеждали, что никакой девальвации не ожидается, а рубль у нас по-прежнему как несокрушимая скала.

«Где они их находят?» — подумал Ратов.

В последнее время стало модно назначать на высокие должности скромненьких маленьких «тихушников» с испуганными глазенками. Они до боли напоминали отличников, измученных зубрежкой и не успевших запомнить половину билетов. «Тихушники» постоянно меняли свои прогнозы и виновато моргали, когда оказывалось, что предсказания не доживают даже до вечера. Но не краснели, не бледнели и тем более не просились в отставку. Щеки оставались все такими же серовато-бледными, а волосики невинно торчали в стороны, как после глубокого послеобеденного сна.

Игорь не мог понять: то ли эти «прорицатели» действительно ничего не знают, то ли выполняют указания вышестоящих начальников, которые ведут свою сложную игру.

«Как там Сиротинушка? Устал он сегодня, расслабился. И жаловался, что его энергичная супруга твердо намерена наряжать елку. Дама упорная — не отступит. Хотя кто знает… Может, сейчас она готовит привезенную с охоты кабанятину. Вообще-то домовитая. Алексей ее побаивается».

После второго звонка трубку взяла Дарья, жена Семенова.

— Это Игорь, — бодро сообщил Ратов.

— Добрый вечер, — отчетливо выговаривая каждую букву, ответила Дарья.

«Плохо дело. Сам погибай, а товарища выручай».

— Как свинья? — деликатно поинтересовался Ратов.

— Какая? — В трубке повисла напряженная пауза. — Та, что пытается елку наряжать? — едко добавила Дарья.

Представив ползающего перед елкой крупногабаритного друга, Ратов счел благоразумным попрощаться, выразив робкую надежду, что мясо дикого кабана Дарье понравится. Добавив про себя еще несколько пожеланий, более смелого свойства, Игорь выцедил большой глоток коньяка.

После свежего воздуха коньяк в сочетании с крепким кофе действовал как снотворное.

* * *

Резкий телефонный звонок заставил Ратова вздрогнуть. Он уже догадался, кто может позвонить в это время, но боялся поверить.

— Я приехала, — раздался в трубке знакомый голос.

— Навсегда?

— Пока не знаю.

— Где ты?

— В гостинице.

— В какой?

— В нашей.

— Жди, я сейчас приеду! — крикнул Игорь.

Кожаные тапочки полетели в дальний угол комнаты.

* * *

— Я очень рада тебя видеть, действительно очень рада.

— Ты ни разу не позвонила. Я тебе несколько писем послал.

— Да, я видела.

— Почему не позвонила и не ответила? Сотовый у меня прежний, номер я не менял.

— Вообще-то я тебе звонила, по домашнему.

— Когда?

— В сентябре, примерно двенадцатого числа.

— Ты приезжала в Москву, — догадался Ратов.

— Да, муж хотел показать город своим родителям. Приехали на неделю. И я тебе позвонила. Просто хотела сказать «привет». Спросить, как ты живешь. На сотовый звонить не решилась. Мало ли. Может, ты занят.

— На тебя не похоже. Когда ты стеснялась позвонить?

— Ты не изменился. Такой же деликатный. Мог бы еще сказать, что я нахальная и бесцеремонная.

— В сентябре я был в Москве. Ты просто не застала меня дома. Кстати, кто твой муж?

— Вспомнил о муже. Тебя что интересует? Рост? Вес? Цвет волос?

— Узнаю твой кроткий характер. Только не нужно агрессивности. Я просто спросил.

— Обычная история. По национальности немец, но немец условный. Родился и вырос в России. После средней школы эмигрировал с родителями в Германию. Прекрасное образование. Умный, талантливый, энергичный.

— Красивый?

— Пятнадцать лет работал в Лондоне инвестиционным банкиром. — Марина сделала вид, будто не услышала вопроса. — Последнее время мы жили в Нью-Йорке. Из-за кризиса банк закрылся, сейчас муж ищет работу. Надеется, что хорошо устроится в Москве. Вообще какая разница, чем он занимается?

— Значит, в сентябре вы были в Москве. Вместе. Поэтому ты и не позвонила. А сейчас приехала одна?

— Я же говорю: муж приезжал в Москву показать Россию своим родителям. Ну и заодно присмотреться, можно ли здесь найти что-либо подходящее в смысле работы.

— Ну и как впечатления?

— Сначала была катастрофа. Приехали, думали, будет бабье лето. В Штатах-то пекло. А в Москве жуткий холод, ветер, дождь. Родители мужа в шоке — пробки, грязь. Конец света. А тринадцатого сентября — как сейчас помню, в несчастливое число — дожди прекратились, выглянуло солнце и все изменилось. Полное перевоплощение. Красивый и динамичный город. Совершенно другой мир.

— И прекрасные впечатления?

— Нет, ты послушай. Впечатления действительно другие, но не менее странные. Рассмотрели город. И что они увидели? Повсюду вывески, транспаранты, растяжки: «Гитлер капут». Муж и его родители в шоке. Война опять началась? Все вроде в прошлом. При чем тут Гитлер?

— Действительно! Ах да, вспомнил. Это была реклама фильма «Гитлер капут». Комедия. Реальный вынос мозга, — рассмеялся Ратов.

— В конце концов разобрались, но поначалу были на грани нервного срыва. Они уже стали настоящими бюргерами. Германию воспринимают как родную страну. А муж — гражданин мира.

— Этот гражданин мира будет работать в Москве?

— Не уверена. Золотые времена, когда эмигрантов принимали с распростертыми объятиями, прошли. Сейчас охотнее берут на работу своих. В крайнем случае тех, кто поработал за рубежом, но сохранил связи в Москве. Поговорила я тут с одним директором по людским ресурсам. Он доказывал, что экспаты плохо адаптируются. Требуют запредельную зарплату. Опять же кризис. Денег нет и в ближайшей перспективе не предвидится.

— С этим не поспоришь.

— Еще он говорил, что бывшие эмигранты в основном работают в финансовом секторе. Инвестиции, зарубежные контакты, размещения акций. Сейчас это неактуально. Думаю, Макс останется в США или переберется в Германию. Там экономический подъем начнется раньше.

«Максом зовут ее мужа. Она впервые назвала имя. Наверное, Максим. Ходил в обычную московскую школу. А теперь, значит, немец и живет в Штатах. Интересно, какой он? Красивый, умный? С дураком она вряд ли могла бы жить. Кто главный в семье? Наверняка Марина».

— А ты? Тоже уедешь? — Ратов почувствовал, что при этой мысли сердце сорвалось куда-то вниз.

— Хочу остаться в Москве.

— Тебе не говорили, что ты похожа на Монику Беллуччи? Глаза, волосы, манера держаться.

— Говорили тысячу раз, но я лучше.

— Я соскучился по тебе.

— Я тоже. Мне жаль, что все так получилось. Я часто думала о тебе, советовалась с тобой.

— О том, чтобы выйти замуж, ты со мной не советовалась. Я бы почувствовал.

— Не будем об этом. Уже ничего не вернешь. Очень обидно.

— У меня не было более сильной и яркой любви.

— У меня тоже, — застонала Марина.

Ратов взял ее на руки и осторожно положил на шелковое покрывало широкой кровати. Она не сопротивлялась.

Глава 3

Ноев ковчег

Его слова показались мне не лишенными смысла. Мы заключили сделку.

Вице-премьер Сергей Иванович Сазонов всегда знал, чего хочет. И, как правило, добивался своих целей — без лишнего шума, суеты и напускной деловитости. Он прекрасно разбирался в людях, но очень не любил, чтобы это замечали. Сейчас ему было трудно удержаться от язвительной улыбки. Просматривая подготовленную пресс-службой правительства сводку, он подчеркнул красным цветом заголовок статьи, состряпанной известным журналистом «кремлевского пула»: «Премьер поменяет правительство перед своим отчетом в Думе».

Ссылаясь на высокопоставленные источники, корреспондент уверенно рассуждал, что отставка министра сельского хозяйства будет «первой ласточкой», а следом лишатся постов члены правительства, деятельность которых вызывает наибольшие претензии. Не называя имен, он тем не менее «подмигивал» в сторону чиновников, входящих в зону личной ответственности Сазонова, что придавало предположению газеты некоторую пикантность.

Председателя правительства, — настаивал журналист, — раздражают постоянные конфликты вокруг антикризисной программы, и он захочет продемонстрировать Думе обновленную команду.

«Какая чепуха, — подумал Сазонов. — Не понимают логику премьера. Он никогда не поддается давлению. Никакому! Если критикуют, для него это лишний повод сохранить людей. А когда никто ничего не ожидает, он может их и заменить. Но по собственной воле».

Это особенно импонировало Сазонову. Он презирал так называемые демократические процедуры и полагал, что важнейшие назначения всегда решаются узким кругом лиц и на Западе, и на Востоке, и в России. Иначе не бывает.

Если «играть в демократию», ничего не решишь! Или играть — или работать.

Сазонов предпочитал работать, причем на опережение. Сейчас он лелеял радикальный проект объединения металлургических компаний в мегакорпорацию. Конечно, это потребует времени: начать нужно с двух-трех компаний, не больше. А потом пригласить и других олигархов, которые пока будут присматриваться и выжидать. Причем сделать им такое предложение, от которого они не смогут отказаться.

Вице-премьер ожидал, что проект вызовет сильное сопротивление. Противники объединения будут кричать, что вице-премьер и так захватил слишком много власти.

«Еще схему окончательно не отработали, а они уже дрожат от возмущения. Даже термин придумали — „экономический диктатор“. Но это перебор! Я не отделяю себя от премьера и его стратегии. Нападающие целят в премьера. Так получается. Но не хотят в этом признаться. Крутят, изворачиваются».

Аргументы звучали убедительно, но основная слабость состояла в том, что все они были для внутреннего пользования. Не принято вслух рассуждать на столь деликатные темы.

«Обновить команду перед отчетом в Госдуме… Придумали, ловкачи. Да зачем ее обновлять? Какой сейчас может быть прессинг Думы? Сами пишут, что парламент штампует решения правительства. Отчет премьера перед депутатами пройдет без сучка и задоринки. Кто в этом сомневается? Никто. Так зачем распространять слухи и сомнительные прогнозы?»

Сазонов считал себя государственником и был убежден, что финансовая поддержка должна служить усилению его единомышленников. Они радеют за интересы государства? Значит, им и нужно помогать.

Технологии увода капиталов из страны достигли совершенства по тонкости и изощренности исполнения. Всех не проконтролируешь. Сначала нужно разобраться в человеке, его мотивах, а дальше решать вопрос о финансовой поддержке бизнеса. Можно даже вовлечь в проект ненадежных, но денежных партнеров, а потом создать им такие условия, что они сами отсеются.

«Говорят, мегакорпорация потребует сильных вливаний государственных денег, — размышлял Сазонов. — Если следовать классическим схемам, потребует. Но дыру в бюджете не пробьет. На общем фоне расходы будут терпимыми. В одиночку и по отдельности металлурги с кризисом не справятся. Нужно их объединить, а заодно провести селекцию на „чистых“ и „нечистых“. Да, Ноев ковчег, но в творческом развитии».

Он представлял себе мегакорпорацию как проект, выходящий за рамки одной отрасли, как испытательный полигон для новой экономической модели.

Недавно он добивался создания государственных корпораций, но конечным результатом был неудовлетворен. Эти корпорации стали жить своей жизнью, набрали долгов. Деньги портят людей. Уверовали в свою непогрешимость и могущество, вышли из-под контроля, а теперь сами страдают.

«Необходимо искать противовес. Это, кстати, стратегия премьера — система сдержек и противовесов», — добавил про себя Сазонов, придавая размышлениям завершенный вид. Он любил ясные и логичные построения.

Итак, следует объединить частные компании с государственными предприятиями. Нельзя складывать яйца в одну корзину — перебьют. Все риски сейчас не предусмотришь. Начнем процесс, а дальше посмотрим. Вот тут каждый и проявит себя во всей красе.

Очень кстати подвернулся проект, предложенный металлургическим и газовым олигархом Рашидовым. Однако в коридорах власти считали, что он играет в команде президента и служит ему «кассиром». Поэтому сближение с Рашидовым требовало предельной осторожности, и Сазонов предварительно переговорил с премьером — не будет ли он возражать против обсуждения проекта мегакорпорации.

— Разберитесь в проекте, потом обсудим, — сказал премьер.

Сазонов вздохнул с облегчением: руки развязаны. Он тут же пригласил к себе Рашидова.

Вице-премьер не боялся сложных переговоров. В конце концов, он не обязан отвечать на все без исключения вопросы, которые ему могут задать депутаты, олигархи или «друзья-соперники» в Кремле и правительстве. У него было стратегическое превосходство, которое давала близость к премьеру.

Чем ближе к премьеру, тем большую долю госбюджета ты контролируешь. А это, в свою очередь, дает возможность оценивать, отбирать и отбраковывать.

«Еще неизвестно, кто кого будет спрашивать. У нас по крайней мере вопросы найдутся», — подумал вице-премьер и поверх подчеркнутого им заголовка о «новой команде премьера» поставил большой вопросительный знак.

* * *

Спартак Рашидов был уверен: проект мегакорпорации, которую уже окрестили «Ноевым ковчегом», кардинально изменит его положение в бизнесе. Ведь пока, несмотря на титанические усилия, созданная Рашидовым компания все же отставала от ближайших конкурентов. Она была мобильной, агрессивной, но недостаточно мощной, чтобы отвечать его амбициям и планам.

В привычках Рашидов мало напоминал восточного владыку — не любил пустословия и праздности, был деловит и конкретен. Он тщательно подбирал и продумывал аргументы. Выкладывал их постепенно, приберегая козыри и самые важные доводы.

Часто ему был важен не результат — в быстрые успехи он не верил, — а впечатление от собеседника. Он стремился расшифровать тактику, психологический настрой партнера или противника, истинные намерения. Вариантов было много — от активной борьбы или вялого сопротивления до обмана, прикрытого артистичным маневрированием.

Рашидов получал от разгадки этих ребусов огромное удовольствие и энергетическую подпитку. Его излюбленный прием состоял в том, чтобы, разгребая запущенные долговые завалы, накопить «денежный кулак», а затем нанести мощный и неожиданный удар в условиях падающего рынка, по минимальной цене скупив акции конкурента. После этого тщательно «переварить» захваченное, встроить новые активы в свою корпорацию и готовиться к очередному нападению. Не завершив одну операцию, он уже готовился к следующей и в любой момент мог поменять планы, если оказывалось, что запасной проект имеет больше шансов.

Рашидов был убежден, что самое ценное для предпринимателя — не деньги и связи, а интересные идеи. Только они способны привлечь внимание к проекту, придать ему убедительность и благородные очертания. А дальше — дело техники. Будут идеи — появятся союзники и бизнес-конструкции, предусмотреть которые в начале процесса просто нереально.

Избранная тактика действовала безотказно. Но в какой-то момент он изменил ей и ввязался в политические игры. Накопленные резервы были брошены на приобретение одной из самых влиятельных газет, интернет-ресурсы и другие проекты, призванные сделать его еще более полезным и незаменимым в глазах Кремля.

Кризис ударил в самый неподходящий момент. Неожиданно и жестко. Вместо того чтобы, как в прошлом, скупать подешевевшие акции, он оказался на мели и с долгами — не запредельными, но сковывающими любую активность. Проект мегакорпорации представлялся ему спасительной гаванью, которая позволила бы не только переждать шторм, но и захватить стратегические высоты во всей отрасли. Не без помощи государства, разумеется.

— Посмотрите на китайцев. Они ничего случайно не делают, — глуховатым голосом солидно развивал свою мысль Рашидов, посматривая на непроницаемого Сазонова.

Вице-премьер питал слабость к «китайским товарищам», часто бывал в Пекине и всегда изумлялся успешности экономической системы, построенной в Поднебесной.

— Вы, наверное, видели эту информацию: бывшего руководителя китайской алюминиевой корпорации Сяо Яцина назначили заместителем председателя правительства.

— Да, я знаю Сяо Яцина, — отозвался Сазонов.

— И что важно: ему поручен только один вопрос — скупка зарубежных месторождений и акций добывающих корпораций. Кто покупатель? Китайские государственные компании. Не устаю удивляться, насколько мудро они все делают.

— Я давно говорил, что этим нужно заниматься, — согласился Сазонов.

— Этот самый Сяо Яцин выкупил у «Рио Тинто» доли в проектах по добыче меди, железной руды и алюминия на двенадцать миллиардов долларов. Теперь добавит скупленные ранее облигации и доведет китайский пакет в «Рио Тинто» до восемнадцати процентов. А это — целая империя. Вот так рвутся к мировой гегемонии!

— А мы теряем время на бесконечные согласования! Сначала уступили индийцу Митталу, теперь он владелец «Арселора». На очереди Китай. Нужно работать в условиях кризиса, а не сидеть на мешках с деньгами. Скоро от этих мешков останется одно воспоминание. — Сазонов разволновался, что случалось редко, и выжидательно посмотрел на Рашидова.

— Сергей Иванович, я уже пятый год твержу: консолидация отрасли неизбежна, — сокрушенно заметил Рашидов. — Чем раньше мы ее сделаем, тем больше будет плюсов. Чем позже — тем больше потерь. Объединение отвечает мировой практике. Китайцы это поняли, а у нас опять непонятная ситуация.

— В чем задержка? Кто мешает?

— На словах соглашаются, а на деле втягивают в тяжелые переговоры. Я еще два года назад сделал предложение Проскурову. Был план совместных действий. Результатов — ноль. Проскуров согласился, а потом начал крутить. Выдвигает дополнительные условия.

— Странно. Я сам помню, на совещании у президента он проект поддержал.

— Вот именно! На словах поддержал, а на деле сплошные возражения. Я ведь что предлагал? Объединить две частные компании с государственной корпорацией. Вполне достаточно. Проскуров заявил, что все в порядке, приступаем к объединению. И его партнер Лабинский с этим согласился. А потом выяснилось, что они расширили список тех, кого надо объединять. И Морева включили, и других. Почти все компании отрасли, за некоторым исключением. Так в чем логика? Он предлагает объединить самых неуступчивых и проблемных. И куда мы с такими пассажирами приедем?

— Да, изменение позиции. Я обратил на это внимание. Но президент не прореагировал. Он дает возможность владельцам компаний самим все обсудить. И договориться. — Сазонов поморщился.

— А премьер?

— «Зеленый свет». Пока по крайней мере. У меня сложилось впечатление, что он не определился.

— Невозможно на такой основе договориться! — взорвался Рашидов. — Объединение всех со всеми их долгами нереально. Похоже на братскую могилу. В моей концепции я предлагал объединение двух компаний с абсолютно подъемным долгом. Его можно конвертировать в участие государства. И тогда мы сразу начнем зарабатывать деньги, а не только долги выплачивать.

— Значит, кому-то выгодно быть должниками. Не хотят терять контроль над собственностью.

— Нет вопросов. Выдвигают дополнительные условия — мы их изучаем. Я и хотел доложить о новых предложениях. Я готов объединиться с Проскуровым-Лабинским в соотношении два к одному. Но при участии государства в капитале. Это — вопрос принципиальный. Тут на уступки мы не пойдем.

— Вообще-то государство ни на чем не настаивает, — скромно заметил Сазонов.

Рашидов кивнул, давая понять, что настаивать будет он, а государство пусть выступает в роли арбитра. Не бесплатно, конечно, а покрыв все долги «участников забега»

— Тогда я вижу только один выход из ситуации. Провести у меня совещание с заинтересованными лицами, — предложил вице-премьер.

— Заинтересованными — сильно сказано. Проскуров пытается помешать участию государства в мегакорпорации. Открыто не говорит, но загоняет процесс в угол, — стал повторяться Рашидов. Он хотел, чтобы эта мысль прочно осела в сознании вице-премьера.

— Ничего страшного, — кивнул Сазонов. — Проскуров и Лабинский привыкли к своим компаниям, им трудно представить кого-то рядом. Но придется. Без участия государства они не смогут. А что касается Морева, то у него ситуация еще хуже. Но он активнее. Вот откуда можно ждать сюрпризов.

Глава 4

Внутренняя логика

Пороха и пуль у нас достаточно, но провизии мало. Очень мало!

Олег Петрович объявился через два дня и пригласил Ратова «пообщаться» в шестой подъезд администрации президента на Старой площади.

Совсем рядом рвались к небу купола храма Живоначальной Троицы в Никитниках, зажатые среди зданий. В студенческие годы Игорь ухаживал за студенткой архитектурного института Татьяной, которая увлекалась московской стариной. Она рассказала ему, что на верхнем этаже колокольни сохранились фрески с уникальным изображением адских мук.

Он вспомнил жаркий августовский день, когда они с Татьяной долго поднимались по крутой лестнице до верхнего этажа колокольни, открытой для посетителей и совершенно пустынной. В то время храм служил музеем, но граждане его вниманием не баловали. Квартал ассоциировался с чем-то грозным, закрытым, высокомерным, и его старались обходить стороной.

Ратов стоял, пораженный, перед изображением грешников, покрытых кровоточащими ранами, кричащих и воющих от боли.

— В стенах и в потолке замурованы кувшины. Очень звонкая акустика, — шептала ему на ухо Татьяна. Действительно, голоса звучали так, словно они разговаривали не в маленькой и высокой палате, а посреди огромной площади.

Потом они медленно шли вдоль серых зданий, исполненных мрачного имперского величия, излучающих сыроватую прохладу даже в солнечный зной. Перед каждым подъездом, как придорожный столбик, торчал солдат в чистой и выглаженной форме. И, только подойдя поближе, Ратов заметил, что служивый похотливо разглядывает перезрелую грудь проходящей мимо девицы. Ощущение торжественности, недоступности, величия тут же пропало.

В голове перемешались воющие грешники, отвислая грудь девахи в ситцевом платье, откровенный и пристальный взгляд солдата, стертые ступени на лестнице колокольни, московская жара, громкий шепот Татьяны.

Еще раз посмотрев на колокольню, Ратов улыбнулся воспоминаниям, глубоко вдохнул влажный воздух и направился к шестому подъезду.

На душе было спокойно. И пусто.

* * *

В полированной поверхности стола отражались две дымящиеся чашки чая, вазочка с сахаром и блюдце с сушками. Как в советские времена, когда было принято угощать почетных посетителей в народном духе — сушками или в крайнем случае баранками. Олег Петрович постарался придать беседе неформальный и даже задушевный характер. Он умудрился найти среди сушек аппетитный кренделек, покрытый маком, и с видимым удовольствием отправил его в рот.

«Знает, где искать».

— Как вам наше предложение? — поинтересовался Олег Петрович, всем своим видом показывая, что крендельки в вазочке искать уже бесполезно. Как говорится, охотно предложили бы ботинки, но, извините, остались одни сандалеты.

— Вы предлагаете создать новое управление? — уточнил Ратов.

— Совершенно верно. Пригласите своих коллег из института. Ну вообще кого считаете нужным. Кадры раздувать не станем. Пусть у вас будет немного сотрудников, но лучшие. Статус высокий. Во всех ведомствах департаменты состоят из управлений, а у нас наоборот. Но разумеется, этим различия не исчерпываются, — тонко улыбнулся Олег Петрович, уследив отблески иронии во взгляде Ратова. — Каждое слово администрации имеет большой вес.

«Экономике не прикажешь, она живет по своим законам», — подумал Игорь. Он мог бы возразить оптимизму Олега Петровича, но им овладело внутреннее оцепенение. Мысли были далеко от этого кабинета, и хотелось поскорее договориться до чего-нибудь конкретного.

— Назовем подразделение, пожалуй, так: управление экономических реформ, — увлеченно развивал свою мысль неутомимый Олег Петрович. — Солидно. Дает поле для маневра. Опять же не вторгаемся в зоны ответственности других служб администрации президента и аппарата правительства. Это — принципиально. Иначе сразу возникнет конкуренция. Она и так возникнет, но все же лучше избежать негативной реакции. Если получится, конечно.

У Ратова усилились подозрения, что все продумано заранее. Во всяком случае, Олег Петрович явно излагал содержание уже согласованного документа и мнением Игоря интересовался формально, словно отбывая скучную процедуру. Вряд ли он допускал мысль, что Ратов может отклонить его предложение.

— А каковы функции управления? О каких реформах идет речь? — деликатно поинтересовался Ратов.

— Ну, название говорит само за себя. Эффективность нужно повышать. Вы же именно этим занимались в своем научном центре. После назначения сразу можете приступить к оформлению ваших идей в виде проектов указов президента. Выстроим новую модель управления, а вы дадите подробное экономическое обоснование.

— Это очень интересно. Вопрос в том, пройдут ли мои предложения?

— Все и сразу вряд ли. Главное, что президент вашу концепцию видел. Она ему в принципе понравилась. Начнем с конкретных шагов. Сейчас рассматривается список предприятий и компаний, которым государство окажет финансовую помощь, чтобы преодолеть кризис. Правительство представило свои предложения. А в Кремле практически некому этим заниматься. Я имею в виду на рабочем уровне — провести экспертную оценку, разработать критерии, определить тактические и стратегические цели. Что-то президент и сам предложит. Вы должны быстро и гибко реагировать на ситуацию.

— А справлюсь? — скорее из кокетства засомневался Ратов.

— Если бы в багаже у вас был только научный опыт, не знаю, — солидно изрек Олег Петрович. — Но вы уже поработали в госаппарате. Умеете науку переводить на бюрократический язык. Так что надеюсь, что справитесь. Хочу дать совет. Главное — всякий раз четко разбираться, чьи интересы стоят за той или иной идеей. Вроде все радеют об общем благе, а поковыряй пальцем — такое иногда вылезает!

— Реформы все же будут? — спросил Ратов.

— Куда они денутся! — безмятежно отмахнулся Олег Петрович. — В ходе согласования списка окажется, что без реформ нам очень неуютно. И тогда вы предложите идеи, которые отражены в вашей концепции.

— А сразу предложить нельзя? — засомневался Ратов.

— Нет. В правительстве посмотрят и скажут: «Откуда этот реформатор взялся?» И будут правы. Должна быть внутренняя логика. Вы согласны?

— С логикой не поспоришь, — кивнул Ратов.

— И не нужно.

* * *

Все эти дни он жил как бы в двух измерениях. Торопили с ответом на многозначительное предложение администрации: требовалось только последнее волевое усилие, буквально одно движение. Но воли и желания недоставало.

Большая часть времени проходила в мыслях о Марине. Ее запах, мягкие волосы, контуры лица — они словно преследовали его воображение: появлялись, потом таяли, как туман, затем возникали вновь и опять исчезали.

Она не отпускала Игоря ни на секунду. Он все время думал о ней и ждал встречи. Наконец собрался с силами и позвонил. Договорились пообедать в модном рыбном ресторане на Тверской.

— Здесь мило, — заметила Марина.

— Современно и уютно. Что ты возьмешь?

— Только стерлядь. Тысячу лет стерлядь не пробовала. — Настроение у Марины было великолепное. Она улыбалась, выглядела непринужденной и радостной.

Ратов заказал две порции стерляди — на пару и жареную на решетке. И попросил принести несколько салатов и белое вино под рыбу. Не помешает. Марина не возражала. Она с аппетитом пробовала все принесенные блюда, много смеялась — буквально над каждой шуткой Ратова. Посетители ресторана удивленно оглядывались на их столик. Любовники, и тем более супруги, так себя не ведут. Что это — встреча старых друзей? Но женщина слишком красива, чтобы попасть в категорию друга…

После первой радости от встречи разговор становился все более серьезным.

— У тебя хорошее настроение, — заметил Игорь.

— Сама не понимаю почему. Поругалась с мужем по телефону. Он потребовал, чтобы я немедленно вернулась, а я сказала, что в Нью-Йорк больше не приеду.

— Женщину скандал не портит, а освежает. Знаешь историю, как жена посылает мужу телеграмму с курорта: «Но люблю только тебя». А вслед за ней другую телеграмму: «Волнуйтесь, подробности письмом».

— Ты меня ревнуешь. Зря. Нужно выбирать не мужчину, а жизнь.

— Выбрала?

— Выбираю, к сожалению, не я. За меня выбирают.

— Что это значит?

— Неужели не догадываешься? Ты мог выбрать меня. Тогда, раньше.

— Я и выбрал.

— Неправда. Ты предпочел свою работу, я тебе была не нужна.

— Приоритеты в жизни меняются.

— В этом тоже различие между нами. Ты меняешь свои приоритеты сам, а я вынужденно. С тобой у меня на первом месте была семья, но это не получилось. С Максом я считала главным свою работу. Он — удобный муж и не мешает делать то, что мне нужно. И опять ошиблась. Кризис и все его прелести. Потеряла работу и деньги. Не я одна. Аналогичная ситуация у всех или почти всех моих знакомых. Но это — слабое утешение.

— Временное явление. Кризис пройдет, и все восстановится.

— Не уверена. Мне кажется, после этого кризиса мир станет иным. Не знаю, как в России, но в Штатах это очень чувствуется. Даже в мелочах. На Уолл-стрит перестали проводить корпоративные вечеринки. Для них это нечто вроде революции — не праздновать по случаю Рождества. Неудобно веселиться, когда идут массовые увольнения.

— Я не знал, что в Штатах ты работала.

— А ты думал, я буду висеть на шее у мужа? — помрачнела Марина.

— Кстати, как поживает твой муж?

— Он еще сильнее расстроился, когда дела пошли вразнос. Надо признать, русские мужчины более стойкие к трудностям. Или им на все наплевать.

— Ты хорошо держишься.

— Неплохо, но на душе противновато. На бывшей работе расстались как-то неряшливо, некрасиво. Даже попрощаться по-человечески не умеют, козлы. Осадок остался.

— У меня было такое же ощущение, когда сокращали министерство и мне пришлось свернуть кипучую деятельность.

— Но тебе же предлагали остаться.

— Это было скорее извинением — остаться и заниматься совершенно другими делами. Я предпочел уйти.

— С гордо поднятой головой. Ты всегда так уходишь.

— Кстати, от меня ушла ты.

— Забудем. В Нью-Йорке художники выстроили изо льда скульптуру. Символ кризиса. И она на глазах у всех растаяла. Считай, моя прошлая жизнь тоже растаяла. Нет ее.

Марина говорила возбужденно, даже взбудораженно. Но продолжала улыбаться. Правда, в глубине глаз появилась жесткость, словно она чувствовала боль, но не хотела ее показать.

Когда Игорь и Марина вышли из ресторана, в городе опять заморосил холодный дождь со снегом.

— Поедем ко мне, — предложил Игорь.

— Нет, сейчас мы простимся.

— Может, все же погуляем по переулкам?

— Это нас далеко заведет. Прости, я спешу, — сказала Марина и растаяла в толпе. Как ледяная фигура в центре Нью-Йорка.

Вокруг чадили автомобили и брели пешеходы. Каждый по своим делам.

Уже поздно вечером Игорь не удержался и позвонил. Марина ответила сразу. Будто ждала звонка.

— Почему ты уехала?

— Я боюсь. Мне страшно… опять влюбиться в тебя.

— Кстати, ты была не права.

— Я всегда не права.

— Когда мы прощались, ты сказала, что прогулка по переулкам может далеко нас завести. Я посмотрел карту этого района. По переулкам-закоулкам далеко не уйдешь. Все перегорожено, много тупиков, улицы и переулки идут по кругу.

— Вот в этом все дело. — Марина вздохнула и выключила телефон.

* * *

Президент был озабочен и посмотрел на Ратова с плохо скрытым недовольством.

«Отвлекаю занятых людей от дела, даже неудобно», — не удержался от мысли Ратов.

— Давайте познакомимся поближе, — уже с доброжелательной улыбкой, но весьма строго предложил президент.

Ратов гордо кивнул, давая понять, что это предложение полностью отвечает его тайным желаниям.

— Что вы думаете по поводу мирового кризиса? В чем его главные причины? — сумрачно поинтересовался президент.

— Если рассматривать только мировой кризис и не затрагивать нашу специфику… — дипломатично начал Ратов и невольно замялся.

Президент бросил на него быстрый взгляд и саркастически улыбнулся.

«Видимо, думает — вот еще один зануда. Зря я про нашу специфику. Он о ней и не спрашивал».

— Основной источник кризиса, — быстро продолжил Игорь, — дестабилизация финансовой системы. Надули финансовый пузырь, и он в конечном итоге лопнул.

— Вы это о ком?

— О финансовой системе США, — быстро ответил Ратов.

— Продолжайте.

— Если говорить научным языком, американцы искусственно стимулировали спрос путем эмиссии. Накопленные долги стали превышать объемы новых кредитов. Естественно, это вызвало кризис всей системы.

— Говорить можете и научным, и любым другим языком. Лишь бы понятно. Реальный кризис перепроизводства, как нас учили в свое время, — уточнил президент. Он уже не отрываясь пристально разглядывал Ратова, словно пытался разгадать его мысли и понять, насколько парень убежден в том, что говорит.

— По доступной информации, которой я располагаю, американские лидеры, вне всякого сомнения, понимают глубину кризиса. Однако их ведущие аналитики, финансовые стратеги не могут дать внятных рецептов выхода из него.

— Да ни черта не понимают! Мне Чубайс признался: думал, что все плохо. И ошибся. Все оказалось очень плохо. Из мировых экспертов никто толком ничего объяснить не может. Или не хотят. Я думаю, это вернее. Вот вам и финансовые авторитеты! Показали полную несостоятельность, — четко выговаривая каждое слово, с брезгливой усмешкой сказал президент.

Ратов ответил сочувственным взглядом — как после этого можно верить финансовым «предсказателям»!

Президент помолчал. Ему понравилось сдержанное сочувствие Ратова.

«Верно говорят, что молчание — золото, хотя аналитикам, как известно, платят за формулировки, — подумал Ратов. Атмосфера в кабинете стала спокойной и даже уютной. — Интересно, чаю предложат? С сушками. Или с крендельками».

Президент, видимо, преуспел в разгадывании чужих мыслей и взглядом дал понять, что надежды на чаепитие лишены всяких оснований. Не до чаев, знаете ли!

— Когда можно реально выйти из кризиса и что для этого необходимо предпринять? Я имею в виду самые важные меры. Все перечислять не надо, — жестко сказал он.

«Говорит, конечно, о нашем кризисе, но не уточняет. А зачем уточнять? И так все понятно». Ратов кивнул и почувствовал большое внутреннее облегчение.

— Выйти из кризиса раньше, чем остальной мир, России не удастся, тем более что наша экономика остается сырьевой. Если заметное оживление мировой экономики произойдет примерно через год, то следует ожидать выхода России из кризиса через полтора года.

— Я думаю, вы слишком оптимистичны. Кризис может растянуться года на три. И еще неизвестно, с какими потерями мы из него выйдем.

— Правительством принят пакет антикризисных мер. Их цель — уменьшить потери, — попытался перейти на другую тему Ратов.

Что-то подсказывало ему: этот заход может приоткрыть тайный смысл предложений президента. Пусть не полностью, но хотя бы лучик света. А то идешь, как в темном туннеле, и не знаешь, куда он ведет.

— Антикризисный пакет нормальный, но исполняется неудовлетворительно. Много безответственности, разгильдяйства. Кстати, мне понравились ваши предложения по совершенствованию системы управления. Очень своевременные. — Президент на глазах становился раскованнее.

— Экономики, кроме добычи сырья, практически нет. Финансовые доходы росли, а отечественная промышленность была на голодном пайке, — неутомимо продолжал Ратов.

— Постойте, — спохватился президент. — Нельзя все мазать одной черной краской. Вы даете слишком жесткие оценки. Ничего не поздно, если подойти с умом. И нельзя говорить, что экономики совсем нет. Кое-что сделано. Приоритетные национальные проекты, например.

— Денег для развития выделялось недостаточно.

— Это как посмотреть. Не хочу, чтобы между нами возникло недопонимание. Я исхожу из того, что финансовая политика доказала свою эффективность. Ситуация с финансами у нас стабильная. Этого вы не можете отрицать. Если бы не создали резервы, было бы намного сложнее пережить кризис. Но ладно. Критика полезна. У вас много аргументов. Их тоже нужно учитывать.

— Дело не в моих личных пристрастиях. Просто я пытаюсь объективно оценивать ситуацию, — поскромничал Ратов.

— Не любите легких решений?

Вместо ответа Ратов развел руками, что можно было расценить одновременно как признание и сожаление: «Что делать, если я такой вредный?»

Жест получился убедительным. Игорь действительно не мог понять, как президент может восторгаться финансовой политикой «бухгалтерского образца», которая поставила крест на развитии экономики, и одновременно поддерживать его концепцию, которая эту финансовую политику отрицает.

Он замечал подобные «несогласованности» в позиции президента и раньше. Но одно дело их замечать, а другое — жить с ними, когда они непосредственным образом тебя затрагивают.

«Видимо, в этом есть своя внутренняя логика», — успокаивал себя Ратов.

Президент расценил молчание Игоря как полное согласие.

— Вы нам подходите, — сказал он и сдержанно улыбнулся.

«Интересно, для чего?» — подумал Ратов.

Глава 5

Выбор

Ты, кажется, любитель заключать договоры. По-твоему, тебе все всегда удается, дубина ты стоеросовая!

Ратов спустился со второго, «президентского», этажа, прошел пост охраны и вышел на Ивановскую площадь. Посмотрел на Царь-пушку, так никогда и не пригодившуюся для защиты Кремля, и залюбовался куполами соборов. Едва успев включить мобильный, он сразу почувствовал, как телефон раздраженно подмигивает и дрожит в руке.

Звонил Олег Петрович:

— Почему не докладываете?

— Олег Петрович, я только что вышел из здания.

— Могли бы позвонить мне на сотовый, — выразил недовольство «кадровик». — Как беседа?

— Мне кажется, все в порядке. Впрочем, не знаю.

Игорь действительно так и не понял, почему им заинтересовался президент. Скорее всего Борис Павлович Бровин удружил любимому племяннику и переговорил с кем надо, с тем же Олегом Петровичем. Но президенту он зачем понадобился? Что-то серьезное? Иначе не пригласили бы для разговора. Впрочем, все как-то зыбко, неопределенно, непонятно.

«А может, это как раз нормально. Многие чиновники проводят в состоянии неопределенности десятилетия, привыкают и не представляют другой жизни».

— Зайдите ко мне, — озабоченно произнес Олег Петрович. — Обсудим.

— Я сейчас в Кремле, — уточнил Ратов.

— Ничего, здесь рядом. Можно пешком дойти. Я вас жду.

Машина с водителем, числящаяся за институтом Ратова, ждала его на стоянке. Он был бы не прочь и сам заехать в Кремль, но авто, зарегистрированные на частных лиц, сюда не пропускали.

Водитель с уважением посмотрел на Игоря. Он впервые оказался за рулем внутри Кремля и, когда потребовалось повернуть в Троицкие ворота, запаниковал. Еще бы! Всегда старался объезжать дежурящих здесь строгих ментов, а тут поезжай прямо им в лапы.

— На Старую площадь, — небрежно распорядился Ратов.

В шестом подъезде пропуск был уже заказан.

«И почему он волнуется? Даже не поздоровался», — с раздражением подумал Игорь о заботливом Олеге Петровиче.

Увидев Игоря, женщина-секретарь, не говоря ни слова, показала ему на дверь кабинета.

— Что он сказал? — тут же спросил Олег Петрович вместо приветствия.

— Сказал, что подхожу.

— Очень хорошо.

— Да, но мне хотелось бы понять, для чего.

— Что значит — для чего?

— Для чего подхожу.

— А что, служебные обязанности не обсуждались?

— Нет, даже не затрагивались.

— А что вы сами думаете? О чем конкретно шла речь?

— О повышении эффективности антикризисной программы и формировании новой модели управления.

— Вообще-то эти вопросы относятся к функциям правительства, — поморщился «кадровик». Теперь, после беседы Ратова с президентом, он уже не скрывал, что «пересечение функций» вызывает у него серьезные опасения.

— Ну почему обязательно правительства? — попытался успокоить его Игорь. — Ответственность за то, что российские компании оказались по уши в долгах, несет Центральный банк. Кредиты за рубежом брать было выгоднее. Выпустили ситуацию из-под контроля. Следовало бы ввести регулирование получения иностранных займов.

— Центральный банк, говорите. Допустим, — нехотя согласился Олег Петрович. — Но ответственности с правительства это не снимает.

— Нет, я серьезно! Политику Центрального банка нужно пересматривать. Причем срочно. Ввести валютное регулирование. Чтобы деньги, которые тратятся на поддержку рубля, оставались на счетах в России, а не оказывались за рубежом, — не ослаблял напора Ратов.

— Ну ладно, что-нибудь придумаем, — вздохнул Олег Петрович. — Вообще-то странно, что он вам не сформулировал конкретное поручение. Хотя тоже правильно. Вы еще не оформлены. В первую очередь напишите положение о вашем управлении.

— Да, но…

— Напишите на основании того, что вы сегодня обсуждали. Никаких «но». Я же на беседе не был. И завтра передайте мне. Через несколько дней получим визы подразделений. У нас сильный козырь — с президентом все согласовано. Вы это имейте в виду. — Встретив вопросительный взгляд Ратова, Олег Петрович неохотно пояснил: — Если будут приставать, что да зачем, так и говорите: «Все согласовано». Умников у нас много. Вы перед каждым отчитываться не обязаны. А жизнь все расставит по своим местам.

— В общем, так оно и есть! — торжествующе согласился Ратов. — Не только согласовано, но и непосредственно вытекает из указаний президента.

— Вот это уже совершенно другое дело, — проворчал Олег Петрович.

В его глазах Ратов заметил искреннее удивление: «Быстро учится, не ожидал такой прыти».

* * *

— Я больше не могу! — кричал Ратов.

Еще мгновение, и он бросит телефонную трубку. Шарахнет ею об стену. Так, чтобы телефон рассыпался на мелкие кусочки.

Марина красноречиво молчала. Из трубки доносилось только ее дыхание. И, как показалось Игорю, запах — знакомый, дразнящий, сводящий с ума.

— Не кричи.

— Ты хочешь быть со мной? — уже тихо спросил Ратов.

— Да, очень хочу.

— Приезжай. Или я приеду к тебе. Соберем вещи, и переедешь ко мне.

— И все начнется по-старому?

— А что плохого?

— Ты никогда не поймешь. — Марина вздохнула.

— Но ты ведь не любишь мужа!

— Не обязательно любить, чтобы быть счастливой. Главное, что он любит меня.

— Ну, знаешь! Не сравнивай меня с твоим Максом, — возмутился Игорь.

— Давай останемся друзьями.

— Я не смогу. Говорить, шутить, видеться и знать, что тебя ласкает другой мужчина. А ты его. Я же все помню. Каждое движение. У нас было по-настоящему. Как можно после этого дружить? Я знаю одну пару, у которой были страстные отношения. После того как они расстались, не могут видеть друг друга.

— Переходят на другую сторону, когда встречаются на улице?

— Не знаю, что происходит на улице, но если случайно пересекаются на вечеринке, то делают вид, что не знают друг друга. Выглядит нелепо и очень грустно.

— Ты этого хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал Игорь. — Я люблю тебя.

Марина тяжело вздохнула.

— Не молчи, — просил Игорь. — Только не молчи.

Но все было напрасно. «Абонент вне зоны досягаемости», — повторял кокетливый женский голос.

* * *

Она была очень похожа. Одно лицо. Те же движения, даже прическа. Взгляд не такой прямой и дерзкий, как у Марины. Скорее мягкий. Но это — единственное отличие. Да, пожалуй, еще возраст. Заметно моложе.

— Что будем делать? — спросила девушка с внешностью Марины.

Она сидела по другую сторону офисной стойки и смотрела на экран компьютера, где высветился банковский счет Ратова. Черный пиджак в светлую тонкую полоску подчеркивал официальность, но смотрелся кокетливо, как строгая форма на красивых стюардессах.

— Сделать вам распечатку?

— Простите?

— Вы хотите знать поступления на ваш текущий счет? — Девушка уже с беспокойством смотрела на симпатичного высокого мужчину, который, казалось, думал о чем-то своем, глядя на нее напряженным взглядом. Слишком напряженным.

— Да, сделайте распечатку, — опомнился Игорь.

«Удивительно. Если бы я не знал, что Марина — единственная дочь в семье, то подумал бы, что у нее есть сестра-близнец. Нет, эта все же отличается от Марины. Сразу чувствуется, что характер намного мягче. В жизни было меньше разочарований. Все еще впереди».

— Что будете делать с остатком средств? Хотите снять их? Я рекомендую сначала перевести на депозит, а потом снять. Иначе придется платить комиссию за снятие наличных, — улыбнулась девушка.

— Кажется, я видел вас в университете. Вы студентка? — наобум спросил Ратов и тут же пожалел: «Подумает, что пристаю. Ну и пусть думает».

— Я учусь в Плехановке, на вечернем.

— А как вас зовут? — спросил Ратов. Ему было уже все равно. Пусть думает, что он обычный «приставала».

— Марина, — ответила девушка.

* * *

Сирота опоздал на десять минут. Ратов уже прогуливался во дворе высотного здания Академии наук на Воробьевых горах, разглядывая скрюченные фигуры, привинченные к стенам. Походило скорее на театр авангарда и абсурда, чем на научное учреждение.

Поднявшись лифтом на верхний этаж здания, друзья заняли столик с потрясающим видом на набережные и центральную часть города. Семенов, сокрушенно просмотрев раздел меню с мясными блюдами, сделал заметное волевое усилие и заказал более безобидные, по его мнению, — суп из белых грибов и филе дорадо в кокосовом молоке, приготовленное в водорослях нори. Ратов выбрал тушеный телячий язык с лесными орехами, сморчками и картофельным пюре, а также филе окуня Изуми-дай с крабовыми палочками и драниками из цуккини.

— Как рыбка? — спросил Игорь, заметив, что Семенов подозрительно задергал носом.

— Вкусненько, но отдает водорослями.

— В этом вся прелесть, — радостно возразил Ратов.

— Кому прелесть, а кому не очень.

— Что тебе объяснять, мясоед! Заказал бы кабанятину.

— Хватило после охоты. Надолго. Так много пить нельзя.

Ратов хотел сказать, что не так уж много они выпили и все дело не в напитках, а в том, что Сирота превращается в подкаблучника. Но обсуждать очевидное и тем более обижать друга нелестными замечаниями не было желания. Не для того встретились.

— Ты согласился на новую работу? — спросил Семенов.

— От таких предложений не отказываются.

— А чем заниматься будешь? Я, кстати, твое назначение всячески приветствую. Мало ли как сложится. Надеюсь, не откажешь в помощи, если потребуется. По старой дружбе.

«Меня еще не назначили, а уже появляются лоббисты своих компаний. Даже Сирота отметился», — подумал Ратов. Он хотел рассказать, что не все так просто и замечательно, но, отправив в рот кусочек драника, лишил себя свободы слова.

— Я вижу, тебя что-то сдерживает, — заметил наблюдательный Семенов.

— Очень странная ситуация. Не могу понять, чего от меня конкретно ждут. Главный работодатель говорит, что мои предложения его интересуют. Но сам делает заявления, которые эти предложения как бы опровергают.

— Всему есть объяснение. И ты поймешь, в чем дело. И тебя вылечат. Но не сразу.

— А если не вылечат?

— Да ладно! Будешь ломаться, в следующий раз не пригласят. Кстати, что ты конкретно предлагаешь? Я в последнее время не очень внимательно слежу. Текучки много. Только успевай разгребать. — Семенов расправился с рыбой, тщательно вытер салфеткой рот и еще раз тоскливо просмотрел меню, которое официант коварно оставил на столе.

— Все просто. Почему государство хранило все сбережения за границей, получая низкий процент, а крупнейшие компании были вынуждены брать кредиты у тех же зарубежных банков? Дешевле, чем в России, но все равно по более высокому проценту. Кто-нибудь мне объяснит, в чем сермяжный смысл: отдавать заработанные деньги ростовщику и у него же брать взаймы?

— Ну, объяснений достаточно. Во-первых, если разместить деньги в России, их цинично украдут и резерва не будет. А во-вторых, некоторые считают, что это плата Западу за поражение России в «холодной войне». Откупаемся от них, чтобы не очень доставали. Второе объяснение, разумеется, бред, но насчет воровства — я бы не стал спорить. Действительно могут. — Сирота сочувственно посмотрел на Игоря.

— Чтобы не крали, существует государство. Для этого мы платим налоги. Предлагаю предельно упростить ситуацию. Зачем было загонять российские компании в долговую яму к зарубежным дядям? Или думали, что кризиса никогда не будет?

— В этом ты прав, — согласился Сирота. — Говорят, что резервов уже не хватает. Весь итог скопидомства за восемь золотых лет! Даже смешно. Купались в деньгах, а накопили на год и всем должны.

— И собственные банки превратили в карликов, — заметил Ратов.

— Ну, положим, не все. Мой банк стал крупнее. Правда, многих клиентов мы лишились. Кредиты давать некому. А как зарабатывать? Возьму я все же десерт. Разволновал ты меня.

Воспользовавшись паузой, методичный Ратов решил довести свою мысль до конца:

— Конкретно: я предлагаю создать Национальный совет по инвестициям во главе с президентом. Этот Совет будет контролировать финансовую политику крупных компаний, частных и государственных, распределять ресурсы, давать разрешения на привлечение внешних кредитов.

— Не всем понравится. Ты предлагаешь структуру, которая может подменить собой правительство!

— Какое правительство? Управление — прежде всего деньги. Если так посмотреть, то у нас реальные исполнительные функции на семьдесят процентов сосредоточены в Министерстве финансов. Структура, которую я предлагаю, вернет правительству контроль над финансовыми ресурсами.

— Все равно это меняет полномочия. Будет много обиженных.

— Наоборот, будет создано необходимое звено для совместной работы президента и премьера.

— А они тебя об этом просили?

— Вообще-то речь идет о создании управления экономических реформ в Кремле. Президент проявил интерес. Я с ним встречался.

— Тогда я совсем ничего не понимаю. Создание какого-то там Совета — это косметика. А реформы где? Что собираются реформировать?

— Ты, батенька, радикал! Любая дорога начинается с первого шага.

— Иногда и заканчивается. Как бы, Игорь, не подставили тебя по-крупному. Смотри, парень. Можешь оказаться пешкой в большой игре. Нет, все же не буду брать десерт, — буркнул Сирота. — Аппетит пропал.

— С тебя причитается. Наш разговор можно считать моим вкладом в твою диету, — улыбнулся Ратов.

— М-да, с этим не поспоришь. Так ты решился?

— Гложут сомнения, но согласие я дал. Надеюсь, все сложится, если не будет случайностей. Я боюсь случайностей.

— А я боюсь закономерностей, — признался Сирота и посмотрел через окно на заснеженный Кремль.

В городе поднялась метель. Хлопья снега понеслись вдоль реки, превращая студеную воду в бугристую массу. Словно застывшую пену кофе-капуччино. Самые смелые снежинки долетали даже до верхнего этажа. Правда, потом пропадали. Бесследно.

Глава 6

Не боги горшки обжигают

День шел за днем, а нашей работе не было видно конца.

Кожа приятно горела. В мышцах накопилась легкая усталость. Очень хорошо. Чем больше потратишь сил на тренировке, тем лучше. Скоро эта усталость сменится притоком энергии. А пока кровь разгоняет кислород по всему организму.

С утра премьер долго плавал в бассейне. Затем дал серьезную нагрузку на тренажерах и сейчас чувствовал себя в прекрасной форме. Накопившаяся раздражительность померкла и затаилась в глубине сознания. Мысли приобрели прозрачную четкость, и мелочи отошли на второй план.

Что сейчас главное, самое существенное и необходимое? Финансы? Нет, здесь пока спокойно. Резервов пока достаточно. Политика, регионы? Все под контролем. Кое-где нужно подкрутить гайки, но ничего страшного. Система достаточно прочная.

Спад производства. Неприятно, но одним решением ситуацию не изменишь. Нужно время. Правда, предлагают укрупнить управление отраслями. В первую очередь объединить всех металлургов. Создать эдакий «металлургический Газпром», мегакорпорацию. Говорят, мол, возьмем акции предприятий бесплатно, а потом, когда экономика пойдет вверх — рано или поздно этот момент наступит, — можно выгодно продать акции и заработать. В интересах государства. А что получается? Какой там бесплатно! Долгов больше, чем вся их «канитель» стоит. И долги растут.

Премьер чувствовал, как приятная расслабленность после утренней тренировки сменяется настороженностью и возмущением. Он физически чувствовал, что проект мегакорпорации несет в себе опасность, хотя и не мог найти достаточно аргументов.

Если всех металлургов объединим, как контролировать? Самый эффективный контроль осуществляется изнутри. Сверху далеко не все увидишь. Значит, потребуется сложная конфигурация контроля. Соразмерная по масштабам мега-корпорации. А где взять надежных людей?

И вообще эта тема спорная. Мегакорпорации хороши в условиях стабильности. Тогда в спокойной обстановке можно спланировать стратегию и четко ее реализовать. А в условиях кризиса? Перспективы мутные. Кто сядет на финансовые потоки? И зачем? Государство даже не будет иметь контрольного пакета в мегакорпорации!

Фактически он уже поставил диагноз. Но по давней привычке решил не раскрывать карты, а понаблюдать за процессом: кто будет настаивать, какие доводы приводить, кого возьмет в союзники. И главное — с какой целью. Это уже интересно. Премьер почувствовал охотничий азарт и не удержался от улыбки. Он любил оперативные комбинации.

* * *

Глава кремлевской Администрации слыл человеком аристократическим. Этому способствовали приглушенные «старо-петербургские» манеры, галантность в общении с женщинами, отстраненная вежливость с подчиненными, тонкий породистый профиль, стройная фигура и редкая, даже в Кремле, скрытность.

Один острослов, обсуждая его гордую осанку, наделил предводителя Администрации прозвищем Герцог с намеком на памятник Дюку Ришелье в Одессе. Некоторые аналитики, впрочем, усматривали попытку приписать новообращенному Герцогу качества совершенно другого Ришелье — католического иерарха, а по совместительству первого министра Франции, игравшего, по их мнению, роль «серого кардинала» при короле Людовике ХIII.

Это было нелепицей, ибо кардинальская мантия отсвечивала ярко-красным, весьма пронзительным, а отнюдь не серым цветом. «Серым кардиналом» прозвали не Ришелье, а его духовника и главного специалиста по безопасности отца Жозефа, который происходил из ордена капуцинов и на этом основании носил грубую рясу мышиных оттенков. Однако, несмотря на влиятельность и деликатность исполняемых поручений, отец Жозеф кардинальского сана не имел, а был рядовым монахом. Да и как можно сравнивать аристократичного Герцога и бестелесную монашескую тень. Несуразица!

Самого же Ришелье звали «Красный кардинал». Но любая попытка приписать высшему чиновнику Кремля звание «Красный кардинал» в условиях современной России тянула бы на провокацию политического характера и означала бы гнусные намеки на скрытые симпатии к коммунистам. К тому же глава администрации явно не претендовал на роль интригана и заговорщика — ни красного, ни серого цвета.

— Вот они, недостатки образования, — возмутился Борис Павлович Бровин, которого Ратов посвятил в эти пикантные подробности за неимением других заслуживающих внимания новостей. — Плохо учились. Что-то слышали, но все путают. Своему непосредственному начальнику псевдоним подобрать не могут. Беда!

Намеки и сравнения окончательно перепутались, забылись, а родившееся в результате бурной мыслительной деятельности прозвище осталось, превратившись, правда, из Герцога просто в Дюка. Так оно звучало уютнее, спокойнее и демократичнее. И в случае прокола не могло обидеть носителя гордого звания. Поговаривали, что он тоже пришел из разведки, как и премьер. А этих «ребят» чиновники сильно побаивались.

Без всяких усилий у Ратова сложились с Дюком доброжелательные отношения. Просто в какой-то момент совпало настроение: Дюк, по своему обыкновению, сдержанно улыбнулся, Игорь ответил — и все получилось само собой.

Ратов уже получил кабинет на Старой площади и приступил к своим служебным обязанностям. Должности, выделенные для нового управления, постепенно заполнялись знакомыми экспертами.

Работы и всяческих организационных забот хватало. Нередко случалось так, что Ратов не успевал пообедать и возвращался домой поздно вечером голодным и злым. К этому состоянию Игорь относился спокойно, считая его естественной реакцией на возникающие проблемы. Он полагал, что возмущение выражает потребность организма защититься от стрессов. Ничего удивительного. Важно, чтобы это состояние не затягивалось.

Общение с Дюком вносило приятную разрядку. Ратов не чувствовал опасности или недоброжелательства с его стороны.

Получив указание подготовить записку о создании Национального совета по инвестициям, Ратов справился буквально за один день.

— Вы очень оперативны, — удивился Дюк и посмотрел в календарь. — Хотя что я говорю! Как раз вовремя.

— Вы давали поручение подготовить предложения по федеральным заказам. Все готово. — Ратов достал из папки очередную подборку документов.

— Да вы просто стахановец! Но эти документы подождут. Я посмотрю, и потом решим, когда их докладывать.

— Может, стоит представить их на совещании? — спросил Ратов. Он чувствовал, что его бьющая через край активность не совсем уместна, но уже не мог остановиться.

— Каком совещании?

— Я думал, что по этому вопросу будет совместное совещание Администрации и правительства. Или я не прав?

— Должен вас разочаровать, дорогой друг. Никаких совместных совещаний в вашем понимании мы не проводим. Правительство занимается своими делами, мы — своими. Если в правительстве сочтут необходимым, они могут пригласить нашего представителя. Мы тоже можем позвать экспертов из Белого дома, но только в рамках их компетенции.

— А как же мозговые штурмы?

— Сколько угодно! Можете штурмовать! Но только в рамках ваших прямых служебных обязанностей и поручений, — великодушно разрешил Дюк.

— Я как-то иначе себе это представлял, — признался Ратов. — Совместные совещания, встречи, обмен мнениями.

— Высшие руководители в постоянном контакте. Президент периодически встречается с правительством. Вот президент поедет поздравлять правительство с Новым годом, я вас включу в список сопровождающих лиц. Пообщаетесь с коллегами. И если возникнут вопросы, будете в зоне досягаемости. Хотя вряд ли. Президент предпочитает самостоятельно вести беседы. На переговорах эксперты ему обычно не нужны.

— Я понял. Ко мне все? — спросил Ратов.

— Раз уж вы такой выдающийся аналитик, еще одно поручение. Самое важное на данный момент. Необходимо доработать список стратегических предприятий, которым будет выделена финансовая помощь. В рамках антикризисной программы. Поручение на особом контроле. Отложите все дела и займитесь только этим.

— А разве составление списка не функция правительства?

— Президент должен поставить свою визу. В принципе эксперты уже проверяли список, но вам нужно посмотреть свежим взглядом и еще раз проверить. Это — живые деньги.

«Понятно. Они не доверяют своим экспертам и опасаются, что каждый будет лоббировать близкую ему компанию. А я человек свежий, ни с кем не связанный. Или все наоборот — в случае скандала будет на кого свалить ответственность? Как говорится, а вас, Штирлиц, я прошу остаться», — тревожно подумал Ратов.

Но отказываться от важного поручения было некстати.

— Не расстраивайтесь, — подмигнул Дюк. — Не боги горшки обжигают.

* * *

Борис Павлович Бровин получил квартиру на улице Спиридоновка в наследство от своего отца — знаменитого хирурга и лауреата многих премий. Светло-кирпичный дом с лоджиями, обшитыми темным деревом, находился напротив Дома приемов Министерства иностранных дел — причудливого особняка, сочетающего модерн и викторианскую английскую готику.

Этот дворец был выстроен по заказу фабриканта и благотворителя Саввы Морозова для своей молодой жены Зинаиды. Савва обладал редким даром притягивать к себе скандалы, а когда их недоставало, то устраивать новые. Девятнадцатилетняя Зинаида уже была замужем и носила фамилию Морозова — ее муж приходился Савве двоюродным племянником. Однако это не остановило Савву, который развел Зинаиду со своим родственником, построил для нее сказочные хоромы и по купеческому обычаю оформил особняк на ее имя.

Строил замок малоизвестный в то время архитектор Федор Шехтель, ставший впоследствии «иконой стиля». А тогда он только успел создать собственное архитектурное бюро после отчисления из художественного училища за «систематические непосещения».

Савва уже заказывал недоучившемуся и не очень дорогому архитектору строительство дачи в Переделкино — деревянного терема — и остался работой Федора Шехтеля доволен. Кто знает, может, без знакомства с богатым заказчиком и щедрым «спонсором» Федор Шехтель не смог бы совершить головокружительное восхождение к высотам архитектуры.

Особенно роскошными получились интерьеры — панели из драгоценных пород дерева, витражи, перила парадной лестницы в виде экзотических животных. Картины «Утро», «Полдень» и «Вечер» в малой готической гостиной принадлежали кисти Михаила Врубеля.

Для московских вкусов, тем более купеческих, дворец получился слишком вычурным и даже нелепым. Рассказывают, что посетившая дом строгая маменька Саввы, тяжело вздохнув, сказала: «Раньше только я знала, что ты дурак, а теперь будет знать вся Москва». Некоторые историки, впрочем, утверждают, что эти ругательные слова маменька произнесла при посещении дома Артемия Морозова на Воздвиженке, построенного в стилистике староиспанского замка.

Либо маменька отличалась редким постоянством своих высказываний, либо историки что-то напутали. А может, все придумали конкуренты и недоброжелатели рода Морозовых.

Если маменька все же Савву выругала, то следует признать, что она жестоко ошиблась. Дворец считается шедевром архитектуры, отразившим, ко всему прочему, страдающую и постоянно неудовлетворенную натуру мятежного Саввы.

Из окон квартиры Бровина открывался прекрасный вид на морозовский особняк. Престижный жилой дом был сдан как раз перед вторжением советских войск в Чехословакию в 1968 году и принадлежал Министерству обороны. В высших кругах советской номенклатуры перешептывались, что «вояки» превзошли по уровню комфорта совминовские и цековские хоромы. Неудивительно, что в числе его обитателей наряду с маршалами и некоторыми особо заслуженными генералами оказалось сразу несколько влиятельных министров.

Имея на плечах три генеральские звезды, дед Бровина также получил в доме на Спиридоновке просторную четырехкомнатную квартиру, поражающую воображение даже избалованных партийных и правительственных чиновников.

Шло время. Дом постепенно пустел и приобретал запущенный вид, напоминающий не очень ухоженного пенсионера, ведущего скромный и даже стесненный образ жизни.

Сначала Борис Павлович потерял родителей, потом сестру, а овдовев, остался совсем один. Неудивительно, что он направлял нерастраченную отцовскую заботу на своего племянника Игоря, которому завещал все имущество, включая и эту квартиру. Правда, свое распоряжение он предпочитал сохранять в строгой секретности, дабы не искушать судьбу.

Женщины любили Бровина, но он редко допускал их в свое жилище, предпочитая заниматься любовными утехами на даче или в специально снимаемой для этого квартире.

Борис Павлович старался ничего не менять в привычной обстановке. Только заметно прибавилось количество книг, а в углу спальной притаился подаренный Игорем «дрессмен» — «человек для глажки». Похожая на робота хайтековская фигура, почти в рост человека, отлично разглаживала рубашки и костюмы.

«Дрессмен» понравился Бровину. Конечно, к нему регулярно приходила женщина, которая убирала квартиру, готовила еду, стирала и гладила белье, но были у Бориса Павловича любимые и весьма дорогие вещи, которые он доверял только «дрессмену».

Это вызывало законную ревность домоуправительницы, которая не раз говорила Бровину:

— Да уберите вы этого супостата. Испугаться можно. Забыла о нем, случайно увидела — и чуть сознание не потеряла.

— Нервы нужно укреплять, Маша. Витамины, диета, свежий воздух. А если будешь канючить, поставлю вместо него скелет. Давно собирался, — шутя пригрозил Бровин.

Этот аргумент оказывал магическое действие, и протесты против роботовидного «дрессмена» прекращались. До следующего раза.

* * *

Бровин увлеченно готовился к лекции. В последнее время он успешно совмещал операционную практику, руководство клиникой и преподавание в медицинской академии, где имел научное звание профессора. На его лекции приходили не только студенты, но и опытные врачи, считающие Бориса Павловича гениальным медиком. Коллега-историк, увидев такое столпотворение, даже сказал:

— Борис, не ожидал! По популярности ты мог бы поспорить с легендарным профессором средневековой истории МГУ. На его лекции рвались как на театральную премьеру. И все ради одной сцены. Когда профессор входил в экстаз, он простирал к залу руку и восклицал: «По Европе, оставляя за собой пожарища, горы трупов и покоренные страны, продвигались орды Карла Великого. А в обозах ехали красивые бля… Да-да, дорогие товарищи, именно так звали в те времена прекрасных придворных дам!» И зал сотрясался от аплодисментов.

— Это в тематику моих лекций не входит, — сухо возражал Борис Павлович.

Он почти закончил конспект лекции, когда в пустой квартире раздались телефонные трели. Звонили с поста охраны на первом этаже.

— К вам посетитель.

— Кто? Поздно уже. — Бровин подумал, что речь наверняка идет о городском сумасшедшем или о назойливом пациенте. Вообще-то он старался сохранять свой личный адрес в секрете.

Услышав ответ вахтера, Борис Павлович удивленно вздрогнул. Не ожидал услышать это имя.

— Пропустите, — мрачно произнес Бровин и запер верхний ящик стола. На ключ.

* * *

Нежданный гость чем-то походил на хозяина. Та же уверенная манера держаться, раскатистый бас, прямой взгляд. Однако Юрий Александрович Воронов был пониже ростом, и при ближайшем знакомстве оказывалось, что сходство с Борисом Павловичем страдало рядом существенных изъянов.

Говорил Воронов громко и отчетливо, что, несомненно, свидетельствовало о решительности и большой физической силе. Но без артистических интонаций, присущих не менее громогласному Бровину. Смотрел он вроде бы прямо в глаза, но слишком пристально разглядывая собеседника, причем делал это чуть брезгливо. Охотно улыбался, но с сардонической ухмылкой, от которой слабонервных собеседников тянуло проверить: а хорошо ли у них застегнуты штаны и не перевернулся ли галстук тыльной стороной наружу.

— Прошу, — гостеприимно приветствовал гостя Бровин, широким жестом указывая на холл и малую гостиную. — Вы раньше у меня не бывали, так ведь?

— Да, много слышал об этой замечательной квартире, но в гости пришел первый раз, — признался Воронов. — И без приглашения. Извините.

«Не только слышал, но, наверное, и читал. В доносах своих осведомителей», — подумал Бровин.

Он познакомился с Вороновым в 1996 году, когда на созданную для Бориса Павловича коммерческую клинику «наехала» мощная бандитская группировка.

По непонятным причинам генерал Воронов, служивший в каких-то таинственных спецслужбах, именно в это время подал рапорт об увольнении «по болезни», но сохранил связи с бывшими коллегами и возглавил крупный ЧОП — частное охранное предприятие. В этой структуре был полный набор услуг — от охраны и силового прикрытия до слежки и даже вербовки агентуры.

Воронов без труда разрулил ситуацию, приструнив зарвавшихся братков. В криминальных кругах его ЧОП пользовался устрашающей репутацией. Среди сотрудников «предприятия» было немало офицеров с боевым прошлым, прошедших пекло афганской войны и «горячих точек», разбросанных по всему миру, включая просторы развалившейся Великой Империи. Каждый такой офицер был «уникальным штучным изделием».

Только бывший министр обороны по кличке Мерседес не понимал этой простой истины. Во время первой чеченской войны он своими приказами посылал спецназовцев в лобовые атаки как обычную пехоту. Когда Воронов прямо сказал Мерседесу, что нельзя так бездарно тратить «золотой фонд», приобретавшийся десятилетиями, тот криво ухмыльнулся:

— Что, струсил, генерал? Так и скажи.

Воронов напрямую Мерседесу не подчинялся, и конфликт не имел для него печальных последствий.

Бровин был благодарен генералу за помощь и, в свою очередь, всегда шел навстречу его просьбам. Касались они обычно медицинских надобностей, когда кто-либо из родственников или друзей Воронова нуждался в сложном хирургическом вмешательстве. Однако деловые контакты не переросли в человеческую близость. Борис Павлович, в силу генетической памяти, с опаской относился к «бойцам невидимого фронта» и осязаемо чувствовал в Воронове человека жестокого, не признающего моральных ограничений.

«Никогда не знаешь, чего от них ждать», — опасливо размышлял Бровин, однако к услугам генерала и его ЧОПа прибегать не гнушался.

На этот раз, предположил Борис Павлович, речь пойдет, как обычно, о срочной хирургической операции. Иначе не стал бы генерал беспокоить его в столь позднее время, да еще вламываться в квартиру, куда его никто не звал.

«Впрочем, у них свои приемчики. Профессия, знаете ли, накладывает».

— Чем могу помочь? — сразу перешел к делу Борис Павлович, после того как Воронов устроился в глубоком кресле с видом на зимний сад в лоджии.

— Речь пойдет о вашем племяннике, — негромко сказал Воронов.

От неожиданности Борис Павлович резко присел на антикварный стул. Тот жалобно скрипнул под его весом.

Глава 7

Ключевое звено

Надо ждать, когда плод созреет. Но когда он созреет, его надо сорвать!

Подмосковный замок «Майндорф», что в переводе с немецкого означает «Моя деревня», был предприятием коммерческим. Он, правда, относился к категории «ОГО» — объектов государственной охраны, но принадлежал Управлению делами президента и предназначался приносить прибыль — сдавался в аренду для корпоративных мероприятий и прочих надобностей. Теоретически он мог использоваться даже для свадебных церемоний и разных приятных увеселений, что, впрочем, не особенно афишировалось.

Замок был построен в восьмидесятые годы XIX века по заказу экзальтированной генеральской дочери Надежды Казаковой, увлекавшейся рыцарскими романами. А название «Моя деревня» получил не из-за сельской сущности, а после того, как девица вышла замуж за небогатого барона по фамилии Майндорф.

В советские времена здесь обосновался Дом культуры работников совхоза «Барвиха». А потом замок попал в тесные «объятия» Управления делами, которое вернуло ему былую роскошь.

Президент, «как простой олигарх», вынужден был периодически арендовать «Майндорф» для проведения международных переговоров на лоне природы в псевдоготическом декоре «подмосковного замка». Его личная загородная резиденция «Горки» на Рублевке была для торжественных приемов тесновата.

Премьер в этом смысле пользовался некоторым превосходством. Построенная еще при Горбаче загородная резиденция в Ново-Огарево имела много неуютных, но достаточно просторных помещений. Здесь можно было принимать зарубежных лидеров, устраивать в перерывах пресс-конференции, подписывать документы, выслушивать доклады министров и приятно проводить редкие часы досуга.

Дюк с непринужденностью старого приятеля попросил Ратова подвезти в «Майндорф» положение об управлении экономических реформ и прочие документы.

— У президента будет минут двадцать. Лучше сделать это сегодня, а то скоро Новый год. Может затянуться.

Устроившись в маленькой уютной комнате замка, Ратов еще раз просмотрел заготовленные бумаги.

«Неужели он будет все это читать? Или только просмотрит? Вроде все согласились». Ратова не покидало ощущение нереальности происходящего.

Если серьезно заняться предлагаемым вариантом, это может открыть новый путь развития, перевернуть многие устоявшиеся понятия. Но все происходило слишком буднично, как бы между прочим. И в «состоянии пониженной видимости». Появится управление экономических реформ, а что дальше? Еще одно красивое название?

Президент вошел в кабинет улыбающимся и довольным. Он получал истинное наслаждение от бесед с зарубежными лидерами. Переговоры, судя по всему, прошли успешно. Хотелось бы, конечно, чтобы не отвлекали всякие неприятные кризисы и занудливые типы вроде Ратова!

— Все готово? — коротко спросил президент.

— Положение об управлении экономических реформ завизировано всеми заинтересованными подразделениями администрации. Возражений нет.

— Совсем не было возражений? — удивился президент. — Это плохо. Значит, не верят в серьезность вашего проекта.

Ратов мог бы пояснить, что процесс шел гладко прежде всего благодаря применению формулы «президент видел и все одобрил», рекомендованной многоопытным «кадровиком» Олегом Петровичем. Но счел это излишним. Тем более что в душе заскребли коготки сомнения: может, ощущение нереальности возникает не только у него, но и у всех окружающих? Какие там реформы! Богатыми и успешными у нас не становятся, их назначают. А бедными?

Президент быстро просмотрел документы и размашисто поставил свою подпись.

— Сразу приступайте к подготовке проектов указов. Не теряя времени! Тяжелая информация поступает, неприятная. Большинству предприятий кредиты недоступны, ставка сохраняется на уровне двадцати процентов и выше. Активы компаний обесценились, а банки требуют стопроцентного залогового обеспечения. Эту проблему мы обсуждали с правительством и бизнесом. Ключевое звено нужно искать, я об этом много раз говорил и не устаю повторять. Иначе утонем в проблемах.

— Я предлагаю создать Национальный инвестиционный совет. Убежден, это сразу изменит всю систему управления, — торжественно сказал Ратов.

— Вам передали мое поручение по списку предприятий?

— Да, конечно, уже работаю.

— Вот вам реальная проверка вашей идеи. Речь идет о выделении господдержки, то есть об инвестициях. Если спокойно обо всем договоримся с правительством, значит, такой совет имеет шансы. Если нет, сами понимаете… Опустимся ниже плинтуса.

Ратов гордо кивнул, хотя понимал все меньше. Если все так плохо, за что же хвалить «ополчение испуганных счетоводов», которые довели промышленность до плачевного состояния?

— Кризис мы, конечно, переживем. С потерями, но что поделаешь! А дальше? Надо понимать, что через семь — десять — двенадцать — пятнадцать лет созреет очередная кризисная волна. И Россия должна подготовиться к ней заранее.

— Тем более нельзя сохранять старую структуру экономики, — догадался Ратов.

Однако президент не поддержал его находчивость, и Ратов окончательно решил, что лучше воздерживаться от комментариев.

— Нет элементарной инвестиционной политики на уровне правительства, — с негодованием заявил президент. — Я в свое время пытался такую политику внедрить, когда занимался приоритетными национальными проектами. Определенные результаты были. Но настоящей координации добиться не удалось. В общем, модель управления нужно менять.

— Будем менять, — оптимистично пообещал Ратов.

Президент бросил на него беглый взгляд и ничего не ответил.

В камине стрельнули догорающие угли. Аппетитно потянуло дымком. Как после охоты, когда жарили мясо.

* * *

Прогнозы и ожидания не сбывались. А ведь все начиналось так перспективно! Репутация либерального политика с прогрессивными взглядами. Яркие идеи, как реформировать мировую экономику. Благожелательный интерес глав государств и правительств, финансистов и промышленников, которым нравилось тешить себя мыслью, что новый глава государства будет более предсказуемым и легким в общении, чем его жесткий предшественник.

Этот образ нравился президенту, ласкал самолюбие и вселял уверенность. Правда, в глубине души он прекрасно понимал, что приоритетные проекты, которые должны были создать ему имидж прогрессивного руководителя, идут не так гладко, как подавалось придворными. Особенно плохо обстояло с жильем. Вместо того чтобы дешеветь, оно становилось заоблачно дорогим и недоступным. Много жалоб поступало на реформу в образовании, которая грозила превратить и без того не шибко грамотных детей в дебилов. Но в России всегда жалуются, и невозможно все сделать сразу. Будем решать постепенно, системно, шаг за шагом.

По натуре он был не мечтателем, а практиком, сохранившим методичность хорошего преподавателя. Любил объяснять, выстраивать схемы, излагать аргументацию.

А потом случилась пятидневная война на Кавказе, которую он воспринял как личный вызов и жуткую несправедливость. Оказалось, что «улыбчивый либерал» умеет быть жестким, смелым и не менее решительным, чем его наставник, ставший премьером. Он почувствовал, что ему фактически безразлична утрата репутации либерала. Пусть думают, что хотят, а он будет делать то, что считает правильным. И легко привыкал к новому образу, который в общем-то не сильно отличался от прежнего, только стал более сложным и многоцветным.

Новый и прежний образы как-то стали уживаться друг с другом, войдя в некое равновесие. «Ястреб во внешней политике и либерал в экономике», — стали говорить иностранные эксперты. Им тоже хотелось найти некое успокоение после кавказской войны. Отойти от пропасти и забыть запах тления — неизбежного спутника мирового апокалипсиса, который оказался близким и почти осязаемым.

И вдруг случился финансовый кризис. Он стал стремительно расползаться, как злокачественная опухоль. Слишком много «вдруг» для такого короткого промежутка времени. Опять все смешалось. Снова пришлось возмущаться, повышать голос, ругать чиновников, требовать порядка. Появились неудовлетворенность и раздражение. Нажимаешь на кнопки — не работает. И не всегда понятно, на какие кнопки нужно нажимать, — управление экономикой входило в сферу ответственности правительства, а следовательно, было «под премьером».

Пошли слухи, что его критические выступления на экономические темы вызывают недовольство в Доме правительства на Краснопресненской набережной. Все чаще приходила мысль, что необходимо еще раз взвесить, продумать, договориться, кто и за что отвечает в «тандеме президент — премьер», а затем обновить всю систему управления. Он чувствовал, что нельзя без этого, и не хотел, чтобы в истории его считали неудачником. Начинал одно, а получилось совсем другое. Слова правильные, а результаты?

Многие стали замечать, что президент появляется мрачный, ругается, разносит, «костерит» и не жалеет колоритных выражений. А что поделаешь! Он мало спит — не более пяти часов в сутки, старается просматривать все документы, принимать верные решения, но они проваливаются в бездонную яму. Невозможно только ругаться. На кризис все не спишешь. Нужны другие меры — кардинальные. Но какие? Есть границы, которые он не сможет перейти ни при каких обстоятельствах.

Идеи Ратова показались привлекательными потому, что они деликатно, в хорошей бюрократической упаковке, но основательно меняли систему управления, предоставляя Кремлю более весомые и, по сути, решающие полномочия в управлении экономикой. Однако он так и не решил, стоит ли сейчас добиваться реализации этой схемы, не вызовет она болезненной реакции, не разрушит сложившийся баланс сил и устойчивость власти? Рисковать не хотелось, особенно сейчас, когда кризис не достиг дна и грозил промышленной катастрофой.

Президент вздохнул и снова вспомнил основные положения документов, которые Ратов показывал ему в «Майндорфе». Попробовать запустить, чтобы протестировать реакцию? В конце концов, мало ли сейчас предложений. Ну создали новое управление администрации. Поручили ему разрабатывать проекты экономических реформ. Естественно, оно предлагает свои идеи. Почему бы не показать их премьеру? Или еще рано? А может, уже поздно?

— Когда поездка в Белый дом? С новогодними поздравлениями, — спросил президент по внутреннему телефону.

Услышав ответ главы администрации, он взял новую коллекционную ручку, покрытую китайским темно-синим лаком с золотыми разводами, и нарисовал на бумаге смешную фигурку маленького человечка.

— Скажите Ратову, чтобы к этой поездке передал мне записку о Национальном совете по инвестициям. Как мы с ним договорились. На обычной бумаге, без грифа и обращения. Типа справки-памятки.

— Будете ее вручать?

— По обстановке, — отозвался президент и нарисовал на бумаге еще одну фигурку.

Критически рассмотрел рисунок, подумал и добавил второй фигурке шляпу с полями.

Глава 8

Рождение клона

Однако я сразу смекнул, как воспользоваться этим случаем.

«Не может быть, — думал Ратов. — Лицо, те же жесты, даже имя — Марина. Что это, подарок судьбы?»

После случайной встречи в банке Игорь почувствовал себя так, словно с плеч свалился огромный груз. Он был на грани отчаяния, когда понял, что вернуть Марину не удастся. И успокаивал себя. Ее можно понять. Не хочет экспериментов, не желает мучиться, устала от неопределенности. Лучше спокойная и предсказуемая жизнь с Максом, чем метания с бывшим возлюбленным.

«Все правильно, разумно, — убеждал себя Ратов. И вдруг эта встреча — как избавление. — Кто такое придумал? Невольно поверишь в чудо. Не рано ли радоваться? Эта красивая и, казалось бы, такая знакомая девушка может оказаться абсолютно другим человеком. В конце концов, я ее не люблю… Да, верно, я люблю в ней прежнюю Марину. Но если моя новая знакомая окажется другим человеком, может, это к лучшему! Давно пора поставить точку, избавиться от наваждения. Или все же побороться?»

«Остается только превратить ее в подобие той, прежней, „изделие усовершенствованное, модернизированное“, отвечающее твоим вкусам. Клонировать — и все дела!» — доносился из глубин сознания цинично-глумливый шепот.

«А почему бы и нет? — подумал Ратов. — Что плохого? И неизвестно еще, кто кого клонирует. Часто даже очень молодые женщины оказываются сильнее взрослых мужиков».

В душе зрели азарт и желание поскорее увидеть эту пока еще незнакомую Марину. А вдруг первое впечатление — ложное? Действительно коварное наваждение. Колдовство… Как говорится, лучшее лекарство от любви с первого взгляда — посмотреть второй раз. Развеется очарование, и выяснится, что он сам себе все напридумывал.

«У нее наверняка кто-то есть. Она ничего не захочет менять, как и моя Марина. Вернее, уже не моя». Ратов сильно забеспокоился, в спешке набросил короткое черное пальто и выбежал к машине.

До закрытия банка оставалось полчаса.

* * *

Игорю повезло. Он не застрял в пробке, успел припарковать машину и вошел в узкий операционный зал за несколько минут до закрытия. Вдоль стен в креслах сидели люди, будто банк и не должен закрываться.

Молодой парень в распахнутой куртке и с модным портфелем в руках затравленно посмотрел на Ратова:

— Электронная очередь, нужно получить квиток с номером.

На столе, рядом с включенным компьютером, где требовалось самому навести «мышку» на нужную операцию и получить взамен листочек с номером очереди, валялась оставленная газета. Игорь невольно прочитал набранный на первой полосе заголовок: «Бум потребления в России закончился. Средний класс истратил свои сбережения за две недели».

Судя по очереди — не совсем правильная информация. Уставшие, издерганные люди «уходили» в евро и доллар, срочно конвертируя рублевые вклады. Банк работал в дежурном режиме — до последнего посетителя.

Никто не разговаривал, не шутил. Игорь почувствовал исходящие от «инвесторов» волны озлобленности и разочарования. Людей можно понять. Еще несколько месяцев назад власти бодро советовали хранить деньги в национальной валюте. Потом рубль вошел в пике и рекомендации стали носить более причудливый характер: храните сбережения в той валюте, которая вам удобна. Можно и в рублях, но для долгосрочной перспективы.

Рубль продолжал падать. Чей-то изощренный ум нашел гениальное по простоте изобретение, назвав крушение рубля «плавной девальвацией» и поставив ее в заслугу власти. Дескать, все было сделано специально, чтобы люди смогли разобраться и поменять рубли на другие валюты, курс которых оказался столь же «плавным». Правда, их плавность выражалась иначе: курс почему-то шел вверх, а не падал.

Ажиотаж подогрели слухи, что рубль окончательно (и совсем не плавно) рухнет до Нового года. В это поверили и снова бросились в банки — обменять последние «деревянные». Казалось невероятным, что рубль опять может «пойти вверх».

— Электронная очередь, — еще громче произнес обеспокоенный портфеленоситель.

Его слова услышали, и Ратов против своей воли оказался в центре внимания.

— Мне только посмотреть, — сказал Игорь.

— Тут всем посмотреть. В порядке общей очереди, — визгливо сообщила модно одетая женщина средних лет.

Игорь не спорил. Он уже увидел, что Марины в зале нет. Отошел к двери и стал разглядывать объявления. Судя по тому, что банк несколько раз повысил ставки по вкладам, в закромах «мышь повесилась».

Она вышла из боковой двери, одетая в короткий плащ, длинный шарф причудливо завязан вокруг шеи. Улыбнувшись, с кем-то попрощалась и пошла к выходу. Ратов выскочил следом. Уже стемнело. Марина спешила к метро.

Секунду поколебавшись, Игорь пошел чуть сзади, стараясь не попадаться на глаза. Марина легко перескакивала через лужи и грязные разводы льда. Ратов поскользнулся один раз, второй. Чуть не упал, но сумел сохранить равновесие. Дорогие ботинки заляпались грязью.

Уже в вестибюле метро он судорожно вспомнил, что нужно купить билет. Времени не было. Марина прошла к эскалатору. Игорь протиснулся мимо дежурной, сунув ей денежную купюру. Та сноровисто спрятала деньги в карман и посмотрела в другую сторону:

— Проходим, не задерживаемся.

Двери Плехановки были ярко освещены. Марина несколько раз поздоровалась со знакомыми.

«Сейчас она войдет в здание, и я ее потеряю…» Ратов пошел на сближение и громко крикнул:

— Марина!

Она даже не обернулась.

— Марина!

Девушка была уже в нескольких метрах от двери. Ратов смешно обежал ее справа и преградил путь:

— Марина…

Та удивлено посмотрела на него и, кажется, не узнала.

— Мы разве знакомы? Вообще-то меня зовут Марика.

Знакомство у дверей Плехановки получалось сумбурным. Игорь был неотразим — не в том смысле, что красив и обольстителен, а фантастически настойчив и убедителен. Как в студенческие годы, когда бесшабашный Ратов легко мог познакомиться на улице, в метро и даже в очереди к дантисту — был и такой случай.

— А мне вы назвались Мариной, — деланно возмутился Игорь. Инстинкт подсказывал: делай что хочешь и как хочешь, но только не дай войти ей в здание. Тогда все потеряешь.

— Ах да! Вы, кажется, приходили в банк. И спросили, как меня зовут.

— Вот видите. Сразу поняли, что отпираться бесполезно, — строго сказал Ратов.

— Вы здесь преподаете?

«На студента я уже не похож, — сокрушенно подумал Ратов, — но главное — не терять инициативу».

— Да, преподаю. Иногда. А почему вы назвались Мариной?

Девушка озабоченно посмотрела на часы — опаздывала на лекцию, но не послала его к «чертям собачьим», а постаралась как можно вежливее объяснить:

— Незнакомым людям я говорю, что Марина, но по факту я Марика. Часто спрашивают, что это за имя. Некоторые шутят: назвали в честь торта. Знаете, есть такие вкусные торты «Марика»?

— Знаю. С шоколадной корочкой.

— Вот именно. Чтобы избежать лишних разговоров, говорю «Марина» — так короче.

— А меня зовут Игорь. Можно, я буду вас называть Марикой? Мне имя нравится.

— Да ради Бога, зовите как хотите. Но я опаздываю.

— Умоляю, — спохватился Игорь. — Прогуляйте эту лекцию. Я вам прочитаю вместо нее тысячу других. Мне очень нужно с вами поговорить, очень! И обязательно сейчас!

— А что случилось?

— Рубль падает, это серьезно. — Ратов быстро подхватил Марику под руку.

* * *

Ратов ощущал необычайный прилив сил. Начиналась новая глава в его жизни. С непредсказуемым результатом. Но это его не беспокоило. Еще вчера каждое движение давалось с трудом, отзывалось болью и раздражением. А сейчас он радовался любой мелочи и был готов горы свернуть. Или хотя бы немного сдвинуть. Причем не важно, в каком направлении.

Он часто улыбался. Взгляд стал внимательным и требовательным. Однако поздно вечером, оставаясь наедине с самим собой, вновь ощущал глухую тоску и щемящее одиночество. Сутки четко разделились на две части — до и после.

Он уже решил, что не будет писать и тем более звонить «бывшей Марине». Но все же не удержался. Включил компьютер и под желтым светом настольной лампы стал набирать очередное письмо, торопясь, чтобы рассказать как можно больше подробностей, излить свою боль, напомнить о себе. И ничего не просить. Ничего!

Я встретил девушку, которая мне очень понравилась. Молодая, умная, приятная в общении. И что удивительно — странным образом похожая на тебя. Но не так, как бывают похожи сестры и даже близняшки. Она скорее твоя копия. Те же движения, поворот головы. Немного выше. Взгляд мягче, но сходство поразительное.

Характер, кажется, отличается. Не такая решительная и говорит менее уверенно. Свое мнение не навязывает. Впрочем, это может проявиться с возрастом.

Пока не знаю, что меня больше привлекает в этой девушке. Кстати, ее зовут Марика. Тоже очень похожее имя. Сначала даже представилась мне Мариной. Поразительно!

Возможно, она нравится мне искренностью, свежестью. Или все же главное — похожесть на тебя. Ловлю себя на мысли, что пока вижу в ней в основном клона, дублера, двойника одной гордой особы, которая меня бросила.

Это не очень правильно с моей стороны. Она достойна большего. Но не исключаю, что для меня это — единственный выход из сложившегося положения.

Я попытаюсь.

Ответ пришел через пять минут.

И не пытайся. Ты ведешь себя как абсолютно безнравственный тип. Если ты действительно интересуешься девушкой, тогда все нормально.

Мне твои любовные истории не очень-то приятны, не скрою. Но тебя можно понять.

Если ты играешь с девушкой… В клона или еще в кого-то. И пытаешься ее цинично использовать, чтобы хотя бы внешне воссоздать подобие наших отношений. На тебя это не похоже. Ты всегда отличался благородством.

Да, и не умно. Просто смешно. Ты думаешь о декорациях, а не о содержании. Считаешь, это должно мне льстить? Даже если так, ты совершаешь нехороший поступок.

Девушка обязательно окажется совершенно другим человеком. Тебя ждет разочарование, и ты принесешь ей несчастье. За что?

Любой женщине приятно, когда ее любят и не могут забыть. Это я про себя. Ведь так? Но не играй, а просто живи.

Очень прошу тебя — не порть свою жизнь. Достаточно того, что я ее испортила, насколько смогла. Правда, сделала это не специально.

Имя Марика мне, кстати, не нравится. Как из оперетки.

Даже подписываться не буду.

Чтобы ты не запутался.

Игорь тут же написал:

Ты ревнуешь.

И опять ответ пришел очень быстро.

Глупо отрицать. Делай как знаешь. А вдруг получится. Должно же хоть раз по-настоящему повезти. И не мучай меня. Не пиши больше.

По крайней мере сегодня.

Глава 9

Он, она и оно

— Вот этот человек мне по вкусу! — с восхищением воскликнул кок. — Не о пустяках говорит, а о деле…

— Игорь, выслушай этого человека и помоги. Если не затруднит. Воронов его фамилия. Ну, во всяком случае, обрати внимание на его проблему. Не знаю, насколько она сложная. Тебе виднее. Ты выслушай. Человек полезный. Сам увидишь. — Борис Павлович был необычно многословен. По голосу чувствовалось смущение.

— Дядя, не волнуйся. Сделаю все, что смогу, — пообещал Ратов.

— Кстати, как здоровье? — спросил Бровин. — Работаешь много, стрессы. Заезжай ко мне в клинику. Зима, нужно поддержать тебя витаминами. Ну, а если простуда, сам знаешь. Молодую девушку — и как следует пропотеть! — Раскатистый бас Бориса Павловича зазвучал в привычной манере, демонстрируя широту натуры и уверенность в своих силах.

— А чем твой приятель занимается? — спросил Ратов.

— Он вообще-то генерал. Заслуженный человек. Много знает. Думаю, тебе будет интересно. Да он сам все расскажет. В общем, я даю ему номер твоего мобильника, — немного приврал Борис Павлович.

Об этом Воронов его не просил. Наверняка телефоны Ратова не были для него секретом.

«Ну да ладно, — подумал Бровин. — Ничем я Воронову не обязан и тем более не должен. Он попросил, я сделал».

* * *

— Рад с вами познакомиться, — сказал Юрий Александрович Воронов, войдя в кабинет Ратова и крепко пожимая ему руку.

Игорь с интересом разглядывал знакомого своего общительного дяди, пытаясь понять, почему неприступный Борис Павлович замолвил за него словечко. Обычно Бровин этого не делал, предпочитая улаживать проблемы собственными силами и располагая для этого необходимыми связями.

Внешним видом и манерами Воронов напоминал высокопоставленного военного, кем и являлся в недавнем прошлом. Безукоризненный прямой пробор, отлично сидящий костюм, прямая спина, легкая снисходительность в общении, цепкий взгляд.

— Вы точны. Минута в минуту. Пробки не помешали? Сегодня что-то ужасное делается. Никто доехать не может, — заметил Игорь.

— Все в порядке. Привык не опаздывать. Когда человек опаздывает, это значит, что у него срабатывает неуверенность. Хочет уклониться от разговора. Закон психологии.

«А ты, значит, наоборот — тянешься к общению. Начитанные нынче генералы пошли», — подумал Ратов.

— Дядя предупредил, у вас проблема сложная.

— Я бы не сказал, что сложная, но нужно гарантированное решение. В данном случае я представляю интересы металлургической компании «Ферросплавы».

— Солидная компания. Кризис сильно ударил?

— Потери огромные. Предприятия разоряются или приостанавливают производство. Работаем на склад. Еще немного, и придется сокращать выпуск продукции. А в охранном бизнесе все в порядке. Заказов стало меньше, но возросла их сложность. Это позволяет сохранять рентабельность. Мы не жалуемся.

— Я так и думал. От кризиса ваш бизнес страдает в последнюю очередь. Заходил в одну крупную компанию — коридоры почти пустые. Активно работают только служба безопасности и управление кадров.

— Значит, компания на грани банкротства, — задумчиво заметил Воронов.

— Так в чем ваша просьба?

— Есть большое желание, чтобы «Ферросплавы» были включены в список стратегических предприятий.

— А ее разве не включили?

— Нет, я проверял. Сейчас уточняется перечень стратегических предприятий. Обновляется концепция их деятельности, полномочий, возможностей, источников финансирования. Хороший момент для решения вопроса. Так ведь?

«Прекрасно осведомлен. Позавидуешь. О том, что мне дали поручение по этой теме, знают несколько человек в Кремле. Дяде я не говорил. Откуда информация? Впрочем, чему удивляться! При его-то профессии. Не темнит, сразу выложил карты. Тем лучше».

— У вас частная компания?

— Абсолютно частная, — подтвердил генерал. — Но скажу откровенно: опасаемся, что акции скупят иностранцы. Бумаги сильно упали в цене. Мы пытаемся контролировать оборот акций, но не получается. Слишком много миноритарных акционеров. Руководство компании допустило поспешность. Когда рынок был на подъеме, выбросили часть акций на биржу. Теперь жалеют. Но тогда у всех была шапка набекрень. Головокружение от успехов.

— Значит, вы хотите получить государственную помощь и помешать иностранным компаниям скупить ваши акции? — уточнил Ратов.

— Вы правильно меня поняли. Сами разберемся. Мы готовы сотрудничать с государством в полном объеме. Ну и конечно, рассчитываем на финансовую поддержку. Бюджетную.

«Еще один озабоченный денежным вопросом „патриот“, — подумал Ратов. — Как только финансы „поют романсы“, бизнесмены сразу становятся патриотами и государственниками».

— Если потребуются документы, любая помощь, скажите — все будет предоставлено в кратчайшие сроки, — поспешил заверить Воронов, уловив тень сомнения.

— Мне нужно подумать. Я с вами свяжусь. — Ратов посмотрел на часы.

— Очень просим помочь, — многозначительно повторил Воронов и незаметным жестом положил на стол свою визитную карточку. — Здесь мой мобильник. Звоните в любое время, даже ночью.

— Нет уж, спасибо. Ночью у меня более приятные занятия, — попробовал пошутить Ратов.

Он чувствовал, что в этой истории есть и второе дно, заложен какой-то подвох, скрыто некое лукавство. Но пока не мог понять, в чем именно. И зачем его просил помочь многоуважаемый Борис Павлович Бровин? После беседы с Вороновым это стало еще более непонятным.

«Все намного проще. Хотят получить деньги. Возможно, даже согласны отдать акции в залог государству. Ладно, разберемся».

«Разбирайся-разбирайся, только поскорее», — прочитал Ратов в напряженном взгляде Воронова, который мало гармонировал с его доброжелательной улыбкой.

«Странно все это. Нужно переговорить с дядей», — решил Ратов и вспомнил нетипичное для Бровина смущение, с каким обычно вальяжный и шумный хирург смиренно попросил встретиться с генералом и по возможности ему помочь.

По возможности. Если не затруднит. Легко сказать!

* * *

В тот вечер перед входом в Плехановку Ратову удалось убедить Марику прогулять лекции и увлечь ее в новый ресторан-клуб, открывшийся в районе Пироговки.

Для массовой тусовки, сопровождаемой танцами и оглушительной музыкой, было еще рановато. Низкие столики освещались торшерами, напоминающими своим приглушенным светом купе поезда, уносящегося ночью в заснеженную темень. Кресла и диваны отливали искусственно состаренной кожей. Голые стены из беленого кирпича высотой в три этажа с несколькими рядами окон будили в памяти католические соборы раннего средневековья. Налет суровости и аскетизма смягчался розоватой подсветкой ламп-спотов и бронзовых итальянских светильников, свисающих с потолка.

Ратову нравилась подобная эклектика, и в прошлом он спешил поделиться своими открытиями с Мариной. Однако завернуть в этот клуб они так и не успели, и здесь Игорь чувствовал себя абсолютно свободным от воспоминаний.

— Как тебе дизайн? — спросил он Марику, незаметно переходя на ты.

— Нравится. Но я терпеть не могу люстры в любом виде. Мне кажется, они здесь лишние.

— Пока еще тихо, можно спокойно поговорить. Здесь вкусно кормят.

— Я как раз вспомнила, что проголодалась, — призналась Марика. Она вела себя естественно и совершенно не стеснялась Ратова.

«Может, считает меня слишком старым? Или, наоборот, держится со мной как со сверстником?»

— Очень хорошо. Тогда заменим духовную пищу физической, — незатейливо пошутил Ратов.

— Так не договаривались. Вы обещали мне прочитать тысячу лекций.

— Мы, кажется, перешли на ты, — напомнил Игорь.

Марика кивнула, хотя могла бы возразить, что об этом они не договаривались.

«Как же похожа на Марину. Не отличишь! Но ведет себя сдержанно. Или скрытная, или присматривается — все же первая встреча».

— Я выбрала. Салат с тунцом и баранина с бамбуком, — сообщила Марика.

— Прекрасный выбор. Что-нибудь выпьешь? Красное вино?

— Чай зеленый с жасмином.

Сделав заказ, Ратов, не теряя ни секунды, стал рассказывать о том, что думает о современной экономике, кризисе, своих друзьях и о том, как они пытаются выбраться из «этой глубокой, как бы поточнее выразиться, ямы или еще чего-то, в общем, понятно, о чем идет речь».

Марика постепенно оттаяла, с интересом слушала, вовремя смеялась и к месту хмурилась, а потом с неподдельным аппетитом расправилась с художественно разложенным салатом и остреньким от маринада мясом в густом ароматном соусе.

— Ты москвичка? — спросил Ратов.

— Да, родилась в Москве. У меня все обычно. Отец по образованию инженер, работает в крупной компании. Мать преподает в школе. Математику. Ну а мне приходится и работать, и учиться. Впрочем, я не расстраиваюсь. А вы, то есть ты, человек успешный?

— Почему ты так думаешь?

— Бросается в глаза. Уверенные манеры. Дорогая одежда. Любитель и знаток ресторанов. И, как я думаю, женщин.

— Не хотелось бы сразу оправдываться, но вообще-то я научный работник, — озабоченно заметил Ратов. Ему не хотелось, чтобы Марика считала его примитивным бабником. Тем более что девушка она серьезная и наблюдательная. И очень красивая.

— Это шутка? Научные работники так не выглядят. Взгляд у них туманный, далеко в своих мыслях, хорошими духами не пахнут. Ботинки не блестят, как зеркало.

«Мой доблестный дед, генерал Ратов, сказал бы иначе: ботинки, вылизанные, как у кота яйца», — подумал Игорь, но этой мыслью не поделился.

— Марика, я не шучу и не обманываю.

— Никогда не обманываешь? — серьезно спросила Марика.

— Никогда. Точнее, очень редко, — сказал Ратов и покраснел.

* * *

Каждый вечер Игорь звонил Марике, и они долго разговаривали — иногда час или даже два. Только после этого он с блаженной улыбкой засыпал и утром, убегая на службу, ждал вечера, чтобы услышать знакомый и уже такой близкий голос.

Однажды он не удержался и проверил, нет ли новых писем от «бывшей Марины». Украдкой заглянул в электронный почтовый ящик, словно опасаясь, что его застанут за этим занятием. Писем не было, и Ратов вздохнул с облегчением. Произошло чудо. Еще несколько дней назад он задыхался от тоски, а сейчас даже не хотел вспоминать об этих мучениях. Переболел.

Несколько раз Игорь и Марика встречались в кафе и ресторанах, выбрались на привезенную в Москву из Лондона уникальную выставку картин и акварелей британского художника Тернера, просто бродили по вечернему городу. Это времяпрепровождение не самым благотворным образом сказывалось на учебе Марики, но Игорь выручил ее, передав свои конспекты и записи.

Они целовались, и объятия становились все более жаркими. Но на предложения заскочить к нему на чашечку кофе Марика неизменно отвечала отказом.

«Или она что-то скрывает, или очень серьезно относится к нашим отношениям и не хочет спешить», — терялся в догадках Ратов.

Он тоже не хотел спешить. Желание клонировать Марику по образу и подобию Марины, используя их потрясающее внешнее сходство, уже казалось нелепым. Иногда он ловил себя на мысли, что идеализирует Марику. Она обладала всеми достоинствами Марины, но не успела испытать сильных потрясений и разочарований. В ее словах, взглядах, реакциях не чувствовалось обозленности, которая сквозила у Марины в каждом слове накануне их расставания.

«Это еще ничего не значит, — думал Ратов. — Пройдет время, чувства потеряют остроту, потом поругаемся, появится недовольство друг другом. Все еще может тысячу раз измениться».

Он уже и сам тормозил развитие отношений, опасаясь, что близость не поможет, а, наоборот, помешает, оттолкнет их друг от друга. И боялся открыть для себя черты характера Марики, которые разочаруют или вызовут бешеную ревность.

Ей двадцать лет, а у нее наверняка были мужчины, и не один. Во время секса он увидит чужие движения, которым ее научили другие.

«Опасно будить демонов. Будь осторожнее», — повторял себе Игорь.

Он мечтал ласкать Марику, ее тело, слышать прерывистое дыхание, стоны, чувствовать ее желание, переходящее в страсть. И очень опасался этого. Не хотел делить ее ни с кем. Ни при каких обстоятельствах.

* * *

Игорь включил телевизор. Показывали старые американские боевики. Стивен Сигал увлеченно пинал каких-то «плохишей», а «Крепкий орешек» бежал босыми ногами по оконному стеклу, раскрошенному пулями. Выключив телевизор, Ратов накинул куртку с капюшоном, водрузил сверху кепку и спустился в подземный гараж. Пройдя один отсек, издали увидел свой автомобиль «купе», повернул ключ зажигания и резко вывернул на пандус.

Машину удалось запарковать в переулке у Тверской. В надвинутой на глаза кепке Игорь прошел в открытый допоздна Дом книги, просмотрел новинки, нашел учебник по маркетингу, о котором говорила Марика, затем купил в киоске цветы — желтые розы — и вернулся к машине.

Через тридцать минут он был на Шаболовке, где жила Марика. Ее стройную фигуру в темном приталенном пальто он увидел издали и пошел ей навстречу.

Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Соскучилась? — спросил Ратов.

— Да, очень, — прошептала Марика и взяла цветы.

— Поедем ко мне.

Марика ничего не сказала. Только кивнула.

Глава 10

«Тандемания»

— Ничего хорошего не выйдет из этого… Будешь цацкаться с матросами, после сам же наплачешься. Уж вы мне поверьте.

Ремонт пятого этажа Дома правительства закончили ближе к Новому году. Почти через шесть месяцев после инаугурации нового президента и с того момента, как его предшественник, ставший премьером, переехал из Кремля на Краснопресненскую набережную.

— Почему так долго? — возмущались старожилы, помнящие, что полное восстановление похожего на огромный муравейник здания, расстрелянного танковым огнем в октябре 1993 года ради «спасения демократии» и почти полностью сгоревшего, происходило не в пример быстрее.

— А вы как думали? — отвечали озабоченные хозяйственники. — Такой объем работ! Устраиваем бассейн и конференц-зал.

Сначала упоминали почему-то бассейн, а уже затем конференц-зал.

Объяснение мало кого убеждало. Впрочем, к всевозможным задержкам, оправданиям и откровенному обману в России привыкли. Тучные годы нефтяного благоденствия расслабили, и грозная с виду «вертикаль власти» пугала только очень богатых, а их было явное меньшинство.

Время от времени власть рычала, требуя порядка и даже налоговой дисциплины. «Богатенькие Буратино» чуть не теряли сознание от ужаса и «строились», а остальные граждане невозмутимо улаживали свои делишки привычными способами и наслаждались потребительским бумом.

Люди предпочитали «договариваться», а скромные чиновники с оттопыренными от взяток карманами, не таясь, строили миллионные замки и отплясывали на корпоративных вечеринках под завывания длинноногих девиц, голосящих о женщинах непростой судьбы.

Суть эпохи выразил известный своим фантастически быстрым обогащением молодой олигарх: «Если у тебя нет миллиарда, пошел в ж…!» И подобные маршруты воспринимались уже как норма. Ну нет у тебя не больших, а очень больших денег! И кто ты тогда, придурок?

Времена резко изменились: суетливые миллиардеры оказались банкротами на содержании у государства, а наиболее нервные «наперсточники» даже пустились в бега. Но цинизм и веселое полупьяное раздолбайство никуда не исчезали.

Ну и хрен с ним, с кризисом. Многие предприниматели предпочитали жаловаться на жизнь, требовать помощи, но не работать.

Премьер, видимо, учитывал эти психологические особенности, смотрел на них с сарказмом и издевкой, но ситуацию не драматизировал. Будучи по профессии разведчиком, он понимал, что приходится работать с теми людьми, которые есть в наличии, а не с идеалом, к которому нужно стремиться.

На задержки с ремонтом пятого этажа премьер реагировал спокойно. Он вообще мало обращал внимания на дизайн помещений, в которых приходилось проводить большую часть жизни. Это сильно облегчало существование его окружению. Однако постоянно возникала другая проблема. Он стабильно, постоянно и неисправимо опаздывал.

Когда один из помощников намекнул, что хорошо бы изловчиться и не опоздать на важную встречу, премьер удивленно поднял брови: «Я никогда не опаздываю. Приезжаю всегда в тот момент, когда начинают».

Помощник не нашел что возразить. Не будешь же говорить, что именно так и происходит, но с одной поправкой — сразу при его появлении начинают потому, что все собрались и терпеливо ждут.

Для окружения премьера так и оставалось загадкой: опаздывает он из-за слишком напряженного графика и потому, что может увлечься беседой, или делает это сознательно, в уверенности, что подождут и ничего с ними не случится.

Дополнительную заботу «свите» прибавляло существование «тандема» премьера и президента, которое привело к рождению двух центров власти — в Кремле и Белом доме. Окружение каждого из лидеров считало, что их шеф — самый главный, но каждый раз, когда возникала реальная опасность соперничества, старалось сгладить острые углы, проявляя трогательную деликатность. Вот и сейчас помощник премьера напряженно думал, как устроить заседание правительства, на которое президент приедет поздравлять коллег с Новым годом.

«Где будем проводить — в зале заседаний, в котором обычно министры собираются? Но там один стул в торце стола. Его займет президент. А премьеру остается стул рядом. На птичьих правах! Вроде подчиненного. Нет, так не пойдет. И премьеру вряд ли понравится. Что делать? Может, поехать в Кремль? Нет, бред. Вроде как все правительство во главе с премьером едет на поклон. Нужно проводить здесь, в Белом доме. Не в бассейне же! Да что это я! Совсем забыл. У нас же конференц-зал. Наконец-то его отремонтировали. Будет пустовато. Лишних не пригласишь. Все же не партийно-хозяйственный актив. Зато длинный стол для президиума. Места хватит. Первые лица будут сидеть рядом. На равных. Так и сделаем».

Стратегическое решение было принято. Помощник удовлетворенно улыбнулся и набрал телефонный номер, соединяющий с его коллегой в Кремле. По защищенной линии связи.

* * *

Ратов приехал в Дом правительства заранее и до начала совещания успел забежать в буфет, где перехватил два бутерброда и крепкий чай. Пообедать он опять не успел: пришлось принимать одного посетителя за другим, которые считали своим долгом поздравить с Новым годом начальника только что появившегося на свет управления.

«Уже 29 декабря. Пора, знаете ли, пора!»

Откуда все эти люди (многих он видел или слышал впервые) прознали о его скромной персоне, оставалось только гадать. Телефонная линия разрывалась от звонков.

Если всерьез подойти ко всему, что ему говорили, то неизбежно получалось, что он, Игорь Ратов, — выдающийся творец российской экономики и лучик надежды для всех прогрессивных людей планеты.

Проявив несвойственную ему подозрительность, Игорь, как мог, скромничал, но в конце концов стал соглашаться с этими многообещающими оценками. Но остался без обеда. За все нужно платить.

Вопреки опасениям в конференц-зале было отнюдь не пустовато, что навевало философские размышления. Не может пустовать место подле власти. Оно мгновенно заполняется весьма похожими друг на друга личностями — с одинаковым скорбно-выжидательным выражением лица и приглушенным, но оценивающим взглядом.

С небольшим опозданием в зал вошли улыбающийся президент и очень серьезный премьер. Поздравительная речь президента показалась Ратову слишком краткой, но яркой. По крайней мере акценты были расставлены таким образом, что становилось понятнее намного больше, чем было сказано.

По словам президента, антикризисная программа правительства оказалась вполне сбалансированной. Но не идеальной.

Присутствующие насторожились. На чиновничьем языке назвать программу сбалансированной означало слегка завуалированную критику. Допустим, что нет ничего хорошего, одни «косяки» и неудачи! Можно и так сказать. Или похвалить: «вообще-то сбалансированно».

Почувствовав повисшую в зале напряженность, президент незамедлительно дал понять: ничего страшного не произошло, потому что идеальных программ в природе не бывает, а принятые решения тем не менее отвечают на самые сложные вызовы.

«Ну славу Богу», — вздохнул с облегчением Ратов, заметив, что посуровевший премьер удовлетворенно повел бровью. Видимо, эта трактовка его удовлетворила. Действительно, за что можно критиковать правительство? Нет ничего идеального в этом грешном мире. И это нормально.

— И еще одна важная тема в сегодняшней ситуации, — неожиданно сказал президент. — Конечно, у нас могут быть разные точки зрения на различные проблемы, но в условиях таких глобальных вызовов очень важно сохранить единство власти. И на мой взгляд, сегодня это удается.

— Зря он, — поморщился сидящий рядом с Дюком вице-премьер. — Зачем об этом говорить? И так понятно.

Однако излишняя подозрительность вице-премьера оказалась напрасной. Глава правительства, который, как заметил Ратов, был самым внимательным слушателем в зале, остался доволен и деликатно постарался обойти темы, о которых уже говорилось.

— Как вам? — поинтересовался Дюк.

— Очень убедительно. Обещан адреналин. Остается «синхронно и кооперативно» работать.

— Да, именно так президент выразился, — заметил Дюк. — Думаю, вашу записку он сейчас передаст.

* * *

Некоторая снисходительность премьера к человеческим слабостям тех, кого он знал долгие годы и кому доверял, была чисто внешней. Если нарушались правила игры, он действовал стремительно и беспощадно. Тщательно обдумывал «операцию», сохранял ее в режиме абсолютной секретности, не делясь даже с ближайшими сотрудниками, и наносил удар.

На первой встрече с всесильными в то время олигархами, сразу же после первого избрания, он озвучил принципы взаимоотношений между государством и крупным бизнесом.

— Первое: вы не вмешиваетесь в политику, а занимаетесь своим делом — только бизнесом. Второе: прекратите ходить по коридорам Кремля и других учреждений, лоббировать решения, продвигать своих людей. И в-третьих: бизнес должен быть социально ответственным — платите на своих предприятиях достойные зарплаты, не уклоняйтесь от налогов, выделяйте средства на социальные программы.

— А что взамен? — практически в открытую поинтересовались олигархи.

— Пересмотра итогов приватизации не будет, — обещал он и свое обещание сдержал, хотя было понятно, как создавались огромные состояния. На каждого «сверхбогатого» было достаточно материалов, чтобы отправить его на нары. Кто понял и соблюдал эти требования, получил индульгенцию, а кто не понял, недооценил, проявил зазнайство и наглость — поплатился.

Некоторые «соратники» настаивали, что нужно завершить процесс до полной победы. Но он не поддался уговорам. Зачем спешить? Лучше наказать одного-двух, пугнуть зарвавшихся, остальные все поймут. Так оно и случилось.

Он был сторонником того, чтобы государство владело самыми важными предприятиями, месторождениями и банками. Но владеть — не обязательно управлять. Чиновники — менее эффективные менеджеры, чем предприниматели. Пусть лучше управляют те, кто умеет делать бизнес. А государство будет собственником, снимающим ренту.

Это требовало времени, и он сделал все необходимое, чтобы времени у него было достаточно. Не важно, какую должность он будет занимать, главное — влиять на процесс, быть надеждой для одних и постоянной угрозой для других.

«Стратегия постепенных шагов оказалась верной, — думал премьер. — Сейчас кризис очистит от „ракушек“, которые наросли на „днище корабля“, разорит неспособных и жуликоватых. И без лишнего шума вернет все важные активы, чтобы государство могло выбирать — чем, кто, на каких условиях будет управлять.

Только бы не сорваться на резком повороте. Как сейчас, когда против своей воли вошли в вираж. Финансовых резервов пока хватит. Да, опоздали с реформами. Но другого пути у Кремля не было — или „резать по живому“, или дать стране вздохнуть и поверить в стабильность».

Он еще по привычке иногда говорил «Кремль», когда размышлял о своих планах и действиях.

Премьер еще раз прочитал подготовленную Ратовым записку о создании Национального инвестиционного комитета и поморщился.

«Как дети, честное слово!»

Ну что изменится, если еще один Совет создадим? Под громким названием. Замысел, конечно, понятен. Возглавит его президент. Чтобы «синхронно работать». А что толку? Есть у Кремля возможность проконтролировать исполнение решений? Только на стратегическом уровне. А этого недостаточно. Реальной работой занимаются профильные министерства и ведомства. Правительство этим занимается. А вот тут самое интересное и начинается. Кадры решают все, а где их взять? Вот что посоветовали бы! А для этого никакой новой структуры не нужно. Справиться бы с теми, которые в наличии. Вот в чем проблема. Чиновники расплодились, как кролики. И все с отменным аппетитом.

Кадры были самой больной темой для премьера. Невольно он вспомнил, как, будучи президентом, подбирал человека на пост губернатора одной из промышленных областей. Ни один из предложенных персонажей не подходил. За каждым маячила конкретная финансово-промышленная группа. Корпорации остро враждовали в этом регионе. Это сейчас они присмирели, а тогда не стеснялись в выборе средств.

Избрание губернатором засланного «казачка» означало бы нарушение баланса сил и новый виток бескомпромиссной борьбы. Одного решения было достаточно, чтобы взорвать изнутри и без того проблемный регион. Тогда он попросил своего давнего знакомого, возглавившего крупную государственную компанию, подобрать неангажированного кандидата. И тот подобрал. Вроде неплохого и совсем молодого парня из своих подчиненных. А что дальше? В конечном итоге вскрылось, что новый губернатор — вор и злодей. Причем проявил себя настолько изощренным и наглым казнокрадом, что оказался гораздо опаснее, чем любые ставленники корпораций. Пришлось его с треском снимать, а после скоропостижного исчезновения еще и объявлять беглеца в международный розыск.

Упрекают, что он тасует одну и ту же кадровую колоду. Как будто ради собственного удовольствия. Мания такая — одних и тех же назначать на разные должности. Нет, господа, это не мания и не прихоть. А понимание суровой реальности. Не вырастили надежных людей. И эффективных управленцев пока очень мало. Торговать, спекулировать, красть научились, а работать? Только жесточайший контроль сверху донизу. И чем меньше посреднических звеньев, тем лучше. Вот она, правда жизни! А тут Национальный совет. Только время зря терять. Премьер поднял трубку телефона прямой связи с государственным гербом на крышке.

— Посмотрел я документы по Национальному инвестиционному совету, — сказал он тихим голосом вместо приветствия. — Идея интересная, но на перспективу. Не будем увлекаться созданием новых структур. Пусть эксперты еще поработают. Позднее вернемся к этой теме. Посмотрим, как кризис пойдет. Да, согласен. Очень хорошо. Встретимся и обсудим. Еще раз с Новым годом!

Глава 11

По следу

Я заметил, что доктор все нюхает и морщится, словно ему попалось тухлое яйцо.

«Прожил половину жизни, если не больше, а посоветоваться не с кем. Или почти не с кем», — подумал Ратов и тут же набрал номер телефона Сироты.

— Это банк? — спросил Ратов, услышав солидный голос своего приятеля.

— Ну банк, а чего надо? — ответил Семенов.

— Хочу начать малый бизнес. Что посоветуете?

— Купите большой. Подождите немного, и ваша мечта осуществится. Будете иметь малый.

— Алексей, ты всем такие советы даешь? — рассмеялся Ратов.

— Нет, только тебе. Сразу предупреждаю, консультация не дешевая, поскольку отражает реальную ситуацию.

— Готов оплатить обед в ресторане, — предложил Игорь.

— Идет, но ресторан выбирает консультант. Согласен? Тогда записывай адрес.

* * *

Открыв тяжелую дверь, Ратов увидел песьи головы — символ опричников царя Ивана Грозного. Вздрогнув от неожиданности, Игорь сбросил легкое кашемировое пальто — в Москве, несмотря на грозные предостережения синоптиков, так и не дождались морозов — и прошел в зал, напоминающий походный шатер. С потолка свисали тяжелые драпировки тканей, на низких столиках стояли кальяны.

Сирота уже сидел в низком кресле и старательно тер ладонью затылок.

— Чем продиктован выбор ресторана, дорогой друг? — церемонно спросил Ратов.

— Заботой о наших желудках. И политическими соображениями. Ты у нас слуга государев. В Кремле думу думаешь. То бишь опричь. Короче, садись и выбирай, наливай и закусывай, — запутался в словесных кружевах Сирота и опять зачесал затылок.

— Голова болит? — посочувствовал Ратов.

— Ужас! Сегодня климатический рекорд. Еще один! Самое низкое давление за сто двенадцать лет, — пожаловался Семенов.

После изучения меню друзья выбрали филе сазана на закуску, уху с печенью налима и котлеты из лосятины в качестве основного блюда.

— Еще подадут хреновуху. К ухе, — пообещал повеселевший Семенов.

— Не надо, и так все хреново, — насупился Ратов.

По мере приближения сладостного момента поглощения пищи друзья поменялись ролями. Сирота выглядел как человек вполне удовлетворенный, а Ратов впал в меланхолию. Ему расхотелось советоваться, но Семенов взял инициативу в свои руки. Он отличался острым умом и заранее предвидел, что может сказать Игорь, а возможно, уже и спорил с ним виртуально, ожидая этой встречи.

— Недоволен? Что, не прошла твоя концепция? Я, кстати, так и думал, — признался Семенов.

— Да. Премьер сказал, пусть документ пока полежит. А ты откуда знаешь?

— Догадался. Просто ты не учитываешь остроту момента.

«Где-то я уже слышал про остроту. Он повторяет чужие мысли, или я сам не понимаю того, что все понимают?» — подумал Ратов.

— Ты обратил внимание на встречу президента с банкирами? Когда он сообщил, что государство будет вливать деньги в хиреющую банковскую систему, — коварно поинтересовался Семенов.

— А что особенного? Об этом было известно заранее.

— Ты не умничай. Заметил, какие физиономии были у олигархов?

— Смурные. Как на похоронах.

— Вот именно! Им деньги дают. А они как в воду опущенные. Потому что все — банкроты. Или почти все.

— При чем здесь мое предложение о создании Национального совета по инвестициям? — начал злиться Игорь. — Я как раз предлагаю выправить ситуацию.

— Не кипятись. Никакой Совет сейчас не нужен. Все ожидают углубления кризиса. Вот и хреновуху принесли! — отвлекся на мгновение Сирота.

— Очень вовремя, — проворчал Ратов.

— Все в предвкушении момента, когда станет совсем плохо, а ты со своим Советом. Что и кому советовать, когда весь бизнес зависит от государства. А во главе — «тандем» руководителей. И понятно, что кризис будет испытанием прочности «тандема». А там деликатное равновесие. Ведь президент не критикует министров или старается их не критиковать.

— Уже вовсю критикует. И не только министров, а все правительство.

— Это только подтверждает мою версию, — удовлетворенно улыбнулся Сирота. — В «тандеме» возникает напряженность, а ты предлагаешь создать площадку, некий Совет, где разногласия станут публичными.

— А ты считаешь, это правильно? Непонятно, кто определяет стратегию. Кому выдают огромные деньги, за какие заслуги? Для многих это — вопрос жизни и смерти, а критерии выбора неизвестны. Что хорошего? — возразил Ратов.

— У каждого чиновника сам знаешь, какое любимое занятие: следить за настроением начальства и сплетничать о кадровых назначениях. Еще взятки брать, но это вопрос отдельный. Если чиновничья братия почувствует на самом верху напряженность, трещины поползут по всему госаппарату сверху донизу. Начнут делить на своих и чужих. И очень быстро появятся бравые ребята с метлой и песьими головами на седле, сиречь опричники.

Ратов задумался. Наверняка не один Семенов так воспринимает его предложения. Тогда его концепции реальный «крындык».

— Старина, ты всегда отличался неуемным динамизмом, — постарался сгладить неловкость Сирота. — Но в этом тоже проблема. Ты любому процессу можешь придать динамику, а драматизма сейчас не надо. Пусть в «тандеме» договариваются спокойно, без давления. Нас и так всех трясет.

— Мало трясет. Прогноз кризиса оказался ошибочным. Это ясно. Катастрофическая недооценка масштабов падения. Сглаживали, старались быть добренькими и приятными в глазах начальства. В результате антикризисные меры получились неэффективными. При отсутствии адекватной информации принимаются неверные решения. Экономика валится.

— Но ты не будешь спорить, что элиты хотят знать и понимать, кто в стране главный? — поморщился Семенов. — Не праздный вопрос. От него зависит распределение денег.

— Ты сам усугубляешь. Я лично не вижу в «тандеме» стратегических различий.

— Тогда тем более непонятно, зачем менять систему управления, — не сдавался Семенов. — Получается, что закройщик Игорь Ратов изобрел такой костюмчик, который будет всем к лицу. А так не бывает. У каждого свой размер. Вкусы могут совпадать, а размеры все равно разные.

— Это — отмазка, чтобы ничего не делать, — возмутился Ратов.

— Как сказать. Пророк Мохаммед предупреждал, что в одну чалму две головы не влезут.

Ратов не нашелся что ответить. Настроение стремительно ухудшалось. От тяжелых драпировок веяло духотой. Песьи головы угрожающе скалились и, кажется, собирались завыть.

— Ладно, не будем усугублять, — примирительно заметил Сирота. — Ты пришел посоветоваться по другому вопросу.

«Опять проявляет прозорливость. Все же не случайно он стал вице-президентом, — подумал Игорь, — и это не предел. Сирота еще себя покажет».

— Алексей, компания «Ферросплавы» входит в число клиентов банка?

— Да, мы с ними работаем. А в чем дело?

— Ты хорошо их знаешь?

— Неплохо. Наши ребята проводили аудит. Они у нас на кредитной игле. Что конкретно интересует?

— Разговор доверительный, не для распространения.

— А с кем я буду делиться? Побегу всем рассказывать, что дружу с большим оригиналом по фамилии Ратов?

Игорь жестом остановил раскрасневшегося от вкусной еды и хреновухи Сироту.

— Так просто, предупредил на всякий случай.

— Можешь не беспокоиться. Все, что мы обсуждаем, остается между нами, — заверил Семенов.

— «Ферросплавы» хотят попасть в список стратегических предприятий. Лоббируют это решение.

— Все лоббируют. Хотят бесплатно государственных «бабок» срубить. Строго говоря, формальные основания для включения «Ферросплавов» в список спасаемых предприятий налицо. Большие объемы производства. Продукция идет в «оборонку». Но не только. И в гражданские отрасли, и на мировой рынок. Но раньше они эту тему не поднимали. Наоборот, избегали ее как черт ладана. Какие приводят доводы?

— Дают ясно понять, что их цель — запретить скупку акций иностранцами, — пояснил Ратов.

— Занятно. Могут быть очень интересные схемы. Я об этом не знал. Нужно покопать.

— Я уже этим занимаюсь, — сообщил Ратов. — Но ты ближе к «игрокам». Лучше видишь, что они замышляют.

— Да уж точно! Играющий тренер. Уже видеть этих «игроков» не могу. Каждый тащит в свою норку. Мешок не входит, а они его пропихивают. После раздачи денег мешки пухлые, тяжелые. Но получают только свои. «Ферросплавы» очень хотят войти в категорию своих, однако отношение к ним настороженное. Много чего напроказничали в прошлом. Но народ они шустрый, бедовый, изобретательный. Своего не упустят. И чужого тоже.

— А навскидку что можешь сказать? — заинтересовался Ратов. Он видел на лице Сироты напряженную работу мысли и был уверен, что его друг уже сделал определенные предположения.

— Есть один существенный нюанс, о котором они не говорят. Собственники компании, а точнее, ее главный акционер господин Морев и несколько его топ-менеджеров, сами владеют акциями через офшорные компании. Они-то и есть иностранные собственники.

— Получается, что руками государства они хотят самим себе затруднить покупку акций своей же компании. Абсурд.

— Не в этом дело. В офшоре трудно проконтролировать, кто стал реальным собственником акций. По моей информации, они уже толкнули контрольный пакет крупной американской компании. Но точно не знаю: пакет в залоге или уже продали.

— Оригинально. Это называется «кинуть». Государство финансирует отечественную компанию «Ферросплавы», а она принадлежит американской корпорации. Получается, госбюджетные деньги идут на поддержку американского бизнеса. А зачем это Мореву? За комиссионные старается?

— Возможно, присутствуют и другие соображения. Не исключаю, что, получив господдержку, Морев попытается выкупить акции. Не спеши с выводами, — посоветовал Сирота. — Я постараюсь достать документы, которые они не показывают. Тогда будет полная картина.

— Это долго?

— Не знаю. Могут и отказать. Но у меня на крючке один паренек из их команды. Стремится перейти к нам в банк и под этим соусом может сдать своих боссов. Если не получится, я в любом случае тебе скажу. Спешить в таком вопросе — себе дороже. А ты пока потяни с ответом. Нужно выиграть время.

— Не уверен, что выйдет. Им нужно быстрое решение. И начальство торопит. Меня подставили? Как ты считаешь? — Ратов посмотрел прямо в глаза Сироте. Ему были важны не слова, а то, что он прочитает во взгляде посерьезневшего друга.

— Нормальный ход, — попытался успокоить Сирота. — У нас какой вопрос ни возьми, везде подстава. Не думаю, что сделали специально. Для тебя, единственного. Жизнь такая многослойная…

— А если я им откажу? — неожиданно спросил Ратов.

— Не советую. Съедят. Ты лучше хреновухи выпей.

Сводка наружного наблюдения

Объекты «Грач», «Инна», «Друг»

В 7 часов 50 минут объект вышел из адреса местожительства. Его сопровождала молодая женщина в светлом пальто и сапогах, без головного убора. Волосы черные. Рост 1 метр 70–72 см. Нос прямой. Глаза карие. Осанка спортивная. Возраст 22–25 лет. В дальнейшем «Инна».

«Грач» довез девушку на своем личном автомобиле до отделения Банка реконструкции и развития на Фрунзенской набережной и в 8 часов 10 минут высадил ее.

«Инна» вошла в помещение банка. По первичным данным, она является сотрудницей этого учреждения. Справка с установочными данными прилагается. Принимаются меры к выяснению характера ее отношений с «Грачом».

«Что тут выяснять? Спит она с Ратовым», — подумал Воронов и продолжил чтение сводки.

«Грач» проехал к зданию Центрального политехнического музея. Запарковал автомобиль у подъезда № 10 в 8 часов 45 минут. У входа в подъезд имел краткую беседу с незнакомым мужчиной. Возраст около 45 лет. Одет в темную куртку и кепку. В руках портфель.

Объект что-то объяснял мужчине, показывая рукой в сторону Никольской улицы. Личность мужчины установлена. По полученным данным, он сотрудник администрации Рязанской области, находится в Москве в служебной командировке.

Проверка показала, что беседа носила случайный характер. Информация на фигуранта прилагается.

В здании Политехнического музея «Грач» посетил Фонд содействия развитию атомной промышленности и имел 30-минутную беседу с его председателем. По данным проверки, договаривался о выступлении на научной конференции этого Фонда. Возможно, обсуждались и другие вопросы. Из кабинета «Грач» вышел с белым пакетом.

Сведения на председателя Фонда содействия развитию атомной промышленности прилагаются.

«Грач» оставил автомобиль на парковке у Политехнического музея. Пешком дошел до комплекса зданий Администрации президента. Контактов по пути следования не имел.

В 9 часов 35 минут вошел в подъезд Администрации, где располагается его служебный кабинет. В 12 часов 35 минут вышел из здания Администрации, сел в служебный автомобиль и был доставлен к ресторану (данные по ресторану и его владельцам прилагаются).

В ресторане его ожидал член Правления и вице-президент Банка экономического сотрудничества Семенов, в дальнейшем «Друг».

Организовать контроль разговора «Грача» с «Другом» не представилось возможным по техническим и организационным причинам. По полученным сведениям, «Грач» посетил этот ресторан впервые. С владельцем и управляющим не знаком. Установка стационарного оборудования в помещении представляется нецелесообразной, учитывая, что данный ресторан не является местом постоянных контактов «Грача».

Отдельные слова из беседы «Грача» с «Другом» зафиксированы нашим сотрудником. С некоторым опозданием он устроился за соседним столиком.

Беседа носила в основном деловой характер. В частности, речь шла о выделении кредита и проверке какой-то компании. Доносились также слова «стратегические предприятия».

В конце беседа приобрела эмоциональный характер. «Грач» выглядел расстроенным. Спиртное практически не пил. «Друг» принял несколько порций крепкого алкоголя, но признаков опьянения не отмечалось.

«Друг» обещал оказать содействие «Грачу» в решении интересующего его вопроса.

Эта часть документа сильно не понравилась Воронову. Он вновь прервался, встал и прошелся по кабинету. Страшно захотелось курить. По настоянию врачей он отказался от этой дурной привычки и стал чувствовать себя намного лучше, но сейчас никотиновое голодание напомнило о себе.

«Эмоциональный характер» беседы, «стратегические предприятия», обращение Ратова к «Другу» — все эти элементы складывались в картину, которую он никак не ожидал увидеть. По крайней мере считал ее маловероятной. Значит, была допущена серьезная ошибка в анализе поведения и жизненных установок Ратова.

С недовольным лицом Воронов вернулся к чтению.

Из ресторана «Грач» на служебной машине был доставлен к зданию Администрации и вошел внутрь. Вышел в 21 час 30 минут и проследовал к парковке у Политехнического музея. Сел в свой автомобиль и выехал по направлению к месту жительства. За время отсутствия «Грача» в его автомобиле установлен «маяк». Сделать это по месту жительства не представляется возможным, так как автомобиль хранится в охраняемом подземном гараже.

По пути «Грач» остановился у супермаркета. В магазине приобрел грудки куриные, хлеб зерновой, йогурты, овощи и другие продукты. Расплачивался банковской карточкой. Подозрительных контактов по пути следования и в магазине не имел.

К своему дому подъехал в 23 часа. Машину оставил в подземном гараже.

В 23 часа 15 минут в подъезд жилого дома «Грача» вошла «Инна». До утра следующего дня объекты из адреса не выходили.

Воронов внимательно прочитал прилагавшиеся к сводке документы.

Ситуация стремительно ухудшалась. Он рассчитывал, что после звонка Бровина объект «Грач», а в мирской жизни Игорь Ратов, без особых сомнений и угрызений совести предложит включить «Ферросплавы» в список стратегических предприятий. Зачем ему лишняя головная боль? Ну поломается, попросит вознаграждение, получит его и все равно подпишет. Недавно назначен на высокую должность в кремлевской Администрации. Большие амбиции. По какой такой причине зря тратить время и силы? Он и компенсации требовать не будет. На большее рассчитывает. Впереди нешуточная карьера.

А тут получается, что встретился с этим крупногабаритным «шкафом» Семеновым, то есть с «Другом». Что он мог попросить? Конечно, выяснить причины обращения «Ферросплавов».

Воронов опять встал из-за стола и уже кружил по комнате, разминая затекшие ноги и таким образом концентрируясь.

«Не прост „Грач“. Цену себе набивает».

Генерал уже не сомневался, что на встрече Ратова с Семеновым речь шла именно о «Ферросплавах». О чем еще? У него нет других проблем со списком стратегических предприятий. Ошибка исключается. Именно Семенов курирует в банке крупного корпоративного клиента — корпорацию «Ферросплавы».

«А если Ратов заартачится? Прав, конечно, владелец „Ферросплавов“ Даниил Морев. Принял верное решение. Начинает переговоры он, Воронов, как лицо неофициальное. Если ему отказывают, Морев задействует свой ресурс и выходит на самый верх — в Кремль или в Белый дом — как получится. Несколько вариантов. Разводим риски, дублируем. Никуда Ратов не денется.

Но это будет означать, что „предприятие“ генерала Воронова сработало неэффективно, впустую и даже усложнило ситуацию. Такое не скроешь, а это — потеря клиентуры, репутации, контрактов. И причиной тому — зарвавшийся Ратов. Не знает, с кем связывается!»

Каллиграфическим почерком, приобретенным еще в сельской школе и обеспечившим юному Воронову теплое место писаря в военном трибунале после призыва на срочную службу, он расписал документ своему заместителю по оперативной части Груздеву.

Потом подвел черту и так же аккуратно набросал прямо на сводке план действий:

Выяснить, о чем договорились «Грач» и «Друг».

На «Грача», «Друга», «Инну» собрать полную информацию — связи, родственники, планы, финансы, налоги, компромат.

Если «Грач» и «Друг» договорятся о встрече, доложить.

Особый контроль!

«Более подробные инструкции изложу Груздеву устно. Конечно, придется серьезно потратиться, но оно того стоит. Эх, долбаные новогодние каникулы некстати, — покачал головой Воронов. — Хорошо только, что они помешают не только нам. Вряд ли Ратов будет доставать Семенова своими делами. Значит, время еще есть. Но его катастрофически мало».

Глава 12

Раздвоение

Каждый из нас получил свою долю сокровищ. Одни распорядились богатством умно, а другие, напротив, глупо, в соответствии со своим темпераментом.

Марика вошла в квартиру, открыв дверь ключом, которым снабдил ее Ратов. Из кухни аппетитно пахло обжаренной в оливковом масле курятиной и специями.

— Ты пришла? Мой руки — и за стол. Почти готово, — выглянул из кухни Игорь, успевший переодеться в джинсы и спортивную майку. Сверху он набросил фартук в бело-красную клетку. Темно-русые волосы растрепались от спешки.

Марика посмотрела на него влюбленными глазами, подошла и поцеловала в щеку, от которой пахло кинзой и еще какими-то травами.

Ратов умел и любил готовить. Эти навыки он перенял от своего дяди Бровина, который считал, что мужчины кулинарят намного лучше, чем женщины, и придавал приготовлению пищи торжественно ритуальный характер. Делал он это, впрочем, нечасто, по причине большой занятости, и был вынужден терпеть стряпню своей домоуправительницы. Добротную, но лишенную столь любимой Борисом Павловичем изюминки.

Игорь освоил несколько рецептов быстрого приготовления, но упирал на использование специй, различных трав и салатов — кинзы, петрушки, укропа, мяты, сельдерея и вездесущей рукколы. Все блюда у него получались ароматными и сочными.

Из-за того что Марике приходилось одновременно работать и учиться, а Ратов задерживался в Администрации, ужинали они довольно поздно. Марика жаловалась, что из-за кулинарных способностей Игоря, который даже в полночь заставлял ее есть, она рискует поправиться и потеряет стройность.

— Милый, я же на диете. Утром — йогурты, в обед — рыба, вечером зеленый салат и чай.

— Диета в прошлом, — прерывал ее Игорь. — В здоровом теле здоровый дух. Никаких возражений!

Возражать было опасно. Марика уже поняла, что Игорь может казаться мягким и пушистым, но при сопротивлении ощетинивается, словно обиженный еж, и тогда лучше избегать конфликта. К тому же она лукавила. На самом деле Марика обожала мясо, объясняя это тем, что родилась в год Тигра. Она и походила на тигрицу, когда, расслабившись после ужина, ложилась в позе сытого хищника на диван и ловила на себе удивленно-восхищенные взгляды Игоря.

— Игорь, я сначала приму душ. Не спеши, — крикнула Марика в сторону кухни.

Вместо ответа она услышала грохот. Видимо, Ратов хотел ответить и что-то выронил. Сейчас выбежит из кухни и заорет, что нельзя говорить под руку. А потом подхватит ее на руки и «накажет». Нет, сначала душ!

Из-под пенистых струй в зеркале отражалось загорелое тело с небольшой, но тяжелой грудью, крутыми бедрами и прямыми плечами. В детстве родители Марики заставляли ее заниматься художественной гимнастикой. Со временем тело наливалось зрелостью, но заложенная в те годы стройность сохранилась. Марика любила свое тело и баловала его расслабляющими гелями и маслами, чувствуя, как кожа становится мягче и податливее, невесомее.

Практически она уже переехала к Ратову, и буквально через несколько дней возникло ощущение, будто они прожили вместе долгие годы. Не считая некоторых взрывоопасных тем, в которых лучше было сразу капитулировать, Ратов оказался на удивление бесконфликтным и заботливым спутником жизни. И неутомимым любовником. Первым в ее жизни, с кем она испытала настоящее удовольствие, переходящее в беспамятное блаженство. Скорее всего это объяснялось не только страстностью Игоря, но и обретенным ею ощущением защищенности.

«Он — мой человек. Мне так повезло, что я его встретила», — думала Марика.

Все складывалось замечательно. Вот оно — долгожданное счастье, еще полностью не осознанное, но вполне реальное и осязаемое.

Однако Марику не покидало тревожное ожидание. Словно вся эта приятная, теплая, нежная жизнь вдруг исчезнет в одно мгновение, окажется наваждением. Сладким, но зыбким сном. Беспричинная тревога будила ее перед рассветом. Она долго рассматривала лицо, волосы, тело спящего рядом Игоря и прижималась к нему. Крепко-крепко. Призрак опасности таял в ночной тишине, но потом опять появлялся, назойливый и коварный.

Марика не знала, почему так происходит. Видимо, были причины. Но какие именно, она не догадывалась, даже не предполагала.

Только чувствовала, что они существуют.

* * *

— Как твоя новая работа? Давно тебя не слышала и не видела. — В телефонной трубке голос Марины звучал напряженно и резко. Может, потому что Ратов не ожидал, что она позвонит.

«Она — экстрасенс. Почувствовала, что есть основания для ревности, и сразу же набрала мой номер».

— Ты в Москве? — спросил Ратов.

— Да. А ты меня даже не поздравил с Рождеством.

— С католическим? Мы всегда поздравлялись с православным Рождеством.

— Неправда, ты поздравлял меня со всеми праздниками. Даже с китайским Новым годом. Но ты не ответил. У тебя все в порядке?

— Работаю, придумываю, изобретаю. Колеса к велосипеду. Кому это пригодится, не знаю, — признался Игорь.

— Ты умный и талантливый. Таких очень мало.

— А если я ничего не буду сочинять и придумывать? Просто брошу это занятие? Разве стану глупее?

— Как ты можешь! Ты даже не представляешь, насколько нужны твои идеи. Даже мне. Я хочу, чтобы ты верил в себя. Очень тебя прошу.

«Она так восторженно говорит… Удивительно! Женщины меняют отношение к занятиям мужчин в зависимости от обстоятельств и своих интересов. Раньше Марина ненавидела мою работу. Сколько было слов. „Твоя проклятая работа мешает нашему счастью, отбирает драгоценное время. А его не вернешь“. Какая была ревность! А сейчас наверняка думает: „Лучше его занять, чтобы не влюбился в другую женщину“. Хочет, чтобы я остался в ее власти, хотя бы мысленно. Что поделаешь — собственница».

— Ты меня ревнуешь? — спросил Ратов.

— А есть к кому?

— Значит, ревнуешь. Ты не захотела жить со мной и не отпускаешь. Это несправедливо.

— Справедливо все, что разумно.

— А какой был смысл в нашем расставании? Не очень понимаю, что ты вкладываешь в слово «разумно». Твой муж здесь?

Возникла пауза. Ратов слышал в трубке дыхание Марины. Знакомое и желанное, несмотря на все обстоятельства, ее замужество и его идиллию с Марикой. Вопреки всякой логике и здравому смыслу.

— Ты знаешь, я ошиблась, — наконец подала голос Марина.

— И в чем ошибка? — хрипло спросил Ратов.

— Думала, что ничего интересного Макс в Москве не найдет и благополучно уедет на родину предков, в Германию. А он на удивление просто нашел прекрасную работу и никуда уезжать не собирается.

— Ты довольна?

Голос Ратова насторожил Марину.

— Ты простудился.

— Нет, все в порядке. Так, поперхнулся. Ты довольна?

— Могло быть и лучше, но он охраняет мое личное пространство. Я ему за это благодарна. Кстати, он счастлив здесь, в Москве. Как поросенок, которого греют розовым светом. Обожает щи и котлеты, русскую классическую музыку. Летом будет гонять на мотоцикле.

— Щи и классическая музыка — прекрасное сочетание. Действительно достойный человек. Как говорится, каждая жена заслуживает своего мужа.

— Каждая женщина создает своего мужа. Это — точнее. — Марина сделала ударение на слове «создает». — Не злись.

— Почему ты позвонила?

— Не могу забыть тебя. Но я, кажется, не вовремя. Не очень-то зовешь вернуться.

— А ты бы вернулась?

— Разумеется, нет. Как поживает мой клон?

— Прощай, — сухо сказал Ратов.

Он хотел сказать мягче, но в горле першило. И даже саднило. Наверное, действительно простудился.

«Зря назвала Марику своим клоном. Она добрее и лучше».

По крайней мере ему хотелось так думать.

В трубке опять раздавались гудки. Вечные гудки, как зов парохода, затерявшегося в тумане.

* * *

Наступала полночь. Марика уже должна была приехать.

Игорь чувствовал себя необычайно легко — Марика не была пленницей многочисленных комплексов, сомнений, невысказанных симпатий и антипатий, которыми страдала «бывшая Марина». Эти комплексы поначалу не бросались в глаза, но потом все равно проявлялись — уже в виде крика, скандала, упреков и слез.

И все же Ратов не мог избавиться от ощущения, что и в Марике скрыто много тайн, которые он еще не разгадал.

В моменты близости Марика менялась до неузнаваемости: становилась требовательной, ненасытной, удивительно сильной. Она терзала его и себя, заламывая себе пальцы, теряя сознание, с чудовищной энергией стискивая его разгоряченное тело. Потом старалась сдержать страсть, отстранялась, становилась бесчувственной, а вскоре вновь распалялась, беспощадно догоняла его, и они одновременно достигали вершины.

В ней словно жили два разных человека — застенчивый и осторожный, которого в любой момент подстерегал другой — беспощадный, решительный и рисковый. Пока этот второй раскрывался лишь во время близости, но Игорь не исключал, что вскоре он станет более раскованным, откровенным и, возможно, вытеснит первого — деликатного и стеснительного.

Но парадоксальное заключалось в другом — он начинал любить Марику в разных и несовместимых ее проявлениях. Если раньше он мог с одинаковым желанием думать о Марине и о ее клоне Марике, то теперь облик Марины тускнел, размывался, стирался в памяти. Марика овладела им полностью, но кто она в реальности — он до сих пор не знал и не хотел думать об этом.

Сознание по-прежнему раздваивалось. Только раньше оно металось между двумя женщинами, а теперь раздвоение происходило в образе Марики. Это влекло и завораживало.

«Чем больше размышляешь о характере женщины, тем меньше в нем понимаешь», — успокаивал себя Ратов.

И был прав.

Глава 13

Делец

Пиастры! Пиастры! Пиастры!

Владелец компании «Ферросплавы» Даниил Морев собирался на новогодние каникулы в Куршавель. В последнее время он стал заядлым любителем горнолыжного спорта вдобавок к увлечению теннисом.

Большой теннис благотворную роль сыграл, позволив Мореву установить во времена «царя Бориса» полезные связи, которые были на вес золота. Причем в буквальном смысле. Если взвесить подмахнувших его бумаги чиновников и приобретенные благодаря этим подписям золотые слитки, то первая категория была намного ценнее. Хотя весили новые правители, невзирая на теннис, банное вытапливание жировой прослойки и тяжелое, постоянное похмелье, как правило, не менее центнера.

Горные лыжи пока такой форы не дали. Доступ к телу самых выдающихся горнолыжников был затруднен, а приобретенные на курортах связи среди соратников по цеху, таких же олигархов и «косившего» под них разномастного жулья, приносили скорее неприятности.

Полезные увлечения, бывшие в моде при советских лидерах, практичный Морев не успел освоить по причине возраста. Но не вызывало сомнений, что при Хрущеве он был бы ревностным поклонником кукурузы, а при нечленораздельном Брежневе приобрел бы пагубное пристрастие страстно целовать коллег по работе и зарубежных гостей в губы. Не ради плотского удовольствия, а для пользы дела и в знак бескорыстной дружбы.

Нельзя исключать, что он попытался бы даже говорить на понятном Брежневу и его престарелым «одноклассникам» языке. Как писала одна чешская газета, просим учесть, что Генеральный секретарь во время визита в Прагу сказал не «сосиски сраные», а «страны социализма». Хотя, конечно, нужно повышать качество колбасных изделий.

К счастью, новомодное увлечение горными лыжами пришлось Мореву по душе и помогало восстанавливать физическую форму, страдающую от кризисов, неплатежей, человеческой черствости и прочих неприятностей.

«Силы еще потребуются», — размышлял Морев.

Он готовился к новой крупномасштабной операции, для чего срочно нужны были крупные финансовые вливания.

Многоходовка была рискованной — предстояло обмануть одновременно и российское государство, и зарубежных кредиторов, которые, по замыслу Морева, должны были приобрести пустышку — акции, не обеспеченные реальной собственностью. Полученные средства стоило пустить на приобретение сильно подешевевших активов, цена которых в будущем пойдет вверх и позволит Мореву не только погасить долги, но и расширить позиции на рынке.

Эти, казалось бы, взаимоисключающие действия прекрасно укладывались в задуманную схему.

Придется сформировать противоестественный союз с основными конкурентами, чтобы заинтересовать государство предложениями «Ферросплавов». Обращения компании не должны выглядеть как мольбы о спасении или циничные заигрывания в стиле «Два пишем, три в уме». Они призваны стать воплощением стратегического плана по созданию сверхмощной национальной компании, способной конкурировать с самыми крупными мировыми корпорациями.

Звучит. И отвечает настроениям. И этим нужно пользоваться. Чем выше цель, тем она доступнее при творческом подходе и готовности пойти на риск. Легче предсказать, что будет через пятьдесят лет, чем завтра. И Морев успешно пользовался этим, охотно подпевая официальной мечтательности, но компенсацию за свой восторг предпочитал получать не в светлом будущем, а немедленно.

Однако с годами эти ухищрения накладывали отпечаток на характер самого Морева. Про него говорили: выпросить у олигарха хотя бы десять тысяч «зеленых», и даже на благое дело, нереально. Откажет в грубой форме и год будет вспоминать. А попросишь под каким-либо туфтовым, но красивым предлогом миллион или два — даст и глазом не моргнет.

Он знал о подобных суждениях в свой адрес и не обижался. Он вообще обо всем знал. Или почти обо всем. Для этого напряженно работали сотни осведомителей, внедренные в компании конкурентов, в его собственные фирмы, ну и, конечно, в государственные структуры.

С чиновниками, правда, приходилось обращаться осторожнее. А то еще обвинят в шпионаже в пользу какого-нибудь Гондураса. И объясняйся потом, что не можешь быть шпионом этой страны, поскольку не знаешь гондурасского языка.

«Только мегапроект! Остальное — пустая трата времени», — решил Морев, ознакомившись с обширной информацией о перспективах объединения металлургических компаний.

Да, у конкурентов сейчас больше денег. Накопили, падлы! Зря! Одна умная голова всегда окажется сильнее любых денег. Она просто найдет способ их «приватизировать». По схемам, отточенным в недавнем прошлом, которое нынче принято всячески ругать и хаять. Пусть ругают, а схемы-то работают. Только нужно постоянно менять местами «игроков» — государство и бизнес, смешивать карты, а потом выстраивать ту же конструкцию, но уже в свою пользу. Это — его ноу-хау. Гениальное изобретение, между прочим, основанное на глубоком понимании политики, экономики, психологии и людских слабостей.

Конечно, придет время, и он разрушит временные альянсы. Их цель — объединиться против общих конкурентов, уничтожить их, а потом временные партнеры опять превратятся в соперников и придет их черед.

Договора должны быть составлены таким образом, чтобы осталась возможность выйти из сделки и не попасть под санкции. Если не получится и схватят за руку — тоже не трагедия. Можно замотать дело в судах, растянуть его на десятилетия. Но это слишком хлопотно и помешает проекту «мегакорпорации». Лучше соломки постелить и юридически «упаковать» сделку по высшему разряду.

Морев не жалел денег на юристов и всегда оказывался впереди партнеров и конкурентов на финише, иногда пропуская их вперед и обгоняя на последнем этапе.

«Президентом стал юрист. Любит говорить о правовой культуре. Поиграем и в эту игру, — думал Морев. — Хотите соблюдения правовых норм — получите. Будем соблюдать».

Включение «Ферросплавов» в список стратегических предприятий было одним из ключевых звеньев в схеме Морева. И он рассчитывал, что такой опытный профессионал, как генерал Воронов, уверенно проведет с Ратовым «разъяснительную работу» и решит проблему одним касанием. Однако вчера Воронов неожиданно позвонил и предупредил, что с Ратовым могут возникнуть непредвиденные трудности.

— Так устраните эти трудности. Не надо мне жаловаться. Я об этом знать ничего не желаю. — Морев не скрывал раздражения. — Все расходы будут оплачены. Главное, завершить в кратчайшие сроки. Надежно и качественно.

Генерал, надо полагать, все понял. Чего тут не понять! Хотя кто его знает? Люди, получив доступ к большим деньгам, меняются, и, как правило, не в лучшую сторону.

«Никому нельзя доверять. А если Воронов хочет специально спровоцировать возражения Ратова? — заволновался Морев. — Дескать, тот запросил большую комиссию. Хорош генерал! Рассчитывает получить под это дело деньги и положить в собственный карман. И ведь понимает, что из-за дефицита времени проконтролировать ситуацию крайне сложно. Хорошо выучился бизнесу. С ним тоже нужно быть начеку. Стоит проверить и самого Воронова — не ведет ли свою игру? Двойную!»

Времена изменились. Раньше было достаточно придумать красивую схему и найти правильную дорожку в Кремль. А теперь не знаешь, какому Богу молиться. Никто никому не доверяет, каждый тянет в свою сторону и ищет личный интерес.

«А вдруг Воронов прав и Ратов оказался более крепким орешком, чем ожидалось? — Морев почувствовал учащенное сердцебиение. — Как ни берегись, а все же бизнес вреден. Нельзя упустить инициативу. В один момент выпихнут из проекта. Не выйдет! Нужны запасные варианты, самые разные. Думал, что схема полностью отработана. Получается, что нет».

Очень кстати приближался отпуск, пусть и короткий. Морев с наслаждением представил, как будет устремляться вниз с заснеженных горных вершин, вдыхать пронзительный и слегка влажный альпийский воздух. Тогда придут новые мысли, они придадут блеск задуманному. А может, «умище» возьмет паузу, отдохнет, и новая идея появится уже в самолете. Бывает по-разному, но она обязательно придет.

Морев еще раз вздохнул, отправил в рот таблетку сердечного лекарства, которое принимал для снижения артериального давления ежедневно, и позвонил дочери:

— Ты не забыла, что мы завтра вылетаем в Куршавель?

— Папуля, только об этом и думаю.

— Уже собралась?

— Пока нет, ночь впереди.

«Не будет собираться. Да и незачем. Спросил ее просто так, для поддержания разговора. Голос вроде бодрый. Уже хорошо. Но опять поедет с подружками. Пора бы приличных молодых людей приглашать, а она все с девчонками тусуется. Или с гламурной шпаной, которую трудно отнести к мужскому сословию…»

Морев был заботливым семьянином и внутренне гордился этим, полагая, что распутство еще никому в бизнесе и в жизни не помогало.

О чем бы он ни размышлял, бизнес все равно был на первом месте, даже когда речь шла о членах его собственной семьи. Одно не мешало другому. Главное, начертить для себя круг занятий и увлечений, через который не следует переступать. Как в «Вие» Гоголя, когда Хома Брут нарисовал мелом круг, за которым бесновалась нечистая сила.

«У нас мелом не обойдешься. Тоже всяких чертей хватает. Хотя выглядят вполне пристойно, — подумал Морев. — Но это на первый взгляд».

Глава 14

Последний романтик

Когда утром я вышел на палубу, остров показался мне совсем другим, чем вчера. Большую часть острова покрывали темные леса.

Марика с нетерпением ждала встречи с Ратовым. Он казался ей необычным и словно скроенным специально для нее. Очень внимательный, деликатный, заботливый. Это особенно отличало его от самовлюбленных сверстников Марики, дешевых понтярщиков, которых особенно много в банке. Еще ничего путного не сделали в жизни, а уже всем пресытились. Реально их интересовали только деньги, но при условии, что можно разбогатеть, не особо напрягаясь.

Игорь был другой. От него веяло энергией. Причем он стремился преуспеть не путем унижения окружающих, не за чужой счет, а создавая нечто новое и полезное.

«Последний романтик», — с умилением думала о нем Марика.

Это восхищало и завораживало. И еще ей нравились его приколы. Ратов искусно, на разные голоса, умел представлять своих собеседников и рассказывать о событиях прошедшего дня с юмором, иногда неожиданным и довольно едким.

Она была прилежным слушателем и благодарным зрителем. Порой ей казалось, что все его будни состоят из смешных эпизодов. Если бы не постоянное напряжение и грусть в глубине глаз Ратова — как не растаявшие от слабого весеннего солнца льдинки.

Марика догадывалась, что не все просто и забавно в жизни любимого. Но даже если бы вдруг открылось, что он попал в тяжелую ситуацию, она бы не испугалась. Девушка уже знала по собственному опыту, что судьба может поменять все в одно мгновение. Полностью, кардинально, неотвратимо и трагично.

Наконец раздался звонок, и Марика побежала к входной двери. Ратов часто не пользовался ключом, когда знал, что она дома. Это еще означало, что он пришел с цветами или принес подарок.

Ожидание не обмануло Марику. Игорь вручил ей букет ее любимых роз и нежно поцеловал. Сбросив ботинки и переодевшись, он умылся и, пока Марика возилась с ужином на кухне, включил компьютер, чтобы просмотреть новости. Не удержался и заглянул в «ящик», где могла оказаться новая почта от Марины. Просто так, из любопытства.

Кровь бросилась в голову. На экране высветилось:

Ты давно не писал. Почему? Как поживает мой клон, вернее, твой?

Марина.

«Опять за свое, — поморщился Игорь. — Вот он, характер! Лишь бы опять ущипнуть».

Марина первой стала использовать термин «клон» применительно к Марике. Словно нащупала слабое место и била по нему всякий раз, когда ей становилось одиноко.

«Какая глупость! Хотя почему? — размышлял Ратов. — Я сам затеял эту игру. Даже всерьез надеялся, что можно полюбить живую картинку женщины, с которой не в силах расстаться. Понимал абсурдность — точной копии быть не может. И все равно попытался. Теперь стыдно об этом вспомнить. А Марина напоминает. Что она хочет сказать? Типа „Ты любишь меня, а не ее, даже не пытайся избавиться, никуда ты не денешься“?»

Из кухни доносился грохот посуды. Марика обладала редким даром: накрывая на стол, оглушительно стучать тарелками.

«А может, я люблю обеих? Они разные, хотя и очень похожи внешне. И обе мне дороги». Игорь не видел ничего аморального в том, чтобы одновременно любить двух женщин. Каждую по-своему. Означает ли это измену? Вот тут начиналось самое сложное.

Ратов почувствовал, что сейчас окончательно запутается.

— Ужин готов, — очень кстати сообщила Марика.

— Бегу, любимая!

На письмо Марины Игорь не ответил.

Уже после ужина и душа, набросив легкий халат, он на секундочку заглянул в компьютер.

Почему ты мне ничего не написал? Я волнуюсь. Тебя не обижают?

Марина.

Все замечательно. Правда, не могу понять, кто из нас клон.

Игорь.

Успокойся. Это совершенно не важно. Главное, чтобы тебе было хорошо.

Марина.

«Опять злится, — подумал Игорь. — Интересно, она пишет письма тоже по пути в спальню? Или Макс сидит рядом?»

На экране тут же появилось новое сообщение:

Кстати, Максу здесь не понравилось. Щи и котлеты надоели. Утверждает, что у меня испортился характер и срочно требуется смена обстановки. Он подписал контракт на работу в Мексике. Уезжаем завтра. Прощай.

Марина.

До свидания.

Надеюсь, что Мексика не обманет твоих ожиданий. Ты любишь экзотику.

Игорь.

Нет, я не люблю экзотику. Терпеть ее не могу. В отличие от тебя. Ведь ты предпочитаешь экстрим? Теперь мне все ясно. В «треугольнике» только один клон. И этот клон — ты.

Не скучай.

Марина.

Последнее слово все же осталось за ней.

* * *

Сразу после новогодней ночи ударили морозы. Москву завалило снегом, и по утрам с улицы раздавался скрежет лопат — дворники расчищали тротуары. Как в детстве, когда сонный Ратов с трудом просыпался и, не открывая глаз, собирался в школу.

На этот раз спешить ему некуда. Почти принудительно он, как и другие кремлевские чиновники, был отправлен в отпуск на все время праздников, хотя дел осталось выше крыши. Приходить в опустевшее здание Администрации казалось неприличным и вызывающим, и он предложил Марике хотя бы на несколько дней вырваться в подмосковный санаторий: покататься на лыжах, погулять по заснеженному лесу, поплавать в бассейне.

— У меня же экзамены, — возразила Марика, — и один день я дежурю в банке.

— Все успеем. Но если не хочешь за город, проведем каникулы дома, — схитрил Ратов.

«Лучше уступить, чтобы потом одержать победу».

— Ты все равно не дашь мне заниматься, — капризно надула губы Марика.

— Я буду подавать тебе еду в постель, — пообещал Ратов.

— Вот именно! Лучше на природу. Но при одном условии.

— Каком? — строго прищурился Игорь.

— Заедем к моим родителям, хотя бы на один день. Они приглашали.

Ратову ужасно не хотелось знакомиться с родственниками Марики. По крайней мере сейчас. Он вообще опасался таких посиделок. Во-первых, они всегда выглядят неестественно, и, во-вторых, инстинктивно Игорь опасался, что его незаметно «окрутят». Конечно, если он не захочет, то никаких «смотрин» не будет. Зачем тогда напрягать родителей и устраивать всю эту канитель?

Эти страхи он унаследовал со студенческих времен, когда попадал под прессинг энергичных девиц, спешивших любой ценой выскочить замуж.

«Но сейчас я — взрослый мужчина, Марику люблю. Можно и с ее родителями познакомиться. Но это уже серьезно. И лучше бы я сам предложил, а не она».

— Ты хочешь за меня замуж? — спросил Игорь.

— Еще не решила.

«Если бы она хотела замуж, то сказала бы по-другому: „А ты не предлагал“ или „А ты мне разве предлагаешь руку и сердце?“» — подумал Ратов и неожиданно обиделся:

— Значит, ты не хочешь за меня замуж. Почему?

И опять Марика уклонилась от ответа. Только улыбнулась и сказала:

— Мои старики волнуются, где я провожу дни и ночи, с кем живу? Разве не понятно? Тебе что, трудно с ними познакомиться?

— Абсолютно нетрудно, я и сам хотел предложить, — соврал Ратов. — А с моими родителями ты хочешь познакомиться?

— Пока не время.

— Это дискриминация! — возопил Ратов. — По половому признаку.

— Возможно, — признала Марика. — Мои старики живут сейчас на даче в Жаворонках.

— Ни секунды промедления, звони им. Мы приедем сегодня вечером, а завтра утром — в дом отдыха. Учебники захвати с собой.

— Будет время заниматься?

— Нет, спрячем их в багажнике. Пусть будут.

* * *

Улицы в стародачном поселке были узкими, а тут еще выпал снег. Хорошо, что с утра проехала снегоуборочная машина. Иначе родители Марики оказались бы отрезанными от внешнего мира.

Рубленый дом походил увесистостью на финские строения. Внутри — обшитые вагонкой терраса и кухня-столовая, а спальные комнаты и кабинет Евгения Николаевича, отца Марики, красовались бревенчатыми скатами.

— Специально оставили, так уютнее, — пояснил Евгений Николаевич.

— Напоминает форт в «Острове сокровищ» Стивенсона или дома охотников в романах Фенимора Купера, — заметил Ратов.

— Вы много читали, — заметил отец Марики.

— Да, в детстве часто болел ангиной, сидел дома, читал книжки. Потом удалили миндалины. Мама отвела меня в секцию бокса. Читать стал меньше, а болеть совсем перестал.

— Марика у нас тоже редко болеет, — сообщила ее мама. — Зовите меня просто Галиной.

В гостиной их ждал накрытый стол. Марика надела замшевую безрукавку, распушила темные волосы. Щеки раскраснелись от пламени в камине.

В угощении преобладали традиционные русские закуски. После третьей рюмки любознательного Евгения Николаевича потянуло к полемике на политические темы. Он дал нелицеприятную оценку антикризисным мероприятиям правительства, которое «прохлопало» все, что можно, а сейчас делает невинные глаза и спихивает вину на других.

— Вы где работаете? — на всякий случай попыталась уточнить Галина.

Ратов постеснялся сказать, что трудится в Кремле, и наплел что-то про научную работу. Это не произвело впечатления.

Папа Марики как-то резко успокоился и о «поганой политике» больше не вспоминал. Разговор скатился в мирное русло — о том, что в театрах показывают не искусство, а балаган, читать нечего, по телевидению дебильные ток-шоу и тупые сериалы, причем старые.

— Давайте поговорим о природе? — дипломатично предложил Ратов.

— Да, действительно, — спохватился Евгений Николаевич. — Природа не радует. Тарифы на электроэнергию опять повысили и на газ.

Марика играла с пушистым котом по имени Филимон и внимания на дискуссию не обращала. Рядом крутилась Моника, белая собачка размером с две ладони.

Учитывая занятость Филимона, Игорь попытался овладеть вниманием Моники и попытался ее погладить. Однако безобидное на первый взгляд создание неожиданно злобно тявкнуло и даже попыталось его укусить.

— Ревнует, — пояснила Марика.

— К кому?

— Ко всем сразу.

* * *

Утром выспавшийся и умиротворенный Ратов вышел на крыльцо. Светило яркое солнце. В воздухе был полный штиль, и дым из печной трубы дома на соседнем участке поднимался вертикально. Прямой, как свеча. В небе преобладала серая бледность. Сначала зыбкая, она становилась белой и блестящей, цвета слоновой кости. Потом небо потемнело, но солнце подсвечивало изнутри, придавая ему пронзительную остроту.

Кот Филимон, забыв о Марике, не говоря уже о хозяевах, не отходил от Ратова. Терся, извиваясь, о ноги, величественно поводил пушистым хвостом, сопел и, забравшись Игорю на колени, смотрел не мигая своими зелеными глазищами. В момент прощания он даже вышел на крыльцо, подозрительно покосился на ярко-белый снег и спрятался за дверную раму, но не уходил, словно связанный с Игорем невидимой нитью.

Повеселевшие Евгений Николаевич и Галина пригласили «молодых» приехать на Рождество, пообещав свежайшее мясо с местного рынка. Когда автомобиль Ратова скрылся за первым поворотом на узкой улице, Евгений Николаевич стер довольную улыбку с лица и задумчиво произнес, непонятно к кому обращаясь:

— М-да, интересный мужчина. Как его? Фенимор Купер.

— Игорь, — поправила Галина.

— Не будем спорить, — заметил Евгений Николаевич, — по пустякам.

Кот Филимон, бросив осуждающий взгляд, тем не менее потерся пушистой спиной о штанину хозяина и призывно мяукнул: мол, пора бы и покушать. Он хорошо знал, что упрямый Евгений Николаевич теперь будет звать Игоря Ратова не иначе, как Фенимор Купер.

И ничего с этим не поделаешь.

* * *

Неделя в подмосковном санатории пролетела словно один день. Вернувшись в Москву, напоенный загородным чистым воздухом Ратов с удовольствием набросился на дела, которые странным образом не сокращались, а нарастали, как снежный ком. Правда, эта текучка к реформам отношения не имела, что огорчало, поскольку отнимала время и снижала, по мнению Ратова, ценность нового управления.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Игорь попытался поподробнее выяснить у Дюка реакцию премьера на записку о создании Национального инвестиционного совета.

— Реакция благожелательная, — коротко ответил Дюк.

— А что дальше?

— Документ должен дать сок, — сказал Дюк, заметно набравшийся чиновничьей премудрости и проверенных временем поговорок из жизни служивых.

«Как бы самому сок не дать!»

— Хотелось бы ясности. В предложенной концепции создание Национального совета — ключевая идея. Собственно, меня и пригласили для ее реализации, — напряженно сказал Ратов.

— Да не расстраивайтесь, — дружески посоветовал Дюк. — Раз вопрос удалось озвучить, он обязательно всплывет. Но будет обидно, если у вас не хватит терпения и вы уйдете, не завершив начатое. Даже не думайте! Тогда вашу идею подхватит кто-то другой. Как в науке. Терпение часто важнее, чем открытие.

— Положим, открытием мои предложения назвать сложно, — поскромничал Ратов. — Скорее выводы, построенные на основе системного анализа. И продиктованные здравым смыслом. Когда удастся заняться моим предложением?

— А кто сказал, что вы им не занимаетесь? Ситуация очень логично развивается. Выполняете поручения по развитию взаимодействия между Кремлем и правительством. По ходу работы появляются трудности. И вы вполне резонно предлагаете создание нового механизма, то есть Национального совета по инвестициям.

Если верить Дюку, все складывалось как нельзя лучше. Ратов не нашелся что возразить, хотя чувство обманутости и разочарования не исчезало. Только притупилось.

— Нужно поторопиться с предложениями по списку стратегических предприятий. Звонил курирующий вице-премьер. Просил ускорить, — предупредил Дюк.

— Откуда ветер дует? В «Ферросплавах» такие технологические секреты, что, если они достанутся врагу, ему не поздоровится, — попытался отшутиться Ратов.

— Думаю, вице-премьера достает Морев. Он очень настойчивый. Сам прозванивает всю цепочку от руководства до исполнителей. Есть у него такая особенность. Вам не звонил?

— Нет, — мрачно ответил Ратов, вспомнив беседу с генералом Вороновым.

— Конечно, дело не в настойчивости Морева, — размышлял вслух Дюк. — Готовится совещание президента с металлургическими олигархами. Речь пойдет о создании мегакорпорации, объединяющей ключевые компании и предприятия. А перед этим всех соберет вице-премьер. Вот Морев и спешит зачистить свои проблемы.

— Объединить компании? Но у каждого долги, — засомневался Ратов.

— М-да, долгов много, — заулыбался Дюк. — А мы объединим должников, и «чистых» и «нечистых», в одну кучу. Соберем их, как на Ноевом ковчеге.

— В целях спасения?

— Вне всякого сомнения. Спасения и оздоровления, — оптимистично пообещал Дюк.

«Любопытно, кто будет играть роль Ноя?» — подумал Ратов.

Глава 15

Досье олигарха

— Копайте, копайте, ребята, — сказал Сильвер с холодной насмешкой. — Авось накопаете два-три земляных каштана.

— Старина, ты куда пропал? — Голос Сироты в телефонной трубке звучал нетерпеливо, недовольно и взволнованно.

— Я на месте.

— А до этого? Я тебе несколько раз звонил.

— Уж и не знаю. Может, перебои в связи. Ездили с Марикой в дом отдыха, — сообщил Ратов.

— С Мариной? — удивился Сирота.

— Нет, с Марикой, — поправил Ратов.

— Это другая, не Марина? Ты не рассказывал. Твоя девушка? Ты их по принципу совпадения имен подбираешь?

«Не только. Мне бы самому понять, по каким признакам», — подумал Ратов и ничего не ответил, вслушиваясь в шумное дыхание Сироты и фоновый шум улицы. Видимо, тот был в автомобиле.

— Нужно срочно встретиться. По твоему вопросу, — настойчиво сказал Сирота.

— Что-то серьезное?

— Ты чего! Не узнаю. Меланхолик. Переотдыхал? Выпил больше, чем мог, но меньше, чем хотел? Надевай валенки, шапку и на выход. Я в твоем районе. Готов увидеть твою физиономию максимум через полчаса. Заранее предупреждаю: никаких совещаний, важных встреч и прочей ерунды. Иначе я умываю руки.

— Какие валенки! В Москве опять тепло. Ты на улице бываешь?

— Редко. Кабинет — машина — дом и в обратном порядке. Ладно, валенки можешь не надевать, — проявил великодушие Сирота. — Знаешь на Маросейке кафе с венгерским названием? В начале улицы. Мы там с тобой встречались.

— Да, помню. А почему не в кабинете?

— Объясню при встрече, догадливый ты наш! Выходи.

Ратов набросил легкое короткое пальто, похожее на те, что любит носить президент, завязал «итальянским узлом» коричневый, отливающий шелком шарф, подаренный Марикой, и спустился к выходу. Он прошелся немного по Ильинке и направился к подземному переходу. До кофейни было рукой подать, и в запасе оставалось еще минут двадцать.

Через улицу висела рекламная растяжка «Ура кризису! Новые цены на автомобили. Сумасшедшие скидки!».

У спуска в переход Ратов был атакован энергичной девицей, которая внаглую втюхала ему листки «Антикризисное меню», на которых был указан адрес ресторана, славившегося своими высокими ценами.

В переходе Ратов подошел к витрине книжного киоска и попытался в отражении стекла проверить, не следуют ли за ним подозрительные личности. Его не покидало тревожное ощущение, что он под наблюдением. Как будто неведомый глаз внимательно рассматривает его со стороны и прячется. В стекле отражались смутные тени.

«Нельзя доверять детективным романам, — подумал Ратов. — Хрен чего в стекле увидишь. Может, в других странах витрины моют лучше?»

— Журналы выйдут на следующей неделе, — предупредила продавщица.

Она подозрительно рассматривала Ратова. Судя по напряженному взгляду, он мог оказаться инспектором одной из бесчисленных московских служб, контролирующих и обирающих потребительский рынок. Но инспекторы дорогие пальто и шарфы не носят. Все больше в куртках и вязаных шапочках.

— Возьмите журнал о художниках, — сочувственно предложила киоскерша. — На выбор. Репина дешевле отдам. Он уже давно лежит.

Ратов вновь оглянулся. Ничего необычного.

Мимо бодрой походкой, пружиня на толстых подошвах армейских ботинок, проследовала группа «бритоголовых».

— Митинг у них на Славянской площади, — сообщила продавщица. — Опять драка будет.

От марширующей «боевой группы», как испуганные воробушки, шарахнулась парочка «голубых».

— Эти сейчас в туалете спрячутся, в Политехническом. Вы, наверное, знаете?

— Нет, не знаю! — опроверг ее домыслы Ратов и пошел по переходу в сторону Маросейки.

Вокруг спешили чиновники, деловые люди из провинции и компаний средней руки.

«Вот этот, с уже забытой в Москве борсеткой, явно в Росимущество. Потолще и вальяжнее — в Торговую палату. Женщина с сумкой-портфелем — в Минфин, а этот куда? А, понятно, он „запаривает“ наркотики. Всегда здесь стоит».

Игорь в очередной раз поразился, что все это многообразие российской жизни бьет ключом в сотне-другой метров от кабинетов президента и его Администрации. И ездить никуда не надо. Вот она, Россия, — и наркота, и «бритоголовые», и «голубые», и «деловые» — все здесь. Делай что хочешь! «Вертикаль» — она там, наверху, а спустился в подземный переход — и нет никакой «вертикали».

Перед лестницей, поднимающейся к Маросейке, Ратов вновь бдительно оглянулся. Кажется, он уже видел этого парня в синей куртке. Тот стоял у соседнего киоска, а потом топтался у входа в метро. Нет, это другой. Прошел мимо. Или тот же самый?

«Все же чувствую, что следят. Физически ощущаю. Нужно будет предупредить Сироту», — решил Ратов.

В кофейне все столики были заняты. В новостных программах сообщали, что европейцы перешли на режим экономии. Даже на горнолыжных курортах, куда они упорно поехали, чтобы вывезти детей на свежий воздух во время каникул, берут только основное блюдо. Ни салатов, ни сыров, ни десертов!

В России кризис, как и все прочие стороны жизни, проявлялся своеобразно. Рестораны, кафе, магазины были переполнены. Люди ели в три горла, судорожно закупали ненужные вещи, словно спешили поскорее избавиться от последних денег и уже тогда начать все с нуля.

Сирота не был исключением. Не теряя ни минуты, он уже освоил венское пирожное и плотоядно присматривался к чизкейку.

— Рад тебя видеть, — сказал Ратов.

— А мне плевать! — грубо ответил Сирота и зачавкал чизкейком.

Насладившись изумленным видом Ратова, в глазах которого читался вопрос, а не «задолбал» ли его друга кризис до умственного помешательства, Сирота еще немного потянул паузу и торжественно произнес:

— Твоя радость, брателло, ничто по сравнению с наслаждением, которое я испытываю при нашей встрече. Ха-ха! Знаменитая шутка Ираклия Андроникова, великого рассказчика. Не знал? Садись, возьми «Наполеон», он свежий.

— Спасибо, мне «Наполеонов» на работе хватает. А я, признаться, подумал, что ты уже немного того, с катушек съехал.

— Не дождетесь. Я сегодня еще неважно выгляжу. А вот ты после моего рассказа с катушек съедешь. Обещаю.

— Не преувеличиваешь?

— Посмотрел я некоторые документы, — уже деловым тоном сообщил Сирота. — «Ферросплавы» очень не хотят их показывать. Соглашение о дополнительных условиях кредита под залог акций. Многое я видел, но эти бумажонки меня удивили.

— Что еще удумали? — очнувшись от полусонного состояния, поинтересовался Ратов.

— Морев уже не собственник. Он передал банкам контрольный пакет «Ферросплавов». Но тщательно это скрывает.

— Как он на такое согласился?

— Очень деньги были нужны. Рынок на подъеме, все хотел захапать. Он и в кошмарном сне не допускал, что ситуация может внезапно измениться. Правда, не исключаю и другой вариант. С самого начала хотел «кинуть» — увести активы и оставить вместо компании пустышку. Берите — не жалко.

— А теперь поменял тактику, — догадался Ратов. — Хочет подоить государство. Но при заключении сделки он обязан выложить на стол все дополнительные соглашения.

— А он не хочет их показывать. Не хочет и не станет, — возразил Сирота.

— Тогда это мошенничество. Сделка будет признана недействительной, — сказал Ратов, хотя полной уверенности у него не было. Теоретически все просто и понятно, но любой контракт можно так заварить, что потом замучаешься расхлебывать.

Он почувствовал страшную усталость от всех этих жуликоватых олигархов, прозорливых банкиров, изворотливых юристов, ловких консультантов и прочих «гениев».

«Суетятся, спешат „нагреть“ друг друга, а зачем? Что в итоге? Все оказались в заднице. Лучше бы ничего не делали: на диване бы полежали, дали бы экономике развиваться. Нет, ночей не спят, лица покраснели от умственного напряжения — как бы „нагреть“. Противно. И скучно».

— Ты чего такой квелый? — забеспокоился Сирота.

— Все нормально. Я ожидал от него пакостей.

«Действительно, зачем тогда просил бы Воронов? Если заранее обратился, должна быть веская причина. Вот она и обнаружилась».

— Морев понимает, что сильно рискует? — спросил Ратов.

— Кто его знает, чего он понимает. Не может не понимать. Как в казино. Поставил всю сумму и надеется отыграться.

— Он все просчитал, хотя риск огромный. Надеется, что пронесет.

— А если не пронесет? — осуждающе покачал головой Сирота. — Я с такими экземплярами уже сталкивался. Ведет себя как обычный банковский жулик из кредитного департамента — выписывает фальшивую гарантию. Рассчитывает, что кредит вернут вовремя, подлог не вскроется, а деньги за липовую гарантию он положит себе в карман.

Друзья помолчали. Сирота сосредоточенно отхлебывал чай, а Ратов не притронулся к кофе.

— Мне что делать в этой ситуации? — спросил Ратов и все же попробовал кофе. Холодный напиток показался кислым.

— Ты просто обязан отразить все риски в экспертном заключении. Но будь готов: это вызовет недовольство и Морева, и тех, кто его покрывает.

— А кто его покрывает?

— Это отдельный вопрос. В любом случае тебя конкретно подставляют. Нужно сделать выбор из двух вариантов: ты против «Ферросплавов» и как бы с государством или ты за «Ферросплавы» и непонятно с кем.

— Какой вариант лучше?

— Оба хуже.

Сводка наружного наблюдения

Объекты «Грач», «Друг»

В 16 часов 20 минут «Друг» позвонил на личный мобильный телефон «Грачу» и предложил срочно встретиться в кафе.

«Друг» пытался шифровать разговор, не раскрывал названия кафе и настаивал, что встреча должна проходить не в служебном кабинете, а на нейтральной территории. Он опасается прослушки помещений, в которых проходят его беседы с «Грачом».

Кафе, предложенное «Другом», было установлено заранее, что позволило разместить сотрудников наружного наблюдения и подготовиться к слуховому контролю.

После разговора с «Другом» «Грач» почти сразу вышел из служебного здания и направился к месту встречи. В подземном переходе, ведущем к Маросейке, слонялся у киосков и пытался обнаружить слежку. Долго разговаривал с киоскершей, продающей периодику и книги. Ее личность установлена — индивидуальный предприниматель Полозкова. Подозрительных моментов не выявлено.

«Друг» уже ожидал «Грача» в кафе. Заметно нервничал.

Расшифровка разговора прилагается. Качество записи удовлетворительное.

* * *

Генерал Воронов быстро прочитал текст разговора Ратова с Сиротой и поморщился. Он не ожидал, что банкиру удастся раздобыть конфиденциальные сведения о дополнительных условиях кредита, полученного «Ферросплавами».

«Вообще зачем он лезет в это дело! И Ратов тоже хорош. Посмотрел бы официальные документы, подмахнул бы список, и все дела. Больше других надо?»

Так бывает в специальных операциях: начинаешь заниматься одной проблемой, а выходишь на другую — более важную и опасную. Невинное занятие — подумаешь, экая невидаль, вербануть какого-то Ратова — превращалось в экстремальный слалом с непредсказуемым финишем.

Владея документами, о которых не знал и сам Воронов, объект «Грач» превращался в потенциальную угрозу. Таких лиц устраняют или по крайней мере превентивно обезоруживают. А это уже совершенно другое задание.

— Соедините с Моревым, — распорядился Воронов.

— Слушаю вас, генерал. Есть новости?

— Добрый день. Возникли неожиданные обстоятельства. Нужно обсудить.

— Что-то не так? — не выдержал Морев.

— Вам не понравится.

* * *

— Согласитесь, генерал, я не обязан знакомить вас со всеми документами по сделке. — Морев был озабочен, но не терял присутствия духа и не собирался паниковать.

«Возможно, у него есть козыри, о которых мне неизвестно. Об особых условиях кредита, он, кстати, тоже помалкивал. Подставляет, барыга», — подумал Воронов.

— Да, это ваше право. Но ситуация оказалась сложнее, чем мы обсуждали при согласовании контракта, — дипломатично заметил генерал.

— Вы хотите отказаться? — Морев впервые стал выказывать признаки нетерпения.

«Терять такой контракт невыгодно и неразумно, — размышлял Воронов. — Можно прилично заработать. Но получается слишком высокий риск. Зашкаливает. Ратов — сотрудник Администрации президента. Статус другой. Ну и что? Охраны у него нет. К объектам повышенного интереса контрразведки он уже не относится. Вроде свой. Это упростит работу. Он вне зоны подозрений, но еще не попал в категорию особо оберегаемых лиц. Так называемая „серая зона“. Правда, цена ошибки возрастает. В случае промаха статус Ратова может сказаться не в нашу пользу. Это — факт».

Морев воспринял напряженное молчание генерала как готовность разорвать контракт. Это его не устраивало. Слишком много знает Воронов. В таких делах «вход — рубль, выход — два».

Наконец Морев не выдержал и, не скрывая недовольства, ядовито поинтересовался:

— Продолжаете операцию? Или как?

— Можно продолжить, но финансовые условия будут уже другие.

— Генерал, торговаться с вами не собираюсь. Вы должны понять суть вопроса. Если мы не получим госсубсидии, то «Ферросплавам» будет очень сложно. Мы не выдержим — банкротство и все вытекающие последствия.

«Звездец, другими словами. Чего уж скромничать».

— Вы хотите превратить Ратова в союзника? — невинно спросил Воронов.

— Почему бы и нет? От нашего предложения он не отказался. Согласится?

— Пока думает, но сильно сомневается. А теперь почитает документы и увидит, что «кидают». Он же не идиот. Жаль, что так неудачно складывается. Почти что договорились.

Воронов привирал, будто был уже близок к цели, но из-за новых обстоятельств операция срывается. Это отличалось от ранее изложенной им версии, но Морев ничего не заметил. Ему не понравился прозрачный намек Воронова, когда тот упомянул, что Ратова «кидают». Видимо, сказал не случайно. Звучит как упрек, что заодно попытались и его обмануть.

Неприятно. И опасно.

К тому же Морев привык думать о проблемах, требующих немедленного решения, а не копаться в деталях, относящихся к прошлому.

— Пусть этим занимаются ученые бездельники, всякие там собиратели черепков, — пренебрежительно говорил Морев, когда его внимание пытались привлечь к «истории вопроса».

— Ратов, видимо, понял, что если примет ваше предложение, то может подставить очень влиятельных людей. Тогда придется забыть о карьере. И это в лучшем случае. Неизвестно, как повернется, — продолжал незаметно, но настойчиво давить на психику Воронов.

— Как и для меня! Вопрос жизни и смерти. Вы-то сами это понимаете? Что мне конкретно нужно… Первое: чтобы Ратов засунул эти документы куда подальше и о них не вспоминал. Второе: чтобы он подписал предложение о включении «Ферросплавов» в список стратегических предприятий. Можете решить эти две задачи? Еще раз повторяю: я не торгуюсь! — с нарастающим раздражением говорил Морев.

Теперь он совершено не походил на вальяжного и доброжелательного предпринимателя. «Как сержант, который дрессирует новобранцев», — подумал Воронов.

— А если Ратов откажется?

— Придумайте, как этого избежать. Чтобы не смог отказаться. Хотел, но не мог!

Глава 16

Слабое звено

— Этого достаточно, капитан! — весело воскликнул Долговязый Джон. — Одного вашего слова достаточно. Я настоящего джентльмена, капитан, сразу признаю, будьте уверены.

Через два часа после тяжелого объяснения с Моревым Воронов собрал своих ближайших сотрудников, занимающихся «делом Ратова». Встреча проходила в одном из уютных особнячков, спрятавшихся в тихих переулках, петляющих между Сретенкой и Цветным бульваром. Здесь сохранились еще заповедные места, куда приезжали художники, чтобы писать с натуры московские дворики в стиле Поленова, деревянные крылечки и усадьбы мелкопоместных дворян с облупившимися фамильными гербами на фасадах.

«Предприятие» Воронова занимало двухэтажный дом с вывеской «памятник архитектуры», автомобильной стоянкой в проходном дворе и трепещущимся на ветерке флагом с непонятной символикой, но отчетливо различимым словом «фонд». Далее следовала не совсем разборчивая надпись, из которой внимательный наблюдатель мог догадаться, что обитатели особнячка не на шутку озабочены сохранением наследия — то ли духовного, то ли духового, но в любом случае не материального.

На первом этаже размещался пост охраны, в подвале — лаборатория, напичканная оперативной техникой, а под самым коньком крыши, в мансарде, располагался уютный зал для проведения заседаний и особо важных встреч. В случае необходимости в особнячке можно было поселить и «нужных людей», для которых был предусмотрен отдельный вход.

Устроившись за столом, покрытым зеленым сукном — настоящий послевоенный «сталинский ампир» (как, впрочем, и сам особнячок, стыдливо прикрывшийся потертым дворянским обличьем), Воронов заказал крепкий кофе. Он выпивал за день от пяти до десяти чашек свежемолотого кофе. Раньше взбадривал себя крепкими сигаретами и коньяком. Отказавшись от табачно-алкогольного допинга, по-прежнему нуждался в постоянном подстегивании и вопреки запретам врачей продолжал насыщать организм кофейными вливаниями.

Срочно вызванные сотрудники рассаживались по привычным местам, поглядывая на Воронова. Генерал быстро выцедил свой кофе, брезгливо отодвинул пустую чашку в сторону и без всяких прелюдий стал раздавать указания:

— Необходимо в сжатые сроки найти слабое звено у объекта «Грач». Просветить всю его биографию, каждый день, родственников, любовниц, друзей, деловые связи. Чтобы был как на ладони.

— Какое направление считать приоритетным? — спросил любознательный Мартынов. Он отвечал за связи с Министерством внутренних дел и всегда задавал много вопросов. Бывшие сотрудники контрразведки вели себя сдержаннее и предпочитали выяснять подробности у Воронова наедине. В сущности, это было проявлением недоверия даже к коллегам и данью профессиональной привычке — не обращать на себя лишнее внимание.

К разговорчивости мента Воронов относился с пониманием, тем более что во время поисковых операций на Мартынова ложился основной объем работы.

«Действительно, какое направление приоритетное? На Ратова практически ничего нет, — подумал Воронов. — Авантюрой попахивает? Нет, скорее, работой. Все равно что-нибудь накопаем».

— Не бывает человека, на которого нельзя найти компромат. Сами знаете. У каждого свой скелет в шкафу. А вдруг ничего нет? Ну кристально чистый клиент попался, просто святой. Тогда придумайте что-то стоящее, и обсудим, — разъяснял Воронов.

Он чувствовал, что указания носят слишком общий характер. Это неправильно. Но ничего не поделаешь, таковы обстоятельства.

— Понятно, искать на всех направлениях, — догадливо отозвался Мартынов. — Не успеем. Сроки жесткие.

— Ладно, попробую подсказать, чтобы облегчить задачу. Есть у меня одна догадка… — начал Воронов.

В кабинет вошел адъютант из приемной и передал записку:

— Для вас лично. Срочно.

— По какому телефону? — спросил Воронов.

— Городской красный, — уточнил адъютант. Этот номер был выделен для личных источников Воронова, которым запрещалось поддерживать связь по мобильным телефонам.

«Не смогли дозвониться», — попытался успокоить себя Воронов. Пользоваться мобильными и стационарными телефонами во время совещаний категорически запрещалось, в том числе Воронову. Каждый сотрудник был обязан извлечь из мобильника блок питания и отдать телефон дежурному в приемной, где трубки помещались в сейф. Однако внутренний голос назойливо подсказывал: дело не в перебоях со связью. Случилось что-то серьезное. На этот счет интуиция генерала никогда не подводила.

Прочитав записку, Воронов в сердцах ударил кулаком по столу, прямо по разложенным бумагам. И скрипучим голосом предупредил помрачневших сотрудников:

— Прервемся. Следующий доклад мне завтра утром.

В насторожившей Воронова записке было всего несколько слов:

По сообщению агента «Грек», владелец «Ферросплавов» Морев дал указание своей службе безопасности подготовить физическое устранение объекта «Грач». Планируется привлечь к осуществлению акции профессионального киллера.

«Беда с этими непрофессионалами! Ну невозможно одновременно договариваться о вербовке объекта и о его физическом устранении. Невозможно». Воронову захотелось сразу же позвонить Мореву и высказать ему все, что он о нем думает.

Очевидно, что дело не только в суетливости Морева — испугался, заметался, забыл, в какое время живет. Проблема в другом. Если уберут Ратова, сразу возникнет вопрос: а с кем он встречался в последнее время? И ниточка потянется к «предприятию» Воронова.

«Неужели не понимает, что неизбежно выйдут на меня, а затем легко перебросят мостик и к нему, олигарху гребаному? В какое положение он меня ставит? Я, значит, встречусь с Ратовым, буду на него давить, убеждать, грозить. Целая комбинация. Люди, затраты, поиски! А Ратов может и отказаться — никто от этого не застрахован. Потом его убивают по приказу Морева, а кто первый подозреваемый? Да некий Воронов! Зачем встречался, что говорил? И привет! Особенно если Ратов с кем-нибудь поделился своими сомнениями. Все же Морев — наперсточник, бизнесмен хренов!»

Злость переполняла Воронова. И причина не только в коварстве и бестолковости Морева (непонятно, чего у олигарха больше). Хуже, что не дашь обратный ход. Исключено! Жди «гостей» или убегай подальше. Однако приемлемых вариантов для отступления Воронов не видел.

«Что делать? Сказать Мореву, что я в курсе, равносильно выдаче агента. Перетрясут его помощников, службу безопасности — и потеряю ценнейший источник. Сослаться на ложный след — дескать, получили информацию из криминальных кругов? Не поверит. Он, может, и кретин, но работают на него профессионалы. Перешерстят все окружение и найдут агента. А могут и меня „заказать“. На всякий случай». Воронов достал из сейфа наградной пистолет, вставил обойму и спрятал его за брючный ремень.

Наплечную кобуру под пиджаком он не носил. Неудобно. Часто ныло плечо, раненное во время спецоперации в Мозамбике. Но ничего не поделаешь. Меры предосторожности не лишние.

«Преследуя преступника, старшина Кузькин выстрелил в воздух и… не попал, — вспомнил Воронов старый анекдот, но против своего обыкновения не улыбнулся. — Эти не промахнутся».

* * *

— А ты уверен? — еще раз уточнил Воронов, оценивая ликующее выражение лица бывшего мента Мартынова, от которого сильно потягивало перегаром после дружеской встречи с его источником в МВД.

— Обижаете, товарищ генерал! Иначе бы не докладывал. Все достоверно. Никаких ошибок.

— Известно, кто ее покрывал?

— Имя, фамилия, должность, адрес. Размер ботинок и сумма взятки. Деньги не очень большие по нынешним временам, но конкретные. И риска практически никакого.

— Ты особенно не увлекайся! — ворчливо предупредил Воронов и брезгливо потянул носом. Мартынов старался дышать в сторону, но все равно кабинет переполнился ядовитыми алкогольными парами. — Дело он уничтожил?

— А по-другому нельзя. Не сам уничтожил, а отдал за взятку. Баш на баш. Но свидетели остались. По крайней мере два свидетеля у нас уже есть. Они под контролем, никуда не денутся. Вы как раз читаете показания одного из этих «дятлов».

— Еще не успел ничего прочитать, — заметил Воронов и тоскливо посмотрел в сторону окна. Форточка в двойной раме была открыта, но, как назло, в воздухе царило полное безветрие, и ядовитый перегар сизыми слоями клубился над рабочим столом, заполняя каждый уголок запыленного помещения.

— Много выпили? — не сдержался Воронов.

— Очень умеренно и только в оперативных целях, — сноровисто доложил натренированный Мартынов. — Вы не сомневайтесь, товарищ генерал…

— Я не сомневаюсь.

— Если потребуется, направим показания свидетеля в прокуратуру и возобновят дело по вновь открывшимся обстоятельствам.

— Ты все же перебрал. Нам это нужно? Мы что, на прокуратуру работаем?

— Материалы используем, чтобы пригрозить Ратову. Он сразу все поймет, — не сдавался Мартынов.

— Да, он догадливый. И пошлет нас к ядреной матери. Он вообще не при делах.

— Все равно карьере — конец. Начнем, и он не отмоется, — настаивал Мартынов.

«А ведь прав. И дело не только в карьере. Имеется крючок и посильнее», — подумал Воронов.

— Придержи в запасе, — строго велел генерал, чтобы Мартынов не зазнавался.

Но этот прием не сработал. Опытный оперативник и бывший мент Мартынов хорошо представлял, какую ценную информацию ему удалось раздобыть.

— У второго свидетеля снять показания? — на всякий случай спросил он Воронова.

— Обязательно! И лимон пососи.

— Зачем лимон? Мы закусили нормально, — заскромничал Мартынов.

— Чтобы блаженство с лица снять.

* * *

Игорь ждал звонка Воронова и готовился к откровенному объяснению. Он представлял, как в трубке зазвучит чуть глуховатый голос генерала.

«Наверняка предложит встретиться за пределами кремлевских помещений. Это понятно. Разговор деликатный, не для лишних ушей. Пригласит в ресторан или в загородный дом, а я скажу ему: „Нет, только в моем кабинете. Здесь и поговорим“».

Ратову понравилась нарисованная в сознании картина. Но изворотливое, привыкшее к сложным аналитическим конструкциям мышление тут же запротестовало — слишком просто, даже примитивно.

«Не тем я занимаюсь. Нужно сразу отказать. Дескать, ваше предложение передано для дальнейшего рассмотрения в вышестоящую инстанцию, и обсуждать нечего. Когда появятся новости, я позвоню. И не позвонить. Никогда. Пусть дожидается».

Эта версия показалась Ратову более логичной. На нет и суда нет. Есть своя прелесть в пустоте, лишенной сомнительных украшений.

Тоже не подходит. Чувствуется незавершенность. Нет, лучше все обсудить и примерить различные варианты. Отказать, дать надежду, потребовать дополнительную информацию. Специально спровоцировать и посмотреть на реакцию. А уже потом принимать решение.

«Но откровенно в кабинете не поговоришь. Действительно лучше встретиться на нейтральной территории. Можно себя не сдерживать и высказать все, что думаешь, а заодно и поругаться, попробовать его на прочность. А вдруг он запишет разговор? Наверняка так и сделает. Пусть записывает. Это не улика, а доказательство в мою пользу. Да и не дойдет до судебных разбирательств. Конкретно ему все объясню».

Ратов чувствовал раздражение. Выходило так, что, решив продолжить диалог с Вороновым, он автоматически принимал его правила игры. Безусловно, они диктовались логикой процесса: «И дураку понятно, что если уж разговаривать откровенно, то лучше делать это без лишних свидетелей».

Генерал позвонил Ратову домой поздно вечером.

Глава 17

Шантаж

Я смотрел на них, как сквозь сон, — я не успел еще опомниться от недавнего ужаса.

Всю ночь шел дождь, а перед самым рассветом выпал снег. Легкий морозец сковал снежные хлопья, превратив ветви деревьев в сказочные белые водоросли. Потом опять пошел нудный дождик, и окаменевшие ветви становились все тоньше. К обеду они почернели.

«Зима-обманка. Погода меняется несколько раз на дню. Не знаешь, чего ожидать. Как в нашей жизни», — грустно подумал Ратов, разглядывая замерзшие вдоль дороги ледяные лужи.

За окнами автомобиля замелькали высокие заборы и массивные особняки. Генерал Воронов пригласил Ратова в свой загородный дом «на шашлыки». Ратов согласился. Ему хотелось поскорее объясниться и завершить историю, от которой веяло тревогой.

Можно было, конечно, провести субботний день и на работе, демонстрируя трудовой энтузиазм, но срочных дел не было, а прилежно высиживать в ожидании указаний начальства Ратов не любил. Личная жизнь также не предвещала приятных сюрпризов. Марика с утра уехала сдавать очередной экзамен в Плехановке с твердым намерением вернуться пораньше и прилежно отсыпаться.

Дом Воронова располагался в бывшем правительственном поселке недалеко от Рублевки. Когда-то здесь кучно жались друг к другу скромные деревянные домики, выделявшиеся работникам аппарата Совета министров. Главным достоинством поселка, кроме прекрасного расположения, в те времена считались центральная канализация и газ — неслыханная по советским стандартам роскошь. Зимой в домах было холодновато из-за многочисленных щелей в деревянной обшивке, и «всесезонная база отдыха» пустела.

Домики были приватизированы их обитателями, а затем вместо однотипных деревянных «хибар» стали появляться солидные коттеджи, как правило, принадлежащие новым «хозяевам жизни». Среди них по-прежнему преобладали чиновники, относящиеся, впрочем, к усовершенствованной формации людей, не скрывающих левые доходы и вообще ничего не стесняющихся. Нередко на участках строились и крытые бассейны, которые по размерам и нашпигованности современной техникой могли бы составить достойную конкуренцию олимпийским объектам.

«Откуда дровишки» для такой роскоши, никто не спрашивал. И так было ясно.

Сосед Воронова, всю жизнь преподававший историю КПСС на историческом факультете МГУ и продолжавший это увлекательное занятие, правда, под измененным названием учебного курса, что-то невразумительно талдычил об исторических закономерностях. Генерал, и раньше не очень доверявший наукообразной белиберде ученого соседа, умело переводил разговор на сельскохозяйственные темы, выясняя, где профессор умудряется разжиться редким нынче коровьим навозом для удобрения цветников и прочей растительности.

В архитектуре Воронов в отличие от гламурных соседей и чиновников-мздоимцев предпочитал стиль Русского Севера. Его деревянный дом напоминал швейцарское шале, однако отличался присущей русским строениям кряжистостью и основательностью.

«Дом-боровичок» стоял на возвышении, отстранившись от улицы невысокой оградой, и легко просматривался, что было одним из немногих обязательных требований к жителям поселка, решительно настроенным против глухих заборов и прочих крепостных укреплений. Однако на въезде размещалась вооруженная охрана.

Рядом с поселком располагался санаторий Администрации президента, и в целом район считался достаточно безопасным. Воронову нравилась атмосфера естественного и ненавязчивого спокойствия — редкий признак реальной элитности рублевского поселка. Проблемы возникали в основном из-за бесцеремонности новых хозяев. Генерал регулярно лишался телефонной связи с городом и приходил от этого в состояние лихорадочного возбуждения.

Но ничто не спасало от этой напасти. В ходе постоянно ведущихся работ по расширению придомовых спортивных сооружений, устройству бань и других объектов культурного отдыха бестолковые рабочие с удивительной последовательностью перерубали спрятанный в земле телефонный кабель. Воронов обещал лично отстрелить причинное место неумелым строителям, а заодно и их заказчикам, но предостережения не действовали.

Ратов легко нашел «северный дом» Воронова. Хозяин вышел на крыльцо и показывал ему на дорожку, ведущую к гостевому гаражу.

— С погодой нам повезло! — радостно сообщил Воронов.

В шерстяной куртке черно-белыми квадратами и в бейсболке он был похож на доброго американского дядюшку или на профессора университета.

— Сегодня по-холостяцки буду сам угощать, — по-прежнему улыбаясь, добавил Воронов.

«А я даже не знаю, женат ли он. Впрочем, какая разница?» — подумал Ратов.

Признаков женского присутствия в доме он не заметил. В комнатах было чисто, но по-военному строго и скучновато.

Генерал провел Ратова к небольшому столику и двум креслам рядом с камином. В углу просторной гостиной был оборудован кухонный уголок, откуда доносился аппетитный аромат хорошо промаринованного шашлыка. Там же стоял большой круглый стол с шестью стульями.

— У камина уютнее, но, если хотите, можно устроиться за столом. — Генерал кивнул в сторону открытой кухни. — Выпьете? Могу предложить отличный коньяк.

— Нет, благодарю. Я, собственно, ненадолго, — сухо отозвался Ратов.

— А я сильно не задержу. Охотой увлекаетесь?

— Терпеть не могу, — признался Ратов, вспомнил убиенного накануне Нового года кабана и покраснел.

Воронов удивленно поднял брови: «Грубовато отвечает, но видно, что волнуется. Значит, тема для разговора есть».

Он принес и поставил перед Ратовым блюдо с источающим аромат шашлыком и тарелку с травами и сыром. Не спрашивая, плеснул в бокал Игоря, а затем себе немного коньяка с терпким дубовым запахом и жестом показал на открытую бутылку красного вина. Дескать, угощайтесь. Затем основательно устроился в кресле, вытянул к огню ноги и, блаженно прищурившись, негромко спросил:

— Что вы решили?

— Вы имеете в виду предложение «Ферросплавов»?

— Конечно. На данный момент — самая острая проблема. «Ферросплавы» рассчитывают воспользоваться антикризисными деньгами. Но пока не получается. Правительство деньги выделило, однако раздают только своим. «Как не порадеть родному человечку!» Я вообще не понимаю, зачем помогать тем, у кого и так дела неплохи. Сейчас в приоритетном порядке нужно поддерживать промышленные предприятия. А до них почти ничего не доходит. Превратили кризис в кормушку. «Пилят» бюджетные деньги.

— Странно видеть вас в роли борца за справедливость. Никто не заставлял влезать в долги. Жадность обуяла. Это не бизнес. Для подобных действий подходят совсем другие названия.

— Думаете, я разделяю взгляды Морева и его приемы? — возмутился Воронов. — По мне, так все предприниматели хороши. Подкупают чиновников, дают взятки, «пилят» награбленное. Вот вам и весь бизнес.

— Зачем же помогаете Мореву?

— А кто сказал, что я ему помогаю? — Воронов удивленно развел руками, словно не находил слов, чтобы опровергнуть заблуждения Ратова.

Игорь ожидал жесткого разговора, а вместо этого видел беспомощность обиженного Воронова. Потрескивали поленья в камине. Тепло распространялось по всему телу. Игорь не удержался и все же пригубил крепкий коньяк. В голове приятно зашумело. Ситуация казалась странной и зыбкой, похожей на призрачный ночной сон. Или на забытье. Искривленные линии, перевернутый смысл слов, нереальность происходящего.

— И не должен я ничего Мореву, — ворчал Воронов. — Плевать я на него хотел. Мне что обидно? Если сейчас предприятия достанутся иностранцам, то они их просто ликвидируют. А рабочих — на улицу. Зачем им конкуренты? Деньги сейчас вкладывать не будут. А так, под крылом государства, глядишь, и пережили бы кризис.

Ратов не нашелся что ответить. Он не смог понять, издевается над ним Воронов или говорит чистую правду. Отхлебнув из бокала темно-коричневую тягучую жидкость, медленно проглотил ее и закусил кусочком баранины. Затем взял кинзу, петрушку, укроп и ломтик сыра, обернул все это ароматным лавашом и отправил в рот.

Воронов сосредоточенно прожевывал шашлык и выглядел откровенно расстроенным. Вспомнив «ученого соседа», он укоризненно спросил Ратова:

— Не верите в исторический прогресс? — И, не дожидаясь ответа, продолжил свою мысль: — Я вот не верю. При слове «закономерности» рука тянется к пистолету. В людей верю, когда вижу достойные экземпляры. А огульно во всю эту массу бездельников и мерзавцев верить не хочется. Помню, когда свистопляска под названием «перестройка» началась, поругался на совещании с одним молодым и перспективным руководителем. Его потом по делу ГКЧП посадили, но ненадолго. А жаль. Пусть бы посидел, подумал. Я доказывал, что нельзя так сразу, с кондачка проводить свободные выборы. Кого наверх вынесет? Самых беспринципных, рисковых жуликов и демагогов. А он мне бросил: «Не доверяете народу». Я ему откровенно ответил: «Нет, не доверяю!» И кто оказался прав?

— Зачем же вы проявляете трогательную заботу о «Ферросплавах», если не доверяете? — поинтересовался Ратов, скорее для того, чтобы не молчать. Он уже знал: то, что происходит у пышущего огнем камина, это сон, игра воображения. Слова не имеют значения.

— За державу обидно, — пояснил Воронов. — При сильном государстве и стабильной экономике люди будут нормально развиваться, умнеть, рожать, в конце концов. А вы что предлагаете? Дербанить бюджет и распределять в узком кругу. И к чему это ведет? К одичанию и варварству. Неприятно.

«А ловко он все вывернул, — подумал Ратов. — Моментально превратился из обвиняемого в обвинителя. Я даже не заметил как».

— Господин генерал, давайте по делу поговорим.

— Шашлык попробуйте.

— Уже попробовал. Хороший шашлык. Давайте о деле.

Растущее раздражение возвращало все на свои места. Очертания предметов выправлялись. Слова Воронова теряли вкус и запах, звенели, как медные пятаки.

— Не удивлюсь, если сейчас вы скажете, что предложения «Ферросплавов» не подходят. Дескать, пусть сами выкарабкиваются. Долгов наделали по собственной глупости, нахимичили, намудрили. Пусть расхлебывают. Ведь так? — Воронов осуждающе посмотрел на Игоря.

— Примерно.

— Убеждать бесполезно?

— Почему же, попытайтесь.

— В экономике вы разбираетесь лучше, чем я, а вот в жизни, пожалуй, наоборот. Почитайте вот это. — Воронов положил перед Игорем папку для бумаг серого цвета.

На глянцевой поверхности папки отражались языки пламени из камина, и казалось, что она покрыта тонким слоем пепла.

* * *

— Что это? Документы «Ферросплавов»? — спросил Ратов.

— А вы почитайте. На металлургии свет клином не сошелся. Много и других проблем…

Ратов медленно листал страницы документов. Только копии. Но понятно, что у Воронова есть и оригиналы. По мере чтения Игорь все больше мрачнел.

Оставшийся после коньяка привкус горчил. Ратов с раздражением отодвинул подальше тарелку с холодным шашлыком.

«Что, не нравится?» — усмехнулся про себя Воронов, незаметно наблюдая за выражением лица Ратова.

Он так и не сказал, что знает о его встрече с Сиротой. Даже не намекнул. Зачем? Специально не стал углубляться в дискуссию о предложении «Ферросплавов». Ничего хорошего от спора на эту тему ожидать не приходится. Только вызовет дополнительное напряжение. Поэтому он постарался расслабить Ратова, насколько возможно, и незаметно вызвать его сочувствие, убедив, что не разделяет «своеобразие» приемов Морева, а помогает ему, исходя из самых высоких и благородных побуждений.

Вопрос о том, как Игорь относится к высказанной просьбе, был чистой формальностью: понятно, что откажется.

Проведя психологическую подготовку, Воронов сразу же выложил на стол основной козырь. Он был уверен, что Ратов не будет возмущаться и скандалить. И тем более не обратится в спецслужбы с требованием оградить его от шантажа. Не тот характер. Побоится подставить Марику.

— И что из этого следует? — наконец спросил Ратов.

— Вы уже сами догадались, — печально заметил Воронов. — В случае вашего отказа делу будет дан законный ход. А если вы пойдете навстречу, то гарантирую: никакого дела не будет.

— Слабая гарантия. Вы можете передумать.

— Мы передадим вам не только подлинник уголовного дела, но и свидетельские показания в пользу вашей подруги, заверенные у нотариуса. Предположим, у нас кто-то передумает, как вы говорите, и попробует нарушить сделку. Я это исключаю, но допустим.

Воронов кривил душой. Подлинников у него не было. Следак, в свое время продавший документы, сохранил на всякий случай их копии, которые сейчас лежали перед Ратовым.

— Что значит «у вас»? Кто принимал решение надавить на меня? Морев? Или это ваша инициатива? — спросил Игорь.

— Какая разница? Не придирайтесь. Итак, допустим, что с нашей стороны имеет место попытка нарушить договоренность. Тогда вам остается только передать адвокату нотариально заверенные свидетельские показания, и вашей подруге ничего не грозит. Как видите, гарантии жесткие. Есть еще сомнения?

— Сомнения всегда есть. Вы мою роль во всей этой истории не преувеличиваете? Не я буду принимать решение о «Ферросплавах».

— Но с вас начинается рассмотрение. Вы стоите на старте. Всю последующую цепочку мы отследим. Но если изначально будет дано отрицательное заключение, это сильно затруднит решение проблемы.

— Теперь вы свою роль преувеличиваете. Цепочка длинная. До всех не дотянетесь, — саркастически заметил Ратов.

— А до всех и не нужно. Только до ключевых звеньев.

«Точнее, до самых слабых и корыстных», — подумал Воронов.

Спокойствие Ратова ему сильно не понравилось. Играет? Непохоже. Вроде уже принял решение. Но какое?

— Шантажируете. Не стыдно, господин генерал? Так хорошо начали разговор: промышленность, всеобщее благо…

— Всеобщего блага не бывает, — возразил Воронов.

Глава 18

Скелет в шкафу

Знаю я вашего брата. Налакаетесь рому — и на виселицу.

Марика не любила громкую музыку, но друзей не остановишь. В комнате было накурено так, что хоть топор вешай. Повод для праздника более чем весомый — окончание первого курса. Не верилось, что это было всего четыре года назад. Казалось, прошла целая вечность.

Длинноногий Кирилл и толстенький коротышка Павел вооружились рапирами, которые висели как украшение в коридоре. В молодости мать Марики увлекалась фехтованием и даже добралась до уровня кандидата в мастера спорта. Ботаник Павел неожиданно оказался проворнее соперника. А может, Кирилл просто слишком много выпил. Во всяком случае, его носило от стены к стене, как оторвавшийся под осенним дождем пожелтевший лист.

Бой стремительно перемещался в прихожую. Судя по грохоту, обрушилась вешалка, а потом обиженно заскрипела под ударами рапир входная дверь.

— Остановите их, — крикнула Марика.

Ценой неимоверных усилий более трезвые студенты обуздали «рапиристов» и развели их по разным углам.

— Отвянь от Кира, — прикрикнула Марика на мстительно поблескивающего очками Павла.

В комнате выключили свет и продолжались танцы, больше напоминающие прыжки впавших в транс шаманов.

— Нужно заканчивать. Иначе соседи вызовут милицию, — предупредила многоопытная Ритка, но ее уже не слушали.

— Ладно, пусть оторвутся, — успокоила Марика. — Справа соседи в отъезде, а слева сами долбят так, что стены загибаются.

— Пойдем на кухню, пообщаемся, — предложила Ритка.

Подруги уселись за столом и выпили еще по порции мартини.

— Ты с Кириллом дружишь? — спросила Ритка. — Он твой парень?

— Он неровно дышит в мою сторону. Но у нас ничего нет. Так, встречаемся иногда, но это несерьезно. Кино, тусовки.

— А меня Шекспир достал! Нэ дэвушка, да? Пэчэму? Обидно, да! — пожаловалась Ритка. — Где он девственницу найдет, урод? У нас в школе уже в четырнадцать одна родила.

— Ты сказала — Шекспир? Наверное, Отелло или Ромео.

— Какой там Ромео! Его родители нарекли Шекспиром. У них так принято. Называйся как хочешь.

Марика улыбнулась. Требовать от любвеобильной Ритки непорочности было по меньшей мере неблагоразумно, но ее приятель, наделенный яркой внешностью южанина и внушительным именем Шекспир, придерживался других взглядов. Странно. Обычно осевшие в Москве кавказцы традиционных взглядов предъявляли подобные требования девушкам своей национальности, а русских воспринимали как легко доступных девиц для секса.

— Раз возмущается, значит, у него серьезные намерения, — предположила Марика.

— Пугают меня эти ребята. Не знаешь, чего от них ждать, — с фальшивым испугом заметила Ритка.

— И что ты ему объяснила?

— По поводу?

— Ну, как у тебя в первый раз.

— Успокоила: мол, вообще ничего не хотела. Ну затащил меня парень в ванную. А я не ожидала.

— Так все и было?

— Да. Правда, это я его затащила. Он еще сушитель для полотенца оторвал.

Из комнаты раздались глухие рыдающие звуки. Перебравший спиртного Кирилл хватался за грудь и делал страшное лицо. Его тошнило. Павел, преобразившийся из грозного соперника в заботливого приятеля, поддерживал страдальца и вел его в туалет, попутно поясняя участникам веселья:

— Проникающее ранение. Спирт проник в организм Кирюхи. Сейчас сблюет.

Побледневший Кирилл, опираясь на согнувшегося под его тяжестью Павла, появился минут через пятнадцать и рухнул в кресло.

— Мариш, ты уж извини. Организм, измученный нарзаном, не выдерживает. Отвезешь нас? — Кирилл протянул руку с ключами от своей машины. — Я не могу. Домой охота, баиньки.

— Я тоже мартини выпила, — возразила Марика.

— Ты пьешь как воробушек. Не страшно.

Марика недавно получила права и любила водить машину. Развести ребят можно максимум за час. Город спокойный, пробок нет. Кирилл подтвердит, что она за рулем по его разрешению. Даже доверенность писать не нужно.

— Мариша, поедем, правда! — предложила Ритка. — Все уже устали, тут рядом.

Шумная компания спустилась во двор, где рядом с подъездом стояла недавно подаренная Кириллу его отцом, владельцем строительной фирмы, новенькая «мазда». В машину уселись Марика, Ритка, Кирилл и трепетно поддерживающий его Павел.

Марика аккуратно вывела «мазду» со двора на улицу и поехала в южном направлении. Сначала решили довезти Ритку, которая проживала на Нахимовском.

Она не успела ничего понять — внезапно справа вынырнул большой черный джип, который подрезал «мазду» и с ревом обогнал у самого светофора. Марика инстинктивно подала машину влево и вылетела на встречную полосу. Резко затормозила, чувствуя, как спина вдавливается в сиденье. Машину занесло. Уши заложило от душераздирающего визга Ритки. Последовал страшный удар. А потом наступила тишина. Марика очнулась от шока уже в санитарной машине.

По странному стечению обстоятельств Марика и Ритка отделались ушибами. Кирилл, сидевший сзади, налетел ногой на крепление сиденья водителя, которое разорвало кожу и вырвало кусок мяса почти до кости. Болезненно, но не смертельно. А Павлу не повезло. Он сидел у двери, в которую врубился встречный автомобиль после того, как развернуло «мазду». Удар оказался смертельным.

На следствии Кирилл показал, что спал в машине и не знает, кто был за рулем. Марику выдала Ритка.

Тело Павла увезли в цинковом гробу в родной город в далекой русской глубинке. Похоронила его мать. Отца у него не было. Об этом Марика узнала, когда ее привезли из больницы домой, где следователь взял у нее подписку о невыезде. Ей было мучительно жалко Павла и себя.

Одно неверное, легкомысленное решение… даже не решение, а так — поспешность, легкомысленность, минутная слабость, — и страшный грех будет тяготить всю жизнь. Душить, тянуть на дно, как прикрученный к шее камень.

Уголовное дело было закрыто за крупную взятку, которую заплатили родители Марики. Деньги они взяли в долг, а потом пришлось срочно продавать квартиру, оставшуюся в наследство от бабушки.

Однако «рукописи не горят». Как и уголовные дела.

Марика знала об этом и жила с болью и тревожным ожиданием.

* * *

Воронов дал Ратову на размышления три дня.

— Извините, Игорь, дело срочное. Не держите на меня зла. Я только посредник. Если откажетесь, брошу это дело. Пусть Морев сам все расхлебывает. Но очень советую принять предложение. И вам будет проще, и проблему решим. Очень прошу — соглашайтесь.

Злобы в отношении Воронова, всячески демонстрирующего сочувствие и личное расположение, Ратов не испытывал: «У каждого своя работа». Хотя оснований «заиметь большой зуб» было более чем достаточно. Толкает черт знает к чему, шантажирует. А заодно прикидывается чуть ли не потерпевшей стороной.

«И ведь действует!»

Сухо попрощавшись с Вороновым, Ратов уже принял решение.

Глава 19

Мегапроект

— Поворачивай на другой галс! — кричал попугай.

В кабинете вице-премьера Сазонова собрались все потенциальные участники металлургической мегакорпорации. Проект еще не был согласован даже в общих чертах и вызывал массу споров, не говоря уже об интригах, однако название устоялось.

— Мега — так мега! Все лучше, чем водку пить, — шутил в кулуарах руководитель государственной корпорации Чекалин.

Олигархи от такого юмора только поеживались. Водку они уже давно не пили. Во-первых, немодно, а во-вторых, не до нее, родимой. И так голова кругом идет.

— Мне хотелось бы уточнить, как вы видите место государственной корпорации в мегахолдинге? — Проскуров посмотрел сначала на вице-премьера, а затем на Рашидова, главного инициатора проекта.

Сазонов сделал вид, будто не заметил внимательного взгляда, и уткнулся в документы. Он предпочел оставить за собой последнее слово. Пусть убеждает Рашидов! Как договаривались.

— Госкорпорация должна стать инструментом вхождения государства в капитал объединенной компании, — заявил Рашидов.

— А почему вместо промышленной корпорации не пригласить государственные банки, которые выдают кредиты? — не отставал Проскуров.

«Вопросы задает, чтобы потянуть время и прощупать позицию. Но почему Сазонов молчит? Может, он передумал? Непохоже».

Рашидову атмосфера совещания не нравилась, но он терпеливо объяснял, казалось бы, очевидное:

— Это не позволяют сделать нормативы Центрального банка. Да и самим банкам невыгодно входить в мегакорпорацию. Долги других участников сразу ухудшат их баланс.

«Вот в чем дело. Если бы я согласился на эту идею, Проскуров одним выстрелом торпедировал бы проект. Сразу. Банки ведь откажутся. — Рашидов даже вспотел от пронзительной догадки. — На секунду стоит расслабиться, и Проскуров, как опытный боксер, одним ударом вырубит проект. Вот это союзник! Партнер, так сказать».

— Сомнения банков понятны. Им сложно конвертировать долги в собственность. Законодательство еще не разработано, — не выдержал и вмешался Сазонов. — У вас есть возражения по существу?

— Мы свои предложения изложили в письме, — напомнил Лабинский, вовремя подыграв Проскурову. — Если уж создавать мегакорпорацию, то она должна объединять всю отрасль.

— Ваша позиция? — Сазонов обратился к Рашидову. Он уже перешел к роли арбитра, чтобы ускорить вязкое обсуждение.

— Для нас участие в широком объединении неинтересно. Господин Проскуров, к которому я отношусь с большим уважением, хотел с нами объединиться с самого начала. Подтверждал это публично. Что и как у него меняется — это к нему вопрос. И у господина Лабинского наше предложение не вызывало возражений. Он теперь тоже акционер в компании Проскурова, хотя у него и свой бизнес имеется, — уточнил Рашидов, подумав: «Даже слишком много бизнесов, и все в долгах».

— Ну, это неконструктивный разговор. Почему позиция меняется? Жизнь меняется, — возмутился Проскуров. — У вас тоже долги. Мы все в одинаковом положении.

— Да, кризис затронул и нашу компанию. В прошлом году мы были должны лишь годовую доходность холдинга. Теперь эта пропорция поменялась. Но в любом случае стоимость долга не превышает семи миллиардов долларов. Очень прилично выглядит, — улыбнулся Рашидов.

Получилось задушевно, по-простецки: «У нас все хорошо, чего не скажешь о вашей компании».

— А по моим данным, — раздался резкий голос Морева, — у вас далеко не все так благополучно. У вас уже заложено не менее двенадцати процентов акций. Поэтому вы и рассчитываете на помощь государства. У господина Проскурова более взвешенная позиция. Он не ведет переговоры с позиции силы.

Рашидов посмотрел на Морева тяжелым взглядом: «А ты куда лезешь?»

— Акции приходится закладывать. А кому сейчас легко? Но катастрофы мы избежали. Предприятия вообще не заложены. Хотя в некоторых компаниях под один кредит закладывают акции, а под другой — имущество. Ни при каких обстоятельствах мы на такие махинации не пойдем, — парировал Рашидов.

Морев побледнел. Он уже пожалел, что ввязался в разговор. Пока неясно, чью позицию поддержит Сазонов. А что скажет премьер? И какой выбор сделает президент? Олигархи попинают друг друга, а потом будут вынуждены подчиниться. И руководитель госкорпорации Чекалин помалкивает. А он часто встречается с премьером. Значит, есть сомнения.

«Не получилось договориться. Только переругались. Как их объединять, если они на этой стадии не могут найти общий язык? Значит, с каждым нужно разбираться отдельно. А уже потом сводить все к общему знаменателю». Сазонов помолчал. А потом все же обратился к Чекалину для полноты картины:

— У вас есть предложения?

— Госкорпорация поддерживает проект господина Рашидова, — неожиданно заявил Чекалин, известный своей близостью к премьеру.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» — окончательно запутался и расстроился Морев.

Проскуров и Лабинский многозначительно переглянулись.

«Понятно, побегут жаловаться президенту», — устало подумал Рашидов.

— Давайте еще раз тщательно изучим все предложения. Особое внимание прошу обратить на финансовое положение компаний, качество долгов и активов, — подвел итоги Сазонов.

Покидая кабинет, Проскуров дружески подмигнул Рашидову:

— Ну что, расстроились?

— На троих, что ли?

— Ха-ха, хорошая шутка. Расс-трои-лись. Действительно на троих выходит.

— Ничего смешного не вижу. Скорее раздвоились. А это чревато. — Рашидов, не прощаясь, пошел к выходу.

* * *

За несколько месяцев всеобщего кризиса Глеб Владимирович Лабинский превратился из самого успешного в наиболее несчастного и обездоленного российского олигарха. Шутка ли — долгов на двадцать восемь миллиардов долларов. Однако он не терял присутствия духа. Если кому-то должен очень много, то это уже проблема не должника, а кредитора. Никто не захочет потерять большие деньги.

В моменты кризисов и обострений Лабинский обретал второе дыхание. Как правило, это действовало. Он поднимал ставки, рисковал головокружительными суммами и выигрывал, не забывая прикрыться поддержкой своих давних покровителей в Кремле и правительстве.

Но этот метод действовал, когда можно было маневрировать, менять союзников, сталкивать самых нетерпеливых и опасных друг с другом, создавать новые альянсы и снова играть на повышение. А что сейчас? Пустыня. Все примерно в одинаковой ситуации — и в России, и за рубежом. Денег катастрофически не хватает. Сбыт сократился до минимума. Резервы на исходе. Акции обесценились.

Он точно знал: деньги у государства еще есть. Но каналы «отсоса» из бюджета пошли в другие компании, более приближенные к Кремлю и Краснопресненской набережной. А ты вроде как «рудимент эпохи». Пожил в свое удовольствие — дай жить другим.

Однако мирно отправляться в «архив» Лабинский решительно не хотел, а теперь, с такими огромными долгами, и не мог. Все равно найдут. Умело пользуясь паникой кредиторов, он предпринял титанические усилия и собрал международную конференцию банков-кредиторов. Кремль помог все это провернуть, но и он не сидел сложа руки. Такая конференция сама по себе сильнейший анальгетик. Лучшая демонстрация мощи и возможностей корпорации. Значит, с ней лучше договариваться, а не воевать.

На сходку пришел даже помощник президента. Много он не выступал, но дал понять, что государство рассчитывает на конструктивную позицию кредиторов. Им в будущем это зачтется. Солидно получилось. Договорились ввести мораторий на платежи, а многие банки дали понять, что дадут рассрочку по основному долгу.

«Тогда выкарабкаемся!» — с удовольствием подумал Лабинский.

Такого результата еще никто не смог добиться. А говорят, что брать в долг вредно. Очень даже полезно. Правда, Кремль согласился оказать политическую поддержку, но не захотел брать на себя коммерческие обязательства. Оно и понятно. Вопрос деликатный. Потребуется согласование с правительством. Вылезут, как тараканы из щелей, «заклятые доброжелатели», и ситуация может мгновенно измениться. Главное, что решили поддержать компанию без смены основного собственника. За это отдельное спасибо.

Но неожиданно планы Лабинского оказались под угрозой. Он видел по меньшей мере две основные проблемы. Во-первых, конечно, банкир Михаил Гранин. Он по жизни — самый несговорчивый кредитор и прославился безжалостным отношением к должникам и конкурентам. Принципиальный! Дескать, не устраивают его условия отсрочки долгов, которые согласованы с другими банками. Хочет все деньги сразу и в полном объеме.

Запущенные по указанию Гранина судебные иски к компаниям Лабинского посыпались как из рога изобилия. И должен-то ему всего миллиард долларов. Почти в тридцать раз меньше общей суммы долга. А шуму!

Лабинский уже подумывал заткнуть «Мишин фонтан» и расплатиться. Но закладывать практически уже нечего. Сейчас он хорошо понимал, что чувствовали русские помещики, заложившие и перезаложившие свои имения, в ожидании оборотистых молодцов с топорами, которые так и норовят вырубить любимые вишневые посадки.

Подлость заключалась в неустойчивости ситуации. Одно неверное движение — и покатишься в пропасть. Его уже предупредили: если замаячит перспектива банкротства, это вызовет цепную реакцию среди банков, и они начнут отказываться от договоренностей. Для этого будет достаточно одного упорного и настырного кредитора. Так что Гранин вполне может сыграть роль «биржевого убийцы». Да, похоже, он как раз этого хочет.

Еще большую опасность представляло неудачное совещание у Сазонова о создании мегакорпорации. Лабинский мысленно выругал Проскурова.

«Мог бы предупредить! Получилось, что Сазонов, Рашидов и Чекалин оказались заодно. Выходит, что я в компании с Проскуровым выступил против проекта, который одобрил президент!»

«Друзья-соперники» этим, конечно, воспользуются и доведут до Кремля, что Лабинский зазвездил, не ценит хорошего отношения и недостоин политической поддержки. А она сейчас реально стоит миллиарды!

Лабинский дорожил хорошими отношениями с президентом и решил, что с ним договориться проще, чем с премьером. У того, кажется, лимит доверия уже исчерпан, и нужно срочно поменять «крышу». Кремль его в этом плане вполне устроит. И вот — неожиданная подстава со стороны Проскурова. Нужно было подипломатичнее выступить против мега-проекта.

«Надо исправлять положение», — запаниковал Лабинский.

Он судорожно сорвал трубку телефона с государственным гербом на белой коробке и набрал знакомый номер:

— Мне нужна срочная встреча. В любое время!

Глава 20

Покровитель

Он сосал трубку и был спокоен, как в церкви, и только краем глаза зорко следил за своей буйной командой.

Президент тщательно готовился к G-20, конференции двадцати ведущих государств в Лондоне, и получал от этого большое удовольствие. В предстоящей встрече он видел возможность вернуться к нормальному диалогу с Западом, прерванному скоротечной и кровавой войной на Кавказе. Тогда он проявил жесткость, выдержал колоссальный стресс, психологическое давление и не поддался на уговоры и угрозы.

Но роль улыбчивого и умного собеседника, приятно удивляющего западных коллег либеральными идеями и мягким чувством юмора, была ему намного ближе. В конце концов, он был университетским преподавателем и юристом, а не военным. Любил строить логичные схемы, приводить аргументы и убеждать. А какое может быть убеждение во время войны? Только силой и кровью. Юристы приходят потом, чтобы все объяснить и договориться о разделе плодов победы. Или поражения.

Бойкот, которым Запад хотел наказать Кремль, провалился. Никто всерьез и не рассчитывал, что можно прожить без российских потоков нефти и газа. А тут еще глобальный кризис, на фоне которого кавказская война выглядела досадным недоразумением.

Конечно, смелые идеи о «новой архитектуре» мировых финансов могут сразу не принять. Скорее всего так и будет. Вежливо улыбнутся и отложат на потом. Но он, реалист и прагматик, не будет настаивать. Главное — застолбить тему, а потом все время напоминать, как вдалбливают учебный материал в головы самых тупых студентов.

С сожалением президент отложил любимое занятие. Опять встреча. Слишком много посетителей и протокольных мероприятий. Нет времени спокойно все продумать. Даже в это неурочное время, когда рабочий день давно закончился.

В основном приходилось реагировать на возникающие проблемы, следовать за событиями, а не предвосхищать их. Это его угнетало. Но помощник убедил, что необходимо срочно принять Лабинского. Дескать, вокруг его компаний назревает крупный скандал, который может произвести весьма неблагоприятное впечатление на западных инвесторов. Если это случится накануне встречи «двадцатки», придется отвечать на неприятные вопросы вместо того, чтобы предлагать свое видение будущего мира.

Кроме того, банкротство компаний Лабинского стало бы плохим сигналом для рынка. Только начали справляться с кризисом, предотвратили эпидемию банкротств, все еще балансируем на крае пропасти, и вдруг такой «подарок». Не нужно нам таких сигналов!

Президент принял сильно пострадавшего от кризиса олигарха Лабинского с точностью до минуты. Где-то в закоулках сознания таилось подозрение, что своей точностью он не просто следует устоявшейся привычке, но и соперничает с вечно опаздывающим на встречи премьером. Однако президент с этой коварной мыслью не согласился и постарался запрятать ее поглубже. Тем более что внимание, оказываемое Лабинскому, также можно было расценить как попытку выбраться из обременительных рамок «тандема».

Утратив свою обычную вальяжность, Лабинский выглядел подавленным и взволнованным.

«А может, специально эту роль разыгрывает», — подумал президент. Он не без оснований считал олигарха хорошим актером.

— Какие проблемы? — суховато поинтересовался глава государства, давая понять, что времени мало и следует начинать с главного.

— Расстроен неудачным совещанием у Сазонова.

— Да, мне докладывали.

«Сразу же сообщили в невыгодном свете. Делать им нечего, мерзавцам», — выругался про себя Лабинский, что прибавило убедительности его душевным страданиям.

— Как все получилось? Я объясню. Это — подстава. Меня и Проскурова не предупредили. Сказали, что будем обсуждать проекты объединения металлургических компаний. Открытая дискуссия. Каждый излагает, что думает. А когда пришли, оказалось, что у Рашидова и Чекалина готовая позиция. И ее поддерживает Сазонов. Виду не показывает, но фактически поддерживает. В общем, застали нас врасплох. Пришлось импровизировать.

— Импровизаторы из вас неважные. Совместно с Проскуровым вы идею объединения погубили. Не окончательно, конечно, но постарались.

— Так и знал, что вам в этой тональности доложат. Неправда! Я помню, что вы эту идею одобрили. Мы предложили более масштабный вариант — объединить все компании. Зачем устраивать междусобойчики? Иначе выходит, что корпорацию будут контролировать Рашидов и Чекалин. Кто с этим согласится? Нужно на паритетных началах, чтобы всем было выгодно. Если неправильно составить бизнес-план, погубим проект уже на начальном этапе, — горячо доказывал Лабинский.

— Дискуссия не закончена. Представьте предложения письменно, еще раз повстречайтесь с Сазоновым, а потом вынесем на обсуждение.

— Но Сазонов на стороне Рашидова. А Чекалин вообще его человек. Он наши предложения игнорирует.

— Вы мне скажите по-простому, — рассмеялся президент. — Мне позвонить Сазонову? Вот сразу же после нашей встречи. Или вы сами разберетесь?

— Я не вижу, как мы сможем совместить два проекта. Они не стыкуются.

— Все ясно! Сами разберетесь, но лучше, если я позвоню, — опять рассмеялся президент.

Ситуация показалась ему забавной, а главное — типичной. К нему все чаще обращались с просьбами вмешаться в экономические конфликты.

— Мы с Проскуровым очень серьезно настроены в пользу проекта. Высказывались не ради того, чтобы поспорить, а для пользы дела. Нужен реально работающий механизм.

— Это правильно. Не опускайте руки. Будем долбить. Терпение и труд все перетрут.

— Хотел бы посоветоваться еще по одному вопросу. Есть серьезное препятствие, которое мешает работать над объединением, — замялся Лабинский.

— Не стесняйтесь, говорите прямо. — Президент догадывался, что скажет олигарх, но ему хотелось поскорее договориться о чем-либо конкретном. Иначе жаль потерянного времени.

Понятно, что Лабинский заверил в своей лояльности. А дальше-то что?

— Почти со всеми банками-кредиторами достигнуто понимание о рассрочке долгов. Отдельное вам спасибо за помощь. Ваш личный представитель большую работу проделал на конференции с банками. Но вот Гранин буквально достал судебными исками. Не дает работать. Создает нервозную обстановку. Это плохо влияет на других кредиторов и может изменить их позицию.

— Гранин имеет право. Договаривайтесь с ним, пойдите на уступки.

— Я бы всей душой, но как? Он требует возврата кредитов прямо сейчас. Даже если мы найдем деньги, это подстегнет другие требования.

— Опасения не лишены оснований, — признал президент.

— Есть и другой аспект. Социальный. Вы обратились ко всем бизнесменам и напомнили, что на них лежат социальные и моральные обязательства — не допустить роста безработицы, платить заработную плату, сохранить трудовые коллективы.

— Совершенно верно. Если человек начинает дергаться, продает бизнес, бежит куда-то — это означает, что он неправильный предприниматель. Нажился, сделал свое дело и решил от него избавиться.

— А как не дергаться? Нас сознательно банкротит Гранин.

— Интересный вы народ, предприниматели! Когда государство вмешивается в дела бизнеса — крик поднимаете. А если конкуренты прижмут — приходите и просите помочь.

Лабинский опустил глаза и не стал возражать. Да, он просил помочь. Много раз. И не только тогда, когда его прижимали.

— Вопрос в принципе важный. Я лично убежден, что кризис не повод для сведения счетов. Нельзя допускать, когда в результате соперничества наступает коллапс целой группы компаний. В таких случаях государство должно употребить власть, — сказал президент. От насмешливого тона не осталось и следа. Слова звучали жестко и веско. Даже угрожающе. — Мы обсудили два вопроса: объединение металлургических компаний и судебные иски Гранина. Эти вопросы как-то связаны между собой или это разные темы? Что, Гранин и другим предъявляет претензии?

— Основной удар Гранин направляет против моих компаний. Что довольно странно. Мы с его банком были партнерами более восьми лет. Рассчитываем как минимум на понимание, а он пытается выжать все соки.

— Кризис высветил новые грани отношений. Иногда неожиданные, — многозначительно произнес президент.

— По крайней мере мои отношения с Граниным не выдерживают проверки кризисом. За других говорить не буду. Точно не знаю, кому он еще вчинил иски. Два вопроса, по-моему, тесно связаны. Если мы объединим компании в условиях, когда активно судимся, грош цена такому объединению.

— Хотите юристов лишить работы? — коварно заметил президент. — Я ведь тоже юрист.

— Дело не в этом. Сегодня создадим мегакорпорацию, а завтра счета будут блокированы судебными решениями, — тяжело вздохнул Лабинский.

— «Титаник» получается.

— С той разницей, что «Титаник» столкнулся с айсбергом в открытом океане, а корпорация может затонуть, образно говоря, не выходя из порта. Прямо у причала. Как только разобьют бутылку шампанского о борт, так сразу и затонет. Сначала нужно снять судебные иски, а потом объединяться.

— Интересная идея, но нереальная. Иски все равно будут. Бизнес без судебных процедур развиваться не может. Вопрос в масштабах. Гранин, конечно, перебирает. Нужно поспокойнее реагировать. Кстати, о мегакорпорации. Какие-то невнятные сигналы поступают о компании Морева. Я пока не могу разобраться. Ничего не доходило?

«Нужно сдавать Морева, — подумал Лабинский. — Иначе мне не поверят. Да и какие проблемы? Кто он мне — сват или брат?»

— Насколько мне известно, Морев утратил контроль над компанией, — пояснил Лабинский.

Ему сразу стало легче. Предложили объединиться с Моревым, заранее зная, что этот номер не пройдет. А реально нужно держаться от него подальше. Горелым попахивает.

— Что это значит?

— Нужно проследить, у кого реально акции.

— Не так просто это сделать в офшорах, — задумался президент. — Что касается исков Гранина, обещаю с ним переговорить. Может, стоит мне вас вместе с Граниным принять?

— Не хотелось бы. Поругаемся в вашем присутствии. Неудобно.

— Понятно. А я, значит, должен разбираться в вашем споре. Не поделили песочницу, шалуны!

* * *

Посмотрев в спину Лабинскому, спешащему к двери, президент отметил, что тот выглядит намного бодрее, чем когда входил в кабинет.

Дождавшись, когда олигарх скроется в приемной, он тут же соединился по прямой линии внутренней связи с Дюком:

— Почему мне не доложили материалы по списку стратегических предприятий? Мы поддерживаем обращение Морева или нет? Где экспертная оценка?

— Сроки исполнения еще не вышли. Доложим вовремя. Сейчас проверяем все материалы, — поспешил заверить Дюк.

Президент любил рассказывать байку про суетливого начальника из старой партийной гвардии, который часто вызывал «на ковер» подчиненных, забывая, чего ради он их позвал. В таких случаях он грозно спрашивал:

— Делаете?

— Так точно, делаем.

— И не затягивайте!

Теперь президент уже не рассказывал эту анекдотичную историю, поскольку ему самому часто приходилось говорить ту же самую фразу: «Не затягивайте».

Правда, в отличие от партийного чиновника он ничего не забывал.

И ничего не прощал.

Глава 21

Спасение утопающих…

Тут обнаружилось, что разбойники следили за нами гораздо внимательнее, чем мы думали…

Вечером Ратов с Марикой отправились в Московский дом музыки на концерт известной британской исполнительницы. Появившись перед зрителями в скромной кофточке и офисных брючках, молодая стройная женщина кокетливо улыбнулась и тут же устроилась у клавиатуры органа, лихо перекинув ноги через диванчик, стоящий перед инструментом.

Ратов поморщился. Ему показалось, что орган требует торжественности и даже некоторой мрачности.

Однако первое впечатление улетучилось под напором могучих аккордов. Перед завершающим каскадом мятежных и стонущих звуков артистка не удержалась — подняла вверх обе руки и потрясла ими, как это делают футболисты, забившие гол в ворота противника: «Какая же я молодец! Вот как получилось».

В зале раздался доброжелательный смех.

— Великолепный концерт. Можно поучиться жизнерадостности, — сказала Марика.

Под впечатлением музыки и обаяния исполнительницы Ратов чувствовал себя отдохнувшим. Словно ничего не случилось. Однако уже в машине, возвращаясь домой, он вспомнил о разговоре с Вороновым. Да Ратов о нем и не забывал. Просто впечатление потускнело, как запотевшее зеркало. Отодвинулось вглубь. Потерялось под действием ярких впечатлений. А сейчас вновь приобрело резкие очертания, как черно-белая фотография в ванночке с проявителем.

Игорь попытался обнаружить в зеркале заднего вида подозрительные авто. Невозможно. Слепили фары, отблеск мокрой мостовой, многоцветная реклама.

Марика молчала. Она видела, что Игорь переживает. Смена настроения произошла с пугающей быстротой. Только что они наслаждались прекрасной музыкой, он нежно гладил ее по руке, а сейчас сидит, нахохлившись, с угрюмым лицом.

Ратов поставил машину в подземный гараж, дал Марике руку и потянул ее к лифту. Они молча вошли в квартиру. Игорь бросил плащ на кресло в прихожей и прошел в кухню. Не снимая ботинок.

Марика разулась, аккуратно повесила короткую пушистую шубку и осторожно заглянула в кухню. Ратов сидел у окна, устало опустив руки. На столе стоял полный стакан воды. Он налил его, когда вошел в кухню, но так и оставил нетронутым.

— Игорь, ты ничего не хочешь мне сказать? — Марика поняла: произошло ужасное. И даже догадывалась, что именно, но не хотела в это поверить.

Ратов посмотрел на нее. Глаза тревожные, спрашивающие, измученные. Но не укоряющие и тем более не злые.

— Тебе нужно срочно уехать.

— Когда? — Марика даже не спросила о причине.

Игорь надеялся, что квартиру пока не прослушивают. Хотя кто знает? Руки у генерала Воронова длинные. Уши тоже. Но невозможно всего опасаться. Иначе легко сойти с ума. В конце концов, он же не разведчик в собственной стране.

«Она обо всем догадалась. Бедная, как нужно намучиться, чтобы вот так понять, с полуслова», — подумал Ратов.

— Ты меня любишь? — спросила Марика.

— Конечно. Очень люблю. У тебя на сборы не больше двадцати минут. Оденься попроще — куртка, удобная обувь.

* * *

После напряженного разговора с Ратовым, который не прояснил ситуацию и намерения объекта «Грач», Воронов распорядился установить за ним и Марикой круглосуточное наблюдение. Однако пока у дома Игоря находился только один автомобиль. С утра следующего дня планировалось выставить усиленную бригаду «наружки» в составе трех машин с сотрудниками.

Установить подслушивающие устройства в квартире Ратова тоже не успели. В этом смысле расчет Игоря оправдался. Он понимал, что действовать нужно очень быстро, и нетерпеливо посматривал на часы. До вылета самолета оставалось совсем мало времени.

— Возьми только документы и деньги. Самую необходимую косметику и смену белья. Все уложи в рюкзачок. Телефон не забудь. Дай мне его. Я отключу питание.

— Я уже готова, — сообщила Марика. Ей не терпелось скорее покинуть квартиру, которая еще несколько мгновений назад казалась уютным гнездышком, а сейчас излучала опасность.

* * *

Сергей Караваев только что вернулся с работы. Он был знаком с Ратовым с институтских времен. Встречались они довольно редко, но считались друзьями и всегда выручали друг друга, когда возникала необходимость. Это не требовало никаких объяснений. Если институтскому приятелю нужна помощь, следовало оказать ее без лишних вопросов.

К тому же новое назначение Игоря вселяло в Караваева радужные надежды. Последние годы он, по его собственному выражению, «вяло и цинично деградировал» в одном из научных учреждений, некогда весьма престижном, а сейчас перебивающемся с хлеба на квас. Спасали личные связи и спонсорская помощь. Однако из-за кризиса денежный источник оскудел, и Караваев подумывал принять предложение солидного британского университета.

Мирная трапеза была прервана неожиданным звонком в дверь. На пороге стоял Ратов со своей подругой, которую даже не удосужился представить Караваеву.

— Игорь, что случилось?

— Серхио, извини, что без звонка. Матушка позвонила, на дачу какие-то отморозки залезли. Ей соседи сообщили. Дверь открыта. Просила срочно подскочить на фазенду.

— Поздновато уже, — меланхолично заметил Караваев.

— У меня проблема. Машина не заводится.

— Но у тебя же новый «кар». Классный. Пойдем посмотрим, — предложил Караваев.

В институте он первым получил в пользование отцовский автомобиль — старый «Москвич», похожий на уникальную по своему экзотическому дизайну «Победу», и колесил по всей Москве. Сергей неплохо разбирался в автомобильных секретах и был готов залезть в любой двигатель даже ночью, просто из интереса.

— Там все ясно, смотреть не стоит, — попробовал разубедить Игорь.

— Это тебе так кажется. Наверняка пустяк. Сейчас заведется, — настаивал Караваев. Кроме желания проверить «точило» Ратова, он уже подозревал: не иначе как дружбан пришел за его машиной. А отдавать свою ухоженную «ласточку» в чужие руки было жалко.

Сбросив маску наивного водителя, Игорь уже в открытую и довольно резко попросил:

— Машину дай! Сгоняю на дачу и утром верну.

— Там бензина мало.

— Я заправлюсь.

Караваев оценивающе посмотрел на решительные лица Игоря и Марики. Как умный человек, понял, что сопротивление бесполезно.

Вернувшись через несколько секунд в прихожую, Сергей протянул ключи от машины и какой-то листок.

— Что это? — спросил Ратов.

— Доверенность. Готовый бланк — я только твое имя вписал. Держу на всякий случай, — зевнул Караваев. — Ты поаккуратней с машиной. Я не олигарх.

— Я тоже, — крикнул Ратов уже из лифта.

* * *

Наблюдатели «наружки» зафиксировали выезд караваевского автомобиля из подземного гаража, но рассмотреть Ратова было сложно. Марика устроилась на заднем сиденье. Ее вообще не было видно за темными стеклами.

— Какой-то мужик за рулем. Не наш клиент? — засомневался «наружник» помоложе.

— У него другая тачка, покруче.

— А может, у него две машины.

— Ну и что? Ты же видел, что он приехал на другой. Зачем машину менять, если она на ходу? Да и показалось тебе, не он за рулем, — возразил старший.

Он не видел смысла в том, что клиент будет метаться по ночной Москве. Уже спит со своей девчонкой. А она на него ногу забросила и прижалась. Хорошо, тепло, удобно. Не то что в машине.

Вспомнив фотографию с улыбающейся Марикой, которая была дана для опознания объекта, он подумал: «Хотя вряд ли спит. С такой не уснешь».

* * *

Приехав в аэропорт Домодедово, Ратов тут же прошел в левое крыло пассажирского терминала и спустился по лестнице в ВИП-зал. За стойкой показал девушке в форме сотрудницы аэропорта с желтой карточкой на белой блузке свое служебное удостоверение сотрудника Администрации президента.

— Вы в списках или по телефонограмме?

— Нет, у меня срочное дело. Очень прошу помочь. За услуги сам расплачусь.

— Это не обязательно. Администрация деньги переведет безналом, — улыбнулась девушка, разглядывая Марику.

Ратов на нее особого впечатления не произвел. Отпугивал деловой тон, который в ее глазах превращал любого мужчину в бесполое существо и ходячую проблему.

— Нам необходим билет на ближайший рейс до Томска, — сказал Ратов.

— Ой, да все билеты наверняка проданы.

— Сделайте что-нибудь. Действительно очень нужно. Даже не успели заказать билет.

— Что я могу сделать? Это зависит от авиакомпании. Аэропорт только обслуживает.

— Если нет билетов, вызовите представителя авиакомпании, — многозначительно посоветовал Ратов.

Девушка судорожно защелкала по клавишам компьютера, затем набрала один телефонный номер, потом другой. Рядом возник дежурный менеджер, который держался в стороне, но выразительно поглядывал на дежурную.

Голос девушки доносился до Игоря и Марики откуда-то издалека. Они смотрели друг на друга и молчали.

— Да, из Администрации. Очень срочно. На ближайший рейс. В компанию я звонила. Нет там никого. Откуда я знаю. Наверное, в зале. Нет, не отвечает.

— Может, пройдете в зал? — вежливо предложил менеджер. — А мы тут пока разберемся.

Ратов не успел ответить.

— Есть один билет! Но вам же два нужно.

— Нет, один. Я разве не сказал? — повернулся Ратов к стойке.

— Вам повезло, — сообщил менеджер. — Давайте документы. Будем оформлять. Оплата наличными?

— Разумеется, — подтвердил Ратов, доставая бумажник.

* * *

Микроавтобус подвез пассажиров из ВИП-зала прямо к трапу самолета. Основная масса трудящихся, рвущихся в Сибирь, уже загрузилась.

Через иллюминатор Марика видела отдаляющееся здание аэропорта. Потом самолет замедлил движение на рулежной дорожке, остановился, повернул на взлетную полосу и стал набирать разбег.

Марика откинулась в кресле и зажмурилась. Только сейчас мысли стали приходить в относительный порядок. В кармане куртки лежал листочек с телефоном, по которому она должна позвонить приятелю Ратова в Томске. Ему же предназначалась другая записка, написанная Игорем на журнальном столике в ВИП-зале.

— Он, конечно, удивится внезапному приезду, но из записки все поймет. И лишних вопросов задавать не будет. Никому не звони. Даже с телеграфа. Нужно выждать хотя бы неделю. Потом я за тобой приеду, — пояснял Игорь.

— А что дальше? — Марика чуть не плакала.

— Все хорошо. За неделю, максимум десять дней, закрою все вопросы. И вернемся домой. К твоим родителям заеду завтра. Все им расскажу, чтобы не волновались.

— А институт?

— Им я позвоню, скажу, что ты попала в больницу. Приступ язвы, аппендицит, мало ли?

— У меня нет язвы.

— Обычно говорят: «Не волнуйтесь, будет», — улыбнулся Ратов. — Ну не злись. Это не наш случай. Достанем какую-либо справку. Нет ничего проще. Ты учебники взяла?

— Ты же просил не брать ничего лишнего.

— М-да, ладно. Не подумал. Ничего. Отдохнешь, время пролетит быстро.

— Ты уверен? — с надеждой спросила Марика.

Вместо ответа Игорь только успел поцеловать ее в щеку.

Самолет набрал высоту. Мерный гул двигателей успокаивал. На табло загорелась картинка «расстегните ремни».

Глава 22

Слово президента

Всем известно, Джон, что ты вроде капеллана… Но ведь были и другие ловкачи, не хуже тебя. Они любили позабавиться. Но они не строили из себя командиров, и сами кутили, и другим не мешали.

Автомобиль банкира Гранина въехал в Кремль через ворота Троицкой башни, медленно проследовал мимо здания Сената и припарковался на Ивановской площади.

Михаил Гранин посмотрел на часы и с неудовольствием заметил, что приехал почти на полчаса раньше назначенного времени. Дороги оказались полупустыми. Сказывался кризис, из-за которого заметно уменьшились пробки. Потерявшие работу москвичи предпочитали экономить на бензине и заполоняли улицы в основном по субботам, отправляясь за покупками.

Потребительская корзина победнела, исхудала и похужела, но привычка к «шопотерапии» осталась.

«Вот оно, отличие от дефолта девяносто восьмого года», — почему-то подумал Гранин.

Тогда он вошел бы в кремлевское здание в любое время и, подхватив под руку кого-либо из друзей или платных информаторов, солидно прогуливался бы по коридору, обмениваясь новостями и получая ценнейшие сведения из первых рук.

Особенно он любил наведываться на третий этаж, где когда-то располагался кабинет будущего президента, возглавившего после рокировки в Кремле пост главы правительства. На третьем этаже обдумывались и осуществлялись политические комбинации, заключались сделки с лидерами фракций в парламенте, подбирались кандидаты на высочайшие должности, писались речи для выступлений главы государства перед страждущим народонаселением.

В дождливое лето 1998-го на третьем этаже было решено перемолоть косточки только что назначенному премьер-министру с красноречивым прозвищем «Киндер-сюрприз». Он оказался совсем даже не сюрпризом, а страшно упертым, за что тут же заслужил в Кремле прозвище Самурай. Объясняя это новое «погоняло», приятель Гранина, красноречиво округляя глаза, словно пытаясь испугать его страшной детской сказкой, шептал на ухо: «Представляешь, он японскими палками чучело лупит. С мечами тренируется и с прочей херней. Настоящий самурай!»

«Киндер-сюрприза» успешно выставили главным виновником дефолта. В тот момент он, кажется, сам не понял, что получилось. Зато это хорошо понимали другие, более осведомленные. Они вовремя «сбросили» государственные облигации, спасли свои деньги, перекинули их на безопасные счета. А затем, ссылаясь на подоспевший дефолт, списали долги и преумножили капиталы за счет очумевших от горя вкладчиков и обескураженных инвесторов.

Гранин не входил в число лиц, задумавших и осуществивших эту «операцию». В ближний круг, сложившийся вокруг «царя Бориса», его не допускали и даже периодически отфутболивали от участия в самых беззастенчивых «прихватизациях» государственной собственности.

Он, разумеется, заранее знал о дефолте и вовремя принял надлежащие меры. Но не стал прятать деньги на офшорных счетах, а создал необходимые резервы и строго выполнял обязательства банка даже в разгар кризиса. Это позволило выжить и укрепить свои позиции на «смене вех». Перспективы рисовались радужными и многообещающими. Но оказалось, что всевластие бизнеса ушло в прошлое. Заказывали музыку уже не олигархи, а чиновники.

Кремль стал для него менее гостеприимным. Хорошо, что не враждебным. Теперь уже и в коридоре боятся говорить. Пришел минута в минуту, доложил и будь здоров.

Один из знакомых Гранину бизнесменов рассказывал, что приехал в Генеральную прокуратуру, чтобы пообщаться с большим начальником. Тот, видимо, немного опоздал и, увидев знакомого в коридоре, только замахал руками: «Не подходите ко мне! Не подходите! Прошу в кабинет, там и будем разговаривать!»

«Эх, были времена, а теперь моменты! Хотя во всем можно найти положительные стороны. Почему бы не подышать свежим воздухом?» — с присущей ему иронией подумал Гранин.

После некоторого сомнения он все же извлек свое массивное тело из представительного автомобиля и деятельно задышал, оглядываясь на золотые купола колокольни Ивана Великого, ослепительно блестящие на солнце.

День был солнечный, сухой и морозный. Совсем не похожий на середину марта.

* * *

Гранин зря маялся у входа в кремлевский корпус, где на втором этаже размещался кабинет президента. Тот уже приготовился к беседе. Последний раз просмотрел подобранные помощниками справки о положении в холдинге «Омега Групп», который возглавлял Гранин, о его конфликте с компаниями Лабинского, о связях с новой Администрацией.

В общих чертах это было президенту известно, хотя некоторые детали он счел полезными для разговора и выделил их фломастером. Немного дольше задержался на справке о Гранине, подготовленной на основании материалов спецслужб. Судя по некоторым малоизвестным подробностям, они имели свои источники информации в банке Гранина и постоянно держали его в поле зрения.

Только адресату

Строго конфиденциально

«Омега Групп»: политические позиции и тенденции развития

После выборов президента России в 2000 году «Омега Групп» располагала беспрецедентно сильными позициями в высших органах исполнительной власти и в непосредственном окружении нового главы государства, серьезно превосходила в этом отношении другие бизнес-объединения.

Влияние «Омега Групп» особенно проявлялось в администрации президента РФ. Деятелям, представляющим интересы корпорации, удалось занять до трети должностей в ключевых подразделениях Кремля.

Единственной коммерческой структурой, интересы которой в ходе международных контактов, в частности получение крупного синдицированного кредита, открыто поддержал президент на начальном этапе своей деятельности, была «Омега Групп».

В настоящее время «Омега Групп» не располагает эксклюзивными возможностями влияния в высших эшелонах власти. Осуществление «принципа равноудаленности» постепенно поставило «Омега Групп» в практически равное положение с другими ведущими финансово-промышленными объединениями.

Как и в период своей деятельности на президентском посту, глава правительства по-прежнему уделяет значительное внимание «Омега Групп». Он регулярно встречается с ее руководителями, относится к ним доброжелательно, но каких-либо серьезных преимуществ не предоставляет.

Руководящие работники Кремля, ранее работавшие в «Омега Групп», успешно встроились в систему администрации, где открытое лоббирование в интересах коммерческих структур не приветствуется. Вместе с тем они охотно продвигают интересы «Омега Групп», если это не ставит под угрозу их личные интересы и репутацию.

В целом можно констатировать, что выводы о кризисе влияния «Омега Групп» не соответствуют действительности. Повторение «дела ЮКОСа» ей не грозит.

«Омега Групп» придерживается жесткого стиля ведения бизнеса, много и охотно судится с конкурентами, осуществляет прессинг, используя давние и новые связи в органах исполнительной и законодательной власти, а также в спецслужбах России.

Агрессивность стиля «Омега Групп» во многом отражает особенности характера и взглядов руководителя холдинга Михаила Гранина.

Он мало кого уважает в российском бизнесе. Из крупных предпринимателей выделяет, в частности, Проскурова. По агентурным данным, в период острых корпоративных противоречий М. Гранин давал указание своим информационным службам строго ограничивать их действия рамками корпоративных задач и не нападать лично на Проскурова.

Особое значение М. Гранин придает секретности акций. Лично готовит материалы, компрометирующие противников и предназначенные для размещения в СМИ или доведения до целевых объектов, увлеченно планирует специальные мероприятия. Вместе с тем М. Гранин твердо убежден, что, занимаясь продвижением своих интересов, бизнесменам следует ограничиваться коммерческой деятельностью и не пытаться влиять на политику.

При этом всегда довольно точно определял тонкую грань, отделяющую лоббизм от вмешательства в политические процессы, что в числе прочих причин объясняет снисходительность властных структур к жестким приемам конкуренции, характерным для «Омега Групп».

В Кремле М. Гранину уже рекомендовали избегать агрессивности в отношении холдинга Лабинского, учитывая, что острота корпоративного конфликта наносит ущерб авторитету государства, используется нашими противниками за рубежом в пропагандистской кампании против России.

М. Гранин обещал снизить активность в этом вопросе, но, по имеющейся информации, это обещание выполнять не собирается и считает целесообразным выйти на новый виток противостояния. Особое внимание он будет уделять судебным процедурам, инспирированию новых расследований и в случае необходимости интернационализации конфликта.

К развитию корпоративного конфликта прибивается немало деятелей и предпринимателей, которые стремятся решить свои собственные задачи, не имеющие отношения к интересам «Омега Групп» и холдинга Лабинского.

По имеющимся данным, негативную роль играет, в частности, владелец «Ферросплавов» Морев. Он рассчитывает, что это отвлечет внимание от трудностей его собственной компании, особенно если он успеет присоединиться к стороне, имеющей наибольшие шансы на успех.

Наступательная тактика М. Гранина вызывает различную реакцию у других руководителей «Омега Групп». Основные акционеры более сдержанно оценивают ситуацию и не исключают компромиссного разрешения спора. Они высказывают мнение, что в условиях кризиса не следует расширять зону конфликтов вокруг «Омега Групп» и лучше пойти на уступки там, где продолжение борьбы будет стоить дороже возможных приобретений.

Однако М. Гранин не намерен уступать. Он доказывает, что конфликт выходит за рамки урегулирования долгов Лабинского. Речь идет о контроле над стратегическими активами в ряде ведущих отраслей.

Кризис следует использовать, по его мнению, в интересах перераспределения собственности. Финансовых резервов «Омега Групп», по расчетам М. Гранина, достаточно для захвата доминирующих позиций.

«Серьезный „чел“», — подумал президент. Иногда ему нравилось применять молодежный сленг. Общение с Интернетом не проходило даром.

— Гранин в приемной, — сообщил невидимый голос по линии громкой связи.

— Пригласите. — Президент отодвинул папку со спецдонесением в сторону. На дальний угол стола.

* * *

— У Лабинского есть средства, чтобы расплатиться с нами по долгам, — настаивал Гранин. — Уступать мы не собираемся.

— Все должно быть по закону. Никто вас принуждать не будет. Ну, может, только чуть-чуть, — улыбнулся президент. — Мы не должны допустить банкротства компаний Лабинского. Обострение социальной ситуации, безработица. Не время сводить счеты. Проявите сдержанность. Вы не согласны?

— У меня лично к нему претензий нет. Нужно было думать и считать деньги. А он зарвался. Кризис — он для всех кризис. У нас тоже есть обязательства. «Омега Групп» получила кредит от государственного банка на два миллиарда долларов. Прощать нам долг никто не собирается. Я не понимаю, почему такое избирательное отношение. Брать в кредит и не возвращать — нормально, а банкротить — безответственно. Кто виноват в этой ситуации? Разве наш банк? Нет, виноват Лабинский. Пусть он и отвечает.

— Какие у вас еще вопросы к Лабинскому? — неожиданно мягко спросил президент.

Если он видел неуступчивость собеседника, то обычно давал ему возможность изложить весь набор претензий, а потом суммировал их и предлагал пакетное решение. Или ничего не предлагал, а вежливо, с ледяной улыбкой прощался. Эта привычка осталась со времен работы в бизнесе. Правда, тогда предлагать приходилось чаще. А сейчас участники переговоров до откровенного разрыва старались не доводить.

Гранин знал об особенностях переговорной тактики президента, но деваться было некуда. Не будет же он молчать с обиженным видом. Нужно говорить и доказывать — чем больше, тем лучше.

— Нас не устраивает, что действия менеджмента Лабинского дезорганизованны. Мы предлагаем решения, а они ссылаются на то, что не имеют полномочий. Все рычаги в руках Лабинского, а он часто недоступен. Личной ответственности по долгам не несет, а вести переговоры не хочет. Как черепаха: спрячет голову и выжидает.

— Я могу позвонить Лабинскому, и он встретится с вами, — предложил президент.

— Спасибо за предложение, но мы уже встречались. Результатов это не принесло. У меня сложилось твердое убеждение: он не собирается платить по долгам. Просто не хочет и тянет время. Самым циничным образом. Мог бы заложить активы или поделиться собственностью.

— Да ладно! Что мы будем рассказывать друг другу небылицы. Давайте начистоту. Нечего ему закладывать. Сами прекрасно знаете. Лучше согласитесь на рассрочку. Так реальнее.

Гранин замолчал. Доверительный тон президента лишал его возможности резко обвинять Лабинского. Получилось бы слишком театрально. Но соглашаться он тоже не хотел. Не мог переступить через себя.

— Вы наверняка думаете, а почему это президент впрягается за Лабинского? Поясню. Он допустил определенные просчеты как предприниматель, но ведь мы сами толкали его к внешней экспансии. Я этого слова не боюсь. Экспансия — это нормально. И он во многих странах занял мощные позиции. Это государству выгодно? Вне всякого сомнения. За трудности его бизнеса государство тоже несет ответственность. Нужно быть справедливыми. А иначе нам никто верить не будет.

— Мы тоже выполняли социальный заказ государства и работали на внешних рынках. Раз уж зашел такой откровенный разговор, я бы не стал все валить на государство. Бизнес сам хотел развиваться. Но нужно было делать это с умом, — подхватил тему и тут же повернул ее в свою сторону Гранин.

— Хотел бы сказать одну важную вещь. Поделиться. Составлен список из трехсот системообразующих, жизненно важных для экономики предприятий, — напомнил президент.

Гранин насторожился. Предприятия, связанные с «Омега Групп», как и холдинг Лабинского, были в первых строчках списка.

— Так вот. Кризис оказался глубже и тяжелее, чем мы ожидали. Всем предприятиям из этого перечня государство помочь не сможет.

«Сейчас скажет, что получим деньги, если проявим солидарность и не будем трогать Лабинского», — подумал Гранин. Но он ошибся.

— Мы не станем выделять средства из государственного бюджета для металлургических предприятий Лабинского. Решение практически принято. Автомобилистам поможем, а металлургам уже не получится. Поэтому крайне важно, чтобы вступило в действие соглашение о реструктуризации его долгов. Обидно будет, если проведенная с участием государства работа даст сбой из-за судебных исков вашего банка.

Гранин молчал. А что он мог возразить? Его не заставляли, не угрожали лишить обещанных денег — по крайней мере пока. А только просили и при этом делились информацией, которую, возможно, еще и сам Лабинский не знает. Хотя вряд ли. Кто-либо из кремлевских чиновников уже донес. К гадалке не ходи!

— Я вас понял. — Гранин кивнул. — Мы притормозим иски к металлургической компании Лабинского.

— Автостроителей тоже не трогайте. А то получится: государство поддерживает, а вы их топите.

— Согласен. Но я рассчитываю, что потери будут компенсированы.

— Я рад, что вы проявили социальную ответственность, — удовлетворено заметил президент. Но ничего не обещал. Словно не услышал намека.

— Я тоже рад, — сказал Гранин.

И это была правда. Основная задолженность приходилась не на металлургические и автомобильные заводы Лабинского, а на строительный бизнес.

И уж тут Гранин твердо вознамерился вернуть свои деньги.

Глава 23

Третий лишний

— Израэль, — сказал Сильвер, — твоя башка очень недорого стоит, потому что в ней никогда не бывало мозгов. Но слушать ты можешь, уши у тебя длинные.

О новых судебных исках Лабинский узнал по дороге в офис из сообщений по радио. На какой-то момент водитель переключил его любимый музыкальный канал, и Лабинский чуть не выпрыгнул из автомобиля от возмущения.

«В чем дело? Гранин обещал, что подождет. Обманул?»

Не поздоровавшись с секретарями в приемной, Лабинский ворвался в кабинет, бросив на ходу:

— Юристов ко мне, членам правления собраться через тридцать минут.

Запыхавшийся директор юридического департамента Супрунов, взъерошенный и злой, появился через несколько мгновений, словно ждал «хозяина» в шкафу, куда секретари вешали плащи и прочую «мягкую рухлядь».

— Какие новости? — Лабинский, не садясь в рабочее кресло и не повернувшись к Супрунову, быстро просматривал лежащие на столе свежие документы.

— Через суд Гранин добился взыскания с нашей строительной компании основной суммы долга. Кроме того, металлургическим заводом получена телеграмма с требованием в пятидневный срок вернуть кредит, включая неустойку за просроченные выплаты.

— Он нарушает свои обязательства. Нужно срочно информировать президента.

— Письмо мы подготовим, но есть одна тонкость, — переминаясь с ноги на ногу, глухо, как из колодца, отозвался Супрунов.

— Говори прямо.

— Газеты подают дело таким образом, что Гранин обещал президенту не трогать автопромышленные и металлургические предприятия. А строительный сектор не обсуждали, чем он и воспользовался. Я, конечно, точно не знаю, какие были договоренности на высшем уровне. Не присутствовал. Но так говорят.

Лабинский с возмущением посмотрел на юриста:

— Неправильно говорят. Он же возобновил атаку на металлургический комбинат. Покажи документы.

— Если придерживаться фактов, то он направил требование на предприятия. Это угроза. Но исков в суды не подавал.

— Подать может?

— Кто его знает, чего он может? Я бы не расслаблялся, — вздохнул Супрунов.

Нужно было немедленно информировать Кремль о «неспортивном поведении» Гранина. Но ситуация выглядела запутанной и требовала пояснений. А это сразу ставило Лабинского в невыгодное положение.

Он провел рукой по подбородку и поморщился от колкой щетины.

На столе надрывался мобильник. Отвечать не хотелось. Звонили не те, не вовремя и не по делу. А тот, кто мог бы помочь, звонить не будет.

Вот и думай!

* * *

— С большим интересом прочитал сегодняшнюю прессу. — Голос Проскурова звучал по телефону удивленно и несколько ворчливо.

«Прочитал без всякого удовольствия, так нужно понимать», — подумал Лабинский и легко представил себе брезгливо сжатые губы Проскурова.

— Что понравилось?

— Могу зачитать. Не все, конечно. Но вот уважаемое издание пишет, что минимум странно выглядит миротворческая инициатива президента по урегулированию долгового спора между Граниным и неким господином Лабинским, который задолжал упомянутому банкиру кругленькую сумму. Этот шаг уже окрестили первой ошибкой президента. Раньше он в корпоративные разногласия не вмешивался. В чем сила, брат?

— В правде.

— Не уверен. Некоторые правдивые газеты вопрошают: а нужно ли вообще спасать бизнес господина Лабинского? Ничего, что я о тебе в третьем лице? В общем, неприятная волна поднялась. Может, не стоило просить президента о публичной поддержке? Как-то поделикатнее надо было эту проблему решить? Без особого шума.

— Гранин понимает только жесткий разговор, — возразил обеспокоенный Лабинский. Он уже и сам был не рад, что так получилось.

— Жаль, что ты со мной не посоветовался. Я из чего исхожу? В государстве сейчас нет единого центра принятия решений. Поэтому резко возрастает цена ошибки. Мне кажется, эта ситуация будет нам дорого стоить.

«Дорого будет стоить мне, а ты, как всегда, вывернешься. — Лабинский почувствовал раздражение от менторского тона Проскурова. — Поучать легко. Лучше подскажи, что делать. К тому же о встрече с президентом он знал заранее. Я, кажется, говорил».

— Какие ближайшие планы? — поинтересовался Проскуров.

— Что будем делать с мегапроектом? Тормозить или согласимся? — вопросом на вопрос ответил Лабинский.

— А ты что предлагаешь?

— Соглашаемся на условия Рашидова. Нужно объединяться, иначе передавят поодиночке.

— Хорошо, — сказал Проскуров, оставив Лабинскому возможность гадать, что он имеет в виду.

* * *

Пока Проскуров в мягкой, но убедительной форме отчитывал партнера и союзника, премьер просматривал информацию об участии президента в конфликте между Лабинским и Граниным.

Почему глава государства должен вмешиваться в корпоративные споры? Это непозволительно. Если оставить ситуацию без внимания, о каком «тандеме» может идти речь? В Кремль пойдут новые ходоки: «Подсоби, царь-батюшка. Защити от злого ворога». А в чем тогда роль правительства? Приспосабливаться к этим решениям? Так не пойдет!

Премьер попросил соединить его с Сазоновым:

— Нужно определиться с мегапроектом. Соберитесь у меня с Шереметьевым. И кстати, что за беспредел Лабинский учинил в Пикалеве? Люди доведены до крайности. В мае мэрию захватили. Нужно съездить и разобраться.

— Разберемся, — пообещал Сазонов.

— Не сомневаюсь.

Глава 24

Игра в прятки

Да, это были приятные люди, веселые… Только где они теперь, вот вопрос!

Воронов читал и язвительно цитировал заместителю по оперативной работе Груздеву отчет наружного наблюдения.

…Вечером в воскресенье «Грач» в сопровождении «Инны» посетил театральный спектакль. В здании наблюдение не осуществлялось.

Из театра на автомобиле «Грача» объекты проехали к его дому. Автомобиль был запаркован в подземном гараже. Наблюдение осуществлялось непрерывно в вечернее и ночное время.

Утром в понедельник «Грач» вызвал служебную машину, в которую сел у подъезда. «Инна» из дома не выходила.

Объект был доставлен по основному месту работу. Вечером посетил родителей «Инны» по их местожительству. Перед этим позвонил им и сказал, что телефон «Инны» вышел из строя и он вместе с ней заедет «буквально на минутку».

В адресе находился около часа. «Инны» с ним не было. Далее на служебной машине выехал к месту жительства. Из дома не выходил.

Во вторник утром на своем личном автомобиле приехал на работу.

Проверкой установлено, что в понедельник и вторник «Инна» на работе и в институте не появлялась, из дома «Грача» не выходила, мобильной и другой телефонной связью не пользовалась. В банке, где она работает, говорят, что «Инна» попала с приступом язвы в больницу.

Это объяснение вызывает сомнения. В какую больницу помещена «Инна», никто не знает. «Грач» и ее родители медицинских учреждений в понедельник и вторник не посещали.

— И что ты по этому поводу думаешь? — спросил Воронов.

— Однозначно. «Наружников» обманули. «Инна» вне зоны наблюдения. Прячется. Но где — вот вопрос.

«Это мой просчет, — самокритично размышлял Воронов, не ожидавший такой прыти от Ратова. — Молодой еще парень, оперативного опыта не имеет. Кто мог предположить, что будет грамотно рубить концы?»

— Она в Москве? — Воронов по привычке встал из-за стола и нервно закружил по кабинету.

— Уверен, что нет. Думаю, ночью сбежала из города при помощи Ратова. Он спрячет ее подальше от Москвы.

— Почему подальше? Может, она на даче в Подмосковье. Сидит в огороде и ждет.

— Кого ждет?

— Жениха своего. Кого еще? Не нас же!

— Сомневаюсь. Они очень напуганы, хотят выиграть время. Психологически это побуждает уехать подальше, — настаивал Груздев.

Он обладал редкой оперативной интуицией, и даже когда терпение Воронова иссякало, генерал все же предпочитал доверяться чутью этого «волчары».

— Проверьте аэропорты и вокзалы. Раздайте сотрудникам фото «Грача» и его подруги. Особое внимание авиакассам. Билет должен быть зарегистрирован. Не поедут же они на попутке. Не тот контингент.

— Подключу Мартынова. У него связи в транспортной милиции, — заметил Груздев.

— Ты в первую очередь свои контакты подключи. Все силы бросить на поиски. Нужно уложиться в несколько дней. — Воронов автоматически посмотрел на календарь.

Ратов должен дать ответ завтра.

* * *

— Товарищ генерал, «Инна» вылетела в Томск из Домодедово в ночь с воскресенья на понедельник. Билет на ее имя зарегистрирован в ВИП-зале. Провожающий предъявил удостоверение сотрудника администрации президента. Это Ратов. Сомнений нет. Я только что был у транспортников, они подтверждают. — Мартынов, как всегда, оказался на высоте и спешил порадовать Воронова.

«Сразу же после нашей беседы и театра дернули в аэропорт. Ай да Ратов!» — Воронов не на шутку встревожился.

— У нас есть люди в Томске? Надежные?

— Позиции хорошие. Филиал обслуживает крупного клиента. Толковые ребята.

— Вот и свяжитесь с этими «умельцами». Передайте данные на «Инну» и ее фото. Пусть найдут. Сам вылетай туда ближайшим рейсом, — распорядился Воронов.

«Ратов время выиграл. Теперь мы поиграем», — подумал Воронов, набирая знакомый номер.

— Добрый день. Звоню, как договорились, — сказал он, услышав в трубке мобильного телефона встревоженный голос.

— Ничего не могу вам сообщить нового, — ответил Ратов.

«Думаешь, всех провел. Напрасно», — улыбнулся про себя Воронов.

— Очень жаль. Мы договаривались сегодня встретиться.

— Ни о чем я с вами не договаривался.

— Рискую показаться навязчивым, но хотелось бы внести ясность, Игорь, — задушевно сообщил Воронов, — я позвоню через пару дней.

— Можете не трудиться.

«А вот хамить не надо, я все же потружусь», — подумал Воронов.

* * *

Один из таксистов в Томске сразу же опознал Марику по фотографии и назвал адрес, где ее высадил. Об этом незамедлительно доложили Воронову.

«Молодая красивая женщина, приехавшая из столицы, не останется незамеченной. Особенно если на ней крупными буквами написано, что она москвичка. Этого ты, голубчик, не предусмотрел, — мысленно укорял Воронов прыткого Ратова. — Способный парень, но не профессионал. Возьмут твою подругу в ближайшее время. Тогда и поговорим».

— Мартынов приехал? — спросил Воронов.

— Да, здесь.

— Дайте ему трубку. Как обстановка?

— С ребятами я встретился. До вечера найдем девушку. — Голос Мартынова звучал усталостью, накопившейся за бессонную ночь.

В Томск он прилетел рано утром. И сразу включился в работу. Мартынов чувствовал себя в родной стихии и явно взял след.

— Как только ее увидите, сразу изолируйте. И доложите мне, — приказал Воронов.

Счет пошел на часы.

* * *

— Очень плохо, что Игорь сам не приехал. Зато прислал достойную замену. Я раньше вас с ним видел, — сказал встретивший Марику томский друг Ратова — высокий, крепкий и весьма привлекательный мужчина. Его внушительную внешность смягчали очки в роговой оправе и добрая улыбка.

— Вряд ли. Я бы вас запомнила, — сказала Марика. — Вас Петром зовут? Вы Громов?

— Да, разумеется, Петром. А вы, — мужчина замялся, — Марика? Я правильно понял?

«Ах вот в чем дело. Она очень похожа на Марину. Имена даже схожи. Чуть не перепутал. Интересно, она знает, что у Игоря была до нее Марина? Поразительное сходство. По крайней мере Игорь последователен в своих вкусах. Однако с девушкой ситуация странная. Такой внезапный приезд, что даже не успели предупредить. Подозрительно. Хотя ладно, кому она нужна в нашей глубинке», — размышлял Петр, радушно устраивая Марику в свободной комнате.

— Я, знаете ли, холостяк. Дважды был женат. Но жены уходили по одной и той же причине. Они совершенно несовместимы с моей работой. Ревнуют!

— Вы профессор? Мне Игорь рассказывал.

— Как всегда, преувеличил. На должности профессора, так будет точнее. Доктор наук. Но разве в этом дело? Творческий человек для близких не подарок. Ночью не сплю. Погряз в исследованиях.

— А чем вы занимаетесь?

— Об этом вечером расскажу, в спокойной обстановке. Сейчас некогда. Но если коротко, то я физик, руковожу лабораторией. Осуществляем исследования мирового уровня. Честное слово! Меня уже зазывали в Силиконовую долину в Калифорнии, обещали неограниченное финансирование, но я убежденный сибиряк. Правда, долго жил в Штатах и Японии. Карате увлекался, спину себе свернул. А дядя Игоря, известный хирург Бровин, поставил меня на ноги. Мы через дядю с Игорем и познакомились. Знаете Бориса Павловича?

— Игорь меня с ним не познакомил. Не успел. Но много о нем слышала.

«Значит, она с Игорем недавно. Но что случилось? Девочка явно волнуется».

— Я должен бежать в университет. Последний вопрос. Вы предпочитаете здесь остановиться или лучше отвезти вас на дачу? Там тепло, но пустовато. Не сезон.

— Лучше в городе. Я не буду обременять. Только одна просьба — можно в библиотеке университета получить некоторые книги? У меня скоро экзамены, не хотелось бы терять время.

«М-да, фактически она прямо сказала, что прячется, будет сидеть в квартире и заодно готовиться к экзаменам. Прилежная студентка, но в бегах».

— Экзамены выпускные?

— Пятый курс.

— А когда Игорь планирует приехать? — спросил Петр.

— Через неделю, максимум дней через десять.

— Да, он так и написал. Ни о чем не беспокойтесь. Только придется сходить в магазин и что-нибудь приготовить. Я питаюсь на работе. Холодильник пустой. А в воскресенье покажу наш город. Есть что посмотреть. Самый первый в Сибири университет. Архитектура великолепная. Раньше называли город «сибирскими Афинами».

— Да, я уже заметила. Красиво. И много молодежи.

— Вот-вот, Игорь тоже говорил, что ему здесь нравится. Непринужденная, даже веселая атмосфера. Прекрасное место для молодежи и вообще любителей прекрасного. — Петр договорил эти слова, надевая зимние ботинки и выбегая из квартиры. — Ключи на тумбочке. До вечера!

Марика осталась в квартире одна. За окнами падал снег.

«В Москве весна запаздывает, а здесь и подавно зима. Нарядный город. Улицы покрыты снегом», — подумала Марика.

Впервые после бегства из Москвы она почувствовала себя одинокой.

Глава 25

Схватка

Так стояли мы, двое против пятерых, и нас разделяла яма.

Василий Петрович Стельмах рывком открыл входную дверь и вышел на лестничную площадку, столкнувшись нос к носу с невысоким брюнетом. Тот старательно улыбался и прикрывал живот большой пластиковой сумкой. Нужно было сначала посмотреть на экран видеокамеры, установленной в прихожей, и проверить, нет ли подозрительных личностей возле лифта и внизу, перед входом в подъезд.

Но во-первых, Василий Петрович спешил. А во-вторых, он уже утратил способность и желание чего-либо опасаться. Проработав почти всю сознательную жизнь в милицейских службах и занимая солидный пост в Управлении внутренних дел, он справедливо полагал, что сам по себе представляет намного большую опасность, чем какие-то «отморозки» и прочие несознательные граждане.

Стельмах не успел раскрыть рта, как брюнет сноровисто представился:

— Компания «Конти-Маркет».

Впрочем, полную гарантию за прозвучавшее название Василий Петрович не дал бы. Единственное слово, которое он услышал со стопроцентной точностью, было «маркет».

— Ну и чего ты тут делаешь? Не люблю, когда у двери стоят, — угрожающе сообщил Василий Петрович.

— Не успел позвонить.

— Пошел вон отсюда. Чтобы я тебя здесь не видел.

— А почему?

— Лицо мне твое не нравится, — брезгливо заметил Стельмах.

— Я могу паспортные данные показать, — попытался возражать брюнет.

Натренированное ухо Василия Петровича уловило, что брюнет покушается продемонстрировать паспортные данные, но не сам паспорт. Однако дальше этой похвальной готовности дело не пошло. Пакетоноситель на всякий случай сделал шаг назад, к лестнице.

— Не надо. Я тебя запомнил. Если что, найду. Свободен!

Брюнет испарился, а Стельмах с достоинством вошел в лифт.

В управлении его ждал с докладом начальник службы уголовного розыска Солоницын.

— Василий Петрович, поступили данные, что в город прилетел заместитель генерала Воронова, некий Мартынов. В прошлом опер из наших. Пасут какую-то девицу. Якобы бежала из Москвы и остановилась у преподавателя университета Петра Громова.

— В УВД не обращались?

— Никак нет. Мы установили плотное наблюдение за квартирой. По агентурным данным, готовят захват этой девицы. Хотят вывезти ее в Москву чартерным рейсом.

— Девица криминальная, в розыске?

— Проверили по учетам, ничего на нее не нашли. В поле зрения не попадала. Сейчас выясняем, кто такая.

— Пока будете в архивах ковыряться, они ее прихватят и увезут. Петра Громова я знаю — хороший парень. С криминалом вязаться не будет.

«Что за ерунда! Развелось непрошенных гостей в городе. Какие-то придурки по подъездам ходят, братки Воронова понаехали».

Стельмах уже давно точил зуб на Воронова. Вмешивается в местные дела, клиентов переманивает. Но чтобы вот так бесцеремонно заявиться и готовить спецоперацию — до этого еще не доходило. Не уважает! Мог бы предупредить, попросить содействия. Нет, ведет себя как на захваченной территории.

Предки Василия Петровича были выходцами из Германии и в прошлом известными в Сибири купцами. От них он унаследовал страсть к порядку и строгому соблюдению иерархии. Бесцеремонность москвичей переходила все рамки дозволенного и требовала немедленной реакции.

Из бесчисленного количества вариантов опытный Стельмах тут же выделил два сценария. Можно задержать вороновских после того, как они захватят девицу. Это даст основания обвинить беспредельщиков, а заодно и самого Воронова в целом букете преступлений. Тут и незаконное проникновение в жилище, и захват заложника. Этот вариант допускает, в свою очередь, различные решения. Соблазнительно, конечно, сразу доложить по инстанции, чтобы застать Воронова врасплох. Но выгоднее сначала поторговаться — пусть бизнесом поделится.

Нормальный в целом сценарий. Эффективный. Но возникала серьезная проблема — доподлинно неизвестно, кто сейчас за Вороновым стоит. В Москве все так быстро меняется. Особенно в условиях кризиса, который перетряхнул все связи. Как белорусский Батька любит говорить: «Я правительство пэрэтрахывал и буду пэрэтрахывать». Не знаешь, на кого ставить. Можно промахнуться. И тогда того — «будут пэрэтрахывать».

Поэтому лучше смотрится другой вариант, помягче. По крайней мере теоретически он безопаснее. Нужно задокументировать действия вороновских, а девице помочь — предотвратить ее захват. А дальше не поднимать шума и посмотреть, какую выгоду извлечь из ситуации. Возможно, после этого провала Воронова и так уберут или ему придется свернуть свою деятельность в городе. А если не уберут, тогда вполне логичным будет деловой разговор. Вряд ли генерал захочет огласки.

Подумав еще некоторое время, Стельмах распорядился взять приехавшую девицу и Петра Громова под плотное наблюдение. Если вороновские попытаются их захватить, помешать и зафиксировать их действия.

— Я тоже приму меры. Распустили варягов. Больше терпеть их не будем, — пригрозил Стельмах.

* * *

К дому Громова сотрудники Стельмаха подъехали на трех машинах. Для наблюдения можно было ограничиться и более скромными силами, но поступил приказ предотвратить агрессивные действия варягов. Пришлось подтянуть боевую группу местного ЧОПа, выполнявшую специфические поручения Стельмаха.

Операцией руководил неприметный мужчина самой безобидной внешности по фамилии Саврасов. Молодые сотрудники в насмешку величали его Савраской, пользуясь тем, что он отличался незлобливым нравом и на дурацкие шутки не обижался. Однако ветераны уголовного розыска знали, что за потертым фасадом измученного жизнью Саврасова скрывается дерзкий и предусмотрительный профессионал, которого уголовники всех мастей опасались намного больше, чем его бравых и накачанных в спортзале коллег.

Саврасов первым подъехал к дому Громова. Во дворе и на прилегающих улицах он не обнаружил ничего подозрительного. После этого Саврасов лично выбрал места для машин наружки и группы прикрытия.

Один из сотрудников вошел в подъезд дома и блокировал кодовый звонок на случай, если потребуется вломиться внутрь дома вслед за вороновскими. Затем поднялся на пятый этаж и внимательно осмотрел дверь указанной квартиры. Неожиданно из-за двери донеслись звуки, подозрительно напоминающие стоны. Оперативник прижался к стене. Прошло несколько минут. Стоны повторились. Наружник мягко, чтобы не привлечь внимания, потянул на себя входную дверь, и она открылась.

Получив сигнал тревоги, Саврасов с двумя оперативниками поднялся на лестничную площадку. Достал пистолет, снял с предохранителя, затем медленно вошел в квартиру. В прихожей валялась на полу сорванная со стены вешалка. Стоны раздавались из гостиной. На полу среди обломков мебели лежали трое мужчин без сознания. Один из них тихо стонал, периодически вскрикивая. Двое других признаков жизни не подавали.

Остальные комнаты оказались пустыми.

* * *

— Василий Петрович, — услышал Стельмах по телефону встревоженный голос начальника угрозыска Солоницына. — Срочная информация. Звонил Саврасов. Квартира Громова взломана. Обнаружено три человека. Все без сознания. Вороновские — два парня из Москвы, один местный. Вырублены основательно, но живы.

— Громов и его гостья?

— Пусто. Никаких следов. Судя по внешним признакам, все произошло минут за десять — пятнадцать до нашего прибытия.

— Опоздали!

— Похоже на то. Выехали сразу после получения приказа. Ну почти сразу.

— Плохо. Сейчас вороновские подтянутся. Будут разбираться.

— Мы готовы. Справимся.

Но к «нехорошей квартире» никто так и не приехал. Ни до вечера, ни на следующий день.

* * *

Перед самым приездом Савраски с бригадой Мартынов в сопровождении двух сотрудников предприятия Воронова бесшумно вошел в квартиру.

Он надеялся, что Марика выйдет из дома и ее можно будет легко захватить во дворе или на улице — толкнуть в микроавтобус, никто и не заметит. Однако Марика упорно отсиживалась в квартире. Вечером приехал Громов и, судя по светящимся окнам, весь вечер провел с девушкой в гостиной своей квартиры. Легли спать они поздно.

Тогда было принято решение дождаться отъезда Громова утром на работу и после этого сразу же войти в квартиру. Однако по мобильной связи был перехвачен разговор Громова, из которого следовало, что он «приболел» и намеревается весь день отсиживаться дома.

Осада приобретала затяжной характер, а Воронов настаивал как можно скорее доставить «Инну» в Москву. Тогда Мартынов принял решение проникнуть в квартиру, вырубить Громова и захватить «Инну». Он имел богатый опыт проведения силовых операций и был уверен, что они намного безопаснее, чем сидеть и ждать у моря погоды. Обязательно дождешься приключений на свою голову.

В общем-то Мартынов был прав. Сотрудники Стельмаха могли приехать с минуты на минуту, и тогда операция была бы обречена на провал. А так все выглядело очень просто. Подумаешь, проблема: вывести из строя «ботаника», преподающего в университете. Он и охнуть не успеет. Однако Мартынов не учел весьма важное обстоятельство, касающееся личности Громова. Впрочем, он и не мог принять его в расчет, так как не знал, что у безобидного университетского «препода» черный пояс карате и молниеносная реакция.

Сказалась спешка в подготовке операции. Эксперты Воронова не успели собрать достаточно информации о Громове, неожиданно оказавшемся участником событий. Все развивалось слишком стремительно.

* * *

Петр вовремя услышал шорох в коридоре, тронул Марику за руку, привлекая ее внимание, и приложил палец к губам. Она поняла и замерла.

Мартынов прошел в гостиную и сразу увидел девушку, сидящую в кресле. В комнате негромко играла музыка. На коленях у Марики лежал раскрытый журнал, в глазах отражался ужас.

Оглянуться Мартынов не успел. Петр нанес ему удар со спины в голову и шею. Затем атаковал второго оперативника. Тот не сумел закрыться, пропустил удар в солнечное сплетение и контрольный — в затылок. Третий сотрудник выскочил спиной вперед в коридор и выхватил из кармана пистолет. Петр настиг его у входной двери, толкнул в грудь, заваливая назад, и прыгнул сверху, выкручивая руку с пистолетом.

Ногами они задели вешалку, которая с грохотом рухнула на пол. Парень пытался оттолкнуть Громова, но пистолет ему скорее мешал, чем помогал. Воспользоваться оружием он все равно был не в состоянии, а одна рука оказалась занятой. Пытался применить удушающий прием, но Громов вывернулся и ребром ладони ударил противника по горлу. Тот захрипел и вырубился.

Громов за ноги перетащил потерявшего сознание бойца в гостиную и оставил лежать рядом с его неподвижными напарниками. Затем проверил пульс и успокаивающе кивнул Марике, окаменевшей в кресле.

— Живы. Собирайся быстро, возьми только документы и теплые вещи. У нас пять минут, не больше.

«Где-то я уже слышала эту фразу, причем совсем недавно, — словно о постороннем, подумала Марика. — Когда же эта беготня прекратится? Как в затянувшемся сериале».

Она уже успокоилась: «Если каждый день или через день выбегать с рюкзачком из дома и прятаться на другом конце страны, пролетев тысячи километров, постепенно привыкнешь».

Громов связал руки неподвижных мужчин брючными ремнями, собрал пистолеты и мобильные телефоны, выбросив их кучей в соседнюю комнату. Достал деньги из сейфа, встроенного в книжный шкаф. Бросил в сумку пару белья и теплый свитер. Подхватив Марику под руку, он спокойно вышел на улицу. Автобус с затемненными окнами, куда вороновские планировали погрузить Марику, стоял напротив подъезда.

Петр как ни в чем не бывало посадил Марику в свой автомобиль, припаркованный почти рядом с автобусом. Он спиной чувствовал каждый шорох и в случае нападения был готов вступить в схватку. Однако интуиция подсказывала, что все обойдется.

— А где наши? — спросил водитель.

— Не знаю, — безрадостно заметил сотрудник, оставшийся в автобусе. Он уже понял, что случилось непредвиденное.

«Может, задержать этих двоих? Попробуй задержи. Если матерые опера во главе с Мартыновым не справились, то лучше не нарываться».

В машине раздалось пиликанье радиотелефона.

— Где Мартынов?

«Всем сразу понадобился, — раздраженно подумал мрачный оперативник. — Вам лучше знать. Вы его сюда посылали».

Не скрывая недовольства, коротко доложил:

— Мартынов и двое наших остались в доме. О них ничего не известно. Объекты только что вышли, спешат уехать. Может, их задержать?

— Ни в коем случае.

— Забрать наших?

— Не успеешь. Сейчас на месте будут менты из УВД. Линяйте оттуда быстро.

— Понял, — уже с большим энтузиазмом отозвался оперативник и кивнул водителю.

Автобус резко рванул с места и скрылся во дворах, подальше от места разборки. За окном мелькнул автомобиль Громова. Он спешил совершенно в другом направлении.

* * *

Ратов не случайно обратился за помощью к Громову. Причиной послужило доверие, которое внушал этот умный и всегда спокойный человек, а также рассказы Бровина, что в прошлом Петр работал в научно-технической разведке. Несмотря на относительную молодость, он раздобыл для России технологические секреты, стоившие не менее полумиллиарда долларов. Потом Громов принял решение, что с него хватит испытывать судьбу, и решил полностью посвятить себя научным исследованиям, не исключая, что они будут иметь еще большую ценность.

— Наша замечательная страна нашпигована людьми, которые воевали, занимались разведкой или по меньшей мере участвовали в силовых разборках, — делился Бровин своими наблюдениями. — Невероятно, как много мужчин получили ранения, увечья, тяжелейшие травмы. Такие следы остаются после войн или стихийных бедствий. Это я знаю как хирург.

Ратов легкомысленно воспринимал сетования дяди, пока на собственном опыте не столкнулся с экстремальными ситуациями.

Ему казалось, что должны пройти десятилетия, а возможно, и века спокойной жизни, чтобы общество избавилось от шрамов, глубоко въевшейся агрессии, жестокости, паталогической подозрительности. Хотелось верить, что в принципе это возможно. Но потом случалось очередное неприятное открытие, и становилось ясно, что с этими особенностями больного общества как-то нужно уживаться, а не надеяться на излечение — даже в отдаленном будущем.

Количество войн и конфликтов то уменьшалось, то увеличивалось. Они меняли свои формы, становились более изощренными и жестокими — в общем, никакого выхода не было и не могло быть. И за каждым участником этой общенациональной трагедии стояли судьбы, друзья, пострадавшие от несправедливости родственники или возлюбленные. Они приходили на помощь друг другу, не очень-то рассчитывая на государство, которое состояло из таких же озлобленных людей, не брезгующих жестокостью.

Громов, пройдя богатую событиями жизненную школу, давно понял подобную логику, и это придавало ему спокойствия, житейской мудрости и гарантировало трезвость решений.

Отъехав от дома, Громов не обнаружил ничего подозрительного. Он оставил автомобиль в тихом переулке — пусть ищут, — а затем вышел с Марикой на шумную улицу, где без труда поймал машину до аэропорта.

Не доезжая до аэровокзала, Петр отпустил «бомбилу» и пересел с Марикой на попутный микроавтобус, направляющийся в сторону грузового терминала. Там он нашел проходную, охранявшуюся военными, и вызвал по телефону своего друга Дмитрия, служившего в военно-транспортной авиации. Накануне он уже встретился с ним и предупредил, что, возможно, ему и еще одному «гражданскому лицу» потребуется срочно покинуть город.

— Что за «лицо», красивое? — с понимающей усмешкой спросил Дмитрий.

— Да, очень. Молодая девушка, — признался Петр.

— Ну не «втирай» мне, что по служебной необходимости. Хочешь сэкономить. Имей в виду, на курорт наши транспортники сейчас не летают. Может, только в Абхазию. Тебя это устроит?

— А по другим маршрутам?

Услышав, куда планируются ближайшие полеты, Громов неожиданно обрадовался.

— Вот этот рейс подойдет. Поможешь? В случае острой необходимости.

— Не вопрос. Двоих я пристрою. Особенно если «гражданское лицо» симпатичное.

— Не сомневайся, — заверил Громов.

Появившись у проходной, Дмитрий первым делом посмотрел на Марику и кивнул. Громов не обманул: «гражданское лицо» было весьма привлекательным, хотя и несколько растрепанным, если не сказать испуганным.

— Не волнуйтесь, — успокоил он Марику. — Несколько часов полета, и вы на месте.

«На каком таком месте я окажусь через несколько часов, очень бы хотелось знать, — размышляла девушка. — Но как об этом спросишь? „Простите, а куда мы, собственно, летим?“ Так, что ли? Нет уж, спасибо».

Громов сделал вид, будто не заметил вопросительных взглядов Марики, и удовлетворенно вздохнул:

— Хорошо, что успели. Вылет через час.

— Минут через сорок, — поправил Дмитрий. — Садитесь в «газик», подъедем к самолету.

Загудели запущенные двигатели. На взлетной полосе остался Дмитрий, который меланхолично разглядывал разворачивающийся для разбега «транспортник». Поднявшийся ветер бросал в лицо хлопья снега. Щеки раскраснелись. Он последний раз махнул рукой и, не дожидаясь взлета, сел в микроавтобус.

Громов налил Марике кофе из оставленного заботливым Дмитрием термоса и предложил бутерброды.

— Как я в роли стюарта?

— Международный стандарт. Чувствуется хорошая школа, — пошутила Марика. Только сейчас она почувствовала, как проголодалась. Позавтракать в квартире Громова не успели. Помешали нежданные гости.

Отхлебнув горячий кофе, Марика пришла в себя и наконец спросила:

— Я понимаю, что секрет. Но куда мы все-таки летим?

— На Сахалин, — ответил Петр. — Еще кофе?

Глава 26

Соратники

Вся команда относилась к нему с уважением и даже подчинялась его приказаниям.

Совещание у премьера началось традиционно — с жалоб на министра финансов Кудрявцева.

— Совсем распоясался. Заявляет, что у России пятьдесят лет не будет благоприятных внешних условий. А зачем тогда работать? Для собственного удовольствия? Люди руки опускают, — возмущался вице-премьер Сазонов.

— Вообще-то нам этого не надо. Мы ни от кого не зависим. У нас достаточно ресурсов, — абсолютно спокойно заметил премьер.

— Президент, кстати, возмутился этим заявлением. Посоветовал коллегам по правительству языки поумерить. А если не можешь сдержаться, иди работать в другом месте, — дополнил картину Сазонов.

— Кому и где работать, совместно будем решать, — раздраженно заметил премьер.

* * *

Сазонов знал, кому пожаловаться. В правительстве сложилось твердое мнение, что министр финансов держится на плаву только благодаря личной поддержке премьера. Основания для постоянных жалоб и стенаний, конечно же, были веские. Россия оказалась единственной страной в мире, где финансы отделили от производства. Денег не допросишься. Бизнес в открытую требовал отставки «главного счетовода».

Все напрасно. Потом случилось безобразие с «медленной и плавной девальвацией». Выдали банкам огромные деньги, а они ушли на спекулятивные операции. Зачем тогда экономили? За эти фокусы потребовали отставки председателя Центрального банка. Но премьер и его взял под защиту и тем самым фактически освободил от ответственности. А это выгодно министру финансов. «Банкир-профессор» — его человек.

Можно сколько угодно возмущаться, но если премьер не даст отмашки, то эти «счетоводы» и дальше будут рулить финансами, создавая для всех невыносимые условия. А теперь еще и пугать вздумали.

— Когда я поступал в разведшколу, меня один добрый человек и опытный профессионал предупредил: «Будешь чувствовать себя как слепой, которому сделали операцию на глаза и вернули зрение. Не всякий выдерживает», — поделился воспоминаниями премьер. — К Министерству финансов есть конкретные претензии?

— Вагон и маленькая тележка. Кудрявцев пообещал, что резервный фонд скоро закончится. И придется латать дыры за счет кредитов на внешнем рынке. Собирается взять в долг пять миллиардов долларов.

— Сколько? — переспросил премьер таким тоном, что у Сазонова появилось желание уменьшить цифру в несколько раз.

— Уже десять миллиардов, — сообщил первый вице-премьер Шереметьев, который наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом.

— Для нас это копейки. Нашли из-за чего волноваться, — удовлетворенно кивнул премьер.

«Никогда не знаешь, как он прореагирует», — подумал Шереметьев. Он со злорадством воспринял неудачную попытку Сазонова «наехать» на министра финансов.

У Шереметьева тоже постоянно возникали трудности с прижимистым главой Минфина, но в глубине души он не исключал, что «хранитель кубышки» может оказаться прав. Кроме того, его либеральные взгляды были близки Шереметьеву, и он не хотел отставки главного финансиста.

— Опять правительство ставят перед свершившимся фактом. Разрабатывали стратегию, анализировали, взвешивали, спорили, бюджет просчитывали, а теперь на те же грабли наступаем. — Сазонов был не на шутку возмущен.

— Обсуждай не обсуждай, денег от этого не прибавится, — возразил премьер.

Он закончил просмотр очередной партии документов и бросил их в папку. Бумаги легли криво и кокетливо выглядывали из-под обложки с российским гербом. Премьер попытался одним щелчком пальцев загнать документы в папку, но неудачно. Бумаги недовольно вздыбились, и папка приобрела еще более запущенный вид. Поэтому он выглядел расстроенным и немного рассеянным. Ничто не вызывало у него такого острого чувства протеста, как небрежность и необязательность.

— Все жалуетесь на министра финансов. Нашелся один честный человек: говорит что думает, — так давай его клевать. Занимайтесь своим делом. Я просил доложить о состоянии мегапроекта. — Премьер изловчился и одним пальцем резко ударил по непослушной папке с документами. На этот раз удачно. Он с явным удовольствием посмотрел на Сазонова, задумался, но потом опять нахмурился. — Президент защищает Лабинского от Гранина. Мегапроект поддерживает. Кстати, нескромное название придумали. Ты совещания по этому вопросу проводишь. Складывается впечатление, что вопрос уже решен. — Премьер выразительно посмотрел в глаза Сазонову.

Он мог бы сказать еще много обидных слов, но не любил долгих разговоров. Да и собеседники моментально схватывали суть претензий. Возражать еще никто не пытался. А если пытался, то получал по полной программе.

— Мы с вами проговаривали эту тему. Я так понял, что стратегия согласована. Договорились консолидировать отрасль, — пояснил Сазонов.

— Откуда вообще взялся этот мегапроект? Кто предложил?

— С инициативой выступил Рашидов. Мы посмотрели, проект интересный.

— Странная логика. Нам предложили, а мы не хотим отказываться, — воскликнул премьер. — Твое мнение мне примерно понятно. А что скажет руководитель антикризисного штаба?

Премьер повернулся к Шереметьеву. Все это время первый вице-премьер сохранял молчание, но напряженное лицо выдавало, что это стоило ему больших сил и переживаний. Однако металлургия относилась к компетенции Сазонова, и без приглашения премьера вмешиваться было неправильно. Теперь Шереметьев не спешил с ответом. Ситуация действительно складывалась сложная. Сначала премьер поддержал проект, а сейчас высказывает недовольство. Скорее всего ему не нравится, что процесс идет без его участия. Или он хочет проверить концепцию проекта на прочность. Такое тоже бывало. Если выступить с критикой, это обидит Сазонова. Вот и крутись.

— Цель поставлена правильная. По моему мнению, ключевой вопрос в том, как будет оформлено участие государства, — дипломатично заметил Шереметьев.

— Рассматривается вариант дополнительной эмиссии акций, — пояснил Сазонов.

— За акции нужно будет платить? — быстро спросил премьер.

— Вопрос обсуждается. Привлекать бюджетные средства мы, конечно, не хотим.

— Бесплатно при коммунизме будет, — усомнился премьер.

— Рашидов озвучил цифру в десять — двенадцать миллиардов долларов, но это в предварительном плане, — сообщил Сазонов.

— Ага! И всего-навсего за двенадцать миллиардов! — с торжеством произнес премьер. — И чё делать будем?

— Оформим гарантии, выпустим облигации. Если мы заинтересованы в консолидации отрасли, то механизм можно согласовать, — уверенно заявил Сазонов.

— Ни в коем случае нельзя выделять живые деньги. Весь мир добивается закрытия офшоров. На встрече «двадцатки» эту тему поднимали не без нашей помощи. Приняты решения. Мы их поддержали. Так покажите, что реально ведем работу в этом направлении. А у нас хоть один канал увода денег в офшоры перекрыт? Очень сильно сомневаюсь. Реальные результаты — это «посадки» за нарушение законов. Где «посадки», я спрашиваю?

— Мы проследим, — заверил Сазонов и посмотрел на Шереметьева.

Тот кивнул, ограничившись молчаливым выражением солидарности. В принципе этого было достаточно. Если бы Шереметьев высказался в поддержку Сазонову, это не понравилось бы премьеру и даже вызвало у него подозрение: «Сговорились? Зачем и на каких условиях?»

— Вот это правильно, — неожиданно легко согласился премьер. — А то одни разговоры. Стоит только выделить средства, они тут же уйдут за пределы страны. Даже если не все перебросят в офшоры, то значительный процент потеряем. Это мы уже проходили. У металлургов самих денег хватит, если покопаться.

Сазонов старательно записывал. Шереметьев не мигая смотрел на премьера.

— Проследите. Я давно закончил с этой работой — следить, — сказал премьер. Он сам чувствовал, что его придирчивое отношение к мегапроекту требует пояснений. Это отчетливо читалось в глазах Шереметьева и Сазонова. — Я поначалу поддержал объединение компаний. — Премьер перешел на доверительный тон. — Думаю, пусть поработают. Но потом вижу: процесс идет не в том направлении. Мне сам принцип не нравится. Если объединить двух бедных людей, семья богаче не станет. Для этого много ума не требуется. Видели заключение Федеральной антимонопольной службы?

— Пока отрицательное, — подтвердил Сазонов.

— Мягко сказано! Да они прямо говорят: другого эффекта не будет, кроме сбрасывания долгов.

Премьер покосился на папку с документами, словно хотел извлечь из нее подтверждение своих слов, но ничего доставать не стал. Бумаги вели себя подозрительно строптиво, а заключение Антимонопольной службы он помнил дословно. Как и многие другие документы.

«Недоволен тем, что президент поддержал Лабинского. Это вмешательство в компетенцию правительства», — предположил Сазонов.

— Внимательнее к участникам объединения присмотритесь. У меня ощущение, что междусобойчик затевается. Я уже говорил: Морев у меня доверия не вызывает. Разведка вот докладывает, — премьер небрежно ткнул пальцем в папку с документами, — Морев проявляет подозрительную активность в офшорах. Прячет активы. А может, продал все и деньги заныкал.

В кабинете возникла нехорошая тишина.

— Вовремя дали указание отследить переводы в офшоры, — с удовлетворением произнес премьер. — Но это не ваша заслуга. Вы Морева покрываете. Он у вас уже в числе инициаторов проекта. Нельзя быть такими всеядными. Это уже не междусобойчик, а гораздо хуже. Организованное экономическое сообщество!

Выражение премьеру понравилось, и он с веселым озорством посмотрел на притихших подчиненных. Похоже на «организованные преступные сообщества». В самую точку.

— Проект откладываем? — воспользовавшись затишьем среди бури, спросил Сазонов.

— Зачем? Государство одним росчерком пера может поднять капитализацию компаний. Но надо доплатить государству за эту услугу, а не тянуть с него деньги. Они согласны на дополнительную эмиссию акций?

— Рашидов и Чекалин готовы, а Проскуров и Лабинский возражают, — доложил Сазонов. — Настаивают на объединении сразу всех компаний. Опасаются, что в случае дополнительной эмиссии их доли будут размыты.

— Я и говорю: «организованное экономическое сообщество с преступными замыслами», — увлеченно развивал изобретенный термин премьер. — Разбирайтесь. Вопросы я обозначил. К следующему совещанию доложите развернутые предложения.

«Или сейчас, или никогда, — подумал Сазонов. — Если у премьера закрадывается сомнение, то потом оно только усиливается».

Странная ситуация. Эту тему Сазонову было удобнее обсуждать с президентом. Однако вице-премьер понимал, что уже вплотную подошел к допустимым границам лавирования. Он всегда ориентировался на премьера, был ему многим обязан и не собирался менять систему координат в сложной аппаратной игре.

«Нужен компромиссный вариант. Хотя бы сейчас. Потом будет поздно. Металлургические олигархи тоже не ангелы. Убедятся, что помощи от меня реальной не поступает, и быстренько перестроят всю конструкцию. Деньги без власти обойтись не могут, но и власть без союза с большими деньгами неустойчива. Тем более когда столько желающих выйти на первые роли. И Шереметьев подозрительно помалкивает. Спасибо, что поддержал, но сделал это по минимуму. Оставляет свободу маневра. Нужен результат от этой встречи. Обязательно!»

— Вы даете добро на дополнительную эмиссию акций в пользу государства? — спросил Сазонов.

— Поработайте, а я подумаю. — Премьер сделал вид, что не заметил настойчивости Сазонова. Он уже израсходовал накопившееся раздражение и хотел свернуть обсуждение.

«Будем считать это тактическим успехом», — успокаивал себя Сазонов, хотя рассчитывал на большее.

— Да, и готовьте поездку в Пикалево, — напомнил премьер.

Глава 27

Закон силы

— Не знаю, есть ли здесь сокровище, — сказал он, — но клянусь своим париком, что лихорадка здесь есть.

«„Мочить“ по полной программе. Безжалостно. И не только строительный бизнес, а по всем направлениям. Особое внимание металлургии…» Гранин ждал этого момента. Знал, что именно так случится, но все равно волновался.

В ожидании вызванного в кабинет заместителя по безопасности Волкова он судорожно прикидывал, как запустить новый тур борьбы с Лабинским. Заставить его платить долги и вообще подвинуться. Слишком многое проглотил, а переварить не может. Пора и поделиться. Но только не долгами. Без этого добра обойдемся.

— Получили железные сведения, что премьер крайне недоволен проектом мегакорпорации. — Гранин не скрывал ликования, рассказывая последние новости Волкову, который пристроился в низком кресле перед журнальным столиком. Спину ему приходилось держать неестественно прямо, чтобы не выглядеть небрежно развалившимся.

Гранин кругами бегал по кабинету, делая движения, отдаленно напоминающие гимнастику для плечевых суставов.

— Премьер вызвал Сазонова, пригласил поучаствовать Шереметьева и ругался. Особенно недоволен, что Морев прибивается к Лабинскому и Проскурову. В такой комбинации это реальный вынос мозга. Премьер даже термин придумал: «организованное экономическое сообщество с преступными намерениями».

— Сильно! — покачал головой Волков.

— И Лабинский подставился своей встречей с президентом. Белый дом ему этого не простит.

— Готовится поездка премьера в Пикалево, — сообщил Волков. — Там у Лабинского реальные проблемы.

— Очень правильно. Ребята увлеклись. Кризис, а они хотят всех поиметь. Не имей сто рублей, а имей сто друзей! Пусть сначала кредиты погасят. Сейчас я вызову Супрунова. Запустим новые судебные иски против Лабинского. Ты поддержи по своей линии, — сказал Гранин.

— Президенту вроде обещали подождать с исками, — обращаясь непонятно к кому, задался вопросом Волков.

— А Лабинский ждет? — взорвался Гранин. — Ни хрена он не ждет! Он новую группу сколачивает. Я же говорил, деньги у него есть. Пусть платит!

Гранин обожал острую борьбу на грани фола, но прежде чем переходить к жесткому обмену ударами, тщательно присматривался, изучал оборону соперника, взвешивал риски. Сейчас наступал самый сладостный момент. Против своей воли пришлось сделать вид, что он согласен подождать и уступить Лабинскому. Пора взять реванш за временное отступление. Так просто Гранин свое еще никому не отдавал и не отдаст.

«С кем они связываются, мальчишки? Пусть сначала поучатся бизнесу!»

* * *

— Пятый раз за день Лабинский звонит, — словно извиняясь, сообщила секретарь Сазонову, пробегающему через приемную в свой кабинет.

Он только что вернулся с очередного совещания и не хотел тратить время на выслушивание пустых жалоб. А то, что Лабинский будет возмущаться коварным нападением Гранина, секретом для вице-премьера не являлось. Зачем еще ему звонить? Других срочных вопросов не просматривается.

— Ладно, соедините, — вздохнул Сазонов. — Все равно не отстанет.

Его худшие опасения подтвердились. Лабинский с негодованием сообщил о новых судебных исках, поданных Граниным. На этот раз не только против строительных, но уже и против металлургических предприятий.

— Все обязательства нарушает, — возмущался Лабинский.

— А что я могу поделать? Сочувствую, конечно, — сухо ответил Сазонов.

— Но он обещал лично президенту!

— Значит, у Гранина есть веские причины, — намекнул Сазонов. Может, Лабинский сам догадается. Однако тот не унимался.

— Я очень прошу оказать воздействие на Гранина. Он топит весь металлургический бизнес, и это накануне объединения.

— У нас судебная власть независимая, — доверительно сообщил Сазонов.

— Да, я знаю. Слышал, — грустно признался Лабинский.

— Вы с дополнительной эмиссией акций определились?

— Еще нет. Идет дискуссия, как оценить каждую компанию. И в зависимости от этого распределить акции.

— Пока будете дискуссии разводить, поезд может уйти.

— Так серьезно?

— А то! Предстоит совещание с участием всех компаний. Очень рекомендовал бы дать согласие на дополнительную эмиссию акций и передачу государству блокирующего пакета. Иначе о мегапроекте придется забыть. На какое-то время.

«Я этого и хочу», — подумал Лабинский.

— А с Граниным попробуйте сами договориться. Сошлитесь на меня.

— Он на переговоры не идет.

«Сначала ты бегал от кредитора, а теперь он от тебя бегает. Устроили олимпиаду для финансовых инвалидов. Вроде солидные люди».

— Договоритесь, — поднажал на голос Сазонов. — Вы же не гопники какие-то.

— Мы собираемся подать встречные иски банку Гранина, — торжественно заявил Лабинский.

— Впервые об этом слышу.

— Будем требовать через суд внести изменения в кредитные соглашения, прежде всего в сроки погашения и в финансовые ставки.

— На каком основании?

— Мы ссылаемся на непредвиденный финансовый кризис.

— Сомневаюсь, что это поможет. Кризис для всех неожиданность. Риски всегда несет заемщик. Это общее правило. Вряд ли для вас сделают исключение.

«Да он и не рассчитывает выиграть дело в суде, — подумал Сазонов. — Просто тянет время. Хочет остановить аресты активов. Значит, переговорные возможности с Граниным исчерпал. А зря! Им сейчас хорошо бы мирно договориться».

— Я понял, — донесся, словно издалека, голос Лабинского, — может, все же переговорить с премьером?

— О чем?

— О недопустимых действиях Гранина.

— Вы уже поговорили с президентом.

— Да, обсуждался этот вопрос.

— Ну вот. Чего еще?

«Больше ничего говорить не буду. Умный поймет. Гранин точно почувствовал недовольство премьера, и ты попал. Звонить премьеру и президенту боишься, потому что знаешь: они не ответят ничего хорошего. И меня пытаешься подрядить под это дело. Напрасно», — с растущим раздражением размышлял Сазонов.

Он нетерпеливо посмотрел на часы и все же сказал чуть больше, чем хотел:

— Чересчур много лавируете: то к президенту, то к премьеру. Не в ту игру играете. Делом нужно заниматься! Меняйте тактику. Иначе вас поменяют. Кстати, мы готовим поездку премьера в Пикалево. Там у вас проблемы.

— Куда, куда?

— В Пикалево. Вам официально сообщат.

В рубке прошипело нечто похожее на знакомое матерное ругательство. Из тех, что пишут на заборах.

«Наверное, показалось», — подумал Сазонов.

* * *

«Даже если вице-премьер наполовину говорит правду, все очень серьезно, — размышлял взбудораженный Морев. — Может, рискнуть? Да и в чем риск? Войдем в мегакорпорацию, и нас поглотят. Потеряю контроль над компанией. А что, собственно, контролировать? Компания — банкрот. Контролировать долги? Да я только и стараюсь всучить их, не важно кому. Государству так государству.

Если потребуется, можно начать бизнес с нуля, но с капиталом. Только нужно переждать. Иначе попадем под раздачу. А так милое дело — войти в группу инициаторов проекта. Лабинский уже предлагал. А потом тянуть время, торговаться о распределении акций. Мне это выгодно. Между делом пропихнем компанию в список стратегических объектов, объявим форс-мажор и договоримся о рассрочке долгов.

К сожалению, до сих пор не поступило обнадеживающих новостей от Воронова. Можно ждать удара со стороны Ратова. А он не последний человек в кремлевской Администрации.

Если попадем вместе с Лабинским под крыло президента — уже не так страшно. Вон Гранин мочил Лабинского, а президент погрозил — и банкир аккуратно себя ведет, побаивается. А может, уже и не побаивается. Все так быстро меняется. В общем, голова идет кругом. Не только свет в конце туннеля не видим, но и самого туннеля. Ладно, нужно выдать два звонка», — решил Морев.

— Рад приветствовать, — сказал он, услышав по телефону хрипловатый голос Лабинского. — Я с вами! В каком смысле? Поддерживаю ваш проект мегакорпорации. Мне он ближе, чем предложение Рашидова. Да, готов направить официальное письмо Сазонову и довести мою позицию до прессы.

«Странное состояние у Лабинского. Устал, наверное. Еле говорит. Ничего. Все взвесит и обрадуется, что я его поддержал».

Повесив трубку, Морев заказал чай. Он не понимал увлечения зелеными видами чая и предпочитал классический черный «Эрл Грей». Сделав несколько глотков, позволил себе отправить в рот несколько сухих печений и подумал, что давно не был в зале фитнеса. Вообще пора бы отдохнуть. Однако эти мысли уже не нагоняли тоску. Мир вновь обрел краски. Хотелось жить, работать и становиться еще богаче. Хотя бы из спортивного интереса.

«Вот что значит вовремя принять правильное решение», — порадовался за себя Морев и все же набрал номер Воронова:

— Еще раз напоминаю о Ратове, в последний раз!

* * *

Президент отличался редкой настойчивостью, которая скрывалась за внешней обходительностью и мягкостью. Он прекрасно знал об этой особенности своего характера. И удивлялся, а иногда даже обижался, что зарубежные эксперты не распознали редкую последовательность его замыслов.

На стол президента периодически доставляли похищенные сводки и обзоры, подготовленные аналитиками ЦРУ, других разведок, а также мировых «мозговых центров». Он снисходительно морщился, когда попадался «психологический профиль» и другие исследования его личности. Неглубоко, легковесно. Как будто писали для студентов, не раскрывая главного и существенного. А ведь потом попадут эти «зарисовки» в руки историков, а те станут плодить всякие бредни вместо реального анализа событий.

Он никогда не отказывался от поставленных целей и был способен терпеливо дожидаться, пока вызреет благоприятная ситуация для их реализации. Когда впервые предложил идею создания мирового финансового центра в России, цены на нефть зашкаливали. Сейчас ситуация кардинально изменилась, но разве эта идея утратила актуальность? Ничего подобного! Да, настали другие времена. Но грош цена идее, если она зависит от конъюнктуры. Получается не стратегия, а игра на публику. Сегодня предлагаем одно, а завтра об этом забываем и выкладываем на стол совершенно другое. Это не его стиль. Он все равно будет бить в одну точку и напоминать об идее, пока она не станет реальностью.

В Лондоне на конференции «двадцатки» удивились, что он не возражал, когда рассмотрение его новых предложений, а он их сделал много, отложили. А это был тактический ход с его стороны. Зачем возражать? Сейчас их не примут, но идеи никуда не денутся. И он не сочтет за труд еще раз напомнить, уже более настойчиво. Найдет союзников и доведет дело до конкретного результата. Глупо спорить, как будет выглядеть результат. Но процесс запущен, и он не даст ему остановиться. Терпения хватит, и здравого смысла тоже.

Создание мегакорпорации в правительстве отвергли. Рассказывают, премьер резко высказывался. Не понравился проект или то, что его стали продвигать в обход главы правительства? Трудно сказать, почему такая реакция, и не нужно в этом копаться.

Он легко воспринял неприятную новость, которую наверняка подадут как трещину в отношениях между Кремлем и правительством. Ничего, поговорят и успокоятся. А кто будет слишком распускать язык, можно и к порядку призвать. Такая страна.

Премьер как-то пошутил, когда западные эксперты спросили, будет ли он попирать свободу слова. Честно ответил: мол, даже не знает, что «попирать» — демократии в России никогда не было. Верно: традиции и менталитет не переделаешь. Для этого потребуется несколько исторических эпох. А будут ли они, эти эпохи?

Пока приходится учитывать эти особенности и не переживать из-за них. Стоит президенту показать недовольство действиями правительства, покритиковать за медлительность и неэффективность, тут же говорят, что он выступает против премьера. А некоторые спекулируют на этом. Не понимают, что ставки в игре слишком высоки. В другой стране не стали бы даже обращать внимания — рабочий момент. А у нас сразу паника: кризис власти! Кремль против правительства!

Глава 28

Надлом

— А! — сказал капитан. И не прибавил ни звука.

Самолет летел над Татарским проливом, отделяющим остров Сахалин от материка. Внизу, совсем рядом, медленно перекатывались огромные черные волны. Казалось, они дышат расплавленной космической лавой.

При посадке «транспортник» сильно тряхнуло. Под ударами ветра он побежал по полосе к зданию грузового терминала, остановился, задрожал, как в припадке удушающего кашля, и замер.

Задувала поземка. Ударялись о борт замерзающие на лету мокрые снежинки. Они превращались в ледяных пчел — звонких, назойливых, беспорядочно жалящих остывшее тело самолета и лица выбирающихся из его чрева пассажиров.

Попрощавшись с экипажем, Петр и Марика побрели к ангару, откуда их доставили на стоянку такси. Автопарк состоял исключительно из японских машин с правым рулем. Сахалинские водители в одинаковых коротких куртках, плечистые и чем-то неуловимым отличающиеся от своих коллег во всех других российских городах, с интересом поглядывали на молодую пару, появившуюся из военного автобуса.

— Подумают, что ты жена офицера, а я приехал в отпуск к родным, — сказал Петр.

«А мне бы хотелось быть его женой», — неожиданно подумала Марика.

Ей казалось, что бегство из Москвы случилось уже много лет назад. Ратов, его проблемы, их жизнь остались в далеком прошлом, а рядом остался только уверенный в себе Громов. Она резко тряхнула головой, чтобы подавить греховные мысли и вернуться в реальность.

— В «Мидзуи», — сказал Громов водителю.

Тот с уважением посмотрел на пассажира:

— А я думал, вы к родственникам.

— Так оно и есть, но работают они в «Мидзуи». Сварганили мне номер, — успокоил его Громов.

Марика поняла, что речь идет о гостинице, хотя сначала подумала, что Петр назвал какую-то японскую фирму. Вроде производителя бытовой электроники.

— Гостиницу строили японцы, поэтому она так называется. Тебе там понравится, — пояснил Петр.

— Медовый месяц? — вновь спросил любознательный таксист.

— Все как у людей, — широко улыбнулся Громов.

Город оказался беспорядочным скопищем панельных серых пятиэтажек, заваленных снегом и разделенных замерзшими ледяными торосами. Никаких признаков наступающей весны. Сыро и неуютно.

Однако в окрестностях гостиницы пейзаж разом преобразился. За окном мелькали сопки, заросшие сосновым лесом. Зигзагообразное здание — не выше двух этажей, — как ящерица, пряталось среди деревьев, прижимаясь к изгибам ландшафта.

— Из каждого номера можно выйти в сопки, — пояснил Громов. — Очень удобно для отдыха.

В холле он без труда получил один из лучших номеров. В межсезонье гостиница была заполнена наполовину. В «карточке гостя» Громов записал, что они с Марикой приехали для участия в семинаре по выработке антикризисных мер.

— Мы что, действительно будем ходить на этот семинар? — удивленно спросила Марика.

— Ты же хотела не терять времени и подготовиться к экзаменам.

— Шутишь?

— Разумеется. Объявление о семинаре висит в холле. Чем скучнее, тем лучше. Никто даже внимания не обратит.

— Ты все замечаешь. Но нас могут найти. Зачем мы зарегистрировались? Я думала, мы снимем квартиру.

— Не волнуйся. Кому придет в голову, что мы на Сахалине? Мой друг будет молчать, а рейсов на Сахалин из Томска не предусмотрено.

— Все ты знаешь, — вновь восхитилась Марика.

— Если бы, — вздохнул Громов и… неожиданно обнял ее. Так, что перехватило дыхание.

Задыхаясь от желания, они стали срывать с себя одежду, едва успев закрыть дверь.

— Не нужно, мы пожалеем, — шептал Громов, но не мог оторваться от зовущего тела девушки. Марика бурно дышала и гладила его дрожащими руками.

— Не думай ни о чем, милый.

* * *

Они долго лежали на широкой кровати и смотрели друг на друга. В комнате темнело. Ветер стих, и пошел снег. Мягкий и тяжелый, словно мокрая вата.

— Как это случилось? — спросила Марика.

— Ты жалеешь?

— Не знаю, ничего не знаю! Вчера была уверена, что люблю только Игоря, а потом появился ты.

— Ты сразу влюбилась?

— Нет, не сразу.

— Женщина считывает свои впечатления о мужчине в первые секунды знакомства. А до мужчин доходит медленнее. Чтобы понять и оценить женщину, им требуется целых тридцать минут. А иногда вся жизнь.

— Я поняла, что не смогу без тебя, еще там, в квартире. Когда ты меня защищал. А потом, в самолете, я уже знала, что люблю тебя и схожу с ума от угрызений совести. Мы еще ничего не сделали, а я чувствовала, что страшно виновата перед Игорем. Я плохая. Ты этого не понял. Но поймешь.

— Я не лучше. Игорь — мой друг. Доверился мне.

— Это только моя вина. Не оправдывайся.

— Ты ему скажешь?

— А ты хочешь, чтобы я скрыла?

— Нет, конечно.

— Ты уже жалеешь?

— Ни о чем я не жалею. Нельзя об этом жалеть! — в сердцах сказал Громов, опрокинул Марику на спину и поцеловал в шею. Чуть пониже подбородка.

* * *

— Я договорился, мы едем к моему приятелю в гости. У него рыбное хозяйство. Примерно в ста километрах от города. Увидишь настоящий Сахалин, — сообщил Петр на следующее утро.

— У тебя повсюду друзья. — Марика выглядела отдохнувшей и счастливой. Она даже не подумала, можно ли позвонить в Москву, словно выбросив из памяти свою предыдущую жизнь.

— Приятель, кстати, тоже работал в Японии, но после командировки занялся бизнесом. Самолетами поставляет свежую рыбу и икру в лучшие европейские рестораны и гастрономические бутики. Мы сможем воспользоваться его самолетом для возвращения, — заметил Громов.

— Никуда не хочу возвращаться, — предупредила Марика. — Твой друг еще может разориться из-за кризиса.

— Вряд ли. Машину арендуем в гостинице. Дорогу я знаю. — Громов сделал вид, что не слышал ее слов о возвращении. — Ты не хочешь позвонить в Москву?

— Я ничего не хочу. — Марика посмотрела на Петра влюбленными глазами.

* * *

— Странные ты выбираешь методы. Клоны какие-то! Мне это не нравится, — проворчал Бровин. Он уже час внимательно выслушивал историю отношений своего племянника с Марикой и всю эту «хрень», которая возникла вокруг конфликта с Моревым.

— Клонировать — сильно сказано. Просто встретил очень похожую внешне женщину. Увидел и был поражен — внешность словно скопировали с моей бывшей. Но оказалось, что за этим прелестным фасадом скрывается совершенно другой человек. Мне он, кстати, намного симпатичнее, чем моя прежняя пассия. Правда, Марину я любил, не задумываясь, хороша она или нет.

— Значит, Марику ты не очень любишь, раз задумываешься, — сказал Борис Павлович. — В любимой принимаешь все как есть. Не хочешь ничего менять. Да и невозможно переделать личность. Человек — существо самостоятельное, независимое и на всякое вмешательство реагирует с возмущением.

— Странно от тебя это слышать. Ты же ученый, привык мыслить, не стесняешься людей переделывать и перекраивать. В физическом смысле.

— В отличие от тебя, дорогой племянничек, я привык уважать окружающих. Независимо от того, мои они пациенты или я их вижу в первый и последний раз. Тебе это покажется странным, но с уважением относятся даже к тем, кого любят. Они, знаешь ли, тоже люди, — с сарказмом заметил Бровин. — Меня что беспокоит? У тебя вообще нет никаких ограничителей.

— А в чем это проявляется? — насупился Ратов.

Разговор приобретал агрессивные формы, и ему это не нравилось. Ссоры с Бровиным уже случались, и они даже не разговаривали месяцами. Потом мирились.

— Ты ведешь себя, будто наделен высшим разумом. Это гениальные люди часто не задумываются о морали. Они ее просто не чувствуют и не понимают. Имеется даже медицинское объяснение. У неординарных личностей биохимические процессы протекают иначе, чем у обычных людей. Но чаще мораль отрицают отморозки, нелюди. Они как бы на другом полюсе. Гений — над моралью, а примитивы не доросли до ее понимания и никогда не дорастут.

— Мне казалось, что талантливый человек гениален в своей области, а в других сферах может быть совсем даже не гением, — заметил Ратов.

От этого невинного замечания дядю понесло в философию. Хороший признак. Значит, скандала не будет.

— Ладно, я просто хотел сказать, что ты ведешь себя как гений, который выше всех, или как отморозок. И то и другое тебе не подходит. Меняйся, или будет плохо, — стал успокаиваться Бровин.

— Я хотел добра Марике. И себе, конечно. Что в этом плохого?

— Ничего, — раздраженно махнул рукой Бровин. — Но эксперимент повторять не советую. Скоро от клонов деваться будет некуда. Количество идиотов или хитрецов, которые прикидываются простаками, превышает санитарно допустимые нормы.

— Ладно, оставим дискуссию, — примирительно попросил Ратов. — Ситуация меня реально беспокоит.

— Ты не все рассказал?

— Марика и Петр исчезли. Я наплевал на конспирацию и дозвонился до знакомого в Томске. Он выяснил через свои связи, что квартира Громова разгромлена. Нашли тела каких-то бандюков, не местных.

— Убитых на квартире у твоего друга? Я не ослышался?

— Точно не знаю. Кажется, они были живы, но без сознания. Но Марика и Петр пропали. Я в отчаянии. Что делать?

— Ты втравил девушку в криминальную историю.

— У меня не было выбора.

— Она из-за тебя жизнью рискует. Ты не имел права.

— Все получилось само собой. Не думал, что они «наедут». Вроде все успокоилось, — попытался оправдаться Ратов.

— Да, очень. Высших чиновников и судей отстреливают чаще, чем в девяностые годы, — проворчал Бровин. — Вот тебе ключ. Принеси из оружейного шкафа ружье, второе справа.

Игорь внимательно посмотрел на разбушевавшегося хирурга. Тот не шутил.

— М-да… начало XX века, редкая резьба, бой удивительный. Сокровище! — Бровин ласково погладил принесенное племянником охотничье ружье. — Завтра пригодится.

— Хочешь кого-то убить? — спросил Ратов.

— Нет, попросить. Ласково и убедительно.

* * *

Мокрый снег налипал слоями на окна машины. Словно разъяренный волшебник неутомимо и сноровисто окутывал автомобиль белой пряжей, превращая его в намертво закрытый кокон.

Сахалин стонал под ударами внезапного циклона. Дорога была блокирована снежными заносами. Железнодорожное сообщение тоже остановилось. В машинах и поездах оказались отрезанными от внешнего мира сотни людей. На острове объявили режим чрезвычайной ситуации. Губернатору докладывали: если дорожные службы не освободят дорогу от снега и наледей, то через несколько часов кончится топливо и люди начнут замерзать в машинах, превращающихся в ледяные железные гробы.

Пока ситуация только ухудшалась. Мокрый снег налипал на провода, грозил в любой момент прервать связь и электроснабжение.

— Неужели ничего нельзя сделать? — пролепетала испуганная Марика.

— Лишь бы расчистили дорогу. Тогда доберемся до моего друга. У него в доме автономное электричество. Не замерзнем.

— А если не расчистят? Что мы будем делать?

— Согревать друг друга, — попробовал отшутиться Громов, хотя у него кошки на сердце скребли.

«Это плата за нашу измену Игорю, — думала Марика. — Господь не прощает предательства. И зачем мы сюда приехали!»

Машину вдруг резко закачало из стороны в сторону, словно невидимый великан хотел разломать ее скрюченное тело и впустить внутрь жесткие комья снега.

— Ой, что это? — вскрикнула Марика.

— Не хочет уходить Дедушка Мороз. Природа беснуется, — отозвался Петр.

«Он думает о том же, что и я. Жалеет о нашей измене. Господи, прости нас!»

В машине становилось все холоднее. Страх смешивался с мокрым воздухом, висящим густыми пластами.

Громов угрюмо молчал, вслушиваясь в шипящее радио, и крутил ручку настройки. Попадались в основном любительские «дикие» станции, которых на Сахалине великое множество. Люди словно пытались докричаться друг до друга через воющее пространство. На местной радиоволне надрывался знакомый с детства голос Владимира Высоцкого:

Возвращаются все,

кроме лучших друзей,

кроме самых любимых

и преданных женщин.

Возвращаются все,

кроме тех, кто нужней.

Я не верю судьбе,

а себе еще меньше…

Громов еще больше нахмурился и выключил радио. У Марики стали неметь руки.

Глава 29

Нулевой вариант

— Поживешь среди дегтя — поневоле запачкаешься, — объяснил мне Джон. — Эта бедная, старая, невинная птица ругается, как тысяча чертей, но она не понимает, что говорит. Она ругалась бы и перед Господом Богом.

Воронов неожиданно спокойно воспринял сообщение о провале операции в Томске. Ему не обязательно было отчитываться и тем более извиняться перед Моревым. Ну упустил Марику и окончательно развязал руки Ратову. Печально, конечно, но не смертельно. Пострадали его сотрудники. Какой-то «перец» их сильно избил и нанес увечья. Ничего, оклемаются. Знают, на что шли. Работа сопряжена с риском — за это им и платят. И от претензий Морева можно отбояриться. Обойдется!

Хуже было другое. Его давний конкурент Стельмах, уже возмущавшийся, что варяги лезут на чужую поляну, предпринял жесткие меры. Не стал договариваться, сглаживать углы, а послал своих людей на силовую разборку. Еще хорошо, что так обошлось. Если бы не вмешательство незнамо откуда появившегося бэтмена, дошло бы до перестрелки. Тогда считали бы не раненых, а убитых. Только выпусти джинна из бутылки. Дальше — хуже, столкновения могли бы добраться и до Москвы. Конкуренты совсем обнаглели.

В общем, печально! Судя по всему, Стельмах и ему подобные считают, что Воронов утратил былое влияние и его можно топтать. Процесс пошел!

Морев с его махинациями, вся эта история с беглой девчонкой и упрямым Ратовым — только эпизоды. Основные неприятности впереди.

«Нужно рвать с Моревым, пока не поздно, — решил Воронов. — А вот как реагировать на выходку Стельмаха? Сделать вид, что все нормально? Дескать, всякое бывает, договоримся между своими?..»

Воронов продолжал сомневаться и мучиться, когда адъютант доложил, что ему звонят из прокуратуры.

— Добрый день, — раздался в трубке молодой и, как показалось Воронову, довольно наглый голос. — Следователь по особо важным делам Карпов. Вы к нам зайдите завтра к девяти утра. Есть вопросы.

Воронов даже не успел ответить, как в трубке раздались протяжные гудки.

«Этот Карпов не сомневался, что завтра увидит меня в своем кабинете. Раз вызывает, значит, для этого имеются веские основания. А там посмотрим, можно и в камеру угодить…»

В глазах у Воронова потемнело, и он достал из шкафа бутылку дорогого коньяка. Самое время расширить сосуды. Выпив рюмку залпом, закусил шоколадной конфетой. Оценивающим взглядом посмотрел на коньяк и все же убрал его обратно — подальше от соблазна. Щеки раскраснелись. Брови угрожающе полезли вверх. Вот-вот родятся полезные мысли. Не из таких переделок выползали.

— Товарищ генерал, — вновь заглянул в кабинет удивленный адъютант. — Морев приехал.

* * *

Решение созрело у Воронова в ту минуту, когда Морев входил в его кабинет. Старый как мир прием должен сработать и на этот раз.

— Не дождался новостей. Ни хороших, ни плохих. Поэтому решил сам приехать, — объяснил Морев свое неожиданное появление.

— Я как раз собирался звонить и просить о встрече, но вы опередили, — с достоинством сообщил Воронов.

— Что с Ратовым? Не удалось его переубедить? — игнорируя дипломатические ухищрения, спросил недовольный Морев.

— Ратов — десятое колесо в телеге. Я и раньше сомневался, стоит ли тратить на него время, а сейчас получил занятную информацию. Раскрывает истинную подоплеку. — Воронов говорил с убежденностью честного, искренне негодующего человека, хотя придумал версию несколько секунд назад.

— А в чем дело? — насторожился Морев.

— Ратов на содержании у Лабинского. Они специально так придумали — подрядить Ратова, чтобы он сопротивлялся предложениям «Ферросплавов». Таким образом, поставить вас в безвыходное положение и заставить присоединиться к позиции Лабинского.

«Что я и сделал», — автоматически подумал Морев.

— А тем временем Лабинский уже договорился с вице-премьером Сазоновым, что после создания корпорации они проведут дополнительную эмиссию акций и растворят долю «Ферросплавов». В этом случае вы теряете свою собственность, — с горестным видом продолжал добивать олигарха Воронов.

— Договорился с Сазоновым? Не верю. Мне Сазонов обещал, что все вопросы будут предварительно согласованы. Я свое согласие на дополнительную эмиссию не давал, — возмутился Морев.

«Сработало. Не веришь! Как бы не так. Ты уже поверил, а сейчас забудешь про Ратова», — с удовлетворением подумал Воронов.

Он хорошо знал психологию крупных дельцов. Если на горизонте появлялась тень конкурента, они теряли привычную рассудочность и были готовы заглотить любую фантазию. А если версии исходили из уст такого авторитетного источника, как Воронов, то слухи и самые смелые предположения неизменно приобретали смысл ценной информации.

Опытный и циничный профессионал, Воронов объяснял это тем, что, нажив огромные состояния далеко не праведными методами, олигархи не доверяли своим бывшим и потенциальным конкурентам и постоянно ожидали всяческих подлостей. Поэтому тревожные сведения ложились на подготовленную почву и вызывали даже облегчение. Нельзя же все время пребывать в напряжении, не получая доказательств, что волнуешься и переживаешь не зря. И как приятно убедится, что подозрения не лишены оснований: «Ага! Вот где меня хотели нагреть! Я так и знал!»

Этими настроениями манипулировали почти все информационные службы крупных корпораций. Когда не удавалось получить достоверные сведения или не хотелось тратить выделенные для их сбора средства, они, не моргнув глазом, списывали все проблемы на происки конкурентов, нередко провоцируя новые корпоративные войны.

Любой конфликт приносил доходы — требовалось все больше информации, и ее стоимость серьезно возрастала. Правда, наученные горьким опытом, олигархи постепенно стали догадываться об этих приемах. Наиболее подозрительные создавали в своих корпорациях дублирующие службы безопасности, которые присматривали друг за другом и перепроверяли поступающую информацию.

Поощрение внутренней конкуренции имело негативные стороны. Вместо того чтобы заниматься изучением внешней среды, «корпоративные разведки» больше интересовались своими соперниками и собственным выживанием, что сказывалось на качестве информации самым пагубным образом.

Воронов старался не злоупотреблять доверием заказчиков, понимая, что подобные приемы наносят вред бизнесу и в конечном итоге подрывают источник его существования. Но в данном случае деваться было некуда. Выбор переместился в узкое пространство между двумя возможными вариантами: или расписаться в собственном провале с Ратовым и его неуловимой возлюбленной, или отвлечь внимание Морева на происки конкурентов. Если реальной информации об этих происках не было, оставалось ее придумать.

— Очень серьезная и важная информация, — сосредоточенно повторил Морев. — И документы имеются? Я имею в виду подтверждающие материалы.

— Нет и не может быть таких документов, — солидно заметил Воронов. — Деликатные договоренности на бумаге не фиксируются. Но информация надежная, я гарантирую.

«Самое занятное, что так скорее всего и будет, — подумал Воронов. — Доказать не могу, но чувствую, что попал в десятку. „Кинут“ они Морева, „разденут“ его. А если будет сопротивляться, то посадят».

Для этого вывода достаточно было проанализировать расстановку сил в Кремле и в правительстве. Морев не входил ни в один из новых кланов, выпал из узкого круга властителей и особо доверенных предпринимателей, а значит, прогноз Воронова не мог оказаться ложным. Это давало ему возможность «покошмарить» издерганного олигарха.

— Мне нужна максимально полная информация, — вполне ожидаемо заартачился Морев. — Особенно тревожат условия передачи активов в мегакорпорацию. Поработайте в этом направлении.

— А что делать с Ратовым?

— Отпустите пока эту ситуацию.

«Что и требовалось доказать», — вздохнул Воронов.

Однако радоваться было рано.

* * *

Следователь по особо важным делам Карпов получил четкие указания. Их глубинный смысл можно было выразить так: «Разобраться с Вороновым». В принципе этого следовало ожидать. На место таких, как Воронов, «прислужников олигархов» приходили новые люди. Они были тесно связаны с государственными корпорациями, каждая из которых становилась ключевым игроком в своей отрасли и диктовала правила игры.

Однако закономерность расправы с Вороновым приобретала некоторую личностную окрашенность и дополнительную пикантность. Карпову удалось выяснить, что последней каплей, переполнившей чашу терпения, послужил разговор между одним из влиятельных заместителей Генерального прокурора и академиком медицины Бровиным. Заслуженный хирург попросил прокурорского генерала, не поднимая шума, помочь своему племяннику Ратову. Скорее всего Бровин опасался, что громкий скандал может помешать успешной карьере Ратова, только что назначенного на высокий пост в Администрации президента.

Дальше начиналось совсем уж авантюрное действо. Воронов якобы охотился за невестой Ратова, которая оказалась замешанной в некрасивой истории. Все попытки Карпова получить более ясные разъяснения наталкивались на глухую стену молчания.

— Воронов пытается шантажировать Ратова. Что тебе еще нужно знать? — разозлился непосредственный начальник Карпова.

Зная склонность «важняка» к злоязычию, он на всякий случай предупредил, что обсуждать здесь нечего. Чем меньше будет разговоров об этом деле, тем лучше. Просьба руководства — полная конфиденциальность! Карпов «уяснил задачу» и с энтузиазмом взялся «раскручивать» Воронова.

Первый разговор он решил начать с обсуждения вопросов, которые не имели к основному предмету отношения. Это измотает Воронова, и когда прозвучит конкретное предложение, он воспримет его как спасение от более серьезных неприятностей.

Напрасно!

После этого Карпов выждет некоторое время, убедится, что подследственный исполнил свои обязательства, а затем продолжит тактику измора. Тем более что в многогранной деятельности Воронова и его заказчиков есть к чему придраться.

* * *

Воронов вошел в неказистый кабинет «важняка» Карпова минута в минуту. Тот кивком показал на стул для посетителей и сразу же перешел к делу.

«Плохой признак, — подумал Воронов. — Раньше меня в этих кабинетах так не принимали. Может, стоит вернуться на государеву службу? Это сразу все поменяет».

Последняя мысль относилась скорее к разряду благих пожеланий. В госструктурах Воронова никто не ждал, там произошла полная смена поколений, для которых репутация генерала выглядела сомнительно.

— Ваше частное охранное предприятие, — нудил Карпов, — подозревается в уклонении от уплаты налогов. В числе контрагентов выявлены фирмы-однодневки.

— Мы платим налоги строго в соответствии с законодательством. У вас есть конкретные факты?

— Я имею в виду строительные работы, — пояснил Карпов. — В последнее время вы ремонтировали здание офиса и, кроме того, выстроили несколько домов в Подмосковье. Коттеджи, кажется, или гостиница. На территории бывшего пионерского лагеря, между прочим.

— Речь, видимо, идет об учебно-тренировочной базе и оздоровительном центре для наших сотрудников. За строительные работы и материалы расплачивались с фирмами, которые эти услуги оказывали.

— Куда деньги перечисляли?

— На счета, которые нам давали фирмы. Я лично не знаю, какие это счета. И не обязан знать. Они предоставляют, мы оплачиваем. Что там за фирмы-получатели — их проблемы.

— Должен вас огорчить, — посочувствовал Карпов. — Теперь это и ваши проблемы. Деньги ушли со счетов вашего предприятия якобы за строительные работы. Налоги с этих средств не уплачены. Что за работы — нужно еще доказать. В прокуратуру поступило заявление, которое мы просто не можем игнорировать. Потребуется проверить реальный объем услуг, их стоимость, договорную базу.

«Катастрофа! Придется заниматься только разговорами с проверяющими и следователями. Конец предприятию», — подумал Воронов. Пока он не мог понять, чем вызван этот наезд, хотя уже догадывался.

— Далее, вы приобрели активы у одного из московских банков за нереально низкие суммы. А банк этот, по странному стечению обстоятельств, сразу после сделки по отчуждению активов скоропостижно обанкротился. Это вызывает подозрения в сговоре группы лиц для хищения активов и предумышленного банкротства финансово-кредитного учреждения. Что, в свою очередь, попахивает мошенничеством в особо крупных размерах. Ничего не хотите пояснить по этому эпизоду?

— Мы купили активы за справедливую цену.

— Если вы завтра купите «мерседес» за сто рублей, это будет справедливая цена?

— Цену устанавливает продавец. Если мне предложат «мерседес» за сто рублей, я его куплю. А вы откажетесь?

— В том-то и проблема, что мне не предлагают, а предлагают вам. За какие заслуги? У меня складывается мнение, что вы препятствуете следствию. Предостерегаю о последствиях.

«Ты свою жену поучи борщ варить!» — огрызнулся про себя Воронов.

Он достал из кармана накрахмаленный платок и вытер выступившие на лбу капельки пота. В кабинете было душно и темновато. В висках стучало подскочившее давление.

— Почему вы молчите? Я же задал вопрос, — донесся из повисшего в комнате тумана скрипучий голос Карпова.

«Надо понять, за что прессуют. Тогда можно будет нащупать решение. Опять делишки Морева? Необходимо пересмотреть список клиентов. Обслуживать олигархов себе дороже получается. Поменялась власть. Давно надо было сделать выводы», — размышлял Воронов.

Он прекрасно понимал, что если бы мог, то давно бы отказался от таких партнеров, как Морев. Но где взять других заказчиков — вот в чем проблема. Ввязался в эту мутную историю не от хорошей жизни.

— Что от меня требуется? — спросил Воронов.

— Предоставить документацию о ваших контрактах с владельцами банка-банкрота. Имейте в виду, пока мы не ведем разговор о выемке документов. Рассчитываем на добровольное содействие. Но сами понимаете, все может измениться.

«Он напоминает меня в молодости, — открыл для себя Воронов. — Так что же изменилось? А ни хрена! Дым пожиже, труба пониже, а все остальное на месте».

— Документы будут предоставлены. Можем выделить сотрудников, которые будут в постоянном контакте, чтобы давать соответствующие пояснения.

— А вот этого не надо. Мы сами разберемся, — вальяжно заметил Карпов.

«Плохо дело. Оставляет предлог для выемки документов и новых обвинений. Ему сейчас что ни предложи, ничего не захочет, пока всю кровь не выпьет».

— И еще одно. Поясните: зачем вы встречались с Ратовым? Он же не входит в число ваших клиентов.

«Вот оно — главное!» — сразу понял Воронов.

— Я встречался по поручению моего заказчика — президента компании «Ферросплавы» Морева. Он поручил нашему предприятию информационное сопровождение проектов, которые были направлены в Администрацию. Этими проектами занимался Ратов.

— В чем выражалось информационное сопровождение?

«А то ты не знаешь!»

— Предоставлять Ратову и другим заинтересованным лицам нужную им информацию, исполнять запросы, проводить дополнительные исследования.

— Что, у Морева в «Ферросплавах» нет своих специалистов? — засомневался Карпов.

— Об этом нужно спросить у Морева. У нашего предприятия солидная информационная база по металлургии. Мы и раньше выполняли такие заказы.

— Хорошо, допустим, — хитро улыбнулся «важняк». — А невеста Ратова зачем понадобилась? Она какое отношение имеет к металлургии? Или к вашей информационной базе?

«Все пронюхали. Кто-то из своих сдал. Ратов вряд ли проговорился. Неизвестно, как воспримут эту историю. Он же перспективный чиновник, опасается за свою репутацию. Опять же боится, что привлекут его Марику за прошлые грехи. Значит, предательство среди своих. Однозначно! Но Мореву об этом нельзя рассказывать. Подумает на меня. Он сумасшедший».

Насладившись установившейся в кабинете тишиной, Карпов задушевно улыбнулся:

— Предлагаю нулевой вариант.

— Что это значит?

— Вы забудете о существовании Ратова и обо всем, что с ним связано. Особенно с невестой некрасиво получилось. Пропал человек. Сейчас ищут. В общем, перестанем будоражить эту тему. Иначе предвижу очень серьезные последствия, в том числе для вас лично.

— Договорились. Я поначалу испугался — в ноль меня хотите превратить. Не хотелось бы такого радикального решения, — попробовал пошутить Воронов. — Согласен, Ратова я вычеркиваю из списка знакомых и объектов возможного интереса моего предприятия.

— Ну, так резко вопрос не стоит. Никто не может запретить вам встречаться с Ратовым. Даже нужно с ним встретиться и снять все ваши ультиматумы. Это мой личный совет, — подсказал Карпов.

— Я ему ничего не предъявлял.

— Не надо! Предъявляли. Впрочем, вам виднее, как это назвать. Но встретиться лучше сегодня. А мы продолжим наш разговор. Пятница вас устроит? В это же время.

— Повестку пришлете?

— Обойдемся без повесток. Да, чуть не забыл. Если потребуется помочь Ратову в розыске невесты, не откажите, посодействуйте. Может, вам лучше известно, где девушку искать.

Намек прозвучал как плохо скрытая угроза.

— Что я буду иметь взамен? — не удержался Воронов. Ему не хотелось уходить, поджав хвост, как побитая собака. Если речь идет о сделке, то логично обсудить ее параметры.

Однако «важняк» был другого мнения.

«Взамен? Десять лет без права переписки», — подумал про себя Карпов, но ничего не сказал.

Он осуждающе покачал головой и подписал пропуск на выход из здания.

* * *

«Легко сказать — помочь. Знал бы, где девица Ратова, этого бы разговора не случилось. Придется идти на поклон к Стельмаху. Как в старом анекдоте: посетитель зоопарка пропал неведомо куда или львы чего-то не договаривают. Немчура этот часто не договаривает», — невесело рассуждал Воронов.

Стельмах оказался на месте и непринужденно начал разговор, будто ничего не случилось.

— Недоразумение вышло, о чем я сожалею, — повинился Воронов.

— Подозреваю, речь идет о девушке, приехавшей из Москвы, — проявил догадливость Стельмах.

— Вот именно. Мы всегда понимали друг друга. С полуслова.

— Я не знаю, куда она подевалась, — опередил Воронова хитрый Стельмах.

«Точно, как в анекдоте. Один в один!»

— Собственно, не о девушке речь. Хотелось бы встретиться, обсудить наши дела. Признаю, мои ребята не совсем корректно себя повели. Так сложились обстоятельства. Думаю, нужно снять эти проблемы.

— Согласен. Зачем нам ругаться? Приезжай, поговорим.

— А ты не будешь в ближайшее время в Москве?

— Пока не знаю.

«Осторожничает, не доверяет, недоговаривает — три принципа Стельмаха. Можно патентовать. Фирменный стиль. Придется приоткрыть карты».

— Я готов к компромиссным решениям, — многозначительно намекнул Воронов.

— Стоить будет недорого, — подхватил тему Стельмах. — Два клиента в моем городе и твоя доля в охранном бизнесе. Опять же речь идет только о нашей сибирской глубинке. На столичный регион я не претендую. Кстати, за твою долю готов заплатить живыми деньгами. В разумных пределах.

— А говорят, кризис, денег нет.

— Неправильно говорят. Денег нет у того, кто легко зарабатывает и легко тратит, а мы, сибиряки, народ прижимистый. Копеечка к копеечке, и получается рубль.

«Нашелся сибиряк! Вся родня уже в Германии. Куркуль», — недовольно подумал Воронов.

Всякий раз, когда приходилось терять деньги, он испытывал горечь за русский народ и винил иноземцев независимо от их национальности. В это расширенное понятие попадали и кавказцы, живущие в России, и американцы, и немцы, и китайские товарищи. Компания получалась пестрая.

— Два клиента и доля в бизнесе. Дороговато!

— Не дороже денег. Ты отказываешься? — обострил дискуссию Стельмах.

— Зачем отказываться! Вопрос обсуждаемый.

«Практически уже решенный, дорогой ты мой. Но пилюлю тебе нужно подсластить. О девушке он уже не спрашивает. Придется напомнить», — улыбнулся про себя Стельмах.

Даже разговаривая по телефону, он избегал мимики, которая могла бы выдать его истинные чувства.

— Кстати, о московской девушке. Тебя это действительно интересует?

— Не меня, но один клиент беспокоится, — небрежно заметил Воронов.

«Сейчас скажет. А только что врал, будто понятия не имеет, куда она подевалась. Несолидно».

— Пусть твой клиент поищет ее на Сахалине, в гостинице «Мидзуи». Информацию даю бесплатно. В счет будущих сделок, — расщедрился Стельмах.

— Ты серьезно? — удивился Воронов.

— А то! Не привык шутить с серьезными людьми. Случайно узнал, что она улетела на Сахалин военно-транспортным самолетом. Ее и еще одного парня, он местный, фамилия Громов, перед посадкой наш человек видел. А в Южно-Сахалинске гостиниц немного. Она с Громовым в «Мидзуи» зарегистрировалась, но туда мы не обращались. Утратили интерес.

«И правильно сделали», — подумал Воронов.

Глава 30

Прогулки по лабиринту

Поужинав копченой свининой и выпив по стакану горячего грога, капитан, сквайр и доктор удалились в уголок на совещание.

— У меня две новости. Одна хорошая, другая не знаю какая. Пока не понял. Я бы сказал, странная. — В голосе Бориса Павловича Бровина звучало удивление.

— Начнем с хорошей, — отозвался Ратов.

— Проблема с Вороновым урегулирована. Он к тебе приставать больше не будет. Обещал стать паинькой, белым и пушистым.

— Да, он звонил. Торжественно заявил, что снимает свои предложения. Или требования, уж не знаю, как точнее выразиться. Просил о них забыть. Даже намекнул, что всегда хотел дружить и готов оказывать всяческое содействие. Наглец. Знаешь, дядя, с такими друзьями и врагов не надо.

— Удивительно, но так говорил и Петр Филиппович, твой дед. Вообще его гены в твоем характере сильно проявляются. Такой же упрямый.

Игорь практически не помнил своего легендарного деда, но много слышал о нем, и не только от Бориса Павловича.

Генерал Петр Филиппович Ратов, отличившийся при обороне Сталинграда, уже в послевоенное время, в 1947 году, неожиданно стал руководителем уникального учебного заведения — Военного института иностранных языков Красной Армии, или, как его называли, ВИИЯКА, созданного по личному указанию Сталина накануне Великой Отечественной войны.

«Вождь всех народов и друг физкультурников» всерьез готовился к схватке за мировое господство и предчувствовал, что Советскому Союзу потребуется множество военных разведчиков с хорошим знанием иностранных языков, переводчиков, специалистов по регионам и странам.

Первый ректор института генерал Николай Николаевич Биязи относился к категории людей уникальных. Его предки были переселенцами из Италии, породнившимися с русским дворянством. Бабке, известной певице Дарье Лебедевой, Глинка посвятил романс, а дед, Александр Иванович Пальм, был осужден по делу «петрашевцев» и выведен на казнь вместе с Федором Достоевским. Расстрел был заменен каторгой, после которой он еще успел поучаствовать в Крымской войне, пролить кровь при обороне Севастополя и полностью реабилитироваться перед царской династией.

Биязи свободно владел четырнадцатью иностранными языками и, помимо гуманитарно-военных занятий, профессионально увлекался спортом — футболом, боксом, велосипедом, стрельбой, яхтами, став даже чемпионом России и Советского Союза по стрельбе из боевой винтовки.

Обладая большой предприимчивостью и чисто итальянской живостью характера, генерал Биязи охотно брал на учебу детей высших партийных и государственных руководителей, не говоря уже о маршальских и генеральских дочках, знаменитых спортсменах и вообще «полезных людях».

В отличие от молодых офицеров, направленных в институт прямо с фронтов, или лучших выпускников средних школ «золотая молодежь» не обременяла себя учебой и не собиралась связывать свою судьбу с армией. Однако это создавало мощнейший, говоря современным языком, административный ресурс. Генерал Биязи приобрел огромное влияние, которое использовал в интересах института. Самые сложные проблемы решались по одному звонку.

Но так получилось, что дипломатичный и гостеприимный Биязи все же умудрился обидеть кого-то из высокопоставленных родителей.

В 1947 году вместо него ректором был поставлен бескомпромиссный генерал Ратов. Он установил строгий военный порядок, что способствовало правильному воспитанию, но институт заметно потерял в блеске и престижности. Это не осталось незамеченным, и родилась песенка, в которой явно проскальзывали нотки сожаления:

Был генерал Биязи,

Были блаты и связи.

Пришел генерал Ратов,

Не стало ни связей, ни блатов.

Борис Павлович периодически напоминал Игорю, что нельзя недооценивать блаты и связи. В ответ племянничек заявлял, что его больше привлекает мысль великого физика Эйнштейна о том, что следовало бы ввести одиннадцатую заповедь «Не бойся». Без этого невозможно творить и совершить что-либо стоящее.

— Это у тебя тоже от деда, — вздыхал в этих случаях Бровин.

Убедившись, что все повторяется по давно заведенному сценарию, Борис Павлович сообщил еще одну новость, которую, как опытный тактик, приберег для эффектного завершения беседы:

— Да, чуть не забыл. Марика твоя нашлась.

— И ты молчал! С этого нужно было начинать.

— Почему молчал. Вот говорю тебе. Сам на споры все время отвлекаешься.

— Слава Богу! Где она?

— Не поверишь, на Сахалине.

— Не понял!

— Ты не ослышался. На острове Сахалин. Это где-то в районе Тихого океана, если мне не изменяет память. На Дальнем Востоке. Улетела от твоей любви на край земли. За невестой присматривать надо. А то она до Аляски добежит.

— Ей можно позвонить? — спросил Ратов.

— Попробуй. Телефон у тебя есть. Я сделал все, что мог. А дальше сам. На свадьбу не забудь пригласить.

* * *

Телефоны Марики и Громова не отвечали. Игорь тут же позвонил в аэропорт, чтобы заказать билет на Сахалин.

— Сообщение с островом прервано. Антициклон. Все снегом засыпало. Даже железные дороги не работают, — сочувственно пояснил Ратову молодой женский голос. — Если очень спешите, можете добраться до Находки и оттуда попытаться долететь местным рейсом. Но не советую. Больше времени потеряете.

— Когда вы ожидаете возобновления полетов?

— На днях. Весна все-таки.

— Бронируйте билет. На ближайший рейс!

* * *

Премьер бегло читал информационные сводки, подготовленные «компетентным ведомством». Быстро просматривал по диагонали, а затем возвращался к самым интересным местам. Еще раз, но уже более внимательно прочитывал, взвешивая, сколько в них «чистой породы» и сколько примесей. Сравнивал со своими впечатлениями, а потом мысленно раскладывал по «полочкам»: «стоит заняться», «пока подождет», «проверить», «вмешаться».

«Полочек» было много, и в последнее время они заполнялись неравномерно. В той, что надоедала мозгу красной надписью «реагировать немедленно», скапливалось все больше файлов. Они уже мешали друг другу, спорили между собой. Наиболее настырные приходилось перекладывать на полочку «требует проверки».

Донесение «О расстановке сил в российском руководстве» было особенно нервным, что само по себе представляло неожиданность. Обычно доклады на эту тему звучали приглушенно, завуалированно, чтобы их авторов не обвинили в политической игре. Конечно, времена изменились. В 1990-е годы «спецсообщения» вообще писались с таким расчетом, что завтра они могут оказаться на первых полосах газет. Сейчас это маловероятно. Но составители донесений все же предпочитали перестраховаться.

До кризиса информационные сообщения и аналитические обзоры «О внутриполитической ситуации» нередко повторялись, звучали монотонно, строго в духе официальных установок, что вызывало зевотную скуку, а теперь со страниц веяло тревогой.

Премьер хорошо представлял себе, что документы с серьезными грифами и на грозных бланках пишут живые люди со своими взглядами, настроениями и комплексами. Их собственные мысли и психологическое состояние неизбежно оставляют отпечаток — в подборе фактов и высказываний, в формулировках и выводах.

Любое событие можно интерпретировать по-разному: усилить, подретушировать или вообще не упомянуть. Раз пишут именно об этом, значит, считают важным — и составители документа, и высокие чины, которые ставят свои заковыристые подписи.

Премьер вновь придвинул к себе привлекшее внимание донесение:

В правительственных, политических и деловых кругах России и зарубежных стран активно обсуждается вопрос об усилении разногласий между высшими российскими руководителями.

По оценкам посольств Великобритании, Франции, Канады и ряда других стран в Москве, позиции премьер-министра в условиях кризиса ослабли. В частных беседах некоторые члены правительства подвергают критике нежелание премьер-министра признать «драматические масштабы» экономического кризиса и «неэффективность» антикризисной программы. Отмечается, что это затрудняет принятие более действенных мер по преодолению переживаемых страной трудностей.

В Вашингтоне проведено закрытое совещание под председательством президента США, посвященное подготовке его предстоящей встречи с президентом России.

По надежным данным, в совещании приняли участие вице-президент Джозеф Байден, государственный секретарь Хиллари Клинтон, министр обороны Гейтс, руководители федеральных ведомств по торговле, энергетике, ядерным технологиям, а также директор ЦРУ и видные эксперты.

Президент Барак Обама прямо спросил директора ЦРУ, кто принимает самые важные решения в России — президент или премьер-министр?

По оценке аналитиков ЦРУ, заявил руководитель американской разведслужбы, в политических и военных вопросах влияние двух первых лиц примерно равное, в экономической сфере решения принимает премьер-министр, президент думает, что принимает решения, а руководители министерств и ведомств, как и владельцы крупнейших компаний, мечутся между двумя центрами власти.

Однако ситуация претерпевает, по мнению ЦРУ, серьезные изменения. Президент стал критиковать не только отдельных министров, но и правительство в целом. Кремль все чаще вмешивается в управление экономикой — сферу, которая при создании «тандема» была оставлена в распоряжении премьер-министра и его команды.

В ходе совещания отмечалось, что, по прогнозу Государственного департамента, нельзя исключать острого противостояния на высшем уровне в России.

«Катализатором» ослабления «тандема» выступает стремление контролировать бюджетные ресурсы в интересах конкурирующих финансово-экономических группировок. Чем меньше этих ресурсов, тем острее разногласия.

Вице-президент Джозеф Байден полагает, что американской стороне стоит договариваться с президентом России. Его жесткая позиция во время военного столкновения с Грузией была, по оценке Байдена, вынужденной реакций на эскалацию конфликта, однако российский президент остается приверженцем либерального подхода к решению проблем экономики и заинтересован в сближении с США и Европой.

Барак Обама согласился с этим выводом, но активного участия в обсуждении не принимал. Предпочитал слушать.

По мнению близко знающих его людей, американский лидер не будет раскрывать свою позицию, чтобы не связывать себе руки и иметь возможность принимать неожиданные решения.

«Да не в этом дело, — поморщился премьер. — Просто он не уверен в своих силах. Кризис пойдет на спад, и Штаты будут вести себя совершенно иначе. Проходили мы это, и не один раз. А если кризис ударит еще сильнее, их никто слушать не будет. Никто!»

Документ становился все более интересным, хотя некоторые выводы вызывали несогласие и даже раздражали.

Среди экспертов преобладает мнение, что в усилении экономической роли президента России заинтересована близкая к нему группа крупных промышленников и банкиров, выживание которых полностью зависит от государственной помощи. Некоторые из этих деятелей пытаются столкнуть между собой президента и главу правительства.

По агентурным данным, в частности, владелец компании «Ферросплавы» Морев заявил в своем ближайшем окружении, что недоволен отказом правительства и лично премьера предоставить финансовую помощь его компании. В то же время он рассчитывает, что Кремль поддержит включение «Ферросплавов» в список стратегических предприятий.

«Нужно проверить: а действительно Морева в Кремле поддерживают? За какие заслуги? Или он врет. Плетет интригу. Интересный контингент подбирается для мегакорпорации. Еще не объединились, а уже переругались…» Премьер сделал пометку в календаре, изменив свой график совещаний.

Нужно срочно разобраться в ситуации.

Многие эксперты указывают, что в окружении президента наметился раскол в определении стратегии развития страны и взаимоотношений с правительством.

Группа радикально настроенных деятелей Администрации считает необходимым полное обновление правящих элит, и в первую очередь скорейшую смену министров, которые проявили неспособность противостоять кризису.

Другая группа — «умеренных прагматиков» — призывает к сглаживанию противоречий и разногласий, полагая, что они могут привести к кризису всей системы государственной власти.

«Полная смена элит: что имеют в виду? — задумался премьер. — Государственный переворот? Для этого нужны деятели, готовые к решительным действиям. Где они возьмут таких людей?

Те, кто писал и докладывал эту записку, драматизируют обстановку или мы дожили до политического кризиса? А может, авторы ведут собственную игру и подталкивают к радикальным мерам против Морева? Только его назвали. А что, другие олигархи — ангелы?»

Премьер специально привел аргумент, который использовали его противники, когда говорили о «деле ЮКОСа»: разве Ходор один оптимизировал налоги, почему только его посадили? Подошли избирательно? Получается, был политический аспект.

«А я и не отрицаю. Да, были и всегда будут политические причины. Причем они главные, поскольку речь идет о реальной власти. А не только о деньгах и неуплате налогов. Вот и сейчас нужно начинать с политики. Недовольных — как грибов в лукошке. Это еще ничего не меняет. Нет, меняет! Ситуация радикализируется. Тот, кто писал эту записку, прав. По крайней мере уловил тенденцию. Нужно присмотреться. Пока есть время. И к людям, и к проектам».

Премьер почувствовал, как возвращаются спокойствие и уверенность. Главное, все систематизировать, а потом перейти к решению конкретных вопросов — по степени их важности.

В свете доложенной информации совершенно иначе выглядел мегапроект. Собирают в один кулак целую отрасль. И одновременно ведут политические игры.

«Нет, друзья, так не пойдет. Будем проводить переговоры с каждой компанией в отдельности. Отладим отношения, тогда можно консолидироваться».

Премьер не любил пересматривать свои оценки, но когда чувствовал, что это необходимо, признавал просчеты. Но тут же переводил негативную энергию, возникающую от этих неприятных признаний, на тех, кто, по его мнению, виновен в допущенном промахе.

«Соратники», хорошо знающие эту особенность, узнавали наступление «момента истины» по взгляду, язвительным замечаниям и пацанской бесшабашности. В эти минуты премьер становился похож на молодого и задиристого парня, затевающего драку, — словно пытался своими репликами «завести» соперника, проверить его «на вшивость».

Сегодня он перекинул волну раздражения от «жулика Морева» на весь проект мегакорпорации. В свете «вновь открывшихся обстоятельств» он разобрал эту идею на детали, дал всему проекту политическое обоснование, а теперь насыщался раздражением и злостью, чтобы нанести решительный удар, внезапный и жесткий.

«Морев, конечно, не одинок! — с возмущением подумал премьер. — Не один такой уродился. Но пример хорош. В семье не без урода. Решил стать участником проекта. Созрел. Очень вовремя! А заодно рассчитывает и руки погреть. Не жарковато будет? Лабинского тоже пора поставить на место. А то мечется между Кремлем и Белым домом. Совсем забегался. Кстати, почему о Рашидове забыли? Он же „катализатор“ мегапроекта. Нужно посмотреть, чем человек дышит, откуда такая кипучая активность…»

* * *

Первый вице-премьер Шереметьев, «главный по кризису» в правительстве, заслуженно пользовался репутацией современного, эффективного менеджера и любил подкреплять этот образ своим внешним видом и манерой поведения. Широкая голливудская улыбка, снисходительное похлопывание по плечу, быстрая и уверенная походка, молниеносные оценивающие взгляды, стремительность в принятии решений. Именно так должен выглядеть антикризисный управляющий в крупной компании. И тем более в «Корпорации „Россия“».

Он был твердо уверен, что кризис — его стихия, время новых возможностей и перспектив. Правда, к обсуждению этой темы подходил осторожно, старясь не высказываться по ней вовсе, чтобы не будить опасных мыслей и параллелей.

Конечно, он был готов возглавить правительство, но как отнесется к такой возможности премьер? Прямой путь к цели далеко не всегда самый короткий, особенно в коридорах власти.

Более всего на свете Шереметьев не хотел, чтобы премьер заподозрил его в попытках подсидеть, договориться за спиной, затеять сложную интригу. Такое не прощают.

Несмотря на внешнюю бодрость и уверенность, Шереметьев чувствовал, что тучи сгущаются. У него было много друзей, ибо он всегда хотел, чтобы каждый, кто поработал с ним, потом оставался «в обойме». Вот и сейчас друзья вовремя подсказали, что некие «доброхоты» старательно подсовывают премьеру дезинформацию. Дескать, именно он, Шереметьев, распространяет слухи, что главе правительства лучше уйти в отставку и переждать кризис на более спокойной должности, а на свое место выдвинуть первого заместителя и руководителя «антикризисного штаба».

Это не могло не насторожить премьера. Тонкий психолог Шереметьев уже читал в его глазах вопрос: «Ты действительно этого хочешь?» Но завести откровенный разговор и рассеять недоразумения Шереметьев не решался.

«А вдруг меня подозревают? И не усилятся ли подозрения, если я заговорю на эту скользкую тему?»

— Премьер просил срочно подойти, — сообщили из приемной.

Шереметьев нахмурился. Обычно встречи назначались заранее, и он был прекрасно осведомлен о рабочем графике премьера.

— Кто-то еще приглашен?

— Вице-премьер Сазонов.

— Какой вопрос?

— Точно не знаем, но настроение жесткое.

«Этого еще не хватало!» — подумал Шереметьев.

* * *

Премьер молча показал вошедшим в кабинет заместителям на столик для доклада. Наклонившись низко над рабочим столом, он заговорил с еле сдерживаемым возмущением.

«Тон и правда жесткий», — заметил Шереметьев. Он был готов ко всему. В любой момент.

Вице-премьер Сазонов надел на лицо обычное в таких ситуациях сонное и слегка отрешенное выражение, наклонил голову набок и старательно записывал.

— Экономический кризис не достиг пика, и такое состояние может продлиться еще долго. Ситуация непростая. Год будет трудным, но катастрофы не произойдет. Если мы правильно расставим акценты в антикризисных мероприятиях. — Премьер сделал паузу и посмотрел на Шереметьева.

Тот также записывал в рабочий блокнот, но медленнее, чем Сазонов. Взгляд премьера можно было расценить как порицание за медлительность. Или выговор за какой-то промах. Или, наоборот, как признание, что Шереметьев по рангу выше, чем Сазонов, а значит, с него больше спрос.

— Нас критикуют и в России, и за рубежом: непонятно кому, по каким критериям и зачем выделяем финансовую помощь. Огромную по своим масштабам. Многие об этом спрашивают. А мы не объясняем. Да и сами, видимо, нечетко понимаем, как будут использоваться финансовые вливания. Для чего они? На какой результат мы рассчитываем?

«Кто его так разозлил?» — подумал Сазонов.

«Ответить или не стоит? — размышлял Шереметьев. — Вроде он ко мне обращается. Пока не стоит. Посмотрим, что конкретно имеет в виду».

— Кому помогать, каким образом и на каких условиях — нам небезразлично. Вот возьмем проект создания металлургической мегакорпорации. Она объединит всю отрасль. А у меня сомнения. Они и раньше были, хотя я поддержал этот проект. И кстати, имел отдельный разговор с президентом на эту тему. — Премьер помолчал. С недовольным видом.

Шереметьев оторвался от записей и покивал. В глазах у него читались сочувствие и искреннее сопереживание.

— М-да… уже в нашем разговоре высказал свои мысли, — понизил голос премьер. — А теперь сомнения усилились. У нас и так монополизация экономики. Причем в ключевых отраслях.

— Но размеры наших компаний отстают от мировых гигантов в металлургии. Им трудно выдерживать конкуренцию. Собственно, поэтому мы и рассматривали проект, — заметил Шереметьев.

«Молодец, — подумал премьер. — Принципиален. А мог бы сразу от всего отказаться. Извините, не учел, проморгал. Правильно, нельзя сразу сдаваться».

— Объединять все равно придется. Это дело времени. Но проблемы остаются, — терпеливо пояснил премьер. — В огромной корпорации нам будет трудно, практически невозможно проконтролировать, как соблюдаются государственные интересы. Или вообще не соблюдаются. Мы к такой роли не готовы. Тем более при отсутствии контрольного пакета акций. Что-то здесь не то. Вы сами как думаете?

— Я хотел доложить по этому вопросу, но не успел, — подал голос Сазонов.

Шереметьев посмотрел на него с изумлением: «Неужели у него и на этот вопрос есть ответ? А скромно держался».

— Только что поступило письмо из Администрации президента. Они сообщают, что владелец «Ферросплавов» Морев скрыл от нас важные документы о состоянии своей компании.

— Так, так… — с интересом заметил премьер. — Что он нахимичил? А всем врет, что Кремль его поддерживает.

— Морев фактически продал акции компании и не является ее собственником.

— Хорош подарочек, — саркастически улыбнулся премьер. — Взрывчатка в подарочной упаковке. А для кого же он деньги просит?

— Надо полагать, выделенные кредиты он рассчитывал перевести на свои личные счета. Формально компания существует, но активы из нее выведены. А счета остались.

— Ну, это крупное и циничное мошенничество, — возмутился Шереметьев.

Ситуация представлялась ему напряженной, но не драматичной. Получалось, что риски просмотрело не правительство и не «антикризисный штаб». Просто нашелся такой урод, как Морев, который пытается всех обмануть. А это уж извините! Мошенниками и прочим преступным элементом должны заниматься правоохранительные органы. Пусть покажут, на что они способны!

— Так-так, — отозвался премьер ледяным тоном, отчего тонким узорчатым инеем покрылись отремонтированные стены кабинета.

Или Шереметьеву показалось. Но температура явно покатилась к отметке ниже нуля. В кабинете повисло тревожное ожидание.

— Министр финансов знает? — спросил премьер.

— Я хотел сначала вам доложить, — вполне убедительно заметил Сазонов.

— Вот и подтверждаются мои сомнения. Рано всем доверять. Таких, как Морев, нужно брать сами знаете за какое место.

Шереметьев и Сазонов дружно кивнули, подтверждая, что знают. Или догадываются.

— А где сейчас Морев? — Премьер заметно повеселел и, улыбаясь, посматривал на притихших заместителей.

У Сазонова слегка порозовели щеки. Шереметьев держался молодцом, но лицо еще больше осунулось и даже слегка вытянулось. Только по этим признакам можно было догадаться, что подобные совещания стоили нескольких лет жизни.

— В больницу лег на обследование, — сообщил Сазонов.

— Вы передайте ему, чтобы пришел и отчитался по этому вопросу. А то мы к нему доктора пошлем. Подлечим. Может, взять его под стражу?

— А за что? Он имел право продать свою компанию, — заметил Шереметьев.

— К записке Администрации приложены документы, которые Морев скрыл от нас. Где-то они их раздобыли, — напомнил Сазонов.

Ему явно хотелось вернуться в спокойное русло и сказать что-либо хорошее. А то слишком много негатива получается. Тяжело для здоровья.

— Сделали за нас работу. За что им спасибо. Направьте письмо. Подробно сообщите о принятых нами мерах. Но возьмите шире — информируйте о новом подходе правительства к мегапроекту. Возможно, мы к этой теме вернемся, но сначала зачистим поляну от таких субъектов, как Морев. Помогать будем только проверенным и надежным людям. Президенту я сам позвоню, — деловым тоном сказал премьер, показывая, что тратить время на обсуждение всяких мошенников и проходимцев он более не намерен.

Шереметьев и Сазонов быстро собрали бумаги в папки и вышли. В коридоре кивнули друг другу и разбежались — каждый к своему кабинету.

Вид у обоих был озабоченный.

Глава 31

Исцеление

— Благодарю вас от всего сердца, доктор, — сказал он. — Вы поспели как раз вовремя, чтобы спасти нас обоих…

Коридор был узкий, прямой и бесконечный. Голые белые стены. Нет, скорее, светло-серые, с перламутровым оттенком. Почти слоновой кости. Никаких светильников. Свет просачивался изнутри. Его хотелось потрогать, но он был неуловим. Растворялся в ладонях или с легким шипением уходил обратно в матовую поверхность. На повороте коридор стал сужаться. Стены оказались мягкими и липкими. Они коснулись щек Марики и с тяжелым стоном отъехали. Потом опять приблизились и лизнули волосы, оставив капельки пота.

«Стены легкие. Они дышат», — подумала Марика.

Воздуха не хватало. Тело покрылось капельками влаги, как мелким бисером речного жемчуга.

Теперь коридор шел вверх с заметным уклоном. С шипением от потолка отделился красный шар. Он летел прямо в лицо Марике, меняя свой цвет — в бордовый, потом фиолетовый, изумрудный, золотой. Перед самым лицом шар стал черным. Марика почувствовала его жар. Вот-вот он ударит, обуглит кожу, выжжет глаза. Но в последнюю секунду шар зашипел и рассыпался.

Сгорбленная фигура в длинном плаще с капюшоном стояла спиной к Марике. Незнакомец убирал дымящиеся угли, подметал и складывал их в чашу в форме раковины. Такую изогнутую раковину Марика видела на картине Боттичелли «Рождение Венеры». Она ей очень нравилась. Потом мужчина обернулся и отбросил капюшон. Игорь! Он что-то пытался сказать, но не мог. Слова растворялись в зыбком свете, не долетали.

По лицу Игоря пробежала судорога.

— Я жду тебя, — не услышала, а прочитала по губам Марика.

Стены превращались в белый туман, пропадающий в черном пространстве.

У Марики закружилась голова. Она закрыла уставшие глаза и заснула.

* * *

Врач пощупал пульс. Удары сердца были слабые, но спокойные. Рука стала прохладной, а не обжигающей, как несколько часов назад.

— Температура пошла на спад. Завтра наступит облегчение, — успокоил врач Громова, который безвылазно провел в больнице уже двое суток.

Когда их освободили из ледяного плена в заваленной снегом машине, Марика не чувствовала тела от холода. К вечеру начался жар, и пришлось срочно везти ее в больницу, где диагностировали воспаление легких.

Переохлаждение добавилось к сильнейшему нервному стрессу, и Марика впала в забытье. К счастью, оно продолжалось недолго. Большие дозы антибиотиков остановили воспаление, и молодой организм стал выкарабкиваться из болезни. К утру Марика пришла в себя и открыла глаза.

Громов сидел рядом с кроватью. Он заметно осунулся от переживаний.

— Как ты, малышка?

— Слабость. Но мне лучше.

— Худшее позади. Сейчас пойдешь на поправку.

— Где Игорь? Он знает?

— Еще нет.

Он так и не понял, что подразумевала Марика — их близость или свою болезнь? А может, хотела что-то сказать о приключениях на Сахалине. Многие за всю жизнь не попадают в такую передрягу. Не важно. Главное, ее не волновать.

«Сейчас она улыбнется и скажет, что очень соскучилась», — подумал Громов.

— Позвони Игорю. Скажи, что я его жду, — сказала Марика и не улыбнулась.

* * *

Из больницы Громов приехал в гостиницу. Номер показался опустевшим и незнакомым. На кресле валялась брошенная в спешке водолазка Марики. За окном подсвечивались заросшие соснами сопки, которые подбирались к балкону и маняще пушились ветвями.

«Пойти погулять, успокоиться?» — подумал Громов, но при одной мысли, что сейчас опять придется вставать и нести свое тело на одеревеневших ногах, становилось дурно.

Он потянул разболевшуюся спину, принял душ и словно провалился в сон. Однако спал не больше часа. Неожиданно заломило зубы. Причем все сразу и одновременно.

«Нервное переутомление. Бессоннице стоит начаться, потом от нее не избавишься».

Громов встал и заварил чай. В каждом номере гостиницы предусмотрительно стояли изящные электрические чайнички и вазочки с разнообразными пакетиками чая — от английского черного с добавками сушеного апельсина до китайского «Молочного улуна».

Прихлебывая терпкий зеленый чай, Петр тупо смотрел на экран телевизора, переключая программы и не вдумываясь в смысл сообщений.

На общем безрадостном фоне репортажей с мировых бирж веселым фальцетом зазвучало интервью президента европейской корпорации, который своей возбужденной жестикуляцией напоминал скорее подвыпившего иллюзиониста, чем солидного бизнесмена.

— Чувствую себя как пилот «Формулы I», который взлетает на вершину холма со скоростью триста километров в час и попадает в густой туман — ничего не видно. Да, я возмущен — но не обеспокоен.

— Чем возмущены?

— Отношением к финансам, особенно американских банков. Только прибыль, прибыль! Заработай любой ценой!

— А разве вы не хотели заработать?

— Мы, промышленники, хорошо понимаем, что во всем виноваты банкиры.

— Чего вы ждете от мировых лидеров?

— Государства колеблются между двумя решениями: или дать законам рынка работать, или осуществить мягкую национализацию. А пока рынки продолжают рушиться.

— Какой выбор устроил бы промышленников?

— Избавьте нас от нечистоплотных банкиров. Набрали токсичных активов! Пусть сами с ними разбираются. Не следует тратить деньги налогоплательщиков, чтобы спасать никому не нужные банки. Мы хотим обсуждать финансовые проблемы с государством напрямую.

«И напрямую получать деньги, — продолжил мысль Громов. Ему показалось забавным, что промышленники обличают банкиров. — Нашли мальчиков для битья. А куда вы, господа, свои денежки пристроили? Их что, у вас насильно отобрали, или вы сами спрятали их в офшорных гаванях?»

Глаза смыкались, но заснуть он не успел. В номерах и коридорах гостиницы панически загалдел невидимый голос:

— Пожарная тревога. Просьба покинуть номера. Лифты не работают. Пользуйтесь лестницами.

«Еще лучше! Сначала циклон. Теперь пожар». Громов быстро оделся, захватил документы и деньги, а также бутылку воды — на всякий случай — и вышел в коридор. Из номеров появлялись заспанные постояльцы. Но дымом не пахло.

— Мужчина, — услышал Громов манерный голос и обернулся. — Вы не подскажете, как отсюда выбраться?

Густо подведенными глазами в упор смотрела высокая стройная женщина лет тридцати в облегающей кожаной курточке с большим вырезом и узкой юбке, похожей на мини-шорты. Одежда не вызывала сомнений в профессии дамы.

«Не живет в гостинице. Провела здесь ночь. Даже не знает, где лифт и лестницы», — заметил про себя Громов и с присущей ему вежливостью проводил женщину к выходу на первый этаж.

И чуть не столкнулся с Игорем Ратовым, который спешил навстречу. Бросив оценивающий взгляд на семенящую рядом «жрицу любви», Игорь присвистнул:

— Похоже, ты неплохо проводишь время. А где Марика?

— Она в больнице.

— Что случилось? Прилетел вас искать. Чуть с ума не сошел от переживаний. Не знал, что и подумать.

«А надо было думать. Втравил нас в историю», — молча возмутился Громов.

— Уж не знаю, как объяснить! Цепь несчастий или, наоборот, везения. В Томске нас пытались похитить какие-то люди. Профессионалы, уровень средний. Охотились за Марикой, но я подвернулся…

— И разобрался с ними. Это я знаю. Дальше улетели на Сахалин. Не ожидал, но решение правильное.

— И попали в циклон. Снежные заносы, природная катастрофа, переохлаждение.

— Не соскучишься. В одном месте руки выкручивают, в другом — снегом засыпают.

— Не засыпали, как видишь. Не получилось. Марика, правда, схватила воспаление легких. Сейчас лучше. Примерно через неделю, если не будет осложнений, сможет вернуться в Москву.

— Я хочу ее видеть.

— И она хочет, Ромео. Соскучилась. Конечно, поедем. Есть, правда, одна незначительная деталь.

— Какая? — насторожился Ратов. Он почувствовал, что друг не все рассказывает.

— Здесь пожар объявили, — с горькой иронией заметил Громов.

— Очень вовремя. Для полного набора удовольствий не хватает именно пожара.

— Ложная тревога. Пожар не предусмотрен. Сегодня по крайней мере, — вмешалась ярко наштукатуренная дама и томно улыбнулась.

* * *

Громов проводил Игоря в больницу и довел до палаты, где лежала Марика. И сразу ушел в коридор, оставив их вдвоем.

— Бедная моя, настрадалась, намучилась, — ласково шептал Ратов, поглаживая Марику по плечам, укрытым больничным одеялом.

— Да, намучилась. И все из-за тебя, — капризно пробормотала Марика.

— Петр говорил, можно будет вылететь в Москву через неделю. Я еще поговорю с врачом. Как ты?

— Люблю тебя. Только сейчас поняла. Когда мне стало совсем одиноко.

— Так и бывает. Один умный человек сказал: если не узнаешь, что такое одиночество, то не поймешь, как дороги родные люди. Я тоже соскучился.

— Я не хочу быть одинокой. Не могу без тебя.

— Нет проблем. Теперь нам никто не помешает. Никто и никогда!

— Очень хорошо. — Марике стало тепло и уютно. Она верила, что все самое страшное позади.

— Правда, завтра мне придется уехать. Я и так с большим трудом вырвался, — с сожалением вздохнул Игорь. — Не знаю, как лучше сделать.

— Петр взял отпуск и присмотрит за мной до выздоровления.

— Он хороший друг, — проникновенно сказал Ратов.

— Да, он очень хороший.

* * *

Громов избегал общения с Ратовым до его отъезда и упрекал себя за близость с Марикой.

«Если Бог хочет кого-то наказать, он лишает его разума. Я совершил безумный поступок. И друга можно потерять, и хорошую девушку сделать несчастной, и всю жизнь жить так, словно в грязном белье ходить. Какая любовь! Минутная слабость. Если бы любил, не сожалел бы».

Однако Петр был не до конца честен с собой. Все могло повернуться иначе. Но Марика предпочла Ратова. Это ставило Громова в безвыходное положение. Он решил, что не будет ухаживать, очаровывать, пытаться влюбить ее в себя. В принципе это возможно, но тогда нужно вытравить понятия о порядочности, искусственно вызвать антипатию к другу, а это неприемлемо.

Громов перемалывал в голове эти мысли — правильные, выстраданные, необходимые, но недостаточные. Они убеждали, но не успокаивали. На душе было тревожно. Словно очевидные ответы на самые простые вопросы просто повисали в воздухе, не достигая цели.

«Неужели невозможно оставаться нормальным, честным человеком и одновременно быть счастливым?»

Измучив себя сомнениями, Петр старался как можно меньше общаться с Ратовым. Но куда было деваться от Марики? Она же нуждалась в его помощи.

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить? — Марика смотрела на Громова укоряющим и одновременно извиняющимся взглядом.

— Все и так понятно.

— Ты не обижаешься?

— На что?

Громов задал тот же вопрос себе и понял, что обижаться и расстраиваться действительно не на что. Просто Марика почувствовала, что он по жизни — одинокий волк. Поддалась его очарованию, мужской силе… А сейчас словно очнулась.

— Нет, и не думал обижаться. Неплохо прокатились, правда?

* * *

«Мы очень обязаны Петру. Нужно его поблагодарить. Как-то суховато получилось», — с сожалением подумал Ратов, откинувшись в кресле самолета.

В соседнем кресле устроился мужчина лет сорока: голубая сорочка, просторные вельветовые брюки, свитер с модным рисунком, на груди — кожаная сумочка известной фирмы для паспорта. Глаза быстрые и внимательные. Мужчина, в свою очередь, оценивающе осмотрел Ратова и остался доволен результатом.

— У вас на Сахалине бизнес? — спросил он по-русски с заметным акцентом.

— Нет, родственников навещал, — сообщил Игорь. — Вы американец?

— Я британец, но живу в Париже. Закупаю дары моря в сеть магазинов «Лафайетт».

«Петр рассказывал, что его приятель на Сахалине занимается этими поставками. Тесен мир».

— Неплохо владеете русским языком.

— Это для бизнеса. Пришлось учить. Вы знаете, русские — лучшие покупатели. Около одной трети менеджеров-продавцов в дорогом магазине «Галери Лафайетт» в Париже владеют русским языком.

— Сейчас кризис. Не придется переучиваться на китайский?

— Вы не поверите. В Париже перед Рождеством стало пусто. Нет, неверно сказал. Пустынно?

— От слова «пустыня»?

— Да, в Париже. Мало было туристов. Даже в Лувре.

— Прискорбно, — посочувствовал Ратов. — Париж притягивает людей. Магический город. «Праздник, который всегда с тобой». Не кушают рыбку и икру с Сахалина?

— Экономия. Нет праздника. Кончился. Закрывают кафе и рестораны, которые существовали сто, двести лет. Из них делают фаст-фуд.

— Все вернется. На кризисе тоже можно заработать.

— Это точно. Если есть деньги. Во Франции недвижимость подешевела. На двадцать процентов за год. Я купил студию в центре. С зеленым двориком — двести тысяч евро. Так, для личных дел.

— Недвижимость скупают иностранцы?

— В основном. Французы стали бедные. Даже на Рождество не дарили подарки. И русских стало меньше. Берегут деньги.

— Насколько я знаю, — заметил Ратов, — Франция не пользуется сильным спросом среди русских покупателей. Владельцам недвижимости автоматически не дают вид на жительство. Это отпугивает.

— Странно. У меня было впечатление, что французы всех принимают. Скоро европейцы станут в Париже редкостью. А русских французы не любят. Никогда не любили, а после войны на Кавказе особенно.

— Если не хочешь любить, то никто не заставит. Но я вам скажу прямо. Эта война повлияла и на отношение России к Западу. Очарование Европы ушло, знаете ли. Что мы увидели? Необъективность, лицемерие, ложь.

— Вы во всем правы?

— Я вообще не хочу спорить на эту тему. Говорю о психологической реакции. Вранье, которое мы увидели и услышали, заложило сильное раздражение. И это на долгие годы.

— Журналисты всегда необъективны. Но русские не будут долго злиться на Европу. Если бы у вас были хорошие примеры для подражания, тогда да. Но у вас самих много причин для недовольства. Европу невозможно заменить. Как вы замените Париж или Лондон? Чем? Наша экономика все равно эффективнее.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Вы можете представить руководителя «Боинга» или «Эрбаса», которые сидят десять лет на своем месте, а новые модели самолетов не появляются? У вас это возможно, а у нас нет. Почему? Ведь русские умные и образованные. И богатства огромные. Но вы ничего не можете сделать из-за коррупции.

— Коррупция есть везде, Европа и Америка не исключение. Кризис показал, какое было воровство, сколько злоупотреблений, финансовых пирамид, надувательства.

— Не путайте коррупцию и бизнес. У вас две цены — официальная и реальная. Я готов заплатить, но не тратить время, чтобы ходить к чиновникам. Коррупции в России намного больше, чем в Европе. Поверьте мне как бизнесмену.

«К сожалению, он прав. Вертикаль власти построена на личной преданности и круговой поруке. А это — основа коррупции. Такая система в принципе не может быть эффективной, — подумал Ратов, но соглашаться с британцем не хотелось. — Русские не любят слишком умных иностранцев, они вообще чрезвычайно умных не любят».

— Так что будем оптимистами, — заметил покрасневший от стаканчика виски попутчик. — Охлаждение временное. Скоро опять вы станете любить Францию, Соединенное Королевство, почти всю Европу. С Америкой сложнее. Вы с американцами не друзья, а соперники.

— Благодарю вас за интересный разговор, — искренне заметил Ратов.

— Не стоит. Надеюсь, он поможет в ваших делах.

«А вот это вряд ли. У нас эти фокусы не проходят. Такие, как Морев, на разговоры чихать хотели. Придется применять другие методы. Более убедительные», — улыбнулся про себя Ратов.

Теперь у него руки развязаны. Пришло время возмездия.

Глава 32

Каждому свое

Но я человек добродушный, я джентльмен; однако я вижу, что дело серьезное. Долг прежде всего, ребята. И я голосую — убить.

Черный автомобиль выехал из поселка госдач в Ватутинках на Калужское шоссе и свернул в сторону Троицка. Миновал некогда сверхсекретный Троицкий ядерный центр, напрасно пытающийся укрыться за высокими и редкими елями, и пошел на спуск к реке Пахра. После моста преодолел резкий подъем и, притормозив у светофора, нырнул направо.

Водитель внимательно поглядывал в зеркало заднего вида. Ранним утром основной поток машин устремился к Москве, а в противоположном направлении авто было немного.

На заднем сиденье пассажир в темно-сером плаще модного среди чиновников солидного покроя просматривал газеты. Он полностью доверял водителю, в прошлом одному из лучших оперативников Седьмого управления КГБ, знающему Москву и несколько прилегающих областей лучше, чем собственную квартиру.

— Как обычно? — спросил водитель.

— Да, на остановке. Все в Москву рвутся. Что, здесь работы нет?

— В Москве платят больше.

— Неудивительно. Вот читаю, министр финансов правительства Московской области украл двадцать миллиардов долларов и сбежал в США. Область на грани дефолта. А ты говоришь, денег нет. Откуда им взяться?

Водитель не ответил и плавно притормозил у автобусной остановки напротив санатория Администрации президента.

К солидному пассажиру подсел мужчина неопределенного возраста в черном коротком пальто, внешне похожий на отставного военного. На остановке он пробыл совсем недолго, не успел замерзнуть и, видимо, подъехал сюда на машине или появился из коттеджного поселка, расположенного вдоль дороги.

По встречной полосе пролетела «ауди» с правительственными номерами.

— М-да, черный лимузин всегда был символом власти, — задумчиво произнес пассажир, непонятно к кому обращаясь.

— По дороге едет «ЗИМ», им я буду задавим, — с усмешкой заметил военный.

— Воронова вызывали в прокуратуру, допрашивали по делу Ратова.

— Я в курсе. Они договорились по нулевому варианту. Воронов отстанет от Ратова, а прокуратура закроет глаза на его финансовые нарушения.

— Шумно получилось. Ратов оказался крепким орешком, а у дяди его, Бровина, дружок нашелся — заместитель Генерального прокурора.

— Но в принципе все вопросы решены, — попытался оправдаться военный.

— Кстати, как у Воронова настроение? — проигнорировал его слова пассажир.

— Нормальное. Считает, ничего страшного не произошло.

— Оптимист, — процедил сквозь зубы пассажир. — Это только начало. Его в любой момент могут задержать. Пыль вокруг дела Ратова осядет, и возьмутся всерьез. Есть указание раскрутить Морева. А Воронов на него работал.

Автомобиль сделал несколько виражей по извилистой дороге и свернул налево в лес, замелькав среди кряжистых деревьев. Вынырнув из чащи, остановился на возвышении у въезда в деревню Дубровицы и замер на обочине.

Внизу в утреннем тумане, словно на картинах Клода Моне, вырисовывался храм с куполом, как на католическом соборе.

— Как будто в Италии, — сказал пассажир. — Ватикан напоминает.

— Церковь отказывалась освящать этот храм. Подозревали, что его масоны строили. А матушка государыня Екатерина Великая распорядилась — и освятили.

— Хороший собор. Необычный. Сейчас реставрируют. На это денег не жалко.

— Что с Вороновым?

— Он свое дело сделал. Сам понимаешь. Такие риски мы себе позволить не можем.

— Несчастный случай?

— Нужно сделать очень быстро. Каждый день на счету. Сложные схемы не к месту. Попроще. У него полно контактов в криминальной среде. Мало ли, разборка с отморозками. Пусть попадет в прессу. Заставит других задуматься о бренности жития.

Военный безразлично кивнул. Воронов ему никогда не нравился, а последнее время он откровенно зарвался. Это неизбежно вело к печальному финалу. Дело только во времени. Вот оно и настало.

— Все понятно, — кивнул военный. За все время разговора он так и не снял с головы кепку, а теперь и вообще надвинул ее на самые глаза.

— Ты здесь выйдешь? Мне в Подольск нужно заехать, — спросил пассажир.

— До связи. — Военный грузновато вылез из автомобиля и посмотрел вслед отъезжающей «ауди». Потом достал из кармана мобильный и нажал на копку вызова.

— Подъезжай, я в Дубровицах.

Сквозь туман стали пробиваться лучи солнца. Небо розовело и превращалось в бездонное ярко-оранжевое пространство на фоне пронзительного синего небосвода.

Через несколько минут военный уже сидел на заднем сиденье джипа и озабоченно набирал телефонный номер Воронова.

* * *

Воронов тщательно вытер салфеткой губы и блаженно прикрыл глаза. Он любил тайскую кухню — в меру острую, с ароматными травами, которые обновляли и разгоняли кровь.

— Операция прошла успешно. Заказчик доволен, — доложил военный.

День получился длинным: утром встреча в подмосковных Дубровицах, потом еще несколько «явок» в разных районах города, и вот сейчас содержательная беседа с Вороновым.

Военный рассчитывал, что они вместе выйдут из ресторана и на своей машине он подбросит Воронова к его дому. Водителя генерал уже отпустил и позволил себе расслабиться — выпил стаканчик виски и «залакировал» японским пивом «Саппоро».

— Мореву посоветуй скорее уехать из страны, желательно в Латинскую Америку. Он купил поместье в Чили, визу туда не нужно, пусть на днях и отправляется.

— Я уже намекал, что неплохо бы отдохнуть месяц-другой в Чили, а заодно съездить в Перу. Там есть что посмотреть.

— И как он?

— Пока улегся в больницу, хотя здоров как бык. Не завидую я ему, когда узнает, что счета, на которые перевели деньги, пусты.

— Он должен узнать об этом не раньше, чем окажется за границей.

— Так и получится, — сказал Воронов.

— За себя не боишься?

— Им придраться не к чему. Так, мелочи. Было бы что серьезное, меня бы предупредили.

«А это вряд ли, — подумал военный. — Ты свою партию уже отыграл».

— Единственное, что может задержать Морева в Москве, — ситуация вокруг мегапроекта. Он рассчитывает заработать, — размышлял вслух Воронов.

— Поделить собственность путем объединения. Вообще-то не его идея. Желающих много, а вот у кого получится — большой вопрос.

— У кого власть, у того и деньги, — сказал Воронов.

— Бывает и наоборот.

— Да пошли они все… Поехали. Пора отдохнуть. — Воронов, хрустнув уставшей спиной, стал медленно выбираться из-за стола.

* * *

В автобусе было холодно. В маленькое окно снайпер видел противоположную сторону проспекта и выход из ресторана. Время от времени он потирал руки, чтобы сохранить гибкость пальцев.

На мобильном загорелся сигнал. Сейчас цель должна выйти из издания.

Два знакомых силуэта появились в проеме двери и вышли на освещенную площадку, по обе стороны которой гордо сидели гипсовые львы, похожие на сердитых котов.

Киллер поймал в прицел сначала одну фигурку и плавно нажал на спусковой крючок. Потом перевел прицел на другой силуэт и быстро сделал два выстрела. Вновь вернулся к первой фигуре, которая, завалившись набок, падала на удивленного льва, и произвел контрольный выстрел. Положил винтовку на пол автобуса, бросил туда же перчатки и маску, поднял воротник и вышел из автобуса.

Воронов лежал лицом вниз, обняв льва, как ребенок прижимает во сне любимую игрушку. Военный завалился на спину. Остановившиеся глаза с немым вопросом удивленно смотрели на вывеску ресторана.

* * *

С нетерпением и опаской Ратов вошел в Кремль. К счастью, он тут же попал в кабинет Дюка, который от перегрузок побледнел, но выглядел вполне довольным.

Ну что тебе сказать про Сахалин?

На острове нормальная погода!

Пропев первые слова популярной некогда песни, Дюк проникновенно потряс руку Ратову:

— Извини, больше слов не помню. С возвращением!

— Спасибо на добром слове. Погода на Сахалине ужасная. Несколько дней назад была чудовищная метель, все остановилось, — сказал Ратов.

— Да, я читал. Стихийное бедствие. Но быстро справились. Для Сахалина — обычная ситуация. Мне тут подарили альбом сахалинского фотохудожника… в буквальном смысле слова «страшная красота». Колоритно, но жутковато. Там всегда торосы и снежные заносы. Что-то я стихами сегодня говорю.

— Значит, дела идут неплохо.

— Не жалуемся. Кстати, поздравляю. Твой документ вызвал большой интерес. И президент отметил, и на совещании у премьера его цитировали. Качественная работа. Приятно.

— Как говорил один поэт, не важно, есть ли у тебя исследователи, а важно, есть ли у тебя последователи.

— Справедливо. Твои выводы одобрили. Но процесс не завершен. Включайся, — улыбнулся Дюк.

— Как в целом обстановка? — спросил Ратов.

— Масштабных кадровых чисток не будет. Это принципиально. Хотим показать, что система работает. Если в экономике кризис, то это не повод все бросить на полпути. Тут некоторые, в том числе в Кремле, требуют заново все переделать, создать новые институты, но сейчас не пройдет.

— Что с Национальным советом по инвестициям? — забеспокоился Ратов.

— Он систему не меняет? — коварно спросил Дюк.

— Да нет, вроде бы ничего взрывоопасного.

— Я считаю, весьма актуальное предложение. В выступлениях президента одни цифры приводятся, а у премьера — другие. Нужно совместить. А то все чаще эффект раздвоения возникает. И получается как на Сахалине. Давление скачет. М-да, скачет, меняется давление, — задумчиво произнес Дюк, оставив Ратову возможность самому догадаться, чем чреваты атмосферные перепады и колебания. Тем более что после поездки на Сахалин у него самые свежие впечатления.

— Проект мегахолдинга продвигается?

— Подвис, — мстительно заметил Дюк. — Когда коммерсанты поймут элементарные вещи! На самый верх нужно выходить с консолидированной позицией. Договорились между собой, сгладили острые углы и сделали солидное предложение. А они пытаются свои разногласия через Кремль или правительство решать. Не выйдет, не получится! Вообще у нас бизнес-сообщество разобщено как никогда. Все стоят с протянутой рукой. Только напряжение вносят.

— А есть напряжение? — осторожно поинтересовался Ратов.

— Вроде как бы и нет. Президент мегапроект поддержал, а премьер отверг. Опять раздвоение. Ничего драматического, рабочий момент. Но возникает вопрос: кто виноват? Вот я и злюсь: этого можно было избежать. При разумном подходе, — вздохнул Дюк.

— А мне кажется, разногласия вполне реальные.

— Какие разногласия? — насторожился Дюк.

— Между олигархами.

— А, ну да… между олигархами. И твой Морев напакостил. И проект сгубил, шельмец. — Дюк внимательно посмотрел на Ратова. — А почему бы тебе это дело не довести до конца? Ты начинал, тебе и завершать. Разберись с Моревым. А потом, глядишь, вернемся к мегапроекту.

— Охотно, — кивнул Ратов.

* * *

Узнав о предстоящей встрече с Ратовым, Морев подумал, что пора, пока не поздно, приобрести авиабилет и срочно свалить за границу.

Но куда? В Лондоне уже скопилась целая группа олигархов, выдачи которых требовала Россия. Вряд ли британцы захотят пополнять эту коллекцию.

В роскошную Марбелью на юге Испании, где Морев приобрел шикарный особняк в окружении крутых вилл новых русских, западных миллиардеров и звезд шоу-бизнеса? Красиво, удобно, солнечно и, к сожалению, очень опасно. Испанская полиция устраивает одну охоту за другой, вылавливая главарей русской мафии, беглых бизнесменов, а иногда достопочтенных депутатов.

«Как с цепи сорвались, — огорченно подумал Морев. — У вас нет, случайно, другого глобуса?»

Конечно, если уйти на дно и притаиться, поводя усами и закрыв глаза, как сом под корягой, то мест для этого времепрепровождения можно сыскать немало. Но Морев не собирался переходить на нелегальное положение или превращаться в затурканного эмигранта. А желание сохранить себя для активной жизни резко сужало выбор.

«Не арестуют же меня прямо в здании Администрации, — успокаивал себя Морев. — Не сталинские времена, когда брали за „шкирдан“ прямо в высоких кабинетах. Выходили из шкафа или комнаты отдыха оперативники с запахом пота и одеколона „Шипр“. И привет родителям!»

Встревоженный Морев с болью в сердце вспомнил соседа по родительской даче, настоящего полковника НКВД, пережившего террор, оттепель и застой, чтобы благополучно уйти на заслуженную пенсию и наслаждаться нехитрыми радостями.

Устроившись в теньке под яблонями и попивая охлажденную водочку с запотевшим кваском и свежими огурчиками прямо с грядки, густо приправленными крупной солью и мелко нарезанной петрушкой, «полкан» с блаженной улыбкой любил вспоминать истории, от которых даже юного Морева пробивал пот, несмотря на летний зной. Может, именно с тех далеких времен он зауважал все, что связано с контрразведкой и ее методами.

«Времена, правда, изменились, но не настолько же!» — одновременно успокаивал и пугал себя Морев.

— Кабинет у меня был напротив здания, где газеты размещались. По другую сторону Пушкинской площади, — потягивался на лавочке отставной «полкан». — Я еще молодой был. Только входил в курс дела. Должность тогда была смешная — помощник младшего оперуполномоченного. А мой начальник, уже матерый, постарше, в тридцать седьмом году журналистами занимался. Не только, конечно, пишущей братией, но вообще интеллигенцией. Ты журналистом не хочешь стать?

— Нет-нет! — клялся юный Морев, решительно отметая даже намек на подобные намерения.

— Аресты шли каждый день, — продолжал успокоившийся «полкан». — Дела были тоненькие, но с грифом «хранить вечно». Постановление о заведении дела, агентурное сообщение, обычно одно-единственное, редко два, а на обороте мелким, таким бисерным почерком написано: «Приговор приведен в исполнение». И подпись — младший оперуполномоченный такой-то. Потом, когда взялись реабилитировать, сложно было. Ни постановления суда, ни… Некогда было оформлять.

Юный Морев, которого уже звали родители к ужину, не отрываясь слушал разомлевшего «полкана» и запоминал.

— Вызывает очередного писаку мой начальник. Официально представляется: «Вы не могли бы ко мне сейчас зайти? Я в аккурат напротив вашего здания сижу. По другую сторону площади».

Никто не отказывал. А он любил в окно посмотреть: «Вон, видишь. Выбегает. По площади прошмыгнул. Волнуется, торопится. Куда ты спешишь? Знал бы, что тебя ждет. Погулял бы лучше. Напоследок».

«Не те времена, не те», — успокаивал себя Морев.

И вытирал пот со лба. Как в детстве.

* * *

— Хотелось бы понять, на что вы рассчитывали? Думали обмануть государство и спокойно жить дальше? — спросил Ратов.

Морев выглядел представительно и солидно. Умные глаза, быстрая реакция. Немного суетлив, когда отвечает. Видимо, волнуется. На душегуба решительно не похож.

«А ведь чуть было не загубил мою любимую женщину! Впрочем, как их, душегубов, распознать? У них на лбу не написано».

— У компании сейчас трудности. Вы знаете. Но найдем выход, — сказал Морев.

— И других жертв найдете? — не удержался Ратов.

— Что вы имеете в виду? — поднял брови Морев.

«Как женщина нетяжелого поведения: наша близость не дает вам оснований переходить на ты. Не знает и даже не догадывается», — усмехнулся про себя Морев.

— Прекрасно знаете, что я имею в виду. У меня к вам свой счет, — сказал Ратов.

«Это хорошо, что он не скрывает агрессивности. Но ответить нечем. Извиняться бессмысленно», — судорожно размышлял Морев.

Он сделал вид, что не услышал реплики Ратова.

— Считаю, что ваши действия можно квалифицировать как мошенничество в особо крупных размерах, и передаю все материалы в прокуратуру. С руководством согласовано. Говорю это, чтобы перестали бегать по кабинетам. Думаю, скоро получите повестку. Не советую далеко уезжать от дома.

«Прав был „полкан“. Ну куда я спешил? Лучше бы погулял, подышал свежим воздухом». — Морев чуть слышно вздохнул.

— Вы слушаете? — переспросил Ратов. — Скажите спасибо, что не подаю заявление о покушении на убийство и захват заложников.

— Мы выкупим акции, — неожиданно произнес Морев. — А ваши личные претензии обращайте к Воронову. Я его предупреждал, что нельзя нарушать закон. Старая школа, знаете ли. Считают, им все позволено. Я за его действия не отвечаю.

— К сожалению, не могу выполнить вашу просьбу. Воронов убит.

— Как! Я не знал… — судя по безумным глазам Морева, он не обманывал.

Впервые в жизни.

* * *

Рано утром Морев выехал в аэропорт, откуда вылетел прямым рейсом в Париж. За ночь он разузнал подробности убийства Воронова, и ему стало окончательно ясно, что он будет следующим.

«Ничего удивительного, — думал Морев. — Компания, несмотря на долги, стоит столько, что удивительно, как обошлось без трупов. А может, и сейчас обойдется?»

Надежд на благополучный исход было мало. В результате рискованной операции он оказался между двух огней: с одной стороны государство, которое вот-вот обвинит его в мошенничестве, с другой — партнеры по сделке, которым он продал компанию.

Разговоры о том, что «Ферросплавы» ушли к американцам, были легендой прикрытия. Морев догадывался, кто стал реальным собственником его компании, и даже хорошо представлял высокий кабинет, через который прошли фантастические по объемам сделки.

Мирно проводить остаток дней в Чили и какой-либо другой далекой стране Морев считал неблагоразумным и опасным. Конечно, так его сложнее найти, но в этом большой минус — никаких трудов не составит убрать его без всяких следов. А еще могут «наехать» и силой заставить отдать долю, полученную от продажи компании. Нет, безопаснее скрыться, особенно не прячась, на берегах Сены.

В период расцвета он прикупил там особнячок на улице между эспланадой Инвалидов и Марсовым полем. Два этажа, демократичная обстановка — внизу в гостиной огромный стол, который служит и для приема гостей, и для всевозможных умственных занятий. Стены увешаны книжными полками и картинами. Наверху несколько спален. В закрытом дворике свой собственный сад.

Морев ничего не стал менять в обстановке, оставшейся от бывших хозяев. Его парижские гости, ожидавшие увидеть безвкусные и чрезмерно дорогие чертоги нового русского, удивленно восклицали: «Как мило у вас! Вы обладаете вкусом!» Некоторые даже вспоминали, как бывали в этом особняке раньше, и с гордостью показывали вещи, которые оставались на своих местах. Это было лучшей рекламой и рекомендацией: «Месье любит Париж и понимает толк во французской культуре».

Домик стоил целое состояние и ранее принадлежал университетскому профессору. Его отец, министр в послевоенном правительстве Франции, сумел вовремя приобрести особняк за смешные деньги на том основании, что им владел коллаборационист, подсоблявший немцам во время оккупации. Дом конфисковали и с огромной скидкой продали герою Сопротивления.

Морев был уверен, что все рассчитал правильно. Конечно, его приезд не останется незамеченным, и с момента появления в Париже за ним будут присматривать французские спецслужбы.

Очень хорошо! Вряд ли кто осмелится сунуться.

Конечно, эта «забота» потребует определенных усилий с его стороны. Он знал, что один из сбежавших ранее металлургических олигархов купил себе свободу и безопасность тем, что накатал для французских спецслужб целый талмуд. Подробно изложил все, что знает о ситуации в Кремле и Белом доме, а также о «друзьях-товарищах» по бизнесу, не забыв упомянуть о финансовых грешках и тайных замыслах. Таких ценных людей французы не выдадут никогда.

«А может, и без этого обойдется, — успокаивал себя Морев. — Еще неизвестно, как в Москве сложится. Что бы ни говорили, а скоро будут делить не только деньги, но и власть. Лучше далеко не уезжать, чтобы вовремя оказаться под рукой. Только под чьей рукой — вот в чем вопрос», — вздохнул Морев и пристегнул ремень.

Самолет начал снижение, и вскоре за иллюминатором появились очертания аэропорта Бурже-Руасси имени генерала де Голля. Он тоже не любил уезжать далеко от столицы и всегда возвращался. Однако в отличие от Морева генерал был человеком чести, предательство и воровство ненавидел и всячески эти пороки искоренял.

Не стесняясь в средствах.

Глава 33

Ангелы и демоны

— Да, капитан, — сказал сквайр, — вы были правы, а я был не прав. Признаю себя ослом и жду ваших распоряжений.

— Дождались! Я же говорил про поездку в Пикалево. — Премьер был вне себя от ярости. — Выезжаем сегодня.

— Там волнения. Люди вышли на федеральную трассу, блокировали все подъезды. Мы не доберемся, — сообщил Сазонов.

— Думайте, как добраться. Всех созвать туда — губернатора, Лабинского, всех, кто несет ответственность.

— Ситуация действительно серьезная, — поддержал коллег министр внутренних дел. — На трассе пробка более четырехсот километров. Мы подтянули ОМОН, на всякий случай.

— Это сделали те, кто не хотел, чтобы я приехал. В сговоре, а может быть, и за деньги. Ищите подстрекателей, — велел премьер.

Заседание антикризисного штаба правительства проходило в чрезвычайном режиме. Усталые лица, покрасневшие глаза, тревожные взгляды.

— Вы не понимаете, — не успокаивался премьер. — Таких городов, как Пикалево, в России сотни, а может, и тысячи. Если пойдет волна протестов, никакого ОМОНа не хватит. Почему не оказалось людей, которые способны принимать решения? Ехать немедленно!

— В Госдуму внесен законопроект о национализации предприятий в Пикалеве, — подсказал Шереметьев. — По данным социологических служб, семьдесят пять процентов населения страны одобряют действия пикалевцев.

Каждый из участников тяжело задумался. Можно сколько угодно говорить, что доведенные до отчаяния люди способны на все, но когда это вдруг случается — всегда неожиданно, как гром среди ясного неба, — невольно задумаешься и вспомнишь историю. От массовых акций протеста до бунта и переворота — один шаг.

— Мне звонил спикер, — заметил премьер. — Естественно, что они должны реагировать, когда такие события. Пусть обсуждают национализацию. Может, собственники поймут, что не только в «бабле» дело. Еще один шаг, и мы вынуждены будем отобрать предприятия. Обойдемся без них.

— Как реагировать правительству?

— Пока никак. Посмотрим на месте…

* * *

Люди стояли поперек трассы живым щитом, держа в руках плакаты: «Народ Пикалево, чем будем кормить наших детей?», «Отдайте зарплату!», «Работы, хлеба!».

По толпе пробежал слух, что премьер с губернатором прилетели в город на двух вертолетах. Многие побежали к городу, пока их не остановила цепь омоновцев.

Мужчина с безумными глазами сообщил:

— На вертолете губернатор прилетел! Премьер на заводе.

Поток людей попытался прорваться к заводу, но был остановлен истошными криками:

— На заводе никого нет! Едут по трассе. Сейчас увидим.

В этот момент премьер в компании с губернатором, окруженный испуганными чиновниками и бизнесменами, уже входил на территорию завода, принадлежащего компании Лабинского.

— Чего это у вас завод так запущен? Превратили его в помойку. Почему забегали, как тараканы, перед самым моим приездом? — мрачно говорил премьер, направляясь к зданию заводоуправления.

Состоявшееся заседание транслировалось по всем каналам телевидения. Несомненно, оно войдет в историю.

Премьер устроил показательную порку чиновникам, которые палец о палец не ударили, чтобы спасти погибающий город. Особенно обидные и откровенно оскорбительные слова достались владельцам трех предприятий, которые не смогли договориться по коммерческим условиям и в конечном итоге остановили производство, выбросив людей на улицу.

— До конца дня выплатить все долги по заплате. В течение трех недель возобновить поставки сырья. Урегулировать разногласия, запустить работу предприятий. — Премьер чувствовал себя в родной стихии. Ему нравилось быть спасителем. Это намного интереснее, чем сидеть в кабинете и перебирать скучные бумаги. — Вы не подписали? Подписывайте! — Ручка полетела в сторону Лабинского.

Несчастный олигарх предпочитал помалкивать, стал похож на небритого зомби и всячески выказывал тяжелые моральные переживания. Не без опаски подойдя поближе, он сделал вид, что просмотрел невыгодный ему договор о поставках сырья, и старательно подписал каждую страницу.

— Ручку верните, — угрожающе посоветовал премьер.

Получив вечером зарплату за несколько месяцев, счастливые пикалевцы смели все продукты с полок магазинов. В окнах до утра горел свет, раздавались песни и перезвон стаканов. В Интернете разошлась веселая песенка, в которой премьер расправляется с олигархами и спасает гибнущий город.

Однако вредные оппозиционные писаки с присущей им язвительностью вечно недовольных язвенников и трезвенников утверждали, что история с Пикалево спланирована заранее, чтобы повысить рейтинг премьера. Летящую в Лабинского ручку назвали символом кризиса власти, которая может управлять только в ручном режиме.

К счастью, им никто не поверил.

Известный банкир поздравил Лабинского с выделением нового крупного кредита:

— Сочувствую. Нагрузка, конечно, жуткая, но оно того стоит.

* * *

Первый вице-премьер Шереметьев привык решать проблемы по мере их поступления. Однако в последнее время этот замечательный метод давал сбои. Он чувствовал себя как пожарный в горящем доме. Прогорел первый этаж, а уже с чердака посыпались искры. Воду зачем-то периодически перекрывают, ссылаясь на сезонную профилактику. Или дают только горячую, почти кипяток. Шипящий пар слепит газа, а из соседнего помещения доносится невнятный шум. Это спорят и дубасят друг друга соратники по цеху. Не могут договориться, как расценивать пожар — давать ему первую категорию или обойдется пока второй.

А чего спорить? Кризис не на год и даже не на два. Производство падает. Сложнее всего придется металлургам и машиностроительным заводам. Даже нефтегазовый сектор — «священная корова» или «курица, несущая золотые яйца» (называйте, кому как больше нравится) — столкнется с мощным спадом.

С чего начинать и чем заканчивать? «Вначале было слово». Кажется, удачно сформулировал семь приоритетов антикризисной политики. Премьеру понравилось, и он распорядился вынести эту программу на всеобщее обсуждение. Конечно, стоило бы довести число приоритетов до десяти. Тогда походило бы на десять заповедей.

«Но в заповедях запреты, а у нас установки к действию. Может, и хорошо, что они не совпадают», — беспечно заметил про себя Шереметьев.

Опять же, имеются нестыковки. Не все заповеди соблюдаются. С прелюбодеянием вроде стало получше — народу не до шалостей. Но крадут, воруют все подряд, как и прежде и даже больше. Чиновники стали наглее. Безжалостно поднимают суммы взяток: «А вы как думали? Кризис! Нам тоже нужно жить». Главное, что удалось избежать паники и остановить волну банкротств.

«Если продержимся еще хотя бы год, можно сказать, что катастрофы избежали. Пронесло».

А как расценивать в этом ключе проекты, которые предлагает Сазонов? Предприятия жалуются: без прямого указания вице-премьера госбанки не выдают крупные кредиты. Вообще-то поддержка промышленности за счет выделенных ассигнований — функция антикризисного штаба и лично премьера. При чем тут Сазонов?

Шереметьев без комплексов воспринимал соперничество в Кремле и в правительстве. Каждый чиновник стремится расширить зону своего влияния. Это нормально. Как в бизнесе, где борьба за долю на рынке еще острее. Однако стремление Сазонова взять под контроль целые отрасли вызывало у Шереметьева серьезные опасения. Получалось, что его отстраняют от решения тех вопросов, которые ему поручены. Горизонты сужались, и он не намерен это терпеть.

Шереметьев всегда был амбициозным. Тем не менее понимал, что прямые связи с крупнейшими предприятиями и компаниями, а теперь и с банками, реально в руках у Сазонова. Красивыми формулировками антикризисных приоритетов, искусным рисованием программ и графиков, тягучими и бесконечными совещаниями тут не обойдешься. Нужны идеи, способные кардинально изменить ситуацию.

Подчеркнуто строгий и сосредоточенный вид, который Шереметьев несколько театрально принимал при посторонних, скрывал мучительную работу мысли. Каждая деталь проходила через фильтр этих размышлений. Если оказывалась полезной, то автоматически попадала в стратегический резерв. А если обнаруживала свою никчемность, то он не обращал на нее внимания и безжалостно выбрасывал из памяти.

И вот случилось! Все стало удивительно ясно. Прозрачно.

Шереметьев широко улыбнулся. Он часто улыбался на людях, особенно при встречах с иностранцами, старательно демонстрируя оптимизм, решительность и изумительную физическую форму. Но почти никогда не делал это наедине.

Теперь для улыбки появились веские основания.

* * *

— Доложите, как с проектом мегакорпорации, — тихо распорядился премьер.

Он обращался одновременно к Шереметьеву и к Сазонову, которые сидели напротив друг друга.

— Позвольте мне начать, — сказал Шереметьев. — Анализ ситуации показывает, что правительству следует пойти на решительные и неординарные меры.

— Они имеют отношение к проекту металлургического холдинга? — прервал его премьер. Он не любил, когда отклоняются от темы.

— Самое прямое и непосредственное. Предлагаю пересмотреть закон, запрещающий переход стратегических активов в руки иностранцев в случаях, когда предприятия оказались в залоге у зарубежных банков и компаний. И когда не просматриваются перспективы возврата кредитов. А то мы напоминаем страуса, который прячет голову в песок.

Премьер удивленно поднял брови. Он не ожидал таких образных сравнений от Шереметьева, славящегося своей деловитостью.

— Представим себе процедуру оформления этих залогов в банках, которые выдают кредиты. Они требуют и получают детальную информацию о финансовом состоянии предприятий, технологиях, планах развития. Мне один бывший военный рассказывал, что за год работы в кредитном комитете банка узнал больше секретов, чем за весь период своей службы в Генеральном штабе. Эти сведения обязательны при передаче в залог и выдаче кредитов. Глобальная практика.

— Дело не в информации, ее можно и без участия в собственности получить. И не претендуя на кредит. Это я вам как профессионал говорю, — уточнил премьер. — Нет секретов, которые нельзя добыть, если очень хочется. Проблему нужно рассматривать в другой плоскости: как сохранить контроль над стратегическими предприятиями.

— Пора определиться, когда важнее сохранить контроль, а значит, выделить деньги на возврат активов, а в каких случаях выгоднее и целесообразнее отказаться от выкупа залогов, — настойчиво развивал свою мысль Шереметьев.

Премьер жестом прервал его рассуждения. Ему уже все стало понятно.

— Совсем недавно позиция правительства была прямо противоположной. Мы заявляли, что не допустим перехода стратегических предприятий иностранцам. Даже планировали выкупать залоги и передавать их в управление госкорпорациям.

— И специально создать еще одну госкорпорацию, чтобы управлять проблемными активами, — уточнил Сазонов.

Как только речь зашла о госкорпорациях, он счел своим долгом вмешаться, поскольку они относились к его «поляне». Никакой нескромности, подчеркнутая политкорректность!

«Опять госкорпорации! Уже не сработает. Слишком много к ним претензий», — подумал Шереметьев.

Экстрасенс, живущий в подсознании премьера, перехватил эту мысль. Заметив тень, пробежавшую по его лицу при воспоминании о госкорпорациях, Сазонов опять принял отстраненный вид и свернул тему. Обозначил свою позицию, но настаивать не стал.

— Денег на всех не хватит, — напомнил Шереметьев. — Мы в этом уже убедились.

— Да, деньги нужно считать и беречь, — согласился премьер.

— Конкретно я предлагаю следующее. Во-первых, заявить, что все долги должны быть выплачены. Это успокоит инвесторов. И во-вторых, возврат кредитов должны осуществлять компании, которые брали в долг, а не государство. Хватит покрывать чьи-то просчеты и ошибки, — уверенно заявил Шереметьев.

— В принципе правильно. Пусть платят. — Премьер повернул голову к Сазонову и вопросительно посмотрел на него.

Тот многозначительно кивнул.

— Если взять, например, мегакорпорацию, тем самым мы решаем проблему выкупа долгов металлургов. Особенно это касается Лабинского, самого активного из должников. Он должен расплатиться из своих средств. Или пусть отдает часть активов иностранцам. Ничего страшного. Безопасность страны от этого не пострадает, — пояснил Шереметьев.

— А что делать с Моревым? Он свою компанию уже продал. Сделка наверняка совершена с нарушением законов, — вспомнил премьер.

— Морев пропал, — сообщил Сазонов.

— Ну вот! Упустили, — разочарованно заметил премьер. — Его компанию вернуть, сделку аннулировать.

— А как насчет моего предложения… — напомнил Шереметьев.

— Принято, — кивнул премьер. — И не забывайте про Морева. Плохой пример, очень плохой. Провести самое тщательное расследование. Выяснить, кто из коррумпированных чиновников замешан в этом деле. Его же покрывали. Нужно раскрутить всю цепочку. Да?

В кабинете повисла напряженная тишина.

— Теперь относительно Лабинского. Он, кажется, понял свои упущения. Кредит ему выделен? — Премьер глянул на Сазонова.

— Да, все в порядке.

— По другим участникам мегапроекта подготовьте подробную информацию. Я к чему говорю. Я ведь про это не забуду.

* * *

Совещание в Кремле было назначено на раннее утро. Премьер выехал в очередную срочную поездку по стране, однако президент настоял, чтобы оставшиеся в Москве министры «экономического блока» представили отчеты о положении в своих отраслях.

Президент был как никогда строг в оценках.

— России нужно движение вперед, а этого движения пока нет. Топчемся на месте. В докризисных условиях и при нормальных ценах на энергоносители российская экономика росла. Но только случился кризис, мы обвалились. И обвалились больше, чем многие другие страны. Так дальше развиваться нельзя. Это тупик. Нужно менять структуру экономики.

Это были ритуальные слова, ради которых и не стоило собираться. Все ждали, что после событий в Пикалеве президент укажет новую цель для публичной порки. Он же не может отстать от премьера. Тот ударил по олигархам, но, убедившись в их лояльности, подбросил деньжат.

А президент?

Ждать пришлось недолго.

— Необходимо провести комплексную проверку госкорпораций. Основное внимание обратить на эффективность и целевой характер использования имущества и финансов.

— Ждите реформы, — посоветовал Дюк сидящему рядом с ним руководителю государственной корпорации «Роснано» Анатолию Чубайсу.

— А мы к преобразованиям готовы. Хоть горшком назови, это значения не имеет, — отозвался опытный реформатор.

В отличие от других он не делал записей. И так все понятно.

Глава 34

Защита Ратова

— Он у меня отличный моряк, — приговаривал повар и угощал попугая кусочками сахара, которые доставал из кармана.

После совещания в кабинет президента в Кремле вошел Дюк с очередным докладом.

— Неожиданные новости. Ратова приглашают поработать в правительстве.

— В каком качестве?

— На новую должность — министра по экономической реформе. Обещали направить письмо и запросить ваше мнение.

— Я не возражаю, — сказал президент. — Пусть работает. Еще встретимся.

* * *

— Мне предложили пост министра в правительстве.

— Ты шутишь? — удивился Бровин.

— Абсолютно серьезно.

— И ты отказался? — с надеждой спросил Борис Павлович.

— Нет, согласился.

— Понимаю. Амбиции, жажда успеха. А не страшно?

— Одиннадцатая заповедь, — напомнил Ратов. — Не бойся, и все получится.

Борис Павлович не нашел что возразить и попытался перевести разговор на нейтральную тему: скоро лето, пора бы перестроить дачу. Но вот беда: кризис кризисом, а цены не падают, наоборот, все стало дороже… Однако отвлечь Ратова от размышлений о смысле жизни не получилось. Тогда Бровин изобразил готовность к любым лишениям и даже стал внимательно слушать.

— Странно получается, — возбужденно говорил Игорь. — Экономической реформы как не было, так и нет, а мои шансы растут. Делал вид, что занимаюсь этой проблемой в Кремле, а теперь приглашают в правительство.

— И замечательно. Тебя же назначают министром, а не дворником, — заметил Бровин.

— Настроение так себе. Не знаю. Угрызения совести? Сожаления по несбывшимся надеждам? Все выходит шиворот-навыворот. С удивительным постоянством хочу одного, а получается другое.

— Но ведь неплохо получается.

— Каждому человеку отведен лимит везения. Опять повезло, а потом как вдарит! За все грехи.

— Не так уж ты и нагрешил. Помнишь, наш великий златоуст Черномор говорил: мы выполнили все обязательства от «А» до «Б». Когда реформа начнется, кого в первую голову позовут? А подать сюда Тяпкина-Ляпкина! Тебя и позовут.

— Какая реформа, вот в чем вопрос. Вижу, оснований для сомнений больше чем достаточно, но отказаться не могу. Адреналина не хватает. Ничего не могу с собой поделать, — сообщил Ратов с видом опытной кокетки, пытающейся скрыть удивление.

— Президент не возражал против твоего перехода в правительство?

— Выразил сожаление, но сказал, что приобретенный опыт мне пригодится. Руководитель Администрации говорит, я оказался в нужное время в нужном месте. Очень оценили, что дал объективное заключение и убойные документы по Мореву. Сирота помог.

— Насчет убойных — в самую точку. Поменьше бы таких ситуаций. Я понимаю, почему тебя пригласили. Честные люди в большом дефиците. Не соврал, и молодец, — похвалил племянника Бровин. — До них, кстати, дошла информация о твоей истории с Марикой?

— Думаю, да. Хотя виду не подают. Если вызовут в суд свидетелем по делу Воронова, буду знать точно, что они в курсе.

— Не вызовут. Дело закроют как «глухарь» или найдут каких-нибудь отморозков. Спишут на криминальные разборки.

— Я тоже так думаю. Спустят на тормозах, — признался Ратов.

— Ничего удивительного. У нас очередная переходная эпоха. Я бы сказал, причудливая комбинация. Тут тебе и властная «вертикаль», и экономический кризис, и бандитские приемы — никуда они не делись, только стали профессиональными, — и наследие бравых полковников. Все смешалось. Каждый строит эпоху под себя, но по-своему. И у каждого раздвоение личности. Это как минимум. Живем настоящим, мечтаем о будущем, а ногами увязли в прошлом. Слушай, твоя болтовня заразна, как свиной грипп. Сам впадаю в философию, — спохватился Бровин.

— Это не философия, а жизнь. Лучшая защита — нападение.

— Все же зря ты согласился участвовать в этих играх. Результат непредсказуемый. Как бы тебя не подставили. Не боишься стать пешкой в чужой игре? Сам же говорил — все мы клоны.

— Не все. — Ратов покачал головой и усмехнулся.

Примечания

1

Здесь и далее цитируется «Остров Сокровищ» Р. Л. Стивенсона.

Content

Сергей Сергеев
Кремль

Глава 1 Искушение

Глава 2 Сезон охоты

Глава 3 Ноев ковчег

Глава 4 Внутренняя логика

Глава 5 Выбор

Глава 6 Не боги горшки обжигают

Глава 7 Ключевое звено

Глава 8 Рождение клона

Глава 9 Он, она и оно

Глава 10 «Тандемания»

Глава 11 По следу

Глава 12 Раздвоение

Глава 13 Делец

Глава 14 Последний романтик

Глава 15 Досье олигарха

Глава 16 Слабое звено

Глава 17 Шантаж

Глава 18 Скелет в шкафу

Глава 19 Мегапроект

Глава 20 Покровитель

Глава 21 Спасение утопающих…

Глава 22 Слово президента

Глава 23 Третий лишний

Глава 24 Игра в прятки

Глава 25 Схватка

Глава 26 Соратники

Глава 27 Закон силы

Глава 28 Надлом

Глава 29 Нулевой вариант

Глава 30 Прогулки по лабиринту

Глава 31 Исцеление

Глава 32 Каждому свое

Глава 33 Ангелы и демоны

Глава 34 Защита Ратова

Примечания