Уильям Николсон

Последнее пророчество

(Огненный ветер – 2)

Пролог

Остров Сирин

В ясный день остров виден с материка – длинный гребень поросшего лесом холма закрывает горизонт на юге. Рыболовные суда иногда проходят вдоль его берегов, и рыбаки бросают взгляд на заброшенные руины некогда величественного строения на вершине холма, но к острову никогда не пристают. Там нет ничего, что могло бы их заинтересовать, только жалкие пучки пыльной травы, а на вершине холма со срезанной вершиной – посаженные кругом оливковые деревья. Кроме того, каждому моряку доводилось слышать рассказы об острове – о колдунах, умеющих вызывать бури и разговаривать с животными, о летающих людях. По собственной воле никто и не подумает забираться в такое место. Остров называется Сирин. Давным-давно здесь поселились странники, они-то и выстроили высокие каменные стены на вершине холма и посадили тенистые оливы. У развалин нет ни крыши, ни пола – внизу лишь трава да камни. В высоких окнах отсутствуют стекла, а широкие дверные проемы пусты. Однако все это – не следы разрушений. Таким задумали строение люди, создавшие его. Дерево не сгниет, черепица не обвалится. Никто не разобьет стекло и не закроет двери. Вытянутое помещение продувают ветра, освещает солнце, время от времени его заливают дожди. Это ведь и не дом вовсе, а место для встреч и песен, место, которое так легко покинуть.

И вот после многих лет забвения на острове вновь раздались звуки шагов. Женщина поднималась по длинной крутой тропе к вершине холма. Непонятно, как она попала на побережье – в бухте не было видно причалившего судна. Женщина была одета в простую выцветшую мантию из шерсти, ноги ее были босы, а седые волосы коротко подстрижены. На потемневшем лице – следы треволнений и прожитых лет. Стара ли она? Никто не взялся бы ответить. На лице седовласой странницы сияли ясные живые глаза, а тело ее казалось сильным и гибким, как у девушки. Дыхание совсем не сбилось, пока женщина шла по тропе.

У подножия холма протекал чистый ручей, и путница остановилась, чтобы напиться. Затем она двинулась дальше и, проходя мимо переплетенных стволов олив, легко коснулась рукой шершавой коры. Вошла через пустой дверной проем и остановилась в зале под открытым небом. Женщина пристально рассматривала все вокруг и вспоминала о тех временах, когда залу заполняли люди. Они пели вместе; женщина ощущала, что песня заполняет ее душу, и желала, чтобы музыка никогда не кончалась. Но есть пора для песен, и есть время для ожидания. И вот все начинается снова.

Женщина прошла через центр залы и посмотрела через высокие пустые окна на океан внизу. Потревоженная вторжением ящерица скользнула в щель каменной кладки. Тучи закрыли солнце, и тень упала на женщину.

Она – первая. Скоро к ней присоединятся остальные. Потому что пришло время жестокости.

Глава 1

Закат над Арамантом

Мариус Симеон Ортиз галопом взлетел на вершину низкого холма и лишь там позволил задыхающейся лошади остановиться. Перед ним расстилалась широкая прибрежная равнина, внизу шумел океан. Совсем близко, не более чем в часе езды, находилась его цель, его награда, его врата к славе – город Арамант.

Ортиз привстал в седле и замер, всматриваясь молодыми зоркими глазами в далекие очертания. Разведчики донесли, что у города нет крепостных стен. Действительно, никаких следов защитных укреплений. В гаснущем вечернем свете Арамант лежал перед Ортизом беззащитный, словно упитанная несушка. Капитан с шумом подъехал к своему командиру; его лицо расплылось в улыбке, когда он увидел, что конец долгого похода близок. Фургоны с провиантом почти опустели, и последние три дня солдатам приходилось довольствоваться весьма скудным рационом. Но в Араманте фургоны вновь будут наполнены. Оси их низко прогнутся под тяжестью груза на пути домой.

Ортиз повернулся в седле и с удовольствием отметил, как четко движется его войско. Примерно тысяча человек, из них триста двадцать – конных, продолжали подъем. За ними катились запряженные лошадьми повозки, в которых были сложены палатки, клетки, продовольствие для людей и корм для животных. Шестьдесят фургонов и в два раза больше лошадей – при перевозке тяжелых грузов животным необходимо давать отдых. Ортиз хоть и был юным, однако рисковать не любил. Ни одна захромавшая лошадь не должна замедлить продвижение войска.

Ортиз поднял руку. Безмолвный сигнал полетел от эскадрона к эскадрону – люди и животные со вздохом облегчения остановились. Шел девятнадцатый день похода. Все устали, дом остался далеко, а успех набега вызывал сомнения. Только воля командира поддерживала людей – только уверенность Ортиза в том, что самый дальний поход в истории Домината принесет им заслуженную награду. Путешественники давно рассказывали о преуспевающем мирном городе на равнинах. И юный Ортиз послал разведчиков, чтобы проверить эти слухи. Арамант был богат и беззащитен. «Насколько богат?» – спросил разведчиков Ортиз. Ответ превзошел самые смелые ожидания. «Десять тысяч. А может, и больше». Десять тысяч! Еще никому из полководцев не удавалось привести в Доминат столько пленников. Ортизу исполнился всего двадцать один год, но сегодня он крепко держал в руках свое будущее – его ожидают слава и почет. А когда-нибудь он непременно получит и главную награду. Однажды Доминатор назовет имя своего наследника, своего приемного сына. И Мариус Симеон Ортиз имел смелость надеяться, что именно он преклонит перед ним колени и произнесет: «Доминатор! Отец!» И все же сначала следовало собрать урожай в Араманте и благополучно доставить его домой. Ортиз обернулся, чтобы еще раз взглянуть на далекий город, над которым сгущалась ночная тьма и где уже зажигались огни. Пусть себе спит спокойно еще одну ночь, подумал Ортиз про себя. С первыми лучами солнца я отдам приказ, и мои люди исполнят свой долг. Арамант будет сожжен, а десять тысяч мужчин, женщин и детей станут рабами Домината.

Кестрель Хаз вместе с прочими членами семьи стояла в толпе гостей. Семилетняя сестренка Пинто, беспокойная, как воробушек, вертелась и ерзала рядом. Обряд помолвки проходил на городской арене, где возвышалась древняя Поющая башня. В честь праздника основание башни украшали зажженные свечи. Легкий ветерок постоянно задувал их, и мать невесты, госпожа Грис, с большим рвением относившаяся к церемонии, потихоньку зажигала их вновь. Ветер заставлял Поющую башню гудеть нежным однообразным звуком.

Кестрель совсем не интересовал обряд; она слушала голос башни, и, как обычно, он успокаивал ее.

Пие Грис исполнилось пятнадцать, как и Кестрель. В сиянии свечей Пиа выглядела такой хорошенькой… Юноша, за которого ей предстояло выйти замуж, Таннер Амос, казался подавленным. «Зачем Пиа выходит за него?» – подумала Кестрель. Откуда она знает, что сможет любить его вечно? Таннер выглядел неуверенным в себе, робким и юным. Однако ему уже исполнилось пятнадцать – возраст, в котором молодые люди могут жениться. К тому же начинался сезон свадеб.

Кестрель нахмурилась, тряхнула головой и отвела глаза от юной пары. Внезапно она встретилась взглядом со старшим братом Пии – Фарло и осознала, что парень пристально смотрит на нее. Это рассердило Кестрель. Последние несколько недель Фарло повсюду таскался за ней и глядел с безнадежной тоской, словно хотел начать разговор и в то же время надеялся, что Кесс заговорит первой. А почему она должна разговаривать с ним? Кестрель нечего было сказать Фарло. С какой стати все должны искать себе пару? И ведь пока Фарло не начал так глупо таращиться на нее, Кестрель неплохо к нему относилась.

Девушка оглянулась и поймала пристальный взгляд своего брата-близнеца Бомена. Она почувствовала его настроение и внезапно осознала, что внимание Бомена тоже не занято обрядом. Брат думал о чем-то постороннем, что-то тревожило его.

Что случилось, Бо?

Не знаю.

Молодая пара начала произносить слова клятвы.

– Сегодня начинается наш путь… – робко и нерешительно говорил юноша.

Слова клятвы пришли из древних дней, когда племя мантхов кочевало по бесплодным землям. Многие гости неосознанно шевелили губами, повторяя знакомые фразы.

– Где будешь ты, там буду и я. Где останешься ты, там останусь и я.

Бомен начал осторожно выбираться из толпы. Кестрель заметила, что Пинто следит за братом, – сестренке отчаянно хотелось пуститься ему вдогонку. Пинто что-то тихонько сказала матери, и та кивнула, прекрасно понимая, что ее младшая дочка не способна долго стоять на одном месте. Пинто куда-то улизнула.

– Когда будешь ты спать, я буду спать рядом. Когда ты проснешься, я проснусь вместе с тобой…

Кестрель не последовала за Боменом. В последние дни ему все чаще хотелось побыть одному. Кесс не понимала брата, ей было обидно. Однако Кестрель слишком любила брата, чтобы жаловаться. Пусть себе делает, что хочет.

А молодожены тем временем произносили завершающие слова клятвы:

– Я проведу свои дни, слыша твой голос, а ночью я буду от тебя не дальше вытянутой руки. И никто не встанет между нами. Клянусь.

Юноша подал руку, и девушка взяла ее. Кестрель заметила, что рука матери сжала руку отца. Должно быть, мама вспомнила день своей помолвки. Внезапная грусть накатила на Кесс – новое, незнакомое чувство. Пытаясь остановить навернувшиеся слезы, девушка до боли вонзила ноготь указательного пальца в ладонь. «Почему мне так грустно? – гадала она. – Что плохого в том, что мои родители любят друг друга? Или это потому, что я сама никогда не хотела выйти замуж? Нет, дело не в этом. Здесь кроется что-то иное».

Гости окружили молодых и начали их поздравлять. Госпожа Грис задула свечи и сложила огарки в коробку, до следующего случая. Родители Кестрель направились к девятому каменному ярусу арены. Сегодня должно состояться городское собрание, надо спешить. Обряд продлился несколько дольше, чем ожидали. Бомена и Пинто нигде не было видно.

И тут Кестрель поняла, что за тоска гложет ее. Вовсе не одиночество; пока жив брат, Кесс никогда не будет одинока. Нечто гораздо более страшное коснулось Кестрель – предчувствие потери. Однажды ей предстоит потерять брата, а она не представляет себе, как сможет жить без Бомена.

Мы уйдем вместе.

Слова эти, эхо из прошлого, означали для Кестрель, что, когда придет неотвратимый смертный час, они умрут вместе. Однако предчувствие твердило об обратном. Один из них покинет этот мир, а другому придется жить дальше.

Пусть я умру первой.

Кестрель тут же устыдилась собственных мыслей. Тому, кто умрет первым, несказанно повезет. Неужели она хочет, чтобы любимый брат страдал, оставшись в одиночестве? Она сильнее Бомена. Она выдержит все.

Кестрель хотелось заплакать – причиной тому было не одиночество, еще нет, но уверенность, что когда-нибудь страшный день придет и она останется одна.

Мампо Инч сидел на обломках того, что некогда было городской стеной, и смотрел на темнеющий внизу океан. Если долго вглядываться, можно различить гребни самых больших волн, перекатывающихся под безлунным небом. Мампо тяжело вздохнул. Вот и еще один день позади, а он так и не смог произнести слова, которые долго обдумывал и запоминал. С тех пор как ему исполнилось пятнадцать, прошло уже одиннадцать недель и два дня. А со дня рождения Кестрель – четыре недели и четыре дня. Пять долгих лет Мампо любил Кестрель больше жизни. Мысль о том, что Кесс может выйти замуж за другого, была для него невыносима. И все-таки если бы он осмелился спросить ее, Кестрель наверняка бы ответила отказом. Сомневаться не приходилось. Они оба так молоды. Мампо и сам это понимал. Им еще рано жениться. А если кто-нибудь другой опередит его? Вдруг Кестрель тогда согласится? Мампо услышал позади шорох, обернулся и увидел внизу Пинто, перепрыгивающую с камушка на камушек. Для своего возраста девочка казалась маленькой и тонкой, как тростинка. Она была младше Мампо, поэтому юноша чувствовал себя с ней легко и свободно. Пинто никогда не осуждала его и не улыбалась, когда он говорил, как делали прочие. Она только обижалась, если Мампо называл ее Кнопкой – детским прозвищем. «Я уже не ребенок», – яростно заявляла Пинто, с негодованием уставившись на Мампо. Казалось, она вот-вот расплачется, хотя такого еще ни разу на его памяти не бывало.

– Я знала, что ты здесь. – Пинто опустилась на колени перед Мампо и обхватила руками его шею.

– Мне хотелось побыть одному.

– Я не буду мешать.

И правда, присутствие Пинто никогда не было помехой для Мампо. Он протянул руку и ущипнул девочку за худенькую ножку.

– Что ты сделала с Кесс?

– О, я ее убила, – отвечала Пинто, радостно заерзав. – Я сыта по горло тем, что ты постоянно спрашиваешь меня о Кестрель, вот и решила ее убить.

– А где бросила тело?

– Там, на помолвке Грисов.

Мампо поднялся на ноги, легонько опустив девочку на землю. Он был высок и хорошо сложен, совсем как его отец. Однако в отличие от отца в его лучшие дни в Мампо не ощущалось властной силы. Он обладал легким нравом; навязывать другим свою волю – это не для него. Простачок, говорили некоторые. Зато для Пинто он был самым дорогим человеком на свете.

– Я должен кое-что сказать Кесс, – произнес Мампо, скорее убеждая себя самого, чем сообщая новость Пинто.

– А мне-то что? – отозвалась Пинто. – Все равно она скажет «нет».

Мампо покрылся красными пятнами.

– Ты ведь не знаешь, о чем я хочу поговорить с ней!

– Нет, знаю. Ты попросишь ее стать твоей женой. Она откажет. Я уже спрашивала ее.

– Нет, ты не могла этого сделать!

Конечно же, Пинто не осмелилась задать старшей сестре такой серьезный, такой пугающий вопрос. Много раз ей очень хотелось поговорить об этом с Кестрель, но девочка не решалась. Тем не менее она была совершенно уверена в том, что ответит Кесс.

– Ах ты, дрянная назойливая девчонка! Никогда больше не заговорю с тобой!

Мампо выглядел рассерженным и смущенным. Пинто тут же пожалела о своих словах.

– Я не говорила с ней, Мампо. Я все придумала.

– Честно?

– Клянусь. И все равно она скажет «нет».

– Откуда ты знаешь?

«Потому что ты принадлежишь мне», – хотелось выпалить Пинто. Вместо этого она произнесла:

– Она не хочет выходить замуж.

– Еще захочет, – уныло вздохнул Мампо. – Все в конце концов выходят замуж.

Стемнело. Взявшись за руки, юноша и девочка начали пробираться назад в город, через груды обломков. Пинто чувствовала сильную руку Мампо, легко и уверенно державшую ее ладошку. Дважды девочка притворялась, будто спотыкается, чтобы почувствовать, как сжимаются пальцы Мампо, удерживая ее от падения. На самом деле Пинто была проворна, как горная козочка, и смогла бы найти путь обратно даже при свете звезд или даже в полной темноте. Однако ей нравилось играть в некую секретную игру – Пинто воображала, что они с Мампо помолвлены. В голове девочки звучали слова обряда: «Я проведу свои дни, слыша твой голос, а ночью я буду от тебя не дальше вытянутой руки».

Они миновали заброшенные строения Серого округа – сегодня лишь банды подростков использовали их для своих тайных сборищ. Вскоре Пинто и Мампо вошли в освещенный Алый округ. Старое название еще было в ходу, хотя только некоторые дома сохранили прежний цвет. После перемен жители Араманта возненавидели предписанные законом оттенки, и во всем городе радужные краски были стерты с окон, дверей и даже крыш. Но с тех пор прошло пять лет, солнечные лучи вперемешку с дождями поработали над внешним обликом зданий – и старые цвета проступили вновь.

На главной площади было людно и очень шумно. Так толком и не начавшись, собрание закончилось, увязнув в процедурных вопросах. Люди устремились по домам, ожесточенно споря на ходу. Мампо никогда не принимал участия в городских собраниях. Ему казалось, что на этих сборищах все пытаются говорить одновременно, никто никого не слушает, и в результате люди расходятся, оставшись при своем мнении.

Юноша отыскал взглядом Кестрель. Девушка стояла в центре компании молодых людей, яростно о чем-то дискутировавших. Мампо остановился рядом, хотя Пинто и тянула его вперед.

– Опять пустопорожние разговоры, – вздохнула девочка.

Однако Мампо и не собирался слушать. Он смотрел. Как было принято среди молодежи, Кестрель коротко подстригла и взлохматила волосы. Она носила выгоревшую черную мантию, чтобы ее одежда отличалась от ярких облачений, принятых среди взрослых.

Необычное скуластое лицо Кесс нельзя было назвать красивым, если исходить из классических канонов. Но какой-то потаенный внутренний огонь всегда освещал ее черты, притягивая взгляды. А для Мампо лицо подруги было вообще самым прекрасным на свете. И даже более – иногда Кестрель казалась Мампо самой жизнью, в ней заключался источник всего живого. Когда черные глаза Кесс встретились с его глазами, юноша ощутил толчок в сердце, и все вокруг словно приобрело более яркие и четкие очертания.

– Почему тебя не было на собрании, Мампо?

Он понял, что Кестрель обращается к нему.

– Ну, эти штуки не по мне…

– Почему? Ты ведь тоже живешь в городе, верно?

– Живу, – подтвердил Мампо.

– И тебя совершенно не интересует, что происходит в твоем доме?

Как обычно, Мампо выпалил первое, что пришло в голову:

– Я не чувствую, что это мой дом.

Кестрель пристально посмотрела на приятеля и на долгое время замолчала. Затем она повернулась, коротко попрощалась со всеми и направилась прочь.

Мампо и Пинто не спеша шли домой. Дом, где юноша жил вместе с отцом, располагался недалеко от квартала, в котором проживала семья Хазов, в самом центре города.

– Вот всегда я говорю не то, – печалился Мампо. – Сам не знаю почему.

Бомен тоже не пришел на собрание. Он прогуливался по улицам, стараясь определить источник опасности, которую почувствовал во время обряда. Угроза витала в воздухе, она была неуловима, словно запах. Иногда Бо казалось, что он нащупал ее источник, затем след вновь терялся. Юноша повернулся лицом к ветру и вдохнул воздух, надеясь, что ветер поможет определить направление. Не запах, не звук… и все же Бомен что-то ощущал. Он мог почуять страх за милю, мог распознать радость, готовую вылиться в смех, когда чьи-то губы еще только раздвигаются в улыбке. Однако проследить, откуда исходит то или иное ощущение, очень трудно: нелегко разобрать, где эхо чужих чувств, а где – собственные переживания.

Тем временем запах опасности, казалось, исчез. Может быть, все закончилось. А возможно, Бомен просто проголодался. Он решил пойти домой.

Когда остальные члены семьи Хазов вернулись, они нашли Бомена на маленьком балконе – он всматривался в ночь. Печка погасла. Анно Хазу пришлось вновь возвращать ее к жизни.

– Ты дал огню погаснуть, Бо.

– Разве?

Казалось, Бомен удивился. Люди говорили, что Бо – фантазер (а более прямодушные – что он вечно спит на ходу), однако отец понимал сына. Бомен был не более сонным, чем любой из окружающих, и соображал даже быстрее многих. Только его предназначение заключалось в ином.

– Пустая трата времени, как обычно, – сказала Кестрель, входя в комнату. – Единственным, кто сказал что-то ценное, оказался Мампо, а ведь он – просто дурак.

– Никакой он не дурак! – возмущенно откликнулась Пинто, показавшаяся вслед за сестрой.

– Ну да, всем известно, что он – твой любимчик!

Пинто налетела на Кестрель, сжав кулачки и молотя ими сестру. Горячие слезы брызнули из глаз девочки. Защищаясь, Кесс ударила Пинто по носу. Младшая из сестер с рыданием повалилась на пол.

– Кестрель! – резко прикрикнул отец.

– Она первая начала!

Аира Хаз подняла Пинто и стала успокаивать. Из носа девочки капала кровь. Обнаружив это, Пинто втайне обрадовалась и тут же перестала плакать.

– Кровь! Кесс избила меня до крови!

– Крови совсем немного, детка, – попыталась утихомирить ее мама.

– Но она же ударила меня! – победно повторила Пинто. Всем известно – виноват тот, кто пустил кровь. – Почему ты не ругаешь ее?

– Потому что это твоя вина, – вмешалась Кестрель. – Сама врезалась носом в мою руку.

– Ай-ай-ай! – продолжала ныть Пинто. – Лживая ведьма!

– Ну, все, довольно. – Мягкий голос Анно Хаза, как обычно, положил конец ссоре. – А что, Кесс, Мампо действительно сказал нечто интересное?

– Я как раз собиралась рассказать тебе, когда Кнопка…

– Не смей называть меня Кнопкой!

– Так, я могу спокойно говорить?..

– Твое дело. Болтай что хочешь.

На самом деле Пинто было интересно, что скажет сестра, – дело ведь касалось Мампо.

– Он сказал, что не считает Арамант своим домом.

– Бедный мальчик!

– Да, но его слова заставили меня задуматься. Ведь и я не считаю Арамант своим домом.

Анно посмотрел на жену.

– Ну и где же твой дом, Кесс?

– Не знаю.

– Что ж, возможно, ты и права. Во всех старинных книгах говорится, что Арамант – это всего лишь остановка на нашем пути к родине.

– К родине? – сердито фыркнула Аира. – Что за родина такая? Где она находится? Хочешь, я скажу тебе? Там, где нас нет, вот где. Где бы ты ни жил, везде тебя преследуют беды и горести, вот ты и думаешь, что где-то есть место получше. Вот там и находится твоя бесценная родина. Лучше бы мы делали что-нибудь хорошее там, где живем сейчас.

– Возможно, ты и права, дорогая.

– Мама, – продолжила Кестрель, – неужели ты не чувствуешь, что мы здесь чужие?

– Да я вообще из тех странных людей, что везде кажутся чужими! – отмахнулась Аира.

– Ага, мы странная семья, – произнесла Пинто. Эта мысль очень понравилась ей.

– Нет, где-то должна быть наша истинная родина, – продолжала настаивать Кесс. – Папа, неужели в твоих книгах ничего не говорится об этом?

– Нет, детка. Если бы там нашлось что-нибудь подобное, я бы давно ушел искать родную землю.

– Почему?

– Наверное, потому, что я старый мечтатель.

– В таком случае я тоже отправлюсь с тобой.

– Подожди, пока выйдешь замуж, – сказала мать. – Вот увидишь, тогда многое изменится.

– Я не хочу замуж!

Аира Хаз подняла глаза и посмотрела на мужа. Анно слегка пожал плечами и вновь обернулся к Бомену.

– Мы никогда не станем принуждать тебя, Кесс, – осторожно начала мать. – С другой стороны…

– Да, знаю – в старости я буду одинокой, – отрезала Кестрель, всем своим видом показывая, что не хочет ничего слышать. – Только мне плевать.

– Кесс никогда не будет одинока, – завистливо протянула Пинто. – У нее есть Бо.

Мать тряхнула головой и ничего не сказала. Анно вышел на балкон и встал рядом с Боменом. Отец молчал, не зная, как начать разговор. Впрочем, Бомен и без слов понимал, о чем думает Анно.

– Я действительно стараюсь, папа.

– Знаю.

– Это не так-то просто.

Анно Хаз вздохнул. Ему очень не хотелось расспрашивать сына. И все-таки Аира права – близнецы выросли, и им следует учиться жить порознь.

– Вы до сих пор слышите мысли друг друга?

– Да, хотя и не так часто, как раньше.

– Она должна жить своей собственной жизнью. Так же как и ты.

– Понимаю, папа.

Бомену хотелось сказать отцу, что они не такие, как все, что они не обязаны жить, как другие люди, что у них иное предназначение. Однако юноша не знал, в чем именно оно состоит, и даже не мог объяснить, почему они с сестрой другие, – просто чувствовал, и все. И Бомен промолчал, не найдя ответа.

– Я не требую, чтобы вы разлюбили друг друга. Вы лишь должны завести себе новых друзей.

– Хорошо.

Анно осторожно опустил руку на плечо сына. Несколько мгновений Бомен терпел, а затем произнес:

– Пожалуй, я пройдусь.

Когда он направился к двери, Кестрель поймала взгляд брата.

Можно, я пойду с тобой?

Не стоит.

Кестрель, так же как и Бомен, понимала: родители хотят, чтобы брат с сестрой проводили больше времени порознь. Но она также знала – Бомена беспокоит что-то еще.

Скажи мне, в чем дело.

Скажу. Потом.

Бомен ушел – спустился по ступенькам и затерялся на вечерних улицах. У него не было никакой определенной цели, просто хотелось оказаться подальше от людей, подальше от семьи. Он бы и сам от себя убежал, если бы знал как. Бомен понял, что чувство опасности, не покидавшее его с самого утра, гнездится в нем самом. Он хотел разобраться с этим, хотел понять, почему после стольких лет оно пробудилось вновь. Юноша повернул на юг, к океану.

За пределами города не было огней, и находить дорогу пришлось при свете звезд. Стояла прохладная осенняя ночь, и Бомен слегка продрог. Глаза привыкли к темноте, и вскоре он различил вдали береговую линию и цепь низких холмов на востоке. Наконец он остановился – не потому, что достиг цели, просто юноше показалось, что теперь он находится достаточно далеко от суеты города. Один, в темноте ночи Бомен тихо стоял, закрыв глаза. Теперь он наконец нашел причину собственного страха и нашел ее пугающе близко – в собственном сердце. Она была могущественной и жестокой. Бомен мысленно обратился к той силе, что когда-то жила внутри его. Я не хочу. Я никогда не хотел быть тобой. Нет, неправда. Бомен жаждал этой силы. Все годы, проведенные будто во сне, он втайне мечтал вновь ощутить ее. Когда-то давно Бомен позволил этому пьянящему духу наполнить себя. И с тех пор Морах была в нем, никогда ему не освободиться…

Юноша немного прошел к востоку, поднялся на возвышенность и остановился. Все это время страх окружал его плотной стеной. Теперь Бомен мог различить только линию холмов и серую массу океана. Он обернулся – перед ним лежал Арамант, нежно мерцая в ночи. Там жили все, кого он любил, все, кто любил его, – кроме этих людей, у Бомена нет никого в целом свете. Как же он мог сказать им, что внутри его прячется угроза? Что он предатель, который осмелился принести живой дух Морах прямо в их дом – самое безопасное место на свете. Как сказать сестре, его половинке, что теперь они не могут быть так же близки, как раньше, иначе Морах завладеет и ее душой?

Во мне живет зло. Я должен нести эту ношу в одиночку.

Зло было так сильно, так всеобъемлюще, что даже ночной воздух темным облаком сгустился вокруг Бомена. Внезапно он почувствовал, что задыхается. Юноша повернулся и быстро зашагал к городу, не подозревая о том, что если бы он поднялся на холм еще немного, то увидел бы армию Домината, стоявшую лагерем в отдалении. В лагере не зажигали костров, лошади были привязаны. Армия безмолвно ожидала рассвета.

Глава 2

Ужас на рассвете

Среди ночи Аира Хаз проснулась от удивительно яркого сновидения. Женщина села в постели и поняла, что во сне плакала. Аира не могла остановить рыдания. Она уткнулась в изнанку покрывала, но так и не сумела успокоиться. Аира решила встать, чтобы попить воды. Однако ноги отказались держать ее, и пришлось снова сесть на кровать.

Аира разбудила мужа. Увидев следы слез на ее щеках, Анно встревожился, и она поведала ему свой сон.

Вместе с семьей и множеством других людей она шла по занесенной снегом дороге, которая вела в ущелье между двумя высокими холмами. По обеим сторонам дороги вздымались крутые склоны, белые и гладкие, дорога же сперва шла в гору, а потом, за перевалом, спускалась вниз, по другую сторону гряды. Похоже, путь вел на запад – прямо впереди, в сужающемся книзу просвете между скал садилось солнце. Несмотря на холодный зимний воздух, Аира ощущала на лице тепло его лучей.

Она шагала впереди всех, поэтому первой достигла вершины и остановилась на гребне холма. Стоило ей добраться до него, как вокруг закружилась снежная метель, а солнце окрасило небо на западе в темно-красные тона. Сквозь пелену снега, в лучах заката Аира смотрела на широкую равнину, лежащую перед ней, на две реки, которые несли свои воды к неизвестному океану.

Продолжая разглядывать равнину сквозь сыплющийся на фоне темно-красного неба снег и чувствуя солнечное тепло на щеках, Аира внезапно ощутила такое счастье, что на глазах выступили слезы. Ослабев от радости, она обернулась к Анно и детям. Однако, взглянув в их лица, Аира внезапно поняла, что близкие не могут последовать за ней. Женщина чувствовала безмерное счастье и в то же время понимала, что должна вскоре потерять тех, кого любит. Аира заплакала от радости и горя, плач перешел в рыдание, и она проснулась.

Анно вытер слезы жены и обнял ее, убеждая, что все это лишь сон. Постепенно потрясение отступило, и Аира успокоилась. Не стоило вчера потакать этим глупым разговорам о неизвестной родине, подумала она.

– Почему ты упала? – спросил Анно.

– Я не упала. Просто села.

– Почему?

– Почувствовала слабость.

Анно больше ничего не сказал, но Аира знала, о чем подумал муж. Ее далекий предок, Аира Мантх, был провидцем, первым пророком племени мантхов. «Каждый раз, когда я вижу Идущее, – писал он, – я слабею. Мой дар – это моя болезнь. Предсказания убьют меня».

– Это всего лишь сон, Анно.

– Хотелось бы верить, дорогая.

– И не забивай детям головы. В их мозгах и так достаточно путаницы.

– Я ничего не скажу ребятам.

Аира снова попыталась встать, на сей раз она чувствовала себя увереннее. Женщина подошла к окну, раздвинула занавески и увидела, что первые лучи нового дня уже окрасили небо на востоке.

– Светает.

Анно подошел к окну и обнял жену.

– Я так люблю тебя, – нежно произнес он.

Аира повернулась и поцеловала мужа в щеку. Довольно долго они молча стояли у окна. Вдруг Анно спросил:

– Ты слышишь?

– Что?

– Поющую башню.

Аира прислушалась.

– Нет.

Башня молчала.

Мариус Симеон Ортиз остановил коня на гребне холма, воины позади него. Океанский бриз шевелил листья на деревьях и подмешивал к рассветному воздуху сильный запах соли. Пока Ортиз рассматривал город внизу, его люди готовились к битве. Ниже по склону, на левом фланге, солдаты атакующего отряда затаились в ожидании команды. Ортиз чувствовал, как возбуждены слегка уставшие лошади. Его собственный Конь беспокойно переступал с ноги на ногу, ноздри животного раздувались, время от времени он беспокойно ржал.

– Ну-ну, – сказал Ортиз, – успокойся.

Горящая стрела прочертила тихое небо – значит, лазутчики проникли на склады.

– Маркитанты! – произнес Ортиз. – Стрелки! – Ему не требовалось повышать голос – воины жадно ловили каждое слово своего командира.

Фургоны с провизией двинулись вниз по склону холма в сопровождении безмолвных солдат. Люди шагали быстро, понимая, что у них не так уж много времени, чтобы исполнить свою работу. Впереди вприпрыжку неслись стрелки, у каждого солдата за спину был закинут узел с пропитанными маслом щепками. Ортиз поднял руку, и оставшиеся пехотинцы устремились по длинной извилистой дороге, ведущей к приморской части города. За ними медленно катились пустые повозки, прозванные обезьяньими фургонами.

Со стороны города раздался крик. Сторож обнаружил маркитантов. Люди просыпались, мелькали огни. Но пожар уже запылал в одном из заброшенных домов Серого округа, а ветер раздул пламя. Вот загорелось еще одно здание, потом еще… В северной части Араманта ширилась и росла стена огня.

Конь Ортиза вздрогнул – животное почуяло дым и догадалось, что время атаки приближается. Со стороны города доносились крики, вопли и топот бегущих ног. Ортиз так часто видел, что творится в разоряемых городах, что легко мог представить себе эту картину: горожане внезапно проснулись и видят – улицы объяты огнем, и тогда люди выскакивают из домов полуодетые, ничего не соображающие, испуганные.

Ортиз медленно поднял меч. Шеренга конных воинов последовала примеру своего командира. Три сотни клинков покинули ножны со зловещим свистом. Ортиз немного ослабил поводья, и конь шагнул вперед. Позади полководца всадники тронули коней и двинулись следом. Ударом шпор он послал коня в рысь, затем – в легкий галоп. Стук копыт раздавался за спиной. Глаза Ортиза были прикованы к горящему городу, он вел всадников галопом по каменистой земле. Этот маневр решал все. Если атака будет быстрой, неожиданной и ужасной, то тысяча людей сможет захватить целый город и взять в плен горожан, число которых в десять раз превышает количество нападающих. Именно ужас первого натиска и обращает свободных людей в рабов.

Ортиз бросил взгляд налево и увидел, что пехотинцы тоже приготовились к атаке. Позади полководца первые лучи восходящего светила достигли темной гряды холмов. Вот оно, то мгновение, когда уже невозможно повернуть назад, теперь – все или ничего. Приподнявшись в седле, Ортиз ощутил чистый восторг. Глаза его загорелись, губы сложились в радостную улыбку. Он поднял меч, пришпорил коня и прокричал:

– Вперед!

Поющая башня была объята пламенем. Анно Хаз направлял пожарный шланг на огонь, в то время как Бомен и Кестрель изо всех сил качали насос. На всех ярусах арены виднелись человеческие фигуры. Клич «Пожар!» распространился по городу. Аира и Пинто бежали по улицам, стуча в двери домов, чтобы разбудить спящих горожан. Со всех концов Араманта люди устремились к арене. Кестрель, качая насос, тихо плакала и повторяла с каждым движением:

– Нет! Нет! Нет!

Бомен старался не смотреть на Поющую башню, боясь зареветь в голос.

Наконец с помощью насоса Анно удалось загасить пламя. Башня была почти разрушена и обуглилась, вода с шипением заливала руины.

– Продолжайте качать! – кричал Анно, поворачивая насос к другим горящим зданиям.

Но Кестрель бросила работу и направилась к дымящимся развалинам.

– Осторожнее, Кесс…

Голос отца потонул в ужасных воплях – толпа мужчин, женщин и детей ворвалась на арену. Под грохот лошадиных подков за ними через колоннаду пронеслись всадники, мечи их блестели на огне. Граждане Араманта бежали впереди преследователей. Тот, кто падал или оборачивался, получал удар длинным мечом, и шеренги всадников дальше двигались прямо по Мертвым и раненым. Позади конников шли пехотинцы с короткими копьями. Они кололи окровавленные тела, еще подававшие признаки жизни. Охваченные ужасом перед этой машиной смерти, люди бежали через арену, вниз по горящим улицам, прочь из города к океанскому берегу.

Кестрель скользнула в сгоревшую башню, и захватчики не заметили девушку в черных одеждах. Обуглившееся дерево жгло руки и ноги, но Кесс не осмелилась сдвинуться с места. Безмолвно наблюдала она за резней. Девушка видела, как отца и брата силой погнали вместе с прочими горожанами, слышала жалобные крики раненых и резкие звуки ударов копий. Кестрель разглядывала предводителя захватчиков, гарцующего на лошади. Красивое юное лицо обрамляла копна рыжеватых волос, в глазах горела ярость, словно у ястреба, охотящегося за полевой мышью. Девушка долго и внимательно вглядывалась в предводителя, стараясь запечатлеть в памяти его образ.

Враг мой, я не забуду тебя.

В конце концов солдаты исчезли из виду, а на арену пало жуткое безмолвие. Кестрель дотянулась до отверстия в башне, где жил серебряный голос. Металлическая гортань была так горяча, что обжигала руки, но, не обращая внимания на жар, девушка просунула пальцы внутрь и вытащила голос. Он упал на каменные плиты внизу. Кестрель глазами проследила падение голоса башни, чувствуя, что кожа на кончиках пальцев правой руки потрескалась от жара. Спустившись, Кесс нашла голос на земле уже остывшим и левой рукой положила в карман.

Вокруг Кестрель ревело пламя, в воздухе стоял жар. Огромную круглую арену построили из камня, внутри ее просто нечему было гореть. Однако среди колон, опоясывающих арену, вздымалась стена пламени. Куда бежать?

За пределами города беглецы оказались загнанными в капкан на пустоши между горящим городом и океаном. Там их поджидали пешие воины. Солдаты не собирались атаковать. С обнаженными мечами они грозно наступали на беспомощных, бессмысленно толкущихся горожан. Перепуганные люди искали близких, кричали и всхлипывали, не в силах осознать, что происходит. У них не оказалось предводителя, никто не пытался сопротивляться. Удар был нанесен слишком внезапно. Мариус Симеон Ортиз выехал вперед. Пленники уставились на него расширенными от ужаса глазами, и это было хорошо. Маркитанты выбирались из пылающего как факел города, их фургоны наполнились. Пришло время успокоить пленников и научить их повиновению.

– Вам не причинят вреда! Подчиняйтесь приказам, и вам не причинят вреда!

Всадники пробирались сквозь толпу, повторяя слова своего командира.

– Не двигайтесь с места! Вам не причинят вреда!

Ортиз отдал приказ выкатить вперед обезьяний фургон.

Упряжка втянула фургон с высокими колесами в центр толпы, лошадей распрягли и увели. Ортиз взглядом выискивал среди пленников подходящую жертву – следовало продемонстрировать этим людям, за что железная клетка получила свое необычное имя.

Анно Хазу удалось собрать вместе почти всю семью, за исключением Кестрель. Путь в город преграждали вооруженные люди, и даже если бы удалось миновать стражников, назад было не пробиться, вокруг неистово бушевал огонь. Анно надеялся только, что Кестрель удалось избежать этого ада. Кругом столько раненых! Главное сейчас – выжить и помочь выжить остальным.

Всадник проскакал мимо, выкрикивая:

– Подчиняйтесь приказам, и вам не причинят вреда!

– Пинто, что с тобой? Ты в крови!

– Все в порядке, папа, – отвечала девочка дрожащим голосом. – Это не моя кровь.

– Кто-нибудь из вас видел Кесс?

Аира Хаз посмотрела на Бомена. Он закрыл глаза, мысленно пытаясь отыскать сестру.

Кесс, где ты? Чувствуешь ли ты меня?

Бомен помотал головой.

– Ты почувствовал бы, если бы она…

– Конечно почувствовал бы.

Пинто увидела Мампо, рядом с юношей стоял его отец, Мэсло Инч.

– Смотрите, Мампо! С ним все в порядке!

Возвышающийся над толпой на благородном боевом скакуне Мариус Симеон Ортиз смотрел в том же направлении, глаза его скользнули по высокой фигуре в белом. В облике Мэсло Инча, некогда всесильного Главного экзаменатора Араманта, не осталось ничего величественного. Он все больше дряхлел и в последние годы полностью зависел от собственного сына. Только белые одежды, жалкое наследие некогда занимаемого им высокого поста, да горделивая осанка – вот и все, что осталось от былой славы. Сердце Мэсло Инча было разбито, перемены окончательно затуманили мозг, однако тело, следуя многолетней привычке, сохраняло стать и выправку. Эта стать и выделяла Мэсло из толпы.

Ортиз указал на Мэсло. Его люди протолкались сквозь толпу и схватили беднягу под руки. Мампо попытался остановить воинов, но они отбросили юношу назад, а какой-то всадник потряс перед ним мечом. Отец Мампо, едва ли понимающий, что происходит, улыбался солдатам, уводившим его.

– Не мешай им, сын. Что ты тревожишься?

Мампо последовал за солдатами, за ним побрели и многие другие, включая Анно Хаза. Они видели, как Мэсло запихнули в высокий фургон, и за пленником опустилась решетка.

Охваченный отчаянием, Мампо обернулся к Анно.

– Что они собираются делать?

Анно потряс головой – он просто боялся говорить.

– Вы должны подчиняться моим приказам! – прокричал Ортиз, его конь гарцевал по кругу. – Без вопросов! Без промедления! При первом признаке неповиновения, – он показал на клетку, – этот человек умрет!

Ортиз оглядел толпу и услышал оживленный гул голосов. Слова его передавались в огромном скопище народа из уст в уста. Что ж, хорошо – страх сделает их послушными. Пленники должны знать, что его обещания – не пустые угрозы. Как учит Доминатор, для того чтобы подчинить себе целый город, достаточно одного проявления жестокости, главное – действовать без промедления и забыть о милосердии. Жертву Ортиз уже нашел. Теперь ему необходим предлог.

Мампо ни о чем подобном не догадывался. Он знал только, что его любимому отцу угрожает непонятная опасность. Сперва он испугался всадника с мечом, но потом его бесхитростная душа загорелась отвагой. Мампо хотел спасти отца и совсем не думал об угрозе собственной жизни. Он подошел к клетке, потряс решетку и прокричал:

– Отпустите его!

Ортиз тут же обернулся вместе с конем и направил меч на Мампо.

– Отойди!

– Это мой отец, – сказал Мампо. Как обычно, юноша говорил не то, что требовалось, а то, что чувствовал в данный момент. – Отпустите его!

Мэсло Инч просунул руку сквозь решетку и погладил Мампо по щеке.

– Сынок мой, – с гордостью произнес он.

С мрачным удовлетворением Ортиз заметил, что его приказ нарушили.

– Тебя предупреждали. Теперь ты за это поплатишься.

Ортиз подал знак, и один из солдат выступил вперед с горящим факелом в руке. Под клеткой находился глубокий железный поднос, на котором лежали дрова и пропитанные маслом щепки. Пол клетки представлял собой стальную решетку. Как только щепки задымились и дым пополз вверх, стоящие рядом с клеткой люди с ужасом осознали, что у Мэсло нет никакой возможности скрыться от пламени. Ему предстоит сгореть заживо.

– Молчать! – приказал Ортиз. – За каждого, кто осмелится заговорить, я выберу еще одного, кто умрет такой же смертью.

Ужасное молчание повисло над гражданами Араманта. Как могли они не подчиниться? Даже самые смелые, готовые рискнуть собственной жизнью, не осмелились бы пожертвовать жизнью других. В полном молчании огонь под клеткой все разгорался, а обреченный человек внутри пытался вскарабкаться вверх по решетке.

Ортиз наблюдал за происходящим, как делал уже не раз. Да, это неприятно и все же необходимо. Новые рабы должны увидеть смерть в железной клетке, прежде чем они пересекут границу провинций, подчиненных Доминату. Таков приказ Доминатора.

К разочарованию солдат, Мэсло Инч не очень-то походил на обезьяну. После первых отчаянных попыток вскарабкаться по решетке он бессильно рухнул, белую мантию охватило пламя. Затем, не произнеся ни звука, Мэсло скорчился на полу клетки. Он даже не вскрикнул. Однако зрителям хватило и рева пламени. По потрясенным побелевшим лицам пленников Ортиз понял – урок усвоен хорошо.

Затем раздался низкий крик и глухой стук от удара. Юноша, ослушавшийся приказа, упал на землю. Стоящие вокруг люди не осмеливались даже наклониться над ним. Так он и лежал на земле, вероятно в обмороке. Ортиз предпочел не заметить этого происшествия. Пора собираться в дальний путь домой.

– Жители Араманта, – обратился он к потрясенной и притихшей толпе. – Ваш город разрушен. Свободной жизни пришел конец. Теперь все вы – рабы Домината.

Бомен стоял неподвижно, глядя на горящий город. Он пытался уловить хоть какие-нибудь следы присутствия Кесс. Юноша слышал рев пламени и ощущал запах дыма. То здесь, то там он находил под пеплом очаги боли, которые, словно пузыри, лопались в его мозгу, – последние крики мертвых горожан, чьи еще неостывшие тела лежали на улицах. Так много горя, боли и страдания поднималось в небо из горящих руин… Бомен вздрагивал, но упрямо продолжал поиски. Солдат грубо потянул юношу за рукав. Оборачиваясь и уже не пытаясь нащупать след, Бомен внезапно поймал легкую тень Кестрель – как бы очертания фигуры среди сожженных колонн, едва видимые сквозь пламя. Бомен узнал сестру. Кесс была в городе. Она жива. Что ж, этого достаточно.

Солдаты уже строили новых рабов в колонны. Бомен подчинился. Какая разница? Она жива, а значит, и ему есть для чего жить. Разлучив Бомена с сестрой, с его вторым «я», враги оборвали тугую нить, что связывала близнецов, – нить, дрожащую, словно тетива натянутого лука. Ничего, они вновь отыщут друг друга. Разорванная нить снова станет целой. Тогда охотник превратится в добычу, а стрела полетит.

Глава 3

Ветер крепчает

Весь день Кестрель скрывалась в сгоревшей башне. Ночью воздух стал прохладнее, пламя наконец-то начало стихать. Медленно, с опаской Кесс вскарабкалась по ступеням арены, высматривая уцелевших. Арамант погиб. В свете огня от полыхающих домов Кестрель видела разрушенные улицы, усеянные мертвыми телами, над которыми с визгливыми криками кружились стервятники. Поначалу тихо и боязливо девушка пыталась звать живых. Не получая ответа, она кричала все громче и громче. Никто не откликнулся.

Статуя Креота, первого императора Араманта, по-прежнему стояла на месте, хотя белый камень потемнел от дыма. Фонтан больше не струился, но в чаше все еще оставалась вода. Кестрель отогнала пепел с поверхности и попыталась утолить жажду. Вода отдавала горечью, однако девушка заставила себя выпить столько, сколько смогла.

Кесс направилась к своему дому и обнаружила, что здание догорает, крыша обвалилась, а лестница рухнула. Кестрель споткнулась о какой-то темный бугорок посреди улицы. Это было тело женщины. Убитая лежала, уткнувшись лицом в землю, но Кесс узнала широкую спину госпожи Блеш – когда-то, еще до перемен, они вместе жили в Оранжевом округе. Мертвые пальцы сжимали медаль, которую получил Руфи, сын госпожи Блеш, за сочиненную им поэму. Кестрель хорошо помнила эту награду. Мадам Блеш так носилась с ней, гордо показывая знак отличия каждому встречному. Кесс также вспомнила и саму поэму Руфи. Поэма называлась «В ожидании улыбки»; речь там шла о том, как страшно бывает улыбнуться первым, не дожидаясь улыбок остальных. Тогда Кестрель поразилась, что скучному отличнику Руфи ведомы подобные чувства, не говоря уже о том, что он осмелился выразить их в стихах. Мать Руфи совсем не понимала смысла поэмы, но до смешного гордилась медалью, чем приводила сына в немалое смущение.

Кестрель бережно взяла награду из руки женщины и положила в карман, туда, где уже лежал серебряный голос.

Где ты сейчас, Руфи Блеш? Где вы все?

Где же ты, Бо?

Нет ответа.

Внезапно девушка ощутила дурноту и поняла, что сейчас упадет в обморок. Она закрыла глаза, и мрачная тьма поглотила ее.

Когда Кестрель очнулась, день уже вступил в свои права. Девушка встала, пытаясь размять затекшие конечности. Она заставила себя преодолеть испепеленные улицы, еще раз миновав полосу разрушения и смерти, и вышла на равнину. Силы постепенно возвращались к Кестрель. Лицо освежал холодный океанский бриз. Кесс поняла, что проголодалась. В голове девушки роились вопросы.

Почему это случилось с нами?

Кестрель обернулась и еще раз взглянула на горящие развалины, оставшиеся от ее мира. Она понимала, что прошлое безвозвратно потеряно. Сейчас, когда все ушло, Кестрель почувствовала, что любила свой город куда больше, чем ей казалось.

Кто сделал это с нами?

Внезапно в памяти вспыхнуло высокомерное юное лицо, обрамленное копной рыжеватых волос.

Кто же ты? Почему ты так ненавидишь нас?

Нападение было столь жестоким, столь безжалостным, что Кестрель чудилось, будто ее разорвали на части, опустошив душу. Кем бы ни были неизвестные захватчики, они явно собирались уничтожить всех горожан, и, возможно, им удалось достичь своей цели. С тех пор как девушка покинула арену, она не видела ни единой живой души. Возможно, из всех мантхов выжила одна Кесс. И ведь неизвестный враг хотел убить и ее…

Но почему?

Внезапно в девушке пробудилась спавшая до сей поры ярость. Все в Кесс взбунтовалось против неизвестного зла.

Я не позволю вам уничтожить меня!

Кестрель взглянула на юг, на громадный серый океан, грозно вздымавший свои волны. Затем последний раз бросила взгляд на Арамант. Посмотрев на восток, девушка поняла, что враги – убийцы, поджигатели городов – ушли именно в этом направлении. Жесткая прибрежная трава была смята широкой полосой, неподалеку грудой лежали мертвые тела.

Ей оставалось только идти следом. Может быть, ее семья погибла. Может быть, погибло все племя мантхов. Только ее враг еще жив. Одно это поможет пережить гибель города. Одно это даст ей силы выжить.

Я отомщу.

Эта простая мысль наполнила Кесс силой, лучше, чем пища или вода. Опьяненная яростью и болью, Кестрель протянула руки к небу и громко произнесла, почти прокричала своему неизвестному врагу – врагу, который не мог услышать и вряд ли догадывался о ее существовании и которому теперь нигде от нее не укрыться:

– Я иду за тобой! Я найду тебя и уничтожу! Клянусь!

Весь первый день пути от Араманта пленники могли видеть позади дымящиеся руины родного города. Сначала они постоянно оборачивались, словно что-то заставляло людей глядеть на то, как догорает их потерянный рай, и заливаться слезами при виде руин. Но вскоре умирающий город превратился лишь в пятнышко на горизонте, все слезы были выплаканы, и рабы смотрели только перед собой.

Бомен решительно шагал вместе со своей семьей, изо всех сил пытаясь дотянуться до Кестрель, почувствовать знакомые вибрации разума сестры. Однако сейчас он ничего не ощущал.

Мариус Симеон Ортиз медленно ехал вдоль колонны пленников. Бомен, заметив его приближение, отогнал дрему и мысленно устремился к разуму всадника. Этот человек отнял у него все, даже Кестрель. Этот человек – враг. Твердо и решительно Бо смотрел на рыжеватого незнакомца на лошади и изучал его мысли, пытаясь узнать о нем больше.

Ортиз заметил, что на него пристально пялится какой-то молодой раб. На мгновение их глаза встретились. Затем Ортиз равнодушно проехал мимо. Множество рабов разглядывало военачальника, когда он проезжал мимо. Ясно, что его ненавидят, но только молча, не смея сказать ни слова. Люди усвоили, что наказание будет быстрым и жестоким. И лишь несколько секунд спустя Ортиз осознал, что юноша смотрел на него как-то странно. Полководец ехал вдоль колонны, испытывая необычное чувство. Этот взгляд не был взглядом жертвы, этот взгляд не принадлежал рабу – Ортизу даже показалось, что он встретился глазами с равным. Непостижимым образом в миг, когда их взоры скрестились, пленный юноша смог заглянуть в душу военачальника. Что он там увидел? Ортиз не любил копаться в себе – для подобных пустяков он был слишком честолюбив и деятелен. Однако сейчас полководцу стало интересно.

Ортиз повернул коня и поехал назад, разыскивая Бомена.

– Ты, – мечом, заправленным в ножны, полководец ткнул юношу в плечо. – Имя?

– Бомен Хаз.

Ортиз поехал вдоль колонны, стараясь держаться рядом с Бо.

– Почему ты так смотрел на меня?

Бомен не ответил. Вместо этого он повернулся и еще раз заглянул в глаза Ортиза. На сей раз, так как военачальник обращался прямо к нему, Бомену удалось еще глубже проникнуть в мысли врага. Всадник вздрогнул, словно ужаленный, резко отвел глаза и пришпорил коня.

«Да как он смеет!» – внутренне негодовал Ортиз, рысью приближаясь к началу колонны. Он вряд ли смог бы выразить словами то, что почувствовал, – слишком встревожили Ортиза эти ощущения. Правда, одно полководец понял четко: раб по имени Бомен Хаз смог заглянуть ему в душу и прочел в ней все.

Рабов не заковали в цепи и даже не связали веревками. Они брели, как кому вздумается. Маленьким детям и старикам приходилось особенно тяжело, поэтому самые сильные и молодые мужчины несли тех, кто не мог идти. Это не было просто проявлением доброты, ибо отставших рабов убивали «чистильщики» – всадники, ехавшие в конце длинной колонны.

Мампо досталась самая тяжкая ноша. Ступая грузно, но решительно, юноша нес на спине свою приемную мать – госпожу Холиш. Она не могла идти самостоятельно вовсе не потому, чтобы была слишком молода или стара. Она была слишком толстой.

– Не хочу я быть обузой, – говорила она всякий раз, когда Мампо взваливал ее на спину.

Юноша никогда не жаловался; казалось даже, что он и не устает вовсе. Правда, теперь Мампо больше не улыбался. Он говорил, только когда его о чем-нибудь спрашивали, и чувствовалось, что мысли юноши при этом витают очень далеко. Мампо не мог простить себе того, что стал причиной смерти отца.

– Мампо, прекрати казнить себя, – постоянно твердила ему Пинто. – Это сделали они. Не ты.

– Они сделали это из-за меня.

– Ты не виноват, Мампо.

– Отец так нуждался во мне, а теперь он мертв.

Пинто умоляла его, утешала… Но нет, что бы она ни говорила, все было напрасно. Девочка знала, что сердце Мампо разбито еще и потому, что он потерял Кестрель. Да только Пинто никогда бы не осмелилась даже намекнуть другу на это. Оставалось верить, что Кесс жива, как утверждал Бомен.

– Она отыщет нас, – говорил Бо.

И каждой ночью, когда они сворачивались на каменистой земле, чтобы поспать, Пинто видела, как Бомен с открытыми глазами неподвижно сидит на земле, надеясь услышать далекий голос сестры.

Аира Хаз вскоре натерла волдыри на ногах, и каждый шаг причинял ей мучительную боль. Женщина не уставала поносить проезжающих мимо солдат, бормоча себе под нос ровный поток древних проклятий.

– Навозные козючки! Свинючие вонючки! Понго на ваши головы!

Солдаты не понимали восклицаний женщины, и потому кара ей не грозила, но и душу отвести ругательства не помогали – что толку в брани, если вся язвительность ускользает от недругов? В конце концов, измученная безысходностью положения и болью в ногах, внучка пророка нашла способ выразить свою ненависть к мучителям, не подвергая себя риску. Аира принялась восхвалять их:

– О гиганты! О несравненные! Ваши ноги словно молодые дубы! Я слышу, как они скрипят на ветру!

– О чем это она?

– Красота ваших проникнутых сопереживанием ликов ослепляет неосторожного! Маленькие жужжащие создания слетаются на свет ваших глаз!

– А, не обращай внимания. Сумасшедшая!

– Драгоценная субстанция, текущая из ваших носов, служит целительной мазью для ягодиц счастливцев!

К исходу второго дня пути настроение пленников начало меняться. Еда была простой, но вполне приличной, темп солдаты задавали довольно быстрый, но и его можно было выдержать. Никто не пытался отстать или убежать. Странная и пугающая новая жизнь становилась привычной, среди пленников начали завязываться дружеские отношения.

– Эй, юноша, – услышал Мампо голос позади себя. – Ты уже давно несешь эту славную леди. Пора бы и отдохнуть.

Мампо обернулся и увидел, что предложение исходит от бывшего императора Араманта. Креот Шестой был огромным бородатым мужчиной весьма дружелюбного вида. Казалось, тяготы пути совсем не отразились на экс-правителе.

– Благодарю вас, сэр. Я справлюсь.

– Чепуха, клянусь бородой моего предка! Моя спина ничуть не слабее.

Мампо понял, что Креот не отступится, и опустил госпожу Холиш на землю.

– Вы не возражаете, тетушка?

– Ненавижу быть обузой, – сказала женщина. – Если бы мои ноги могли идти быстрее, я бы лучше шла сама.

– Не переживайте, славная леди. Влезайте-ка ко мне на спину.

Мампо не стал отрицать, что передышка была нужна ему. Теперь они с Креотом несли госпожу Холиш по очереди и скоро стали друзьями. Мампо обнаружил, что бывший правитель Араманта обладает удивительно добрым нравом. Он всегда радовался скудной еде, а ночью благословлял землю, на которой спал.

– А я думал, что вам приходится тяжелее, чем любому из нас, – однажды сказал Мампо. – Все-таки вы были императором.

– А, все это в прошлом, – отвечал Креот. – Теперь я такой же, как все.

Оказалось, что он давно уже хотел чего-нибудь подобного. Ведь еще пять лет назад, когда жизнь в городе резко изменилась, Креот заявил своим подданным, что теперь он не видит смысла оставаться императором и хочет снова вести жизнь обычного гражданина. Однако вскоре стало ясно, что бывший правитель ничего не умеет делать и нечем заработать себе на хлеб. Поэтому Креоту пришлось вернуться к обязанностям императора и руководить различными церемониями. Целых пять лет он принимал участие в семейных празднествах и собраниях по случаю окончания школы в разных кварталах города.

Креот никогда не просил награды за свои труды, но так как празднества обычно сопровождались пышными застольями, то жил он припеваючи. Кроме того, по окончании застолья ему всегда собирали корзину с едой, оставшейся от праздника, так что бывшему императору удавалось безбедно протянуть до следующего мероприятия.

Теперь же, раб среди рабов, Креот делал то, что приказывали, ел то, что давали, и шел себе вперед.

– А по мне, так даже проще, – говорил он Мампо.

Таким образом, Креот стал одним из тех, кто ел и спал рядом с семейством Хазов. Добрый нрав экс-императора пришелся всем по душе, хотя пленников и удивило, что дружелюбие Креота простирается даже на солдат.

– Ну и что здесь такого? – пожал он плечами. – У них наверняка тоже есть свои печали.

– Они – убийцы, – упрямо сказала Пинто. – Ненавижу их.

– И я, – сказал Мампо. – Я стану убивать их, как только представится возможность.

Слова эти прозвучали странно в устах простодушного Мампо. В последние дни юноша наконец-то понял, чего хочет. Скорбь и чувство вины уступили место одному мощному желанию – он заставит страдать убийц своего отца так же, как страдал он.

– А ты что-нибудь в этом понимаешь? – спросил Креот. – Ну, в убийстве и прочем?

– Не знаю, – отвечал Мампо. – Никогда не пробовал.

– Ты должен хорошо знать то, чем собираешься заниматься. – Креот сделал несколько выпадов и колющих ударов воображаемым мечом. – В юности меня учили этому, да только я все позабыл.

– У Мампо получится, – заявила Пинто. – Он страшно сильный. Мампо убьет любого.

Анно Хаз случайно услышал эти слова.

– Мампо никогда не сделает подобной глупости, – произнес он. – Мы не хотим, чтобы кто-нибудь еще заживо сгорел в обезьяньей клетке.

Мампо опустил голову и ничего не сказал. Пинто покраснела.

– Это значит, что теперь никто из нас никогда и ничего не сможет сделать?

– Это значит, что никто из нас не будет делать ничего, пока мы все вместе не решим сделать что-то, – ответил ее отец.

На третью ночь Аире Хаз снова привиделся сон. Женщина с криком вскочила на ноги. Анно обнял ее и постарался успокоить.

– Спешите! – всхлипывала женщина. – Быстрее! Быстрее! Ветер крепчает!

Окончательно проснувшись, Аира пришла в себя, но от слабости некоторое время не могла говорить. Затем она обратилась к мужу, стараясь дышать медленно и осторожно:

– Скажи мне, что это был просто дурной сон.

– Да, это определенно дурной сон.

– Мне снилось, будто мы идем домой, а ветер все усиливается – и какой ветер! Ветер, сметающий все вокруг! Я знаю, что если мы успеем попасть домой до того, как ветер закружит нас, то будем спасены, однако мы никак не можем переставлять ноги быстрее. Ты, Анно, дети и все остальные – вы идете слишком медленно, а я кричу, чтобы вы поторапливались, быстрее, быстрее! А вы меня не слушаете… Почему вы не слушаете меня?

– Успокойся, все хорошо. Тебе приснилось.

Аира всмотрелась в благородные черты мужа, отчаянно желая, чтобы он переубедил ее.

– Я не настоящая провидица, Анно. Поверь мне.

– Надеюсь, что так.

Однако при первой же возможности Анно сообщил Бомену о снах Аиры и о тех мыслях, что возникли у него в голове.

– Может быть, это и есть начало нашего пути, – сказал отец сыну. – У нас осталось меньше времени, чем мы думали.

– Но ведь мы пленники. И мы не знаем, куда нас ведут.

– Аира знает. Она обладает даром. И я уже давно понимаю это. – Анно взял руку Бо и поцеловал ее. – Думаю, что и ты понимаешь.

– Да, отец.

– Мы должны смотреть, слушать и запоминать. Во всех стенах есть двери, ко всякому замку можно подобрать ключи. Мы сумеем бежать.

Неожиданно раздался приказ, призывающий пленников остановиться.

– Почему мы остановились?

Солнце стояло еще высоко. За три прошедших дня ни разу не было привалов до наступления темноты. Анно огляделся, желая удостовериться, что его семья на месте. Рядом люди падали на землю, растирая болящие ноги. Вскоре раздался грохот кастрюль. Сегодня пленникам предстоял ранний ужин.

Анно собрал свою компанию. Кроме жены и детей в нее входили Мампо и госпожа Холиш, портной Мико Мимилит с семьей, Креот и Скуч – пекарь. Так случилось, что сегодняшний ужин включал в себя сдобу, испеченную в пекарне Скуча в Араманте. Коротышка Скуч печально покачал головой, глядя на свои изделия.

– Если вынуть их прямо из печки, они бы просто таяли во рту. А этим, – он взял пятидневную булочку, – можно оглушить поросенка.

– А, по-моему, они не так уж и плохи, – сказал Креот, жадно жуя. – Очень даже вкусно. Еще одну, госпожа Холиш?

– Не люблю быть обузой, – произнесла госпожа Холиш и взяла две.

Внезапно Бомен напрягся и поднял голову, уловив отдаленную волну боли. Мгновением позже откуда-то спереди раздался резкий визг. Его услышали все. Бомен закрыл глаза и позволил своим чувствам выяснить причину боли.

– Чья-то кожа, – произнес он, – горит.

Теперь пленники увидели группу солдат, катящих маленькую железную бочку на колесах. Солдаты делали с рабами что-то, заставлявшее последних вскрикивать от боли.

Бомен поднялся на ноги и направился вдоль шеренги бывших горожан, чтобы самому увидеть, что происходит. Юноше совсем не хотелось глядеть на происходящее, но он понимал, что должен. Сейчас это самое главное. Он просто обязан узнать все о похитителях и о том, почему эти люди взяли в плен жителей Араманта. Они с Кестрель должны быть готовы нанести ответный удар, когда вновь соединятся.

Кричала женщина. Бомен видел, как она пытается сопротивляться солдатам, слышал ее визг. Юноша смотрел, как один из солдат бил женщину по голове, пока та не умолкла. Затем пехотинец, стоявший рядом с железной бочкой, приложил что-то к руке пленницы – раздалось шипение и запахло горелым мясом.

Бомен видел, как металлические печати зажали щипцами и опустили их на раскаленные угли в бочке. Юноша внимательно наблюдал, как солдаты схватили руку еще одного раба и раскаленное клеймо опустилось на внутреннюю сторону трясущегося запястья. Бо почувствовал такую боль, словно заклеймили его самого.

– Эй, ты! А ну-ка возвращайся на свое место!

Солдат оттолкнул юношу. Бомен вернулся к своим.

– Это быстро, – произнес он. – Но будет больно.

– Мне наплевать, – сказала Пинто.

Бомен видел, как задрожала девочка при появлении солдат. Несмотря на гордость и злость, Пинто было всего семь лет. Он мог бы держать сестренку на руках, когда наступит ужасный момент, но знал: Пинто слишком горда, чтобы позволить это брату. Чтобы скрыть свои намерения, Бомен обратился к отцу:

– Пора загадывать желания, папа.

Анно Хаз все понял. Он протянул руку.

– Сюда, Пинто. Прижмись ко мне.

Анно обнял Пинто. Бомен присоединился к ним. Пинто позвала Мампо.

– Иди сюда, Мампо. Прижмись к нам.

Злыми глазами Аира Хаз глядела на приближающихся солдат.

– Какие смельчаки, – горько произнесла она. – Какие мужественные воины.

– Тихо, – сказал муж. – Иди сюда.

Мампо с радостью присоединился к объятию, его голова касалась голов друзей, юноша чувствовал обнимающие руки. По давней традиции самая младшая, Пинто, загадала желание первой.

– Хочу, чтобы мне было не очень больно.

Затем пришел черед Бомена.

– Хочу, чтобы Кестрель вернулась к нам.

Пинто быстро прибавила:

– И я.

Больше никто не успел ничего сказать, так как солдаты приблизились к рабам с гремящим подносом и дымящейся бочкой. Человек со списком выкликнул имя Анно и его номер. Мужчина протянул руку и так как он не успел еще высказать пожелание, то печально произнес:

– Хочу, чтобы Кестрель была в безопасности.

Раскаленное клеймо опустилось на руку. Анно дернулся, но промолчал. Его жена протянула ладонь врагам, говоря:

– Все мои мысли с тобой, Кестрель.

Мампо сказал просто:

– За тебя, Кестрель. – Юноша даже не дернулся, когда его обожгло раскаленное железо. Даже не моргнул.

Бомен не сказал ничего. Но в тот момент, когда клеймо опустилось на руку, про себя он обратился к сестре:

Я люблю тебя, Кесс.

Затем и Пинто, не в силах унять дрожь, протянула худенькую ручку.

– О Кесс… – начала она.

Железо опустилось на нежную детскую кожу, боль пронзила Пинто, девочка всхлипнула. Однако больше не издала ни звука.

Следующей ночью Бомен вновь сидел без сна, ловя отголоски мыслей Кестрель. Обожженное запястье болело. Юноша не стал сопротивляться, ни разу не пожаловался, хотя в глубине его души полыхала ярость. Даже больше, чем сожженный город, изуродованная детская кожа заставляла Бомена ненавидеть Доминат. И в бессильном гневе он стал призывать неведомую силу, как уже делал прежде.

Вы, что следили за мной раньше, кто бы вы ни были, помогите.

Внезапно в молчаливой прохладе ночи Бомен понял, что хочет не только помощи.

Я хочу силы. Силы, которая сможет уничтожить людей, решивших уничтожить меня.

Вы, что следите за мной теперь, дайте мне силу сокрушить их.

Интерлюдия первая. Бабочка

На острове Сирин напротив арочных окон под пробегающими по небу облаками стояли трое. Они пели песню, в которой не было слов. По обеим сторонам от женщины, прибывшей первой, расположились двое мужчин – старый и молодой. Головы их были обнажены, ноги босы. На всех троих – простые шерстяные мантии до лодыжек, подпоясанные веревками. Песня походила на плеск воды или шепот ветра в кронах, но в ней слышалась мелодия, нотный узор, повторяющийся и успокаивающий. То была песнь-предсказание. Во время пения разум прояснялся и становился восприимчивым; теперь поющие могли чувствовать, что происходит в мире.

Трое видели, как жестокость распространяется по земле. Города горят, людей силой угоняют в рабство. Они видели плачущую девушку и мертвую старуху, лежащую перед ней. Трое чувствовали ненависть, горящую в сердцах юношей, они знали, что до того, как придет время завершения, грядет время убийств. Они слышали юношу, взывающего к ним. Он умолял их о помощи. Видели девушку, бредущую в одиночестве, чувствовали в ее руке серебряный инструмент, похожий на букву «S» с длинным закругленным концом. Все трое ощущали гнев девушки, ее слабость, ее беззащитность.

Песня закончилась. Молодого мужчину наполнило желание действовать, дать силу слабым, положить конец жестокости. Старый почувствовал его мысли.

– Они должны сами отыскать свой путь, – сказал он. – Мы ничего не станем делать.

Женщина промолчала. Однако позднее, в одиночестве, она отправилась в дальний конец острова – туда, откуда можно увидеть побережье материка. Здесь женщина уселась на землю и, не закрывая глаз, погрузилась в сон, скользнув от своего обычного спокойствия к еще большему покою.

Прошло совсем немного времени, и рядом с женщиной закружилась и заплясала бабочка. Бабочка присела на ближнее оливковое дерево, сложив крылья. Крылья летуньи переливались синим цветом, более густым и насыщенным, чем лазурит, более глубоким, чем грудка голубого зимородка. Крылья сияли в лучах осеннего солнца, их мерцающий свет отражался от поверхности огромного океана.

Затем крылья вновь затрепетали, и бабочка, порхнув мимо крючковатых веток, уселась на щеку женщины, прямо на высокую морщинистую скулу под левым глазом. Здесь бабочка оставалась некоторое время, пока женщина что-то говорила ей на языке, понятном только насекомым. Потом сверкающие синие крылья вновь затрепетали, и бабочка улетела.

Глава 4

Услада Миллионов Глаз

Кестрель лежала ничком, ноги и руки широко раскинуты, щека прижата к земле. Закрыв глаза, девушка впитывала расходящиеся от земли волны энергии.

Бомен, где ты?

Если бы брат смог услышать ее одинокий зов, то непременно ответил бы. Однако, хотя Кестрель не слышала ответа, не слышала вообще ничего, она чувствовала, что когда-то Бо проходил по этой дороге. Нет ни звука, ни отпечатка ноги на земле – всего лишь далекое родное ощущение, замиравшее вдали, но еще не исчезнувшее окончательно. Дома, заходя в пустую комнату, Кестрель всегда знала, что брат был здесь. Присутствие Бомена словно бы оставляло отпечаток в воздухе, как смятые подушки в кресле выдают того, кто сидел в нем. Кесс чувствовала его нежность, брошенный украдкой взгляд беспокойных глаз – в них отражалось понимание, не требующее лишних слов, в них светилась любовь.

О Бомен, где же ты?

Легкого следа его присутствия Кестрель было достаточно. Бомен жив, и он прошел этой дорогой. Кесс поднялась на ноги и продолжила путь.

Девушка шла на восток вслед колонне рабов: вставала на рассвете, решительно шагала все утро, позволяла себе немного передохнуть после полудня и снова шагала до захода солнца. Она спала там, где останавливалась, а просыпаясь, без промедления двигалась дальше. Питалась она отбросами – овощными очистками и костями, выброшенными из кастрюль. Низкая холмистая местность поросла жесткой колючей травой, и лодыжки Кестрель были все исцарапаны. С вершины каждого холма Кесс вглядывалась вперед, надеясь разглядеть хвост колонны, но всякий раз видела только отдаленные холмы и туманное осеннее небо.

Время от времени ей попадались мертвые тела, в основном пожилых людей. Многих из них Кесс знала когда-то. Девушка принуждала себя смотреть на мертвецов, разглядывая раны, оставленные копьями, – гнев и ненависть наполняли ее душу, толкали вперед. Однако скоро Кесс перестала обращать внимание на мертвых. Идти становилось все тяжелее, усталость давала о себе знать, и Кестрель приходилось бороться с искушением лечь ничком и погрузиться в сон, от которого ей уже никогда не проснуться.

Настал день, когда отбросы перестали попадаться Кестрель. После десяти дней похода запасы провизии истощились, и все, Что можно было съесть, было съедено. На одиннадцатый день Кесс не нашла ничего. Зато воды хватало вдоволь, в каждой неглубокой лощинке тек ручеек, и, наполнив пустой желудок водой, Кестрель ненадолго забыла о голоде. Однако вскоре голод начал терзать ее с удвоенной жестокостью.

На двенадцатый день пути она почувствовала головокружение. Когда в полдень Кестрель остановилась, ноги девушки подкосились, словно только ходьба удерживала ее от падения. Она повалилась на землю и больше уже ничего не чувствовала.

Несколько часов спустя Кестрель разбудили яркие солнечные лучи. Солнце низко висело над горизонтом, ослепляя глаза даже сквозь веки. Затем наступила тьма. Когда снова вспыхнул яркий свет, Кесс услышала звуки: грохот колес, цокот лошадиных копыт. Девушка заставила себя приподняться на локте и открыла глаза.

Мимо нее в длинном ряду карет, фургонов и всадников медленно двигался изысканный позолоченный экипаж на высоких колесах, раскрашенный оранжевым и зеленым. Из окна экипажа выглядывала девушка. Кестрель уставилась на путешественницу, гадая, сон это или явь. Незнакомка ответила ей пристальным взглядом. Затем хозяйка кареты закричала:

– Она посмотрела на меня! Она на меня посмотрела!

Огромная колонна остановилась. Кто-то склонился над Кесс и поднял ее с земли. Девушку принесли к высокому мужчине в золотом плаще, который сказал что-то, чего Кестрель не поняла. А потом она вновь потеряла сознание.

От шума Кесс почти проснулась. Рассерженный мужской голос нетерпеливо повторял, словно говоря о вещах, очевидных даже ребенку:

– Ее следует убить, ее следует убить!

Другой голос принадлежал надменной молодой женщине.

– Ерунда, Барзан. Она должна понять, что совершила, а затем ей выколют глаза.

– Сиятельная, мы не можем ждать, пока она проснется! Мы и так задержались.

– А зачем ждать? Положим ее в мою карету – Ланки присмотрит за ней.

– В вашу карету, сиятельная? – Казалось, мужчина, которого звали Барзан, был потрясен этим предложением.

– А почему нет? Она все равно уже видела меня. И потом, она всего лишь девчонка.

Кестрель не стала открывать глаза, и люди, стоящие над ней и спорившие, решили, что она все еще без сознания. Девушка почувствовала, что кто-то поднял ее и перенес в темное место, очевидно в карету молодой женщины. Кесс положили на мягкую постель, и скоро она ощутила, как карету беспорядочно трясет на ухабах. Потрясение от пережитого, мягкая постель и покачивание повозки заставили девушку провалиться в глубокий сон.

Проснувшись во второй раз, Кестрель на мгновение открыла глаза и увидела в полумраке кареты двух женщин, толстую и худощавую. Худощавая была одних лет с Кестрель и казалась поразительно красивой. Кесс закрыла глаза и прислушалась к разговору, надеясь выяснить, что с ней собираются делать.

Кестрель почувствовала, как одна из женщин наклонилась поближе, чтобы посмотреть на спящую. Это была молодая красавица с надменным голосом. Немного погодя женщина одобрительно произнесла:

– Она совсем не толстая.

– Бедняжка умирала от голода, – отвечала толстушка.

– Девчонке не понравится, если ей выколют глаза, не так ли?

Толстушка не ответила. Красавица решила, что в молчании содержится упрек.

– Она не должна была смотреть на меня, милочка. Ты прекрасно знаешь об этом.

– Конечно, моя сладкая. Только ты, детка, должна была надеть на лицо вуаль…

– Как бы там ни было, она видела меня. Теперь уже ничего не поделать.

– О чем она только думала!

– Да уж.

Последовало молчание. Затем красавица продолжила:

– Ты ведь знаешь, Ланки, с тех пор как мне исполнилось семь лет, только ты, мама и папа видели мое лицо.

– И это правильно. Моя детка никому не должна показывать свое лицо, пока не выйдет замуж.

– Да, – отвечала красавица без энтузиазма.

Кестрель почувствовала, что молодая женщина опять наклонилась над ней. Любопытные пальцы коснулись подстриженных волос Кесс.

– Разбуди ее, милочка. Растолкай.

– Здесь потребуется кое-что еще кроме толчков, моя сладкая. Ей нужно поесть.

– Тогда накорми ее. Немедленно.

– Но она же спит.

– Ну так затолкай в нее еду, – промолвила властная красотка.

Кестрель услышала, как женщина, которую звали Ланки, – очевидно, служанка, – загромыхала чем-то в буфете. Кесс подумала, что пора уже открыть глаза, пока ей в рот не запихнули что-нибудь силком. Однако тут молодая женщина захлопала в ладоши и воскликнула:

– Мед! Какая ты умная, Ланки!

Кестрель почувствовала запах меда. Затем ощутила прохладную струйку на губах. Делая вид, что находится в полусне, девушка высунула язык и слизнула сладкую каплю. На вкус мед напоминал клевер, растущий на залитом солнцем летнем лугу.

– Она съела! Дай ей еще!

Кестрель чувствовала, как в нее вливается сила – капля за каплей. Немного погодя девушка решила, что пора просыпаться. Веки дрогнули, Кесс открыла глаза и увидела двух женщин, склонившихся над ней.

– Она проснулась! Ланки, смотри, она проснулась!

Прекрасная молодая женщина снова захлопала в ладоши.

– Она может говорить? Заставь ее сказать что-нибудь.

Кестрель поняла, что лучше ей заговорить.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

– Ах, какая милая! Можно, я возьму ее себе?

– А как же?.. – Толстая служанка дотронулась до своих глаз.

– Ой! – спохватилась молодая женщина. – Я не могу позволить, чтобы ей выкололи глаза! Это так жестоко.

Кестрель молча слушала их разговор. Она решила говорить как можно меньше, пока не выяснит, кто эти люди.

– Она может стать моей служанкой. А слугам разрешается смотреть на меня. Как тебе, Ланки.

Красавица обернулась к Кестрель и заговорила с ней так, словно Кесс была маленькой девочкой:

– Ты хочешь быть моей служанкой? Или, может быть, хочешь, чтобы тебе выкололи глаза раскаленными вертелами?

Кестрель ничего не ответила.

– Не сомневаюсь, она думает над моим предложением.

Внезапно зоркие глаза красавицы уловили блеск серебряного голоса башни, висевшего на шее Кестрель. Она протянула руку и дотронулась до него, поворачивая, чтобы хорошенько рассмотреть.

– Мне нравится, – сказала она. – Я хочу это. Дай мне.

– Нет, – отвечала Кестрель.

– Нет? – В изумлении молодая женщина повернулась к Ланки. – Она сказала «нет». Но я хочу это. Она должна отдать это мне. – Затем красотка вновь обратилась к Кесс: – Ты должна отдавать то, что я хочу.

– Нет, – вновь повторила Кестрель и оттолкнула изящную белую руку.

Красавица уставилась на нее.

– Да как ты смеешь!

Она ударила Кестрель по щеке. Не долго думая Кесс в ответ со всей силы влепила красавице пощечину. Красотка залилась слезами. Служанка в ужасе отпрянула.

– Детка моя! – воскликнула она. – Ах, моя бедняжка!

– Вы были добры ко мне, – сказала Кестрель, – и вы очень красивы. Но если вы еще раз ударите меня, я вас убью.

Молодая женщина задохнулась от удивления.

– Ой! Тебя накажут! Ты еще поплачешь! Я заставлю тебя плакать! Чудовище!

Дрожащей рукой красавица взялась за ладонь Кесс, сжала ее и затараторила, путаясь в словах:

– Почему ты не боишься меня? Я сделала тебе больно? Прости меня, но ты не должна была, ты не должна… – Красавица подняла руку Кестрель и поцеловала ее. – Почему ты злишься на меня? Ты действительно считаешь, что я красивая? Неужели ты собираешься убить меня? Почему ты не боишься?

Кесс осторожно отняла руку. Красавица постепенно успокоилась. Огромные янтарные глаза пристально смотрели на Кестрель, нежные губки трепетали.

– Пожалуйста, скажи мне. Я действительно красивая?

– Я в жизни не видела никого красивее тебя.

– Ах, как приятно это слышать!

Слова прозвучали искренне. Похоже, для нее почему-то было очень важно быть красивой. Кестрель сразу поняла это. И какими бы недостатками ни обладала властная молодая женщина, тщеславия среди них не значилось.

Пощечина сразу же забылась.

– Кто ты? – спросила Кесс.

– Я? Разве ты не знаешь?

– Нет.

– Я Йодилла Сихараси из Гэнга, Жемчужина Совершенства, Сияние Востока и Услада Миллионов Глаз.

– Да-а… – Кестрель даже не нашлась что сказать в ответ.

– Я собираюсь выйти замуж.

– За кого?

– Точно не знаю.

– Тогда откуда ты знаешь, что хочешь выйти за него замуж?

– Я должна выйти замуж, хочу этого или нет.

– Я бы так не смогла.

Кесс видела, что никто и никогда еще не разговаривал так с красавицей. На прекрасном лице женщины застыло изумление, словно перед Йодиллой раздвинулся занавес, открывая новый восхитительный мир.

На физиономии служанки застыло похожее выражение, правда смешанное с беспокойством.

– Детка, осторожнее. Мы ничего не знаем о ней.

– Она может рассказать. – Красавица обратилась к Кестрель. – Расскажи нам.

– Рассказать что?

– Кто ты? Что ты здесь делаешь?

– Меня зовут Кестрель Хаз. Я ищу свою семью.

– Почему? Где они?

– Если бы я знала, то не искала бы их.

Снова Кесс заметила удивление в глазах красавицы. Йодилла всегда знала, что она – принцесса, что она всегда получает то, что захочет, и никто никогда не задает ей вопросов.

– Ты на самом деле не боишься меня? – спросила красавица.

– Нет, – ответила Кесс. – А почему ты хочешь сделать мне больно?

– Не хочу. Раньше хотела, а теперь не хочу.

– Значит, мы сможем стать друзьями.

Простые слова Кестрель произвели на юную принцессу ошеломляющее впечатление.

– Друзьями? У меня никогда не было друзей.

Йодилла внимательно смотрела на Кесс, пытаясь понять, что она имеет в виду.

– Почему ты носишь такую ужасную одежду?

– Так никто меня не заметит.

Йодилла сначала удивилась, а затем объявила:

– Я решила взять тебя к себе.

– Ты не можешь взять меня к себе. Я ведь не щенок.

– Но я хочу.

– Тогда ты должна спросить меня.

– Спросить? А что, если ты откажешься?

– Тогда ты не получишь то, что хочешь.

– Но ведь это же… это же… – Принцесса хотела сказать, что это неправильно, однако что-то в лице Кестрель заставило Йодиллу помедлить. – Это ведь меня расстроит.

– Ненадолго.

– Я могу взять тебя к себе? Пожалуйста…

Кесс не смогла удержаться от улыбки. Еда вернула ей силы, теперь она чувствовала себя гораздо лучше. К тому же Йодилла выглядела так комично – хорошенькое личико сморщилось, и казалось, что принцесса сейчас расплачется.

– Может быть, я и останусь до тех пор, пока мне не станет лучше. Если ты не против.

Йодилла удивленно смотрела, как Кестрель улыбается.

– Что я должна тебе дать?

– Ничего.

– А зачем ты тогда улыбаешься?

– Ты такая забавная. Ты заставляешь меня улыбаться.

Однако Йодилла восприняла все очень серьезно.

– Друзья так делают? Без всякой причины?

– Точно.

Йодилла улыбнулась в ответ. У нее оказалась такая чудесная улыбка, что Кестрель искренне восхитилась:

– Ух ты! Какая же ты красивая!

Глава 5

Слушай, смотри, запоминай

Озох Мудрый вытащил священного цыпленка из корзины и тщательно припудрил его лапки мелом. Его царственный хозяин Йоханна из Гэнга, Правитель Миллиона Подданных и отец Йодиллы Сихараси, вышел из кареты, опустил свое грузное тело в кресло и издал громкий стон.

– Тихо, Фу фи, ты вспугнешь цыпленка, – подала голос его жена, Йоди из Гэнга, Мать Народов. Хотя подданные нежно называли ее Мама-крошка, Йоди размерами не уступала мужу, а пышное, богато украшенное одеяние делало ее формы еще внушительнее.

Йоханна стонал от голода. В дороге он плохо спал, а когда правитель не спал, то обычно думал о еде. Дома, если бы ему пришлось проснуться ночью (впрочем, дома с ним ничего подобного не случалось), Йоханна мог послать за любой едой, какую только пожелает. Однако в путешествии, просыпаясь (а это случалось с ним теперь еженощно), он вынужден был терпеть голод. Жена установила жесткое правило: завтрак не подают, пока предсказатель не истолкует знамения. «Только подумай, – говорила Йоди, – вдруг выяснится, что в этот день надлежит держать пост, а мы уже позавтракали? Кто знает, каковы будут последствия?»

Королевский предсказатель положил священного цыпленка на коврик, расстеленный на ровном участке земли. Цыпленок был откормленным, белым и пушистым, липкие перышки торчали вокруг безумных розовых глаз. Озох же был худ, лыс и обнажен до пояса. Все должны видеть замысловатый сине-зеленый узор, который вился по его телу, – доказательство того, что бабушка предсказателя, как утверждал он сам, была змеей. Ниже пояса на Озохе красовались традиционные для Гэнга шаровары. Никто точно не знал, продолжается ли узор по всему туловищу Озоха, но многие сомневались.

– Ох! Ха! – бормотал предсказатель, кладя цыпленка на коврик.

Весь двор напряженно застыл, пытаясь разглядеть, что сделает птенец. Двое мужчин наблюдали за этим зрелищем с особым вниманием. Барзан, мрачно ссутулившийся великий визирь, стоящий по правую руку Йоханны, не отрывал глаз от Движений птицы. Другой, высокий, красивый воин, смотрел на королевского предсказателя. Звали воина Зохон, он был командиром гвардии Йохьян.

Несколько мгновений цыпленок глядел на них. Затем резко дернул головой и с важным видом соскочил с коврика, засеменив к миске с зерном.

– А-а-ах! – пронесся вздох среди придворных. Короткая цепочка белых следов осталась на коврике. Предсказатель внимательно рассматривал их.

– Превосходно.

Все расслабились. Это означало, что придворных вскоре ожидает завтрак.

– Как мой повелитель изволит видеть, знаки вошли в Фанг и вышли через Янг.

– Знаки достаточно ясны для меня, – произнес Йоханна.

– Естественно. Ничего скверного сегодня не произойдет.

– Тогда все прекрасно.

Йоханна приготовился встать.

– До тех пор, – прибавил предсказатель, – пока члены королевской семьи с радостью в сердце исполняют свой долг.

– А-а-а, – произнес Йоханна, посмотрев на жену.

– А если нет? – спросила Йоди, вспомнив о дочери, Йодилле Сихараси, все еще спящей в карете. Неизвестно, исполняла ли Сирей свой долг, с радостью или без оной.

– Если нет, – с серьезным видом промолвил предсказатель, – то могут быть последствия.

– Ох, – заволновалась Йоди. – Я боюсь.

К счастью, Озох Мудрый хорошо знал Йоди.

– Конечно, у Йодиллы обязанностей нет, – сказал он. – В прямом смысле слова. Пока она не выйдет замуж.

– А-а, ну если в прямом… – совершенно успокоившись, повторила Йоди.

– В том же, что касается знаков, как мой повелитель, конечно, понимает, важно лишь прямое значение слов.

– Тогда все прекрасно, – вновь начал Йоханна. – Подайте-ка мне горячих блинчиков с маслом.

Йодилла Сихараси не завтракала в общем шатре. Завтрак приносили в ее личный экипаж двое слуг с повязками на глазах. Слуги боялись уронить тяжело нагруженные подносы, поэтому двигались от кухни до кареты Йодиллы очень медленно. И пока они несли еду, масло на блинах успевало застыть жесткой желтой корочкой. Это случалось каждое утро, но никто об этом не догадывался, потому что Йодилла не жаловалась. А не жаловалась принцесса потому, что никогда не завтракала. Позднее вся еда втайне уничтожалась служанкой принцессы, Ланки. Согласно правилам двора, слуги не должны есть раньше господ, а так как Йодилла иногда целыми днями не притрагивалась к пище, то Ланки научилась использовать любую возможность, которую дарила ей судьба.

Слуги остановились перед экипажем, где у Кестрель теперь стояла своя кровать – рядом с кроватью Ланки, поставили подносы и, спотыкаясь, удалились. Они и не думали подглядывать из-под повязок. Любому осмелившемуся взглянуть в лицо Йодиллы, не закрытое вуалью, выкололи бы глаза раскаленными вертелами.

– Завтрак, моя сладкая, – проворковала Ланки сквозь задвинутые занавески.

– Согрей мне стакан воды, милочка.

Кесс не принимала участия в утреннем ритуале Йодиллы. Вслед за слугами она выбралась из кареты, отыскала уединенный пятачок земли между экипажами и распласталась на земле. Топот копыт пасущихся лошадей и грохот оружия проходивших мимо солдат мешали девушке, но Кестрель лежала тихо, приникнув к земле, пока не почувствовала отголоски воспоминаний дороги. Да, дорожная пыль помнила о нем. Бомен прошел этим путем. Брат, сестра, родители, ее народ – все они прошли здесь.

Кесс услышала шаги. Человек остановился. Кто-то стоял рядом с ней и разглядывал девушку.

Кестрель приподнялась. Очень высокий, красивый воин с любопытством глазел на нее. Он носил ладно скроенную форму темно-фиолетового цвета, богато отделанную золотой тесьмой. Одеяние плотно облегало стройную талию и мускулистую грудь. В одной руке воин держал серебряный молот на тонкой Рукояти; ленивым движением мужчина покачивал молот так, что тот касался ладони другой руки.

– Так это ты видела Йодиллу без вуали? – произнес воин.

– Да, – отвечала Кестрель.

– Она красива?

– Да, – вновь сказала Кесс.

– Ты понимаешь, что по закону тебе должны выколоть глаза?

– Глупый закон.

Воин приподнял темную бровь и улыбнулся.

– Может быть, – промолвил он. – К счастью, кажется, ты ей понравилась.

Кестрель ничего не ответила. Девушка решила, что лучше вернуться в экипаж. Однако красавец вытянул серебряный молот и преградил девушке путь. Кесс заметила, что древко молота заканчивается остро заточенным лезвием.

– Ты знаешь, кто я такой?

– Нет.

– Я Зохон, командир гвардии Йохьян. После Йоханны я самый могущественный человек во всем государстве Гэнг.

Воин обернулся, чтобы удостовериться, что никто не подслушивает их, и понизил голос:

– Если ты поможешь мне, я помогу тебе.

– Чем тебе помочь?

– Йодиллу везут в страну, называемую Доминат. Она должна выйти замуж за сына тамошнего правителя. – Губы Зохона скривились в усмешке. – Это благородный воин, промышляющий грабежом, поджогами и обращающий своих пленных в рабов. Сын его будет превосходным мужем для дочери Йоханны из Гэнга, не правда ли?

– Они захватывают людей в рабство?

– Могущество Домината держится на рабах.

Перед внутренним взором Кестрель снова промелькнули всадники, врывающиеся на арену Араманта, люди, с криками убегающие от мечей убийц. Девушка вздрогнула.

– Как можно отдавать Йодиллу такому человеку?

– Действительно, как? – Зохон заметил страх на лице Кесс и остался доволен. – Мы не должны допустить этой свадьбы.

Вокруг поднялась суматоха. Караван собирался двигаться дальше. Рядом прошел слуга, в руках у него была клетка со священным цыпленком. По пятам за слугой следовал придворный предсказатель, и от его цепкого взгляда не укрылось, что Зохон разговаривает с девушкой.

– Поговорим позже, – прошипел воин Кестрель и с беспечным видом направился к своим солдатам.

Вернувшись в экипаж Йодиллы, Кестрель застала Сирей сидящей перед зеркальным столиком. Шесть зеркал были установлены так, чтобы принцесса могла видеть себя со всех сторон. Ланки стояла рядом с госпожой, вдвоем они устраняли беспорядок, причиненный внешности Услады Миллионов Глаз ночным сном.

– Где ты была? – спросила Сирей, поймав взгляд отражения Кесс в одном из зеркал.

– Так, прогуливалась, – отвечала Кестрель.

– Прогуливалась? На открытом воздухе? Он же сушит кожу!

Йодилла посмотрела на собственную кожу: роскошную, безупречного кремового цвета.

– Как несправедливо, – пожаловалась принцесса, – что мне приходится класть голову на подушку во время сна. Если ночью я ворочаюсь, то на лице образуются морщины. Смотри, милочка! Вот этой линии вчера не было.

– Разгладь ее, моя сладкая. Ланки поможет своей детке.

Казалось, Ланки не меньше госпожи волнуется о поддержании безупречной внешности принцессы, словно красота Сирей принадлежала им обеим. Хотя, конечно, в более широком смысле красота принцессы была собственностью всего государства Гэнг, как следовало из ее титула Жемчужины Совершенства, Сияния Востока и Услады Миллионов Глаз.

– Моя шея стала толще. Я уверена.

– Да нет же, сладкая. Это просто тень. – Ланки втирала нежное масло в кожу своей госпожи. – Почему бы моей девочке не выпить крошечный стаканчик молока?

– Не дразни меня, милочка. Я чувствую, что сегодня потолстею.

Йодилла была столь тонка и изящна, что Кестрель с трудом верилось, что принцесса – дочь своих родителей. Сирей уверила подругу, что до замужества ее мать была столь же совершенна.

– Женитьба делает нас толстыми. А еще дети. Не думаю, что когда-нибудь у меня будут дети. Ланки справится с этим за меня. Правда, Ланки, милочка?

– Тебе не следует тревожиться об этом, бесценная моя. Сначала нужно выйти замуж.

– Знаю.

– А за кого ты выходишь замуж? – спросила Кесс, желая выяснить, что известно Йодилле.

– А, за того или за другого… – Мысли Сирей приняли другое направление. – Так что на самом деле делают замужние женщины, Ланки?

– Делают, дорогая? Что ты имеешь в виду?

– Ну, они же делают что-то такое, что заставляет их толстеть.

– Ах, детка, не то чтобы они что-то делают. Скорее они кое-чего не делают. Вот смотри, сколько забот нужно, чтобы сохранить твою красоту. А когда ты выйдешь замуж, тебе она больше не понадобится, не так ли?

– Вероятно, нет.

– Ну вот, ты и перестанешь о ней заботиться. Не успеешь оглянуться, а уже растолстела, как барсук.

– А каково это – быть толстой?

– Не так уж плохо, когда-нибудь сама поймешь. Например, не холодно. К тому же ты удивишься, сколько свободного времени у тебя появится.

Тщательный утренний туалет наконец-то был завершен, длинные волосы Сирей заплели в косы и уложили в узел. Ланки и Йодилла бросили последний взгляд на совместное творение, восхищенно вздохнули, и на лицо принцессы пала вуаль. Все это время экипаж вместе с прочим караваном медленно двигался вперед. Как только Йодилла оделась, Ланки дернула за веревку с колокольчиком, и колонна повозок с грохотом остановилась. Пришло время танцевального урока Сирей.

Палатку для танцев установили рядом с дорогой. Учитель танцев Лазарим почтительно постучал в дверь экипажа принцессы. Йодилла появилась с головы до пят закутанная в голубые и серебряные шелка тончайшей работы, которые таинственно струились вокруг нее, словно дымок. Кестрель пошла с ней, выступая в роли служанки и неофициальной подружки. Лазарим сопроводил их в палатку для танцев. В палатке не было окон, но сверху она была открыта полуденному солнцу. Здесь под мелодию, которую тихонько наигрывали на свирели и барабане музыканты с завязанными глазами, Лазарим стал учить Йодиллу танцу, называемому тантарацца.

Кестрель сразу же поняла, что Сирей не была прирожденной танцовщицей. Тантарацца оказалась танцем сложным. Требовалось сосредоточиться, чтобы запомнить замысловатую последовательность движений, а затем перейти от механического повторения к летящему ритму. Сирей никогда в жизни не приходилось сосредотачиваться на чем-либо, а если что-нибудь не получалось у принцессы с первого раза, она начинала скучать и вешала нос.

Лазариму страшно хотелось отшлепать королевскую дочь или хотя бы ущипнуть так, чтобы Йодилла запищала, заплакала или издала какой-нибудь другой звук – что угодно, кроме этого непрекращающегося вялого нытья.

– Почему я должна-а-а-а это делать? Сегодня я та-а-а-к устала. Будь лапочкой, отста-а-а-а-а-а-нь от меня!

– Вы должны научиться танцевать, сиятельная. Ваш отец хочет, чтобы вы вышли замуж, а когда вы будете выходить замуж, вам придется танцевать.

– Я знаю, дорогуша. Не приставай ко мне. Только я ведь не должна танцевать много, верно? Достаточно одного танца, разве нет?

– Достаточно, моя госпожа. Но этот танец должен быть совершенен. Знатные господа и дамы Домината должны говорить, что на свете нет никого прекрасной и грациозной принцессы Йодиллы из Гэнга.

– Но ведь так оно и есть, дорогой Лазарим. Поэтому какая разница, умею я танцевать или нет!

– Если вы не хотите танцевать, моя госпожа, я не буду спорить. А если хотите – вы должны научиться танцевать хорошо.

– Ну, так и быть. Разучим еще несколько движений. Только не запутывай меня.

Пока Кестрель сидела в сторонке и с растущим интересом наблюдала за зрелищем, Лазарим вновь начал повторять движения танца с Йодиллой: шаги в сторону, поклон, три поворота, остановка, призывный перестук с пятки на мысок, столкновение и вращение. Тантарацца – танец возвышенный. Для Лазарима тантарацца была искусством и страстью, любовью и религией, жизнью и смертью. Этот крошечный, но изысканный человечек оказался настоящим мастером танца. Поэтому он страстно хотел, чтобы его освободили от муки преподавания и позволили улететь в экстазе танца. Вместо этого Лазариму приходилось тупо повторять одно движение за другим, как какому-нибудь калеке.

– Нет, сиятельная, не так! Поворот делается быстрее, очень быстро; вы должны вертеться, словно юла, запоминаете? А останавливаться следует внезапно. Вот так! Смотрите, как взлетают мои юбки!

– Юбки, Лазарим? – Принцесса хихикнула. – Не смеши меня, лапочка. Каждая улыбка оставляет на лице морщинку.

– Еще раз, пожалуйста.

Когда танцевальный урок завершился, Сирей вместе с Кестрель направилась к королевскому экипажу на второй завтрак с отцом и матерью принцессы.

– Повезло же тебе, Кесс, – тебя не заставляют танцевать.

– А по-моему, танцевать – очень весело.

– Весело? Почему ты так говоришь? Это тяжело, нудно и совсем не весело.

Королевский экипаж охранялся гвардией Йохьян. Подойдя к балдахину, защищавшему ступеньки от солнца, Кестрель увидела, что сегодня сам Зохон, командир гвардейцев, находится среди солдат. Зохон оглянулся, и на мгновение их глаза встретились. Взгляд воина говорил Кесс: «Мы с тобой понимаем друг друга». Затем Зохон бросил взор на Йодиллу, лицо которой скрывала вуаль. Командир что-то сказал одному из своих людей, хлопнул его по плечу, громко и беззаботно рассмеялся и неторопливо направился восвояси. Слишком громкий смех и преувеличенно небрежная походка поведали Кестрель о многом. Всем своим видом Зохон хотел показать, будто его ничто не волнует.

Девушки забрались в королевский экипаж. Второй завтрак уже был подан, и Йоханна с трудом удерживался от того, чтобы не приступить к нему немедленно. Никто не обратил на Кестрель никакого внимания. Йоханна с супругой не одобряли ее присутствия – они оба считали, что Кесс выглядит странно, и к тому же считали, что принцессе ни к чему заводить друзей. Когда они высказали свои сомнения дочери, Сирей резко ответила: «Кестрель – моя подруга и будет со мной везде».

Сошлись на том, что Кесс не позволят сидеть за общим столом – для нее накрывали отдельный маленький столик. Кестрель это вполне устраивало – очень скоро все забыли о ее присутствии и разговаривали между собой так, словно девушки здесь и не было.

– Как себя чувствует сегодня моя драгоценная дочь? – спросил Йоханна, поднимая вуаль и с гордостью разглядывая лицо Йодиллы.

– Ах, папа, – отвечала Сирей. – Я хочу домой.

Йоханна вздохнул. Правитель Гэнга ненавидел путешествия.

Больше всего на свете ему хотелось сейчас очутиться в родном городе Обагэнге, в своем дворце, со своими собаками и лошадьми, чтобы уснуть в собственной постели, вдыхая ее такой привычный и приятный запах.

– Таков наш долг, бесценная моя. – И правитель меланхолично потянулся за пирогом.

– Не понимаю, почему ты должен делать то, чего не хочешь, папа.

– Кушай, Сирей, – сказала мать. – Ты чахнешь на глазах.

– Это мой долг перед подданными… – начал Йоханна, однако осекся и принялся поедать пирог.

Да, не так-то просто все объяснить. В былые времена далекая страна Доминат могла только ловить отблески сияния могущественного Гэнга. Однако со временем Гэнг, словно стареющий великан, становился все слабее, а Доминат наращивал свою мощь и захватывал земли, в старину находившиеся под влиянием Гэнга.

Раздался стук в дверь. Йоханна нахмурился и знаком велел дочери опустить вуаль.

– Войдите!

В комнату с поклоном вошел великий визирь. Из всех подданных Йоханны только Барзану разрешалось прерывать королевскую трапезу. Вторжения великого визиря были частыми, внезапными, и он всегда приносил дурные вести, сообщая их почтительным замогильным голосом.

– Наши надежды улетели с ветром, о величайший, – нараспев начал великий визирь. – Караванный мастер сообщает, что завершил вычисления: если мы будем двигаться в прежнем темпе, то прибудем на месяц позже.

– Целый месяц! Мы не можем опоздать на месяц! Это будет воспринято как оскорбление. Кто виноват? Я накажу виновных!

– Разумеется, о могущественный. Я лично прослежу за этим. В то же время, возможно, вы подумаете о том, чтобы не останавливать караван во время танцевальных уроков, во время второго завтрака, отдыха после второго завтрака, а также во время обеда?

– Ты прав, Барзан. Нам следует поторопиться.

– Но мы должны останавливаться во время моего отдыха, – возразила Йоди. – Я не могу отдыхать, когда карета двигается.

– Само собой, дорогая.

– И разве ты не знаешь, что есть во время езды вредно для пищеварения?

– Да-да, конечно же, мы должны останавливаться на время еды. Что остается? Танцевальные уроки? Да, нельзя останавливаться во время уроков…

– Йодилла будет танцевать в трясущейся карете, о могущественный?

– Ах да!

– Танцевальные уроки должны продолжаться. Свадьба единственное, что может спасти нас от войны. А если начнется война…

– Да-да, – перебил Йоханна, смутившись. – Итак, что же нам делать?

Великий визирь вздохнул.

– Эскорт, о могущественный…

– Я не позволю вам отослать мою гвардию, Барзан. Вы говорите это назло Зохону, я знаю. Прибыть в чужой город с несколькими домашними слугами?! Посрамить предков?!

– Но, мой повелитель, три тысячи человек, все тяжело вооружены, большинство из них пешие – неудивительно, что мы продвигаемся столь медленно.

– Йоханну из Гэнга всегда сопровождает гвардия Иохьян. Такова традиция. Нет, Барзан, это не подлежит обсуждению. Мы движемся слишком медленно. Так найди тех, кто виноват в этом. Накажи их. И все разрешится.

– Как пожелаете, о могущественный. Великий визирь мрачно поклонился и ушел.

– Когда же наконец Барзан и Зохон прекратят свои раздоры, – пожаловался Йоханна. – Они завидуют друг другу, словно парочка школьниц.

– Папа, – спросила Сирей, поднимая вуаль, – почему моя свадьба может остановить войну?

– Я объясню, бесценная моя. Если ты выйдешь замуж, твой муж станет моим сыном и наследником. Его отец не начнет с нами войну, если его собственный сын окажется одновременно нашим сыном и наследником.

– То есть он и без войны получит все, что захочет?

Несколько мгновений Йоханна, задумавшись, пристально глядел на дочь.

– Да, так обстоят дела, Сирей. Тебе не понять.

Оставаясь незаметной за маленьким столиком, Кестрель внимательно прислушивалась, добавляя все новые сведения в свою копилку. Из подслушанных фрагментов, осколков наблюдений и догадок в голове Кесс начал рождаться план. И главную роль в этом плане должен был сыграть командир гвардии Йохьян.

Глава 6

Молот Гэнга

Обычно после второго завтрака Сирей и ее родители отдыхали. Кестрель использовала это время, чтобы прогуляться и осмотреть караван. Сначала девушка пыталась считать повозки и фургоны, но их было так много, что на четвертом десятке Кесс сбилась. В стороне от огромных позолоченных экипажей придворных стояли более скромные фургоны солдат и совсем бедные повозки для слуг. Были телеги с кухонными трубами, боевые повозки с амбразурами для лучников, фургоны квартирмейстера, фургоны с фуражом для лошадей, повозки-палатки и повозки-спальни и много-много других для транспортировки всего, что требовалось огромному городу, отправившемуся в путешествие. У привязанных лошадей гвардии Йохьян в тени деревьев сгрудились обеденные столы. У дальней кромки деревьев гвардейцы – почти три тысячи человек, выстроившихся в длинные шеренги, – выполняли ежедневные упражнения.

Кестрель остановилась и, прячась за спинами пасущихся лошадей, стала наблюдать за солдатами. Гвардейцы были великолепны. Обнаженные по пояс, в обтягивающих черных шортах, все они были высоки ростом, хорошо сложены, покрыты бронзовым загаром. Волосы гвардейцы зачесывали назад и завязывали в маленький пучок на затылке. Солдаты двигались слаженно: все одновременно бросались на землю, а затем пружинисто и ловко поднимались на ноги. Казалось, муштра дается гвардейцам без особых усилий, хотя литые торсы и блестели от пота. Во главе шеренги, тоже обнаженный по пояс, самый высокий и мускулистый из всех, стоял Зохон, командир гвардии. Он не отдавал команд, а сам выполнял упражнения. Зохон был спокоен, все его воины тоже были совершенно невозмутимы. Кестрель понимала, что столь хорошо организованное войско нельзя даже сравнивать с разрозненными отрядами Домината.

Когда упражнения завершились, Кесс решила выйти из укрытия, чтобы поговорить с Зохоном, но внезапно увидела Барзана, появившегося с другой стороны. К ярости великого визиря, часовой потребовал предъявить спрятанное оружие.

– Ну, знаешь, командир, – накинулся на Зохона Барзан, – если бы я хотел убить тебя, то сделал бы это не в присутствии твоих воинов.

Полководец остался поразительно спокойным, широкая грудь вздымалась и опадала, глаза пристально взирали на визиря.

– Интересно, и как бы ты это проделал?

– Что ж, ну, например, с помощью лука и стрелы.

– И где бы ты встал, чтобы прицелиться?

Барзан оглянулся. Он не предполагал в деталях обсуждать этот вопрос.

– Например, здесь, между повозками.

Зохон улыбнулся и хлопнул в ладоши. Со всех сторон – из промежутков между повозками, с деревьев, из высокой травы – появились затаившиеся воины. К счастью для Кесс, все они смотрели на своего командира, и потому девушка так и осталась незамеченной.

– Ты даже не успел бы натянуть тетиву, друг мой, – произнес Зохон, – как был бы мертв.

Барзан глубоко вздохнул, пытаясь унять растущее раздражение.

– Любопытно, командир, кто бы мог напасть на тебя здесь, в нашей собственной стране, в окружении наших воинов?

– Вот в этом-то и заключается разница между нами, друг мой. Ты не хочешь верить в возможность нападения, пока оно не случится. Только тогда ты признаешь, что такое возможно. Но к тому времени, скорее всего, будешь уже мертв. Я же предвижу нападение до того, как оно произойдет. Я предвижу даже угрозу нападения. И больше всего я ожидаю нападения там, где для него нет никакой причины. Поэтому-то я до сих пор Жив.

– Впрочем, и я тоже.

– Ах, друг мой, будь осторожен. – Зохон улыбнулся и жестом велел денщику принести ведро воды.

Взяв ведро в одну руку, командир гвардии опрокинул его себе на голову, забрызгав при этом великого визиря. Денщик подал Зохону шершавое полотенце, и тот начал растираться.

Барзан раздраженно стряхнул капли с позолоченной мантии.

– Ты хотел со мной поговорить? Имей в виду, я очень занят.

– Слишком занят, чтобы беспокоиться о безопасности Йоханны?

– Йоханна находится в полной безопасности.

– Сейчас – да. А потом?

– Когда? О чем ты толкуешь?

– О том городе, – произнес Зохон с невозмутимостью, которая могла кого угодно вывести из себя, – о знаменитом Высшем Уделе. Мне говорили, что в этом городе есть только вход.

– Ну и?

– А где еще есть только вход?

– Понятия не имею.

– В западне! – промолвил командир. – Если мы позволим заманить себя в этот город, то им достаточно будет закрыть ворота – и мы окажемся в ловушке!

Великий визирь поднес руку ко лбу.

– Зачем кому бы то ни было заманивать нас в ловушку?

– Для того чтобы заставить Йоханну расстаться с властью.

– Командир, Йоханна собирается отдать свою единственную дочь в жены единственному сыну правителя города, в который ты так боишься сунуть нос. Зачем правителю использовать силу, чтобы получить то, что ему отдают добровольно?

– Для настоящего правителя, – сказал Зохон, натягивая великолепный мундир, – использование силы – самый главный аргумент. Я настаиваю, чтобы в этот город королевскую семью сопровождала гвардия в полном составе!

– В полном составе!.. Три тысячи вооруженных солдат на свадьбе! Немыслимо!

Облачившись в шитый золотом фиолетовый мундир, Зохон протянул руку, и денщик вложил в нее серебряный молот. Великий визирь посмотрел на оружие с нескрываемым отвращением.

– Я не могу оскорбить принимающую сторону столь отвратительным подозрением! – сказал Барзан.

Зохон покачивал молотом взад и вперед.

– Мой долг предупредить Йоханну об опасности.

– Изволь, командир, – любыми доступными тебе средствами. Я же, в свою очередь, предупрежу Йоханну об опасности, которую представляет для изысканного и прекрасного города наших гостеприимных друзей сборище полоумных солдафонов!

Великий визирь повернулся и зашагал прочь. Зохон с улыбкой глядел ему вслед.

– Посмотрим, друг мой, – пробормотал он про себя. – Посмотрим.

Кестрель выступила из-за лошадиных спин и позволила часовому обнаружить себя.

– Эй ты! Не двигаться! Стой, где стоишь!

Девушка подчинилась. Зохон, услышав крик часового, обернулся и поманил стражника, жестом показав, чтобы тот привел с собой Кестрель.

– Отпусти людей, – приказал командир гвардии офицеру.

Шеренга солдат, до этого мгновения сохранявшая неподвижность, рассыпалась. Солдаты устремились к столам, предвкушая запоздалый второй завтрак. Зохон со стороны наблюдал за ними, разговаривая с Кесс и в то же время не глядя на нее.

– Что тебе надо?

– Вы говорили, что можете помочь мне, – ответила Кестрель.

– Зачем тебе моя помощь?

– Я одинока здесь. Меня некому защитить.

Зохон кивнул, все еще избегая смотреть на девушку.

– Делай, как я скажу, – сказал он, – и ты окажешься под защитой Молота Гэнга!

Зохон ударил оружием по стволу ближайшего дерева.

– Я говорю не об этом, – показал он на молот, – а о себе. Меня называют Молотом Гэнга. Если я буду твоим защитником, никто не осмелится даже коснуться тебя.

– Спасибо, – ответила Кестрель.

– Но если я помогу тебе, ты должна помочь мне.

Зохон обернулся и сурово уставился на Кесс.

– Я считаю, что эта свадьба – ошибка. Хуже того, просто катастрофа. Почему Йодилла должна выходить замуж за человека, которого никогда не видела? Кто он такой? Какой-то низкорослый пигмей с толстым брюхом и гнилыми зубами? Древняя развалина с лысой головой и врожденным косоглазием? Все может быть. Мы ведь ничего о нем не знаем. Почему прекраснейшее, милейшее, совершеннейшее создание на свете должно быть продано чудовищу? Потому что ее отцу не хватает мужества противостоять ничтожному диктатору?

Зохон почти кричал. Поняв, что производит слишком много шума, командир одернул себя и перешел на зловещий шепот.

– Она должна выйти замуж за равного. Должна стать женой молодого и здорового мужчины, пользующегося уважением среди подданных и достаточно могущественного, чтобы защитить ее. Неужели она не заслужила этого? Разве она не самая прекрасная девушка на свете?

Вопрос, судя по всему, не требовал ответа.

– Она действительно очень красива, – сказала Кестрель.

– Ах… – Зохон вздохнул, и лицо его словно озарилось далеким светом. – В самой глубине моего сердца я всегда знал это. Пусть я никогда не видел лица принцессы, но ее красота – как бы объяснить? – ее красота взывает ко мне.

Говоря о красоте Йодиллы, Зохон думал и о собственной привлекательности. Два образа были тесно связаны в мыслях воина.

– У меня дома, – продолжил командир гвардии, – есть уединенный лесной пруд, где я плаваю. Поныряв, я выхожу на берег и жду, пока поверхность пруда успокоится. Потом смотрю вниз на свое отражение.

Он замолчал, погрузившись в мысленное созерцание. Затем обернулся к Кестрель.

– Каким я кажусь тебе? Низким? Высоким? Некрасивым? Красивым? Скажи честно, не лукавь.

– Высоким, – ответила Кесс – И красивым.

– Ты ведь понимаешь, я не напрашивался на комплимент. Я хочу знать правду. Простую неоспоримую правду. Я считаю, что хорошо сложен. Мне двадцать девять лет. Я – командир гвардии Йохьян. Вот голые факты. Разве, учитывая все это, можно сказать, что я не достоин стать супругом Йодиллы?

– Конечно достойны.

– Она когда-нибудь говорила тебе об этом?

– Нет.

– А могла бы. Если бы ты спросила ее. Если бы завела разговор о свадьбе, о мужьях, о том, кого бы она выбрала, о молодых людях из ее окружения… Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – ответила Кестрель. – Я должна выяснить, не хотела бы принцесса выйти замуж за вас?

– Тише! – Зохон слегка оторопел от того, как прямо Кесс выразила свою мысль. – О некоторых вещах не следует говорить вслух. Это очень опасно.

– Слишком поздно беспокоиться об этом.

– Посмотрим. – Зохон задумчиво расхаживал взад-вперед, покачивая молотом. – Прежде всего я хочу знать, что у нее на сердце. Вот здесь ты в силах мне помочь.

– Что же я могу сделать? – На самом деле Кестрель очень хорошо понимала командира гвардейцев. Но ей хотелось, чтобы Зохон думал, что лишь у него есть свои скрытые планы.

– Поговори с ней. Выясни, боится ли она предстоящей свадьбы. Упомяни обо мне. Затем придешь и все расскажешь.

Впереди раздались звуки рогов. Вскоре караван должен был отправиться в путь.

– Ступай. Храни мой секрет. И если ты предашь меня… – Зохон поднял молот и качнул им, сбив несколько листьев с низко висящей ветки. – Я не знаю жалости.

В миг, когда листья, кружась, упали на землю, подозрительные глаза Зохона уловили движение у дальней кромки деревьев. Озох, королевский предсказатель, глядя на землю перед собой, спешил к своей карете.

– И ни за что не доверяй этому змею, – добавил Зохон.

Озох Мудрый торопился. Он умел замечать все, что происходит вокруг, даже самые незначительные детали, и поэтому конечно же увидел, что новая служанка Йодиллы непонятно о чем беседует с Зохоном.

Предсказатель решил, что стоит поделиться своим наблюдением с Барзаном. Великий визирь, друг и покровитель, обещал Озоху поместье в горах у южных озер с собственным виноградником, если королевская свадьба состоится.

– Я только что видел командира…

– Этот ничтожный кусок беличьего помета!

– Кажется, он завел дружбу с новой служанкой Йодиллы.

– Я готов развязать с кем-нибудь войну, лишь бы убрать его с нашего пути!

– И я подумал, заметили ли вы…

– Конечно заметил, – сказал Барзан, не желая показаться ненаблюдательным. – И что с того?

– Просто интересно, о чем они говорили.

– Озох, – вздохнул великий визирь, – Зохон – привлекательный молодой мужчина. Эта служанка – по-своему симпатичная девушка. Неужели не ясно?

– А… вот как вы думаете.

– Это же так естественно.

– Стало быть, вы считаете, что беспокоиться не о чем?

– Наоборот. Если Зохон положил на нее глаз, тем лучше. Он слишком заигрался со своими игрушечными солдатиками. Ничто так не отвлекает мужчину от войны, как женщина.

Озох Мудрый в задумчивости вернулся в карету. Священный цыпленок закудахтал при его появлении. Озох открыл клетку, взял птицу на колени и стал поглаживать перышки, размышляя над ситуацией.

– Что же делать, друг мой? – пробормотал он. – Что делать, мой шелковый?

Цыпленок коготками царапал шаровары предсказателя и довольно ворковал.

Огромный караван двигался на северо-восток, следуя через вассальные королевства и приграничные территории. От самого первого гвардейца эскорта до последнего грузового фургона прохождение колонны занимало целый час. Крестьяне и торговцы, попадавшиеся на пути королевского каравана, падали ниц, уткнув лица в дорожную пыль. Многие закрывали глаза и через некоторое время засыпали, пока тысячи пар башмаков и сотни скрипящих колес тащились мимо. Куда безопаснее уснуть и ничего не видеть, чем, случайно взглянув на великолепную карету, поймать взгляд легендарной Йодиллы. Простые крестьяне верили, что единственный взгляд сияющих глаз принцессы обещает им райское блаженство. Однако те же крестьяне считали, что взгляд этот способен сжечь их глаза. Поэтому благоразумные простолюдины предпочитали спокойно дремать в пыли и не горевали о том, что райское блаженство медленно проплывает мимо.

Глава 7

Доминат

Мариус Симеон Ортиз во главе длинной колонны рабов достиг границ Домината на двадцать пятый день пути, как и задумывалось. Страна рабов не была окружена никакими стенами – только пара низких каменных столбов отмечала границу по обеим сторонам дороги. Правда, то, что пленники вступили в новую землю, можно было понять по изменившемуся сельскому ландшафту. Анно Хаз и его домочадцы с изумлением оглядывались вокруг. С одной стороны дороги лежали голые, открытые всем ветрам пустоши, где могли выжить только самые выносливые растения, – утесник, вереск и терновник цеплялись там за каменистую почву. На другой стороне взору открывались возделанные поля, некоторые желтели еще не убранным жнивьем. Поля разделяли изгороди и пересекали глубокие канавы. Там и сям виднелись группки крестьян, с помощью плуга и упряжки лошадей вспахивавших землю или копавших картошку. Крестьяне бросали работу и с удивлением глазели вслед колонне рабов.

Ортиз, чье тело болело после целого дня, проведенного в седле, смотрел по сторонам с тайным удовлетворением. Никому еще не доводилось приводить столько рабов да еще в таком превосходном состоянии за один набег.

Военачальник поманил солдата.

– Скачи вперед, – произнес Ортиз, – передай мое почтение Доминатору. Скажи, что я привел к его ногам племя мантхов.

Пленники оглядывались вокруг. Осознав, что конец пути близок, они вновь воспряли духом. Чем больше люди смотрели по сторонам, тем больше восхищались новой страной. Дорогу, по которой они шли, недавно вымостили гладким обработанным камнем. Реки и канавы пересекали мосты, позволявшие двигаться без промедления. По сторонам дороги теперь стояли фермы с высокими крышами, спускающимися почти до самой земли. Большие красивые дома из дерева и глины, с чисто подметенными двориками, посыпанными песком, виднелись и между пастбищами, где пасся упитанный домашний скот. Дым вился из высоких труб. Голоса детей, повторяющих уроки, раздавались из окон школ. Мимо пленников промчался фургон, наполненный толпой молодежи. Молодые люди сидели спина к спине, смеялись и что-то кричали друг другу. Нигде не было видно тюрем, решеток, цепей и стражников. Где бы ни содержались рабы, это место явно находилось не здесь.

Бомен шагал рядом с отцом в крайней шеренге колонны. Справа от него шел крепкий круглолицый солдат-рядовой. Тяготы путешествия из Араманта отразились и на воине. Звали солдата Йолл, он был лумасом – то есть происходил из прибрежного района Лум. В основном лумасы занимались рыбной ловлей и были известны как неповоротливые и неразговорчивые тугодумы. За последние несколько дней Бомен подружился с Йоллом и поэтому сейчас, обернувшись к нему, спросил:

– Все эти люди… Куда они идут?

Чем дальше пленники продвигались вперед, тем больше местных жителей, идущих в том же направлении, встречалось им по пути. Люди сворачивали с полей и тропинок на дорогу, вливаясь во все увеличивающийся поток и направляясь вверх по склону холма к группе деревьев.

– На манаху, – отвечал Йолл. Дернув подбородком в сторону конного Ортиза, лумас добавил: – А он не так уж глуп. Приволок свою добычу в день манахи.

– Что такое манаха?

– Манаха? Ну, эта штука не похожа ни на что на свете. Что ты можешь сказать о манахе, Телл?

Телл, тоже лумас, шагал рядом с Йоллом.

– Манаха? Я сказал бы, что это своего рода танец.

– И своего рода убийство, – промолвил Йолл.

– Не каждый день случается увидеть поединок со смертельным исходом, – возразил Телл. – Не внушай парню ложных надежд.

– Ты прав, конечно. Чаще всего проигравший спрыгивает.

– Поединок заканчивается смертью, – объяснил Телл Бомену, – если силы бойцов равны и ни один из них не сдается. Это нечто особенное. Даже не знаю, как объяснить. От этого прямо в пот бросает.

– Их заставляют сражаться друг с другом?

– Заставляют? Почему заставляют? Быть манахом – великая честь. Честь и слава. Ведь так, Йолл?

– Точно, Телл. Честь и слава. Не так-то просто стать манахом, понимаешь. Пожалуй, манаха и опасна, и прекрасна. Я прав, Телл?

– Прав, Йолл. Опасна и прекрасна одновременно. В двух словах лучше и не скажешь.

Пленники достигли деревьев и некоторое время шагали в тени. Долгий путь измотал жителей Араманта, но люди все еще сохраняли присутствие духа. Даже Аира Хаз успокоилась. Волдыри на ногах превратились в мозоли, подошвы ног огрубели, и боль ушла. Ортиз старался давать пленникам передышки и тщательно следил за тем, чтобы пищи хватило до самого конца пути. Полководец знал цену рабам. После долгого пути людям требовались отдых и хорошая еда, и все же чувствовали они себя вполне сносно. Понимая, что до позднего вечера им не добраться до места назначения, Ортиз приказал раздать оставшиеся припасы, как только колонна остановится.

Семья Хазов держалась вместе на протяжении всего путешествия. Аира и Пинто шагали вслед за Анно и Боменом. Подошла очередь Мампо нести госпожу Холиш; юноша тащился немного позади друзей. За деревьями ничего нельзя было разглядеть, поэтому каждый погрузился в собственные мысли. Анно тревожился о том, что в конце пути членов его семьи могут разлучить друг с другом. Аира вспоминала свою кухню в старом доме в Оранжевом округе – Пинто тогда была совсем еще ребенком, и Бо катал ее взад-вперед по полу, вызывая смех малышки. Бомен скучал по Кестрель. А Пинто, решительно вышагивая вперед, наяву грезила о том, как совершит геройский поступок и вызволит семью из рук врагов. Самая младшая из Хазов плохо представляла себе, каким именно образом она собирается это осуществить, однако в мечтах Пинто все ее благодарили и удивлялись тому, что им удалось обрести свободу благодаря семилетней девочке.

Миновав заросли, пленники замерли от восхитительного зрелища, открывшегося перед ними. В самой середине широкой долины расположилось полноводное озеро с островом посередине. Дорога вилась через зеленые поля мимо ферм, деревень и больших усадеб к берегу озера. От берега к острову вела деревянная дамба длиной в милю или более того. А на острове был построен обнесенный стеной замок или целый город, казалось сделанный лишь из света. Сооружения теснились друг к другу, крыши домов парили в воздухе, словно невесомые сверкающие зонтики. Вечернее солнце спешило скрыться за городом, и его купола ловили солнечные лучи, будто хотели напитаться их сиянием и напоследок вспыхнуть розовым, изумрудно-зеленым и кроваво-красным.

Город опоясывала кремового цвета стена, поднимающаяся прямо из вод озера. Высотой она была футов тридцать. Даже это величественное сооружение было построено таким образом, что его насквозь пронзал свет. Стены, широкие внизу, кверху постепенно сужались. Замысловатые отверстия испещряли камень так, что массивные блоки издалека можно было принять за янтарные кружева.

Мариус Симеон Ортиз заметил изумление на лицах рабов и вновь ощутил благоговение и благодарность Доминатору. Впрочем, такие же чувства он испытывал каждый раз, когда возвращался в Доминат.

– Высший Удел, – произнес Ортиз. – Прекраснейший город, построенный человеком.

По дороге Анно посматривал по сторонам, ища взглядом тюрьмы или какие-нибудь огороженные пространства, где могли бы разместить пленников, но вокруг были только фермы, деревни и сияющий город на озере впереди. Куда бы Хаз ни посмотрел, он видел людей, шагающих по дороге. Люди двигались веселыми компаниями, направляясь к громадному сооружению, показавшемуся внизу. Огромная арена была вырублена в склоне холма – должно быть, тысячи рабов потрудились над ее возведением. И куда же делись эти строители? Люди, устремившиеся на поросшие травой террасы, казались веселыми, счастливыми и вполне свободными.

Мампо тащился по дороге вместе со всеми, хотя немалый вес госпожи Холиш заставил его согнуться и опустить голову. Женщина, понимая, что Мампо ничего не видит перед собой, пыталась рассказывать юноше о видах, открывающихся перед ней.

– О боже! Никогда такого не видела… Ты не поверишь… Ах, какие краски! Это напомнило мне банку с леденцами, теперь ты таких уже не попробуешь… Ах, радуйся, мой Мампи, они останавливаются… Леденцы, словно драгоценные камни, насквозь просвечивают… Да, похоже, нам дадут отдохнуть, и пора бы уже… Это нечто вроде места, как там ты его называл… ну, где люди приходят смотреть на людей… Осталось уже немного, и трава такая мягкая, должна сказать… Вот несут корзины, будут раздавать хлеб… Столько людей, и все пришли посмотреть, только на что они будут смотреть – даже не знаю… Ну вот, пришли… скоро начнется…

Наконец Мампо остановился и осторожно опустил госпожу Холиш. Рабам позволили отдохнуть на земле прямо над ареной. Госпожа Холиш погладила Мампо по руке.

– Ты так добр к своей старой тете, Мампи.

Мампо пристально вглядывался в зеленые террасы. Он очень устал, но, ощутив возбуждение толпы, юноша вздрогнул. Вокруг него все говорили о манахе, и хотя Мампо никогда раньше не слышал ни о чем подобном, он понял, что арена предназначена для поединка.

Террасы спускались к посыпанной песком площадке, на которой возвышалась насыпь с плоской вершиной, также покрытая песком. В ширину насыпь составляла двадцать ярдов, крутые склоны поднимались не выше человеческого роста. Очевидно, на этой незатейливой сцене и происходила манаха. За насыпью можно было разглядеть темный вход в туннель, выкопанный в склоне холма. Туннель заканчивался ниже по склону, ближе к озеру. На террасе прямо над входом в туннель стоял темно-красный с золотом павильон, внутри его слуга расставлял кресла.

В толпе, разместившейся на террасах, раздались приветственные крики. Проследив за жестами людей, Мампо увидел, что ворота в стене города-дворца отворились и к дамбе направляется конная процессия.

Та-та-ра! Та-та-ра! Звуки охотничьих рогов неслись над водой, возвещая о прибытии лордов Домината. Богато украшенные плащи развевались за гарцующими всадниками. Лошади стучали копытами по деревянной дамбе. Затем показалась еще одна шеренга всадников, издалека казавшихся обнаженными. Завершала процессию толпа придворных, стражников и слуг, окруживших человека в темно-красном плаще.

Бомен не отрываясь смотрел вперед, забыв о куске хлеба в руке. Всадники все приближались, а когда наконец они оказались совсем близко, Бо ощутил животный страх. Страх не имел ничего общего с боязнью колющих копий или режущих мечей. Этот страх проникал в сердца и умы. И источником его был человек в темно-красном плаще.

Человек казался огромным, выше и шире любого из людей вокруг; под надувшимся словно парус плащом сверкали золотые доспехи. На голове всадника был надет золотой шлем, золотая кольчужная сеть спускалась на плечи сзади и сбоку. В ореоле сияющей на солнце гривы волос, выпрямившись в седле и возвышаясь над толпой, человек ехал на огромном вороном жеребце. Охотничьи рога возвещали о его прибытии.

– Доминатор! – кричали со всех сторон. – Доминатор! Мариус Симеон Ортиз, наблюдавший за происходящим столь же внимательно, как и его пленники, ощутил знакомый трепет в груди. Этот трепет всегда охватывал Ортиза, когда Доминатор приближался к нему. Внезапно юный полководец понял, что повторяет про себя клятву верности. Да, эти прекрасные слова всегда придавали ему силы и спокойствия.

– Доминатор, то, что я делаю, я делаю для вас.

Конная процессия приблизилась к дальнему входу в туннель и исчезла из виду. Вскоре лорды пешими стали появляться в темно-красном павильоне, а обнаженные мужчины вышли из туннеля на арену. Один за другим они по кругу обходили насыпь и в ответ на аплодисменты толпы поднимали вверх руки. Это были могучие люди с покрытыми шрамами телами и настороженными взглядами. Вблизи стало видно, что бойцы не совсем обнажены – на них были тугие набедренные повязки. Длинные волосы собраны сзади и спрятаны в сетку на затылке. Это и были манахи – мужчины, которым предстояло исполнить танец со смертью, самые искусные воины на свете.

Мампо не отрываясь глядел на манахов. Трепет, который юноша ощутил при первом взгляде на арену, перешел в дрожь, сотрясавшую теперь его грудь и диафрагму. Мампо смотрел, как держатся воины, как они движутся, как принимают приветствия толпы, и, не осознавая этого, юноша так же протягивал руки, так же слегка наклонял голову вправо и влево.

Обойдя насыпь по кругу, манахи выстроились в линию лицом к павильону. Лорды отошли назад, встав по обеим сторонам сооружения. Приветственные крики смолкли, и на арену пала мертвая тишина. Внезапно, словно повинуясь неслышной команде, манахи опустились на колени. То же самое проделали лорды в павильоне. Мариус Симеон Ортиз, зрители на террасах, солдаты, охраняющие рабов, – все молча преклонили колени. Словно зыбь прошла по огромной толпе.

Из глубины павильона вновь показался Доминатор и медленно направился к перилам. Необъятный человек с огромным животом, широчайшей грудью и огромной головой снял шлем, открыв копну длинных седых волос и короткую бороду, обрамлявшую бронзовое лицо. Доминатор спокойно стоял, разглядывая своих подданных, и улыбался; глаза правителя мерцали, когда он скользил взглядом по террасам. Каждый, на кого падал благожелательный взор, чувствовал, что Доминатор видит его, знает его и одному ему посылает знак своего расположения.

Доминатор поднял руку в золотой перчатке, и с долгим вздохом лорды по обеим сторонам от него, манахи на арене и вся огромная толпа одновременно поднялись на ноги. Манахи удалились в глубину туннеля. Вперед вынесли кресло для правителя. И он опустился в кресло.

Бомен не спускал глаз с Доминатора. В то время как окружающие видели только огромный живот и дружелюбную улыбку, Бо чувствовал силу, исходившую от правителя. Эта сила имела мало общего с силой Морах, которую юноша ощущал все эти годы. Ничего похожего на чувство собственной непобедимости и опьяняющую дрожь, наполнившую Бомена много лет назад. Тем не менее, эта иная сила спокойно подчиняла тысячи людей, собравшихся на манаху.

Вновь раздались звуки рогов.

Та-та-ра! Та-та-ра! Из туннеля бегом выбежали двое манахов. Под дикие крики толпы они запрыгнули на насыпь.

Сейчас манахи вооружились. К ногам воинов были приторочены стальные наколенники с выступающими из них короткими лезвиями. Подобным же образом были защищены руки от локтей до ладоней. Другие лезвия торчали над запястьями. Голову каждого воина защищал тесный шлем, на гребне которого был укреплен пятый по счету нож. За исключением доспехов на руках и ногах, воины были обнажены.

Манахи приветствовали кричащую толпу, оборачиваясь в разные стороны и поднимая руки, чтобы получить поддержку своих сторонников. Один из манахов был крупнее и, судя по шрамам на торсе и бедрах, пережил уже много схваток. Другой выглядел тоньше и моложе, и толпа приветствовала его с меньшим воодушевлением.

Мампо, присоединившийся к Хазам, почувствовал, как Пинто обняла его сзади за талию.

– Что они собираются делать, Мампо?

– Они будут сражаться.

– Они убьют друг друга?

– Один умрет, другой выживет, – отвечал Мампо, едва ли понимая, что говорит. Манахи заворожили его.

Юноша видел, как противники разошлись по разным концам насыпи и замерли, склонив головы. Толпа тоже хранила молчание. Странное чувство родилось в теле Мампо – казалось, тело знало, как будут действовать противники. В начале поединка они будут двигаться по-кошачьи, плавными, текучими движениями, а потом…

Наконец пробил час боя. Правитель подал знак. Соперники, разделенные широким пространством, начали сходиться в танце смерти. Здесь не было места словам. Подъемы и стремительные падения, изогнутые руки и выпрямленные ноги, кружения и повороты – казалось, что бойцы притягиваются друг к другу, словно связанные невидимой нитью. Оба воина были необычайно сильны, поэтому их медленные, размеренные движения так красиво смотрелись со стороны. Однако особую остроту зрелищу придавало то, что зрители знали: скоро эти тела обагрит кровь.

Пинто отвела глаза, не желая смотреть на кровопролитие. Отец девочки чувствовал, как его сердце возбужденно колотится в груди, и стыдился своих чувств. Бомен перевел взгляд с противников на правителя и внезапно понял, что дух манахи сродни духу Доминатора. Именно воля властителя чувствовалась в зловещем изяществе поединка. Кровь и красота, танец и смерть соединились перед глазами зрителей в нескольких мгновениях полнейшей сосредоточенности.

Молодой манах ударил первым: клинок, выступающий над запястьем, метил в горло соперника. Старый воин отклонился назад и почти в то же мгновение перенес вес на правую ногу и нанес удар левым коленом. Нож вошел в бок молодого манаха, и яркая кровь заструилась по телу.

Толпа выкрикивала имя героя.

– Даймон! Даймон!

Танцоры начали вращаться все стремительнее. Молодой манах был быстр, очень быстр. Не обращая внимания на рану, он отпрянул назад, повернулся и ударил столь молниеносно, что запястный нож, скользнув под рукой Даймона, задел его бедро. Теперь и новичок «открыл счет». Даймон в ответ словно взорвался, обернулся вихрем стремительно мелькающих рук и ног. Он теснил молодого противника к краю насыпи; кулаки и колени наносили удар за ударом, наручи сверкали, всегда успевая отразить удар. Опытный воин все увереннее наступал на новичка, вынуждая того защищаться отчаяннее и отчаяннее, пока последним летящим замахом Даймон не заставил противника свалиться с насыпи.

Раздался бешеный рев толпы. Даймон победно вскинул руку. Побежденный манах поднялся на ноги и остался неподвижно стоять внизу, пытаясь отдышаться. Даймон опустил руку. Неудачник поднял глаза, и толпа разразилась насмешками и шиканьем. Преследуемый издевательскими выкриками, молодой манах медленно скрылся в туннеле.

Пинто ужаснулась.

– Он же сделал все, что смог. Почему они глумятся над ним?

– Он проиграл, – отвечал охранник, стоявший рядом. Мампо дрожал. Юноше казалось, что внутри его все пылает.

– Я тоже мог бы… – проговорил он.

– Что, проиграть? – усмехнулся охранник. – Это точно, мы все смогли бы.

Мампо ничего больше не сказал, хотя на самом деле он имел в виду совсем иное. Юноша хотел сказать, что он тоже смог бы станцевать этот смертельный танец и победить. «Я могу так», – говорило его тело. Тело знало, что нужно делать.

Между тем на арене разворачивалась следующая схватка. Она тоже закончилась тем, что один из соперников спрыгнул с насыпи, признав свое поражение. Наблюдая за сражающимися, Мампо понял, что существует ограниченное количество движений, и искусство боя состоит в том, чтобы чередовать и комбинировать их. Поскольку каждый из бойцов знал, чем грозит следующий маневр противника, мастерство проявлялось в том, чтобы предвидеть, каким будет нападение, и найти способ отразить его. Лучшие воины меняли направление броска даже в середине стремительной атаки. Самые великолепные движения, вызывавшие наибольшее восхищение толпы, были сопряжены и с самым большим риском для бойца.

В третьей схватке участвовал манах, казавшийся явным любимцем толпы.

– Вот и он, – сказал Пинто охранник. – Это Арно. Сейчас увидишь, что такое настоящая манаха.

Воин, которого звали Арно, выглядел огромным. Не верилось, что эта гора плоти сможет увернуться от ножа более гибкого противника. Однако едва схватка началась, стало ясно, что Арно – настоящий мастер. Он казался почти невесомым – текучими движениями перекатывался с пятки на носок, то низко приседал, то в прыжке взвивался в воздух… Движения Арно были так быстры и изящны, что казалось, бой не требует от него усилий. Почти с равнодушием он оставлял на коже противника тонкие кровавые линии. Широкую грудь Арно покрывали шрамы, но сегодня его сопернику не удалось добавить к этим зажившим ранам новые отметины. Небрежно, даже как будто презрительно Арно оттеснил его к краю насыпи. Легким, почти нежным движением гигант наотмашь ударил запястным ножом, давая понять побежденному, что он должен спрыгнуть с насыпи. Уверенный в том, что противник именно так и поступит, Арно на миг ослабил внимание. Однако соперник, стремясь воспользоваться последней возможностью, пригнулся и глубоко всадил в бедро Арно нож, притороченный у колена.

Пинто громко вскрикнула. В реве Арно послышалась оскорбленная гордость. Взлетел левый кулак. Правый локоть парировал удар. Левый наруч сверкнул в ответном выпаде… И тут Арно низко нагнул голову и вонзил наконечник шлема в грудь противника. Нож с хрустом вошел в тело побежденного манаха. Мгновение соперники не двигались, замерев в смертельном объятии. Затем Арно отпрянул. Темная кровь с булькающим звуком хлынула из пронзенного сердца. Соперник гиганта упал на колени и навзничь повалился на землю. На песке осталась глубокая темно-красная полоса.

Арно замер, не замечая, что кровь струится по бедру. Затем медленно поднял правую руку в знак победы и почтения к Доминатору. Вопли потрясли арену, тысячи голосов зашлись в крике, в котором слышалось удовлетворение. Убийство доставило толпе истинную радость.

– Он должен был спрыгнуть, – проговорил охранник, тряхнув головой, пока служители уносили тело с арены.

– Какой ужас… – произнесла Пинто дрожащим голосом, глядя на орущую и топочущую толпу.

– Да, – ответил Мампо. – И все же как красиво!

Больше смертельных исходов в тот день не было. Как только манаха завершилась, охранники поздравили своих возбужденных и потрясенных пленников.

– Первый день в Доминате, а вы уже видели манаху и смерть на арене! Боги благосклонны к вам.

Аира Хаз тихо спросила у мужа:

– Что они за люди? Устраивают представление из убийства!

– Такие же, как мы, – печально ответил Анно. – Такие же люди.

Мариус Симеон Ортиз отдал команду, и солдаты двинулись вдоль шеренги пленников, приказывая рабам подниматься на ноги. После часового отдыха в мягкой траве пленникам было не просто продолжить путь.

– Сколько нам еще идти, папа? – спросила Пинто.

– Не знаю, дорогая. Хочешь, я понесу тебя?

– Нет, я могу идти сама.

На протяжении всего похода Пинто ни разу не попросила, чтобы ее понесли на руках. Хотя в первые дни путешествия девочка была близка к этому. Иногда ее ноги так уставали, что мышцы продолжали непроизвольно подергиваться, даже когда Пинто уже не двигалась. В такие минуты девочка говорила себе, что сейчас она попросит, чтобы ее понесли. Однако каждый раз даже мысли об этом оказывалось достаточно, чтобы упрямство помогло ей побороть слабость. А теперь девочка точно знала, что никогда не станет просить о помощи.

Колонна рабов спустилась по склону холма и вступила в туннель. Впереди пленники услышали шум огромной толпы, увидели отблески солнца на песке и вскоре обнаружили, что оказались на арене.

Зрители оставались на террасах, потому что правитель еще не покинул свое место. Мариус Симеон Ортиз выехал на арену во главе колонны и, пришпорив коня, заставил его запрыгнуть на насыпь. Военачальник повернулся лицом к Доминатору, спокойный, словно конная статуя, а жители Араманта продолжали заполнять площадку, двумя потоками обтекая насыпь.

По мере того как рабы появлялись на арене, толпа начала аплодировать. Люди все прибывали и прибывали, и аплодисменты звучали громче и громче. Доминатор смотрел на рабов, улыбаясь широко и дружелюбно, словно усталые путники по доброй воле пришли сюда, чтобы выразить ему почтение. Бомен шел следом за отцом. Едва выйдя из туннеля, юноша поднял взгляд на красный павильон, и на короткое мгновение глаза его встретились с глазами правителя. Губы правителя были изогнуты в отеческой улыбке, но в глазах не было и следа добродушия. Во взгляде Доминатора Бомен уловил отблеск непреклонной воли и холодное равнодушие к человеческому потоку, протекающему перед ним. Юноша внезапно понял, что за странное ощущение исходило от этого человека, – правитель не нуждался ни в чьей любви. Затем колонна рабов стала втягиваться в другой туннель, и Бомен вслед за отцом покинул арену.

Они оказались в мрачном подземелье с каменными сводами. Подгоняемые охранниками пленники шли мимо манахов, которых совсем недавно видели на арене. Сейчас бойцы лежали на скамьях, другие люди обрабатывали их раны, массировали мышцы. Мампо замедлил шаг, глаза юноши с тоской глядели на эти сияющие тела, покрытые шрамами. Рабы заметили также тело убитого манаха, лежащего на скамье и покрытого тканью. Затем пленники снова оказались под открытым небом и длинной цепочкой направились вниз по склону холма, к месту своего заточения.

Ортиз оставался неподвижным, пока последний из рабов не покинул арену. Затем он низко поклонился Доминатору, поднял голову и, глядя в лицо, которое так хорошо знал и любил, произнес высоким звонким голосом:

– Доминатор, то, что я делаю, я делаю для вас.

Правитель низко склонил голову.

– Хорошо сделано, – произнес он глубоким мягким голосом. – Ты порадовал меня.

От счастья лицо Ортиза вспыхнуло. На это он даже не надеялся. Кивок, возможно, улыбка – этого вполне достаточно. Однако сам Доминатор сказал, причем при всех, что Ортиз сумел угодить ему! Очевидно, скоро правитель пришлет за ним и произнесет слова, которые Ортиз так жаждал услышать, слова, которые сделают военачальника сыном Доминатора.

Новых рабов разместили во внутренних дворах, сообщающихся между собой и выстроенных специально для этой цели. Здесь невольники пили из кружек горячий жидкий бульон, мылись в длинных корытах и выстраивались в очередь к отхожим местам. Сегодняшнюю ночь им последний раз предстояло спать на голой земле. Завтра рабов отведут в комнаты и дадут работу.

Семья Хазов лежала на земле. Анно и Аира спали рядом, по привычке взявшись за руки. Пинто свернулась калачиком под боком у мамы, Бомен лежал с другой стороны, рядом отцом. Слишком усталые даже для семейного ритуала встречи желаний, они просто закрыли глаза, чувствуя тепло друг друга, и вскоре уснули.

Все, кроме Бомена. Юноша будто снова видел перед собой бородатое лицо Доминатора и ощущал его безграничную силу.

Скорее, Кесс. Без тебя я не справлюсь.

Бомен не хотел, чтобы семья знала, как сильно тоскует он по сестре. Именно ночью, когда дневные заботы отступали, приходила острая боль разлуки. С самого рождения Бомен не разлучался с Кестрель дольше чем на несколько часов. Он так привык ощущать ее стремительные порывы, силу ее желаний, что молчание, которое окружало юношу теперь, было почти невыносимым. Без Кесс он чувствовал себя живым лишь наполовину. И даже меньше, так как Кестрель всегда была более яркой частью единой души близнецов. Бомен тосковал по ее страстному и беспокойному духу.

Где же ты, Кесс? Вернись ко мне, я не могу без тебя.

Бомен из последних сил посылал призывы в темноту ночи. Однако где бы сестра сейчас ни была, она находилась слишком далеко, чтобы ответить.

Интерлюдия вторая. Отшельник

Огромный тис рос в одиночестве почти у самой вершины горного хребта, защищавшей дерево от постоянных северо-западных ветров. Никто не знал, сколько лет стоит здесь этот тис, но никак не меньше нескольких веков, это точно. У корней дерева бил родник с чистой водой, говорили, что он никогда не пересыхает. Именно за уединенное расположение и близость к роднику и облюбовал дерево уродливый человек с лицом, похожим на собачью морду. Ел отшельник совсем мало, зато пил очень много воды. Старый тис вообще оказался очень удобным: будучи вечнозеленым, он давал укрытие зимой и тень летом, ветки расходились от ствола под таким углом, что удалось построить маленький, но надежный домик, ну и в довершение всего с южной стороны дерева открывался впечатляющий вид.

Человек был древесным отшельником и потому, строго говоря, не мог владеть никакой собственностью. Да, он жил в уютной хижине из тростника, но сам домик ему не принадлежал. Отшельник пользовался кувшином для воды на длинной веревке, однако и кувшин не был его имуществом. Серый кот по имени Дымок, поджарый и гибкий, разделял с отшельником компанию, но кот также не принадлежал человеку, тут никто бы не усомнился. Дымок вообще был сам по себе и никому принадлежать не мог.

В то утро, когда все изменилось, отшельник проснулся с рассветом. Дымок, как обычно, сидел у окна, в котором не было стекол, и глядел на соседа с легким неодобрением.

– Я все время спрашиваю себя, – произнес отшельник, садясь на постели, потягиваясь и снимая ночную рубаху, – с чего же ты остаешься со мной? Ясно ведь, что мое общество доставляет тебе мало удовольствия.

– А я вовсе не с тобой, – отвечал Дымок. – Я просто живу здесь. А ты живешь рядом.

– Все это слова, Дымок, только слова.

Человек направился к дыре в полу домика, чтобы справить нужду. Узкая линия потемневших тисовых листьев, равно как и круг коричневой травы на земле, отмечала место, куда ежедневно низвергался маленький водопад.

– И все-таки, наверное, я нравлюсь тебе. Ведь иначе ты бы давно выбрал другое соседство.

– Нравишься? – переспросил Дымок. – Почему ты должен мне нравиться?

– Нет, я вовсе не имею в виду, что во мне есть нечто, что должно нравиться…

Отшельник не был тщеславным человеком. Он знал, что выглядит на редкость уродливо – с единственным глазом и вытянутым, напоминающим собачью морду лицом. Отшельник знал также, что от него пахнет, хоть и не ощущал собственный запах – просто он не мылся с тех пор, как поселился на дереве: три года, восемь месяцев и одиннадцать дней назад. Более того, у аскета не было ничего, что могло бы понравиться коту, потому что у него вообще ничего не было. Однако Дымок оставался с ним.

– Я пришел к заключению, – промолвил отшельник, опуская кувшин на длинной веревке вниз, – что твоя доброта, которую я никак не заслужил, происходит оттого, что ты привязчив.

– Кто – я? – Дымок внимательно наблюдал, как отшельник опускает кувшин в маленькое углубление с водой у корней дерева. – Тебе хорошо известно, что я совершенно ни к чему не привязываюсь.

– Все это слова, Дымок. Только слова.

Перехватывая руками веревку, человек втащил кувшин в домик и подвинул коту. Дымок спрыгнул с подоконника и три-четыре раза коснулся язычком поверхности воды. Затем отшельник принялся пить сам – пил он долго и неторопливо, а остатки воды плеснул себе в лицо. Освежившись, аскет глубоко вздохнул и запел утреннюю песню.

Если бы кто-нибудь попытался подслушать разговор человека и кота (что вряд ли могло случиться, так как вокруг до самого горизонта не пролегало ни дорог, ни тропинок), то он не услышал бы ничего. Однако они разговаривали, пусть и не вслух. Отшельник так долго жил один, что почти позабыл о таком способе общения, при котором собеседники сотрясают речью воздух. Что касается Дымка, то он и вовсе не умел говорить. Тем не менее они умудрялись каждый день беседовать, не прибегая к помощи звуков, и большинство из этих будничных разговоров были очень похожи друг на друга. И если бы отшельник дал себе труд задуматься об этом, то понял бы, что в таких беседах и заключается его привлекательность для кота. Разумные животные весьма ценят возможность поговорить с человеком, однако мало кто из людей способен поддержать с ними разговор. Дымок в душе посмеивался над отшельником и совершенно не понимал, с чего тот предпочел вести такой странный образ жизни, однако аскет отвечал, если кот обращался к нему. Дымок затруднился бы ответить, как определить, умеет человек общаться без помощи языка или нет. Выяснить это можно только опытным путем: обратиться к нему и посмотреть, поймет ли он тебя. И единственным человеческим существом, сумевшим понять его речь и ответить, оказался одноглазый отшельник, живущий на дереве. Что ж, мир вообще устроен криво и косо, словно сделан наспех, и вот вам лишнее тому доказательство, думал Дымок.

Если диалог между человеком и котом происходил в молчании, то песню отшельника могли бы услышать все, кто оказался поблизости, если бы таковые нашлись. Пение также удерживало кота рядом с человеком. Со временем Дымок полюбил эти музыкальные упражнения. Например, в утренней песне было что-то от потягивания при пробуждении – бессловесная мелодия гудела и жужжала, обвиваясь вокруг дерева и призывая жизненную силу и наступающий день. Отшельник знал десятки песен. Среди них были песни для еды и песни для сна, песни для дождливой погоды и песни для солнечного света, песни от судорог и песни от расстройства желудка. Дымок жаждал услышать их все.

Так как утренняя песня близилась к концу, кот выскользнул из домика и прыгнул на одну из раскидистых веток тиса. Отыскав удобное место, Дымок улегся на ветке в ожидании завтрака, спокойный и молчаливый.

Отшельник допел песню, поднялся на ноги и потянулся вверх, достав ладонями до тростникового потолка, а затем тщательно вытряхнул свою дневную мантию. Невозможно вообразить себе более простое одеяние – длиннополая, до пят, хламида из жесткой, практически вечной шерсти с длинными свободными рукавами. Отшельник никогда не стирал ее, однако каждое утро с силой тряс одежду за окном, что, как он свято верил, не давало грязи скапливаться.

Как только отшельник вытряхнул мантию, к нему устремились птицы, живущие на дереве. Птицы поднялись в воздух с насиженных мест и затрепетали крыльями, приземляясь на ветки рядом с дверью хижины. Отшельник через голову натянул мантию, рывком расправил ее и вышел из домика на широкую ветвь, которую называл своим передним крыльцом. Здесь, в сорока футах от земли, аскет уселся на удобную выпуклость, своего рода сиденье, давно вытертую им до блеска, а птицы слетелись к нему.

Птицы любили отшельника, и больше других самые маленькие – синицы, зарянки и зяблики. Парочка дятлов, живущих на дереве, никогда не упускала случая поприветствовать человека, усаживаясь на его левое плечо. Скворцы прилетали шумными стайками, хоть и не задерживались надолго. Черные дрозды облюбовали голову отшельника, а воробьи прыгали у него на коленях.

– Доброе утро, птицы, – сказал аскет, погладив согнутым пальцем перышки на грудке зяблика. – Дни становятся короче. Скоро к нам присоединятся грачи.

Он говорил, а пичуги щебетали в ответ, склоняли набок головки и снова что-то трещали. Разума птиц не хватало на то, чтобы поддерживать разговор, но они хорошо понимали отшельника и находили интересным все, что он говорил. Птицы гордились тем, что человек выбрал их дерево. Утреннее сборище давало им пищу для раздумий на целый день и вносило в жизнь разнообразие. Отшельник понимал это и поэтому старался каждое утро сказать что-нибудь новое. Для них он был словно календарь, где на каждом развороте помещена очередная мудрая мысль. Правда, прежде всего человек получал свои дары.

Отшельник протянул руки, сложенные лодочкой, и птицы забили крыльями, отдавая аскету ежедневную дань. Со временем птицы поняли, что нравится человеку, и теперь больше не предлагали ему червячков и жуков. Каждое утро в ладони отшельника падали ягоды, зерна и семена, а также орехи, аккуратно освобожденные от кожуры. Аскет ждал, пока ладони наполнятся, затем что-то откладывал на зиму, а что-то отправлял в рот. Он жевал зерна и фрукты, протягивая руку за очередной порцией угощения. Это была его единственная трапеза за целый день, и она полностью зависела от друзей-птиц. Зимой птицы не могли кормить отшельника, потому что едва могли прокормиться сами, и он, полуголодный, впадал в зимнюю спячку до самой весны. К счастью, существовала песня от голода, благодаря которой лишения становились не так мучительны. Когда последние дары были получены и съедены, птицы снова уселись на плечи отшельника, чтобы выслушать очередную утреннюю мысль.

– Моя мать, – сказал аскет, – всегда говорила, что я прекрасный ребенок. Она сшила мне маленький голубой чепчик.

Птицы не находили ничего смешного в историях отшельника. Они не знали, что аскет уродлив. Они также не догадывались о том, что такое чепчик. Это делало слова отшельника еще более интригующими.

С верхней ветки Дымок все слышал, но никак не комментировал слова человека. Кот был занят тем, что гипнотизировал воробья. Несчастная птица поймала взгляд Дымка и уже не могла отвести глаз. Дымок прокрался к воробью, который неподвижно сидел на ветке, – птичка лишь пискнула, когда кот набросился на нее.

Отшельник услышал писк и увидел Дымка, уносящего в зубах добычу. Он покачал головой. Когда несколько минут спустя кот вернулся, человек мягко выразил свое недовольство:

– Это очень нехорошо, Дымок. Я же просил тебя не есть моих друзей.

– Но ведь мне они не друзья, – ответил Дымок, устраиваясь на коленях отшельника, чтобы спокойно переварить завтрак.

– А не мог бы ты сделать мне одолжение и есть мышей или кого-нибудь в этом роде?

– Почему я должен делать тебе одолжение?

– Ну, Дымок, к чему эти вопросы? Ты же прекрасно знаешь, я – твой друг.

– Дружба – всего лишь привычка и удобство, – промолвил кот.

– Только послушайте его! Мурлычет тут у меня на коленях!

– Человеческое тело – источник тепла.

– Человеческое тело, как же! Ты говоришь о моем теле. Ты говоришь обо мне.

– Ну, ты самый доступный в этих краях человек.

– А что ты будешь делать, когда я умру, и мое тело похолодеет?

– Как-нибудь справлюсь.

Отшельник тряхнул головой и снова принялся гладить кота сильными ровными движениями, как нравилось Дымку. Когда они познакомились, отшельник был не слишком силен в этом, однако кот научил его. Теперь Дымок получал удовольствие от поглаживаний человека. Отшельник гладил вдоль шерсти, выдерживая постоянный ритм и давление.

– И скоро ты собираешься умирать? – поинтересовался Дымок.

– Когда придет время, – отвечал отшельник.

– А, тогда понятно. Как и все в этом мире. – Кот потерял интерес к предмету разговора. – Продолжай, продолжай, не останавливайся.

Не желая расстраивать друга, отшельник ничего больше не сказал, хотя, говоря о времени, которое придет, он имел в виду вовсе не обычный порядок вещей. Человек с лицом, похожим на собачью морду, был одним из Певцов, и, как все в племени Певцов, отшельник ждал зова. В последние недели отшельник ощущал какую-то внешнюю дрожь, какие-то перемещения и вибрации в воздухе, заставлявшие его повысить бдительность.

И пока кот дремал у него на коленях, аскет проделывал позабытые утренние упражнения. Он начал с босых ступней, болтавшихся на прохладном ветерке. Затем, двигаясь вверх к лодыжкам, человек постарался забыть о ступнях. Он выкинул их из головы, чтобы они исчезли. Отшельник ощутил свои голени и икры, которые щекотал подол мантии, и, в свою очередь, забыл и о них. Бедра и ягодицы, попирающие древесное сиденье, желудок, медленно переваривающий ягоды и орехи, ноги, болтающиеся в воздухе, медленно бьющееся сердце, руки – одна движется, другая спокойна – все в свой черед отброшено и забыто. В конце концов, лицо, ласкаемое ветерком, шепот листьев, единственный яркий глаз отшельника и сам его разум, понимающий и сознающий, – все унеслось прочь и забылось. Человек погрузился в полный покой.

Ярко-синяя бабочка, танцуя в воздухе, пролетела между раскидистых ветвей тиса и опустилась на подоконник в домике отшельника. Там она помедлила несколько мгновений, крылышки вспыхнули в лучах солнца. Затем бабочка вновь поднялась в воздух и, облетев спящего отшельника, приземлилась на его левое ухо.

Аскет вздрогнул, чуть не свалившись с дерева. Кот спрыгнул с коленей и, зашипев, выгнул спину.

– Что это? – произнес отшельник, оглядываясь. – Кто здесь?

Затем человек почувствовал щекотку в ухе. Он пригнул голову и некоторое время молчал, прислушиваясь. Затем отшельник кивнул.

Дымок озадаченно смотрел на соседа. Происходило что-то необычное. Кот не любил перемен, особенно таких, что происходят без объяснения и предупреждения. Дымок видел бабочку, улетавшую от отшельника в сторону равнины. Кот заметил также тучи, набегавшие на дальний горизонт. Птицы чертили круги в небе и громко каркали, ничего особенного – просто стайка грачей. Все как обычно. Однако отшельник встревожился, впервые за долгое время.

Он поднялся на ноги и зашел в домик. Человек связал в узел ночную рубаху, кувшин и веревку. Дымок наблюдал за ним с раздраженным удивлением.

– Что ты делаешь?

– Я должен идти, – отвечал отшельник.

– Идти? Куда?

– Я должен доставить сообщение.

Отшельник вышел из домика на ветку, служившую ему крыльцом, и позвал птиц.

– Птицы! Я должен покинуть вас!

Слова его быстро распространились среди пичуг, и все они уселись на ветках вокруг отшельника.

– Я ухожу, – сказал человек птицам. – Спасибо за вашу доброту. Я сумею отблагодарить вас.

Затем аскет спрыгнул с ветки и медленно поплыл к земле. Все это нисколько не удивило птиц, которые и сами умели летать, однако кот был потрясен. Разинув пасть, Дымок смотрел, как ноги отшельника мягко коснулись почвы. Кот поспешно спустился с дерева, царапая когтями жесткую кору тиса. Птицы последовали за ним.

– Как ты это делаешь? Люди не летают.

– Некоторые летают, – произнес отшельник, неуклюже пытаясь шагать впервые после почти четырехлетнего перерыва.

– Хорошо, – сказал Дымок, кружа вокруг него, – пусть так. Но ты удивил меня.

Птицы носились над головой отшельника, разговаривая с ним и друг с другом. Некоторые желали ему доброго пути, другие задавали вопросы, хотя отшельник никак не мог их понять. Конечно, отшельник был Певцом и мог бы установить с птицами контакт, но сейчас даже он после длительных усилий понял лишь одно: «Что такое голубой чепчик?»

Впрочем, сегодня отшельника занимало иное. Он чувствовал душевный подъем. Если пробил час доставить сообщение, значит, не за горами время, когда предстоит осуществить то, чему он учился, чего так долго ждал. Сколько пройдет времени? Может быть, недели. Чтобы найти ребенка из пророчества, отшельнику потребуется немного дней. Затем несколько дольше придется искать остальных. Аскет почти пожалел о том, что избрал долю древесного отшельника. За время жизни на дереве ноги успели отвыкнуть от ходьбы и уже через несколько десятков шагов начали болеть. Отшельник понимал, что не сможет добраться до цели пешком. В обычных обстоятельствах ни один Певец не стал бы использовать силу ради собственного удовольствия, однако человек с лицом, похожим на собачью морду, рассудил, что этот случай – особенный.

– Дымок, – обратился отшельник к коту, вьющемуся у его ног, – пойдешь со мной?

– Интересно, как это будет выглядеть?

– Тебе лучше запрыгнуть мне на плечи. Я собираюсь двигаться быстро.

– Может быть, я не останусь с тобой надолго.

– Тебе стоит сказать одно слово, и я отпущу тебя.

Дымок согласился и забрался на правое плечо отшельника.

– Держись крепче.

Отшельник сосредоточился и загудел песню, которой кот никогда еще не слышал. Человек поднялся на несколько дюймов в воздух, чуть наклонился вперед и заскользил над землей. Сначала отшельник двигался медленно. Затем, все еще не поднимаясь выше, набрал скорость. И наконец понесся так быстро, как и облака в небе.

Сначала Дымок выпустил когти и вцепился в мантию отшельника. Но вскоре кот привык к скорости, успокоился и даже увлекся.

– Вот это да! – орал хвостатый спутник аскета. – Это мне нравится!

Кот вытянул пушистую мордочку вперед, чувствуя, как ветер ерошит усы, и воображая, что летит сам. Дымок представил себе мышь-полевку, спрятавшуюся в траве и даже не подозревающую, что он скользит прямо над ней. Кот видел, как летит в полнейшем молчании, никем не видимый и не слышимый. Он представил, как бросается вниз, как совершенным, безошибочным движением хватает жертву…

– Ты должен научить меня, – заявил он. – Это то, что мне нужно.

– Нам потребуется слишком много времени, – ответил отшельник. – Слишком долгий путь придется пройти. К тому же тебе вряд ли понравится то, что ты обретешь в конце пути.

«Он не хочет выдавать свою тайну, – решил Дымок, не слишком удивившись. – Однако я сумею ее выяснить. А потом, ах, потом придет конец высокомерию птиц! Хватит им махать своими глупыми крыльями и улетать от меня! Я поднимусь вверх, и прыгну, и еще раз прыгну! Я сброшу их с облаков!»

Дымку очень нравилось думать об этом. Он пойдет туда, куда должен идти отшельник, он будет делать то, что потребуется человеку, но когда-нибудь, в один прекрасный день Дымок станет летающим котом!

Глава 8

Кестрель учится танцевать

Грязную дорожную одежду Кестрель унесли и сожгли. Теперь она носила униформу слуг Йодиллы – простую бледно-зеленую мантию с белым головным убором. Под одеждой, на тонкой бечевке, плотно прилегая к шее, висел серебряный голос Поющей башни.

– Ну вот, теперь ты выглядишь совсем как Ланки, – сказала Сирей. – Только не такая толстая.

Большую часть дня девушки проводили в трясущейся на ухабах карете Йодиллы. Однако куда бы ни шла Сирей, Кестрель повсюду сопровождала принцессу. Придворные привыкли к Кесс и уделяли ей не больше внимания, чем любой из служанок принцессы.

– Не переживай, дорогая. Они ничего не знают о дружбе. Это только смутило бы их.

– Мне все равно.

Когда услуги Кестрель не требовались Йодилле, девушка сидела и пристально глядела в окно.

– Почему ты все время смотришь в окно? – спросила Сирей. Она совсем не возражала – просто хотела знать. Все, что делала Кестрель, завораживало принцессу.

– Мой народ прошел этой дорогой.

Каждый день Кестрель видела знаки их пути. Сейчас караван следовал той же дорогой, что и колонна рабов.

– Ах! – удивилась Сирей. – Неужели ты до сих пор беспокоишься о своем народе?

– Конечно.

– Даже теперь, когда у тебя есть я?

– Да.

– Но ты ведь не беспокоишься о них больше, чем обо мне, не правда ли? Я тебе ужасно нравлюсь. А Ланки говорит, что я тебя балую.

– Конечно же, я беспокоюсь о них больше. Точно так же как ты беспокоишься о своих родителях больше, чем обо мне.

Сирей задумалась. Принцесса любила отца и мать, как ей казалось, довольно сильно, и все же ей было до них не так уж много дела. И если бы родителей принцессы увели, так же как родителей Кестрель, Сирей вряд ли тосковала бы о них так отчаянно.

– Так ведь твой народ ушел, дорогая, – подчеркнула принцесса. – А я нет. Поэтому, как ни крути, а сейчас я важнее их.

Кестрель подняла на Сирей огромные серые глаза, и принцесса ощутила дрожь, как обычно, когда чувствовала тайную силу подруги. Сколько бы Йодилла ни смотрела в глаза Кесс, она не могла приникнуть в самую их глубину.

– У меня есть брат, – ответила Кестрель, – брат-близнец, мы с ним одно целое. Для того чтобы узнать, что я чувствую, ему не нужно спрашивать. Если он умрет, я тоже умру. Но он жив. И каждый день я приближаюсь к нему. Скоро мы снова будем вместе, как были всегда с самого рождения.

Слезы навернулись на глаза Сирей.

– Я бы тоже хотела иметь брата-близнеца, – промолвила принцесса.

– Не стоит. В такой близости нет ничего хорошего.

– Почему?

– Перестаешь нуждаться в других людях.

– А что в этом плохого?

– Ах, Сирей, – сказала Кестрель. – Разве ты не собираешься выйти замуж?

Йодилла вздрогнула. Она предпочитала не затрагивать тему свадьбы.

– Мне велели, и я выхожу. Принцессам выбирать не приходится.

Кестрель отвернулась к окну и самым будничным тоном спросила:

– А почему бы тебе не выйти замуж за кого-нибудь из твоего народа?

– За кого-нибудь из моего народа? – Вопрос удивил Сирей. – За кого это?

– Откуда я знаю. Неужели нет молодого человека, который тебе приглянулся?

– Нет. Такого нет. Да и кто бы это мог быть?

– Ну, нет так нет.

Кестрель не хотела, чтобы принцесса заподозрила, что у подруги есть свои причины для расспросов, и быстро прикинула в голове возможных кандидатов. Это оказалось не так-то просто сделать.

– Предсказатель Озох? – наконец спросила она.

– Озох? Он же наполовину змей!

– Барзан?

– Старый, нудный да к тому же женатый!

– Зохон?

– Вечно улыбается, даже когда нет повода. И, кроме того, он любит только себя самого.

Кестрель была потрясена: она не ожидала от Йодиллы подобной проницательности.

– Есть еще одно, дорогая, – продолжила Сирей. – Все мои люди являются моими подданными, потому что я принцесса. А муж будет моим господином. Следовательно, он должен быть чужестранцем.

– Почему же он должен быть твоим господином…

– А ты бы хотела выйти замуж за того, кто ниже тебя? Какая глупость, милочка. Из этого ничего не выйдет!

– Он может превосходить тебя в некоторых вещах, а ты будешь превосходить его в других.

Сирей задумалась.

– Да, пожалуй. Думаю, мне бы такое понравилось. Только здесь такого человека нет. Так что мне придется выйти замуж за того, кого выберут родители.

Кестрель решила, что сделала все, что могла.

– Ну, – промолвила она, – тогда хорошо, что я не принцесса.

После короткого молчания Сирей тихо произнесла:

– Быть принцессой – это совсем не то, что думают люди. Никто никогда не заговаривает с тобой. Ты никуда не можешь пойти. Не можешь ни с кем встречаться. Считается, что ты лучше всех, хотя на самом деле ты просто кукла в кукольном доме.

Кестрель была тронута.

– Ты всегда можешь перестать быть принцессой.

– А на что еще я гожусь? Меня никогда не учили делать что-то самостоятельно. Все, что я знаю, – как быть красивой.

– Ах, Сирей!

– Только не говори никому, что я это сказала. Они не поймут. Принцесса-куколка должна сиять и быть счастливой, и вообще…

Сирей странно улыбнулась Кестрель и отвернулась от подруги.

Пока они разговаривали, длинная колонна повозок с грохотом остановилась. Пришло время танцевального урока Йодиллы. Вскоре девушки услышали стук в дверь. Сирей вздохнула и опустила вуаль.

Вместе с принцессой Кестрель направилась к палатке без крыши. Маленький учитель танцев находился в состоянии нервного возбуждения.

– Десять дней, сиятельная! Они сказали, что мы прибудем через десять дней!

– Да, лапочка, я знаю. Как долго продолжается это ужасное путешествие! Тем не менее скоро закончится и оно. Наконец-то!

– Вы не поняли, моя госпожа. Осталось всего десять дней, а вы так и не научились танцевать. Это просто катастрофа! Бедный я, бедный! Теперь меня накажут!

– Ну что ж, наверное, накажут. Ведь ты – мой учитель танцев.

– Сиятельная, – умоляюще простонал Лазарим, – вы ведь даже не пытаетесь. Как я могу научить вас движениям, если вы не хотите их запоминать?

– Это очень трудный танец. Разве нет, Кесс?

– Да, – согласилась Кестрель. – Трудный, но прекрасный.

Лазарим бросил на девушку благодарный взгляд.

– Вот видите, сиятельная! Трудный, но прекрасный! Если бы моя госпожа хоть немножко постаралась и поработала над движениями, то трудности ушли бы сами собой, а осталась бы только красота!

– Ну, хорошо, – ответила Сирей, оставшись при своем мнении. – Я попробую. Только ты не слишком дави на меня!

Принцесса приготовилась начать танец – она выставила вперед левую ногу, подняла правую руку, а Лазарим встал рядом с ней. Музыканты заиграли, а учитель сделал маленький шаг влево. Сирей, шагнув вправо, столкнулась с Лазаримом.

– Да нет же, моя госпожа, не так! Левая нога назад и в сторону, вот так.

– Ах да. Теперь я вспомнила.

Они начали вновь. Им удалось преодолеть шаги вбок, поклон, повороты, но у Сирей никак не получалось вовремя завершить пируэт. Принцесса продолжала кружиться, пока естественным образом не останавливалась на месте.

– Нет, сиятельная. Сначала вы вращаетесь, а в следующее мгновение – останавливаетесь. Слушайте ритм. Вот так!

Учитель показал: крутнулся на мыске и внезапно, сделав пол-оборота, замер почти без усилий, словно его тело не имело веса.

– Видите, как я сгибаюсь, моя госпожа? Когда вы поворачиваетесь, то должны для равновесия согнуться, и тогда вам останется лишь выпрямиться в нужный момент и…

Лазарим повторил. Кестрель была очарована. Девушке страстно захотелось попробовать самой.

– Тебе-то легко говорить, – надула губки Сирей. – Ты такой гибкий. Мое тело так не согнется.

Кесс не выдержала.

– Может быть, я покажу?

– Ты сможешь, дорогая? – удивленно спросила Сирей, ничуть не обидевшись.

Лазарим был рад отпустить непослушную ученицу.

– Может быть, если вы посмотрите на движения несколько раз, моя госпожа, это поможет вам.

– Ах, как хорошо. Смотреть гораздо интересней. Кесс, ты просто душка!

Лазарим взял руку Кестрель, и девушка встала в начальную позицию тантараццы. Кесс несколько дней наблюдала за учителем танцев, и пусть она еще не сделала ни единого па, каждое движение глубоко запечатлелось в сердце девушки. Она легко коснулась руки Лазарима, все тело затрепетало. Кестрель не говорила Йодилле, но, наблюдая за учителем, она прониклась душой танца. И теперь больше всего на свете ей хотелось танцевать.

– Итак, – произнес Лазарим, – три шага влево, три вправо.

– Кажется, я знаю, – сказал Кестрель. – Только могу запутаться ближе к концу.

Кесс приподнялась на носках, и Лазарим почувствовал это по прикосновению руки. «А барышня, кажется, знает толк в танцах», – подумал он. Волна радости захлестнула учителя. Он забыл, что его настоящая ученица – Йодилла, а эта девушка – всего лишь служанка. Лазарим хотел танцевать.

Сдерживая возбуждение и пытаясь совладать с дыханием, учитель тоже встал на цыпочки и прищелкнул языком, подавая музыкантам знак. Забил барабан, вслед ему полилась нежная мелодия свирели. Лазарим двинулся вперед, и девушка последовала за ним. Назад – и ученица подалась назад, уверенно выгнув спину. Поклон – не слишком точный и все же очаровательный. А девушка кружилась – поворот, еще поворот и еще! Руки взлетали, бедра качались, словно под ударами хлыста. Кестрель не отрываясь смотрела на учителя горящими глазами и прищелкивала каблуками. Цок-цок-цок! Цок-цок-цок! Ни разу не сбившись, Кесс приблизилась, и вихрь танца подхватил партнеров. С этого мгновения Лазарим совершенно забыл о своей задаче, о Йодилле да и обо всем государстве Гэнг. Для учителя существовал только танец.

Кестрель, словно птичка, порхала в ритме тантараццы. Сначала девушка пыталась считать шаги, которые успела выучить, столько раз наблюдая за уроками, но вскоре это стало не нужно ей, остался только полет – будто для гибкого юного тела Кесс летать было так же естественно, как и дышать. Она без промедления отвечала на каждое прикосновение учителя, забыв, что подчиняется строгому ритму тантараццы, а не свободно плывет над землей. Музыканты хоть не могли видеть танцоров, тоже поддались магии и едва не впали в транс, казалось, их завязанные глаза следят за каждым движением пары. Все убыстряющийся ритм уверенно вел танец от простого совершенства к полной свободе. Сирей с изумлением наблюдала за танцорами, исполнившись восхищения и гордости за свою незаурядную подругу.

А Кестрель чувствовала себя как птица, всю жизнь просидевшая в клетке, а теперь впервые расправившая крылья и заскользившая по ветру. Девушка полностью доверяла партнеру и поэтому без страха бросалась в омут танца. Сердце колотилось, щеки горели, однако внутри Кесс ощущала лишь спокойствие и уверенность. В мире не существовало ничего, кроме танца. Пусть же он продолжается вечно!

Но Лазарим в отличие от Кестрель знал, что одной из составляющих совершенства тантараццы, величайшего из танцев, была кульминация. Учитель изменил темп движения, музыканты услышали, и барабанщик начал выбивать финальную дробь. Этому Лазарим не учил Йодиллу, и у Кесс не было возможности запомнить движения. Девушка мгновенно почувствовала перемену и как могла попыталась следовать за учителем, однако безнадежно сбилась с ритма. Лазарим схватил Кесс обеими руками, грациозно прервал ее вращение и поклонился.

Кестрель прерывисто дышала и смеялась, полная жизненной силы и странным образом похорошевшая, – Сирей раньше и не замечала, как красива ее подруга.

– Простите, – сказала Кестрель, – я не знаю этой части.

Лазарим взял руку девушки и молча поцеловал. В глазах учителя светилась безграничная благодарность. Сирей всплеснула тонкими руками.

– Дорогуша, как ты прекрасна!

Принцесса очень обрадовалась этому своему открытию – Кестрель словно превратилась в ее собрата по оружию. Теперь они могут быть красивыми вместе.

Лазарим повернулся к Йодилле.

– Вот это и есть тантарацца, моя госпожа.

– Да, дорогуша, я вижу. Разве Кестрель не великолепна?

– Сможете ли вы так же станцевать, моя госпожа?

– Ах, да что ты! Думаешь, смогу?

Лазарим задумался. Нет, и за тысячу лет принцессе не выучиться так танцевать. И тем не менее она должна.

– Если ваша служанка смогла запомнить движения…

– Глупости, дорогуша! Кестрель – особенная. Неужели ты не заметил?

– Но что же нам делать?

Сирей оставалось только жалеть о том, что мир устроен так несправедливо. Она должна выйти замуж, а для этого ей следует научиться танцевать. И тем не менее очевидно, что танец ей, принцессе, никак не дается. Кестрель же танцует так, словно рождена для этого, однако она не собирается выходить замуж.

– Если бы Кесс смогла станцевать за меня, – сказала принцесса, – то с остальным я бы справилась.

– Не сомневаюсь, – отвечал Лазарим. – Только ваш будущий муж не собирается жениться на двух невестах сразу.

– Ты же говорил, что одного танца достаточно.

– Верно, сиятельная.

– Ну и как он узнает?

– Что узнает, сиятельная?

– Я должна буду танцевать под вуалью, дорогуша. Почему бы Кестрель не надеть мою одежду и вуаль и не заменить меня? Никто и не догадается, что это не я.

Кестрель молча слушала Йодиллу – она быстро прикидывала, как можно использовать эту возможность. Лазарим тряхнул головой.

– Ваш отец такого ни за что не позволит.

– А разве обязательно говорить ему об этом?

Учитель танцев уставился на Йодиллу.

А ведь она права – кто догадается? План принцессы действительно может сработать. Конечно, все это безумно опасно. Однако попробовать можно.

Сирей захватила собственная идея. Принцесса нетерпеливо обернулась к Кестрель.

– Ты сделаешь это для меня, Кесс, дорогая? Скажи, что сделаешь! Я знаю, что никогда не научусь этому глупому танцу, сколько бы ни старалась. А если не научусь, то не смогу выйти замуж, а если я не выйду замуж, все пойдет вверх дном – будет война и прочие бедствия. А уж как рассердится папа!..

Кестрель посмотрела на принцессу, затем – на учителя танцев. Поможет ли ее плану то, что она наденет свадебный наряд Йодиллы и станцует вместо нее? Вряд ли. С другой стороны, если она согласится, то станет хранительницей опасной тайны, а тайна – всегда источник власти.

– Пожалуйста, дорогая. Тебе так пойдет мой свадебный наряд!

Сирей беспокойно смотрела на подругу. Кестрель поняла, что должна что-то ответить.

– А как насчет них? – Кесс показала глазами на музыкантов.

– Насчет них?

– Они могут проговориться.

Йодилла повернулась к музыкантам.

– Если вы кому-нибудь расскажете о том, что слышали здесь, я прикажу, чтобы ваши языки вырвали, в рот засунули кроличьи головы, а затем зашили вам губы.

Музыканты склонили головы, слишком испуганные, чтобы отвечать.

– А глаза ваши выжгут раскаленными вертелами, – добавила Йодилла, отдавая дань традиции.

– Они ничего не расскажут, сиятельная, – произнес Лазарим.

– Так же как и вы. Никто, кроме нас троих, ничего не узнает.

Сирей была очень довольна, что ей удалось разрешить серьезнейшую проблему, мучившую ее с самого начала путешествия. Принцесса исполнилась гордости.

– Интересно, принято говорить друзьям, что они сделали нечто умное, если они действительно это сделали?

– Конечно принято, – отвечала Кестрель.

– А я ведь это сделала, не так ли? Разве это не умная мысль?

– Разумеется, умная.

Кестрель посмотрела на Лазарима, в глазах девушки застыл невысказанный вопрос – получится ли? Для учителя танцев идея Сирей была истинной находкой, выходом из бедственного положения. Для Кестрель – еще одной возможностью, предоставленной судьбой. И еще это значило, что она будет танцевать!

– Если мне предстоит такое испытание, – сказала Кесс, – то я должна научиться делать все как следует.

Глава 9

Тень обезьяньего фургона

На следующий день рабы проснулись от скрипа и грохота продуктовых повозок. Завтрак состоял из крепкого горького чая и испеченных в жиру лепешек. Чай бодрил, а лепешки оказались свежими, жирными и сытными. К рабам возвращались силы.

Бомен и Мампо бродили по периметру двора, выискивая слабые места в стенах. И таких мест оказалось немало. В заборе были доски, которые держались только на честном слове, а были и места, где совсем просто перебраться на другую сторону. В дальнем углу двора стояла охрана, однако солдат было не так уж много, к тому же они не обращали внимания на юношей. Да и огромные ворота, закрывавшиеся снаружи, похоже, можно было открыть, если хорошенько поднажать.

– Мы можем выбраться отсюда, – сказал Мампо.

– Они погонятся за нами, – отвечал Бомен. – У них есть конница.

Сзади раздался голос.

– Мы могли бы убежать.

Юноши обернулись и обнаружили Руфи Блеша, который прислушивался к разговору. Глаза его горели странным огнем.

– Вы подумали о том же самом, да? – спросил Руфи. – Их не так уж много. Мы сможем добраться вон до тех деревьев.

– Все? А дети и старики?

Руфи оглянулся.

– Не все. Однако лучше кто-нибудь, чем вообще никто.

– Нет, – сказал Бомен. – Мы должны бежать вместе.

Бо и сам удивился, услышав властные нотки в своем голосе, но он знал, что прав. Жители Араманта должны держаться вместе.

– Тогда мы никогда не убежим. – Тон Руфи был жестким. – Неужели ты не видишь, что происходит? С нами обходятся как с собаками. Люди запуганы. Они делают то, что им велят. Они становятся рабами. Ты только посмотри.

– Я не раб, – сказал Мампо. – Я буду сражаться.

– Тогда пойдем со мной, Мампо, – вскричал Руфи. – Мы с тобой похожи, у меня тоже больше нет семьи. Ночью мы сможем улизнуть и затеряться в лесу.

– А что потом? – спросил Бомен.

– Потом? Свобода!

– Этого недостаточно.

К ним подбежала Пинто.

– Идите скорее, – сказала девочка. – Там собрание.

– Ну конечно, – горько произнес Руфи. – Обычный для мантхов способ решения проблем. Собрание.

Анно и Аира Хазы вместе с прочими пришли на совет. Людей собрал доктор Грис, один из немногих высших чиновников Араманта, с честью переживший перемены.

– Джессел Грис – человек практичный, – заметил Анно, – и все же не думаю, будто он понимает, что с нами происходит и почему.

– Лучше быть живыми рабами, чем свободными покойниками, – произнесла Аира.

Анно Хаз изумленно обернулся к ней.

– Что ты сказала?

– Не знаю, – ответила Аира, слегка покраснев. – Разве я что-то сказала?

– Сказала. – Анно задумчиво посмотрел на жену. – Впрочем, не важно.

Доктор Грис влез на продуктовый фургон и оттуда обратился к собравшимся.

– Друзья мои, – начал он, – пришло время взглянуть правде в глаза. Наш любимый дом разрушен. Нам некуда бежать. Теперь мы – пленники, рабы, чужие в этой стране. Что же нам делать? Должны ли мы сражаться за нашу свободу, если у нас нет оружия? Должны ли бежать, если нам некуда возвращаться?

– Трусы! – выкрикнул Руфи откуда-то сзади. – Вы хотите жить и умереть рабами?

Доктор Грис вздохнул. Анно Хаз поймал себя на мысли, что знает, что он сейчас скажет.

– Лучше быть живыми рабами, чем свободными покойниками.

Анно взглянул на жену. Аира моргнула и тряхнула головой.

– Трус, трус, трус! – выкрикивал Руфи.

– Может быть, я и трус, – спокойно произнес доктор Грис – Может быть, ты и смелее меня. Но оглянись вокруг. Посмотри на людей. Ты просишь их выбрать смерть? За что?

– За честь нашего народа!

– Ты просишь их пожертвовать жизнью ради чести?

– Жизнью рабов – да!

По толпе пробежал одобрительный ропот.

– Давайте не будем спешить, – сказал Джессел Грис – Скоро зима. Мы еще не знаем, на что будет похожа наша жизнь здесь. Если она окажется невыносимой, то, может быть, мы и согласимся с нашим горячим юным другом. Тогда придет время сражаться и умирать. Сейчас же время ждать и присматриваться. Потерпев до весны, мы ничего не потеряем, а возможно, что-нибудь приобретем.

Наступило молчание.

Затем ткач Мико Мимилит спросил:

– А что скажет Анно Хаз?

Анно был простым библиотекарем, но его уважали. Кроме того, говорили, что у его жены есть дар.

– Я должен сказать вам, – спокойно начал Анно, – что у нас гораздо меньше времени, чем мы думаем. Где-то, совсем не здесь, наша истинная родина ждет нас. Я думаю, мы должны найти ее, пока не станет слишком поздно.

Слова Анно вызвали возмущение.

– Слишком поздно для чего? Что должно произойти? Где эта самая родина? Откуда ты знаешь?

Джессел Грис облек общий вопрос в самую неудобную для ответа форму.

– Вы считаете, нам следует бежать, несмотря на то, что это может привести нас к гибели? Думаете, мы должны искать нашу родину, хотя никто не имеет представления, где она? И конечно, мы должны избежать некоей судьбы, а ведь вы даже не знаете – какой!

– Да, – ответил Анно.

– Эти откровения исходят от вашей жены, нашей славной пророчицы? – Джессел Грис не собирался высмеивать Аиру, но в голосе чувствовалась ирония.

– Да, – сказал Хаз.

– А что именно она сообщила?

Анно заколебался и посмотрел в глаза Бомену. Сын ответил отцу твердым взглядом.

– Скажи им, папа, – промолвил он.

– Она сказала, что ветер крепчает.

На этот раз Джессел Грис откровенно рассмеялся.

– Ветер крепчает?

Не выдержав, Аира Хаз вмешалась в разговор:

– Я вовсе не «ваша славная пророчица»! Можете делать все, что хотите. Никто не обязан слушать то, что я говорю!

В это мгновение ворота широко распахнулись, и в сопровождении отряда солдат во двор вошла группа клерков с большими конторскими книгами в руках. Собрание прервалось. Аире Хаз хотелось ударить кого-нибудь, особенно собственного мужа. Она несколько раз с силой пихнула Анно в плечи и грудь.

– Не делай этого! Никогда больше этого не делай!

Анно не сопротивлялся. Он подождал, пока жена перестанет колотить его, и произнес:

– Ты знаешь, что это правда.

– Нет!

– Ты знала, какие слова он скажет. Ты слышала их еще до того, как он произнес эту фразу.

– Я просто догадалась.

– Неправда.

– Но какой в этом смысл, Анно? Они все равно не слушают! Зачем повторять им мои слова?

– Потому что это правда.

Аира ни сказала ничего, хотя в глазах женщины появился страх.

– Ты ведь точно знаешь? Случится что-то страшное? – спросил ее муж.

Аира нехотя кивнула.

Клерки двигались между пленниками, поручая им работы, соответствующие их умениям. Один из клерков с книгой остановился перед Анно Хазом.

– Номер, – произнес он.

– Что?

– Номер на запястье.

Анно поднял рукав, и клерк записал номер, выжженный на руке.

– Умение, – сказал клерк.

– Какое умение?

– Что ты умеешь делать?

– Я библиотекарь.

– Библиотекарь? Это книжки, так, что ли? Можешь работать в хранилище. У них там есть книги. Ты!

– Я? – спросила Аира Хаз.

– Номер. Умение.

Отвечая, Аира поймала взгляд мужа.

– Пророчица.

– А кто это? – удивился клерк.

– Человек, говорящий слова, которые никто не хочет слушать.

– И какой в этом смысл?

– Почти никакого.

– Что еще ты умеешь делать?

– Я умею таращить глаза, – сказала Аира. Нос женщины начал подергиваться. – Умею медленно болтать рукой из стороны в сторону…

– Она умеет шить, – поспешно перебил ее Анно, пока жена не натворила бед. – Хорошо справляется с иглой.

– Шитье, – проговорил клерк, что-то записывая в книгу. – Работы по починке. Прачечная.

Чиновник двинулся дальше.

– Не буду шить, – сказала Аира.

– Только на время, – промолвил Анно. – Прошу тебя.

Скуч, который пек лучшую сдобу в Араманте, был направлен на работу в одну из больших пекарен. Мико Мимилита отправили в пошивочную мастерскую. Креота, бывшего императора Араманта, оказалось не так-то легко пристроить. Креот заявил клеркам, что не умеет делать ничего.

– Как, вообще ничего?

– Вообще.

– А тебе не кажется, что из-за этого твоя жизнь течет слишком медленно?

– Кажется, – отвечал Креот. – Очень медленно.

– Ну что же, ты выглядишь достаточно крепким. Будешь работать на ферме.

Мампо сказал клерку, что хочет быть манахом. Пинто ужаснулась:

– Нет, Мампо! Тебя убьют!

Однако Мампо упорствовал.

– Я смогу. Я знаю, что смогу.

– Еще никто из рабов не просился в манахи, – произнес клерк. – Тебе известно, что туда берут только самых лучших?

– Меня возьмут.

Клерк посоветовался со своими товарищами.

– Ну что же, думаю, не будет большого вреда, если его испытают.

Бомен попросился в ночные сторожа. По очень простой причине: ночью, когда все уснут, он будет слушать Кестрель.

– Сторож, – записал клерк в книге.

Наконец всех пленников распределили и повели на новую работу. Рабы покинули двор, а вооруженные солдаты принялись выдергивать из толпы отдельных людей, намеренно разбивая семьи и компании. Пинто отделили от родных и отвели в сторону.

– Куда вы ведете ее? – спросила Аира Хаз. Солдаты не отвечали, хотя скоро ответ и так стал ясен. На другой стороне мощеной дороги стояла длинная череда обезьяньих фургонов с открытыми дверями, некоторые фургоны уже наполовину заполнились. В каждом фургоне находилось более двух десятков человек. Под решетками в полу лежали вязанки дров. Когда Пинто запихивали в фургон, девочка задрожала. Анно успел сказать дочери несколько слов.

– Все будет в порядке, дорогая. Увидимся вечером.

Никто ничего не объяснял людям, им даже не угрожали.

Все и так знали, для чего предназначен обезьяний фургон. Бомен и Мампо глубоко задумались. Теперь они поняли, что стены, окружавшие их, нельзя пробить, а перелезть через них так же невозможно, как если бы они уходили к небесам. Любая попытка к бегству, любое неповиновение – и их близкие сгорят заживо. Им всем предстоит теперь жить в тени обезьяньего фургона.

Анно почувствовал, что Аира закипает от ярости.

– Прошу тебя, дорогая, – умоляюще произнес бывший библиотекарь, – держи себя в руках. Помни о Пинто.

Вскоре они расстались – каждый отправился к новому месту работы.

Мампо стоял перед главным тренером школы, где обучали манахов, ожидая, когда тот заговорит. Ларе Янус Хакел сидел за столом и пристально разглядывал юношу; глаза тренера бродили по телу Мампо.

– Хм, – буркнул Хакел, видимо не впечатленный увиденным.

Он встал и дотронулся до Мампо своими громадными ручищами. Некогда, во времена выступлений на арене, тело Хакела представляло собой гору мышц. Сейчас это была груда жира. Шрамы, испещрявшие каждый видимый кусочек тела, сморщились и стали лиловыми – тренер походил на сырую сосиску, вытащенную из оболочки.

– Ты слишком изнежен, – сказал Хакел. Ничто в этом мальчике с простодушным лицом и жидкими мускулами не говорило о том, что из него может получиться манах. Хакела не интересовали юные романтики, которые в первом же поединке позволят противнику изрезать себя на мелкие кусочки. Манаха – это искусство, а не вид казни.

Тренер отвернулся.

– Пошел прочь.

– У меня получится, – сказал Мампо.

– Прочь.

– Мое тело знает, что делать.

– Прочь, говорю тебе… – Хакел обернулся. – Как ты сказал?

– Мое тело знает, что делать.

Хакел уставился на юношу. Давным-давно он чувствовал то же самое и говорил об этом теми же самыми словами. Девять лет подряд Хакел был непобедим. Неужели этот увалень обладает настоящим воинским даром?

Крякнув, тренер тяжело опустился в кресло и задумался.

– Ну, хорошо, – произнес он наконец. – Посмотрим, что ты умеешь.

Хакел был человеком благоразумным. Не стоит убивать мальчишку лишь за то, что он вбил себе в голову дурацкую мечту. Хакел позвал одного из новичков, крепкого бойца по имени Бенс.

– Надень учебные доспехи. Я хочу посмотреть на новенького.

Мампо раздели и подогнали наручи и поножи. В отличие от боевых доспехов, на месте ножей, торчащих у колена и запястья, а также на шлеме тренировочного облачения были укреплены короткие металлические шишки. Мампо повели на тренировочный ринг, где роль песчаной насыпи исполнял приподнятый деревянный настил.

Партнер дружески похлопал юношу по руке и сказал:

– Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

– Ты даже не дотронешься до меня, – ответил Мампо. Уверенность парня удивила тренера. Мальчишка либо очень хорош, либо непроходимо глуп.

Для Мампо, разминавшегося перед схваткой, все было предельно просто. Он чувствовал, что на арене сможет выглядеть достойно, но главное – его сжигало желание сражаться. Боевой пыл придавал ему сил, толкал в бой. Даже Хакел смутно ощущал этот азарт, хотя и не на него была направлена ярость новичка.

Тренер уселся на скамью рядом с рингом и подал Бенсу знак. По обычаю манахи воин вышел на арену, пританцовывая. Мампо следил за Бенсом, не отводя глаз, тело его безупречно повторяло движения опытного бойца. Хакел одобрительно хмыкнул. Мальчишка двигался превосходно. Бенс сложился вдвое в классическом выпаде «колено-кулак-колено», однако Мампо угадал это движение и блокировал каждый удар четко и быстро. Внезапно юноша оказался позади Бенса и одним ударом кулака поразил бойца в спину.

Хакел усмехнулся. Простой «поворот-с-подъемом» и исполнен замечательно.

Бенс понял, что пришло время серьезной схватки. Повернувшись к Мампо, он проделал движение «молот-насос» – град ударов, позволяющих подавить сопротивление противника. Инстинкт подсказал Мампо, как защититься, – юноша отступил, а затем бросился вперед, обрушив кулак на голову Бенса. Удар вышел коротким, почти без замаха, но манах зашатался. Мампо, не теряя времени, осыпал соперника градом ударов, и Бенс рухнул на пол.

– Стой! Стой! Стой!

Ярость юноши потрясла Хакела.

– Незачем убивать его!

Мампо отпрянул, все еще переступая с ноги на ногу, настолько переполненный боевой злостью, что его кулаки продолжали молотить по воздуху. Избитый Бенс, шатаясь, поднялся на ноги – У него явно кружилась голова. Хакел подошел к манаху и пощупал его лицо и грудь.

– Иди приляг.

Бенс, хромая, удалился восвояси. Тренер обернулся к Мампо.

– Итак, – медленно протянул он, – что это было?

– Я хочу сражаться.

Хакел не стал говорить мальчишке, как тот поразил его. Не стоит позволять ему задирать нос.

– Ты будешь учить меня? – спросил Мампо.

Хакел склонил голову набок, словно сомневаясь в выборе.

– Ты лупишь кулаками, как ребенок, – промолвил он. Не имеешь ни малейшего представления о том, как выстроить атаку. И все-таки я сделаю из тебя манаха.

День в обезьяньем фургоне тянулся очень медленно. Первый страх прошел, и теперь Пинто видела, что ее товарищи по несчастью страдают больше от скуки, чем от страха. В третьем от девочки фургоне какая-то компания затянула песню, пока соседи не попросили их замолчать. В основном пленники болтали или дремали. Новости перелетали от фургона к фургону и жарко обсуждались, в то время как стражники зевали, прикидывая, что ожидает их на обед. Пинто держалась очень тихо, опасаясь, что, если каким-либо способом привлечет к себе внимание, всех тут же сожгут живьем. Чтобы хоть чем-нибудь занять себя, девочка думала о Мампо, о том, как ей исполнится пятнадцать – ровно столько, сколько необходимо, чтобы выйти замуж. А Мампо тогда будет двадцать три, и он станет еще больше, но останется все таким же…

Скоро появился Анно Хаз. Сразу после второго завтрака он пришел посмотреть, как держится Пинто. Девочка просунула руки сквозь прутья решетки и улыбнулась отцу – Анно понял, что о ней не стоит волноваться.

– Не так уж и тяжело, – сказала Пинто. – Просто скучно.

– Скоро все кончится, дорогая, – отвечал отец. – С тобой ничего не случится.

– Интересно, а что будет, если пойдет дождь?

– Ну, полагаю, ты промокнешь.

– Я хочу сказать, тогда они не смогут разжечь костер.

Анно с гордостью посмотрел на дочь.

– Ты самая смелая девочка на свете, – произнес он.

Самого Анно привели в огромный склад, заваленный всевозможными вещами. Наполовину свалка рухляди, наполовину хранилище сокровищ, склад содержал груды добычи из бесчисленных набегов, включая последний налет на Арамант. Фургоны, в которых лежало награбленное, еще не разгрузили, и Анно нашел книги из собственной библиотеки, проложенные между мебелью в качестве упаковочного материала.

Управляющий складом с тоской смотрел на повозки из Араманта.

– Зачем они притащили весь этот хлам? Я не говорю о рабах – вы хоть пришли своими ногами. А кто теперь будет все это разбирать? Видимо, ты.

– Что я должен делать? – спросил Анно.

– Посмотрим. – Управляющий изучил бумажку, на которой были записаны сведения о рабе. – Итак, ты библиотекарь. Вот и займись книгами.

– Книгами?

– Убери их отсюда. Сложи в стопки. Этим мы тут и занимаемся. Кресла – к креслам. Картины – к картинам. Книги – к книгам.

– И что будет с ними потом?

– А что будет со всем прочим? Все когда-нибудь сгниет и обратится в прах. – Управляющий сделал широкое круговое движение рукой. – Это хранилище – словно мир. Что мы делаем в этом мире? Носимся туда-сюда, а затем умираем.

Анно оставили одного. Некоторое время он складывал книги, как ему велели. Когда Хаз понял, что управляющий не собирается следить за тем, как он выполняет свою работу, библиотекарь решил отыскать наиболее ценные книги своей библиотеки.

Книги в спешке сгребли с полок, и как попало побросали в фургоны. Поэтому многие были раскрыты и повреждены. Анно не мог спокойно смотреть на разорванные переплеты и мятые листы. Библиотекарь брал каждый том и бережно закрывал его, разглаживая бумагу, пока книга не приобретала первоначальный вид. В процессе работы Хаз бросал взгляд на страницы и неизбежно принимался читать.

Библиотекарь так увлекся одной из ранних хроник мантхов, что даже не услышал приближающихся шагов.

– И что ты тут делаешь?

Громкий и страшный голос пролаял над Анно. Владелец голоса, однако, оказался крошечным человечком в шляпе с широчайшими полями.

Хаз вскочил на ноги.

– Присел на минутку…

– Дай-ка сюда.

Человечек властно протянул руку. Проклиная себя, Анно отдал ему книгу, испугавшись, что Пинто может пострадать из-за того, что он на мгновение утратил бдительность. Управляющий суетился вокруг.

– Профессор Форц! Я тут ни при чем! Я не думал…

– Конечно, ни при чем. Ты безмозглый шут! Когда в последний раз ты о чем-нибудь думал? – Затем профессор обвиняющим тоном обратился к Анно: – Эта книга написана на древнем языке мантхов. Никто не владеет им.

– Я владею, – произнес библиотекарь.

– Неужели? – Профессор посмотрел на Анно с интересом. Затем обернулся к управляющему: – Он нужен тебе? Тут и одному нечего делать, а уж двоим…

– Но, профессор, я думал…

– Не думай. Делай, как я сказал, и все будет хорошо. – Он снова посмотрел на Анно. – Вижу, ты и сам из племени мантхов.

– Да.

– Интересный народ. Интересная история. Была. Арамант ведь сгорел, не так ли?

– Да, – вновь повторил Анно.

– И нечего так смотреть на меня, господин хороший, я его не сжигал… Глупо растрачивать здесь твои таланты. Впрочем, в этой стране знают, как правильно использовать людей. Тебе повезло.

Профессор развернулся и понесся в обратную сторону, двигаясь удивительно быстро для человека с такими коротенькими ножками. Управляющий заспешил за ним.

– Профессор! Что мне с ним делать?

– Ничего, – последовал быстрый ответ. – Я пришлю за ним, когда понадобится. Так что отправляйся бездельничать – как обычно, дружище.

В конце дня фургоны открыли и пленников выпустили. Новая партия рабов, тащивших пледы, чтобы укрыться от ночного холода, заняла их место. Анно, Аира и Бомен присутствовали при освобождении Пинто. Вокруг них на дороге люди обнимались и целовались, радуясь, что их близкие вернулись невредимыми. Другие, напротив, выглядели печальными – их родные забрались в фургоны, и решетки опустились за ними.

Пинто не плакала, однако она позволила матери взять себя на руки, крепко прижать и поцеловать. Долгие часы в фургоне надломили даже ее.

– Они злые, – только и сказала девочка.

– Да, моя дорогая, они злые.

Пришла очередь госпожи Холиш провести ночь в фургоне, и Мампо пришел помочь ей.

– Я приду за вами утром, тетя.

– Ты хороший мальчик, Мампи.

– Просто ложитесь и спите.

– Не хочу никого беспокоить, – сказала госпожа Холиш, оглядываясь, – и все же я занимаю слишком много места. А здесь, кажется, и так его не хватает.

– Сюда, тетя, прижмитесь к решетке.

– Ах да. Ну вот, все хорошо. Спокойной ночи, Мампи. Друзей тебе в снах.

Когда они направились обратно, Пинто поинтересовалась, что имела в виду госпожа Холиш, пожелав Мампо друзей в снах.

– Маленьким я всегда грустил, оттого что у меня не было друзей. И каждую ночь, когда тетя укладывала меня спать, она говорила, чтобы я не огорчался и увидел друзей во сне.

– Ах, Мампо! Неужели они и вправду приходили к тебе?

– Иногда.

– Но ведь теперь у тебя есть мы, верно?

– Конечно, сейчас все хорошо. Вот только Кесс нет… – вспомнил юноша.

– Мы найдем ее, – сказал Бомен. – Или она нас.

Во внутренний двор опять зашли клерки, и пленники обнаружили, что их размещают на новом месте. Отныне им предстояло спать в специально построенных двухэтажных бараках, расположенных на окраине поселения. Семью Хазов вместе с многими другими поместили в семнадцатый барак, в миле вниз по холму, недалеко от озера.

Длинное здание делилось перегородками на множество закутков без четвертой стены, посередине оставался проход. Комнаты были обставлены очень просто, на окнах не висели занавески, полы не покрывал ковер, тем не менее помещения создавали некое подобие уединения, а самое главное – в них стояли кровати. Деревянные рамы кроватей были перетянуты веревками, а жесткие матрасы набиты соломой, однако усталым рабам эти ложа показались роскошными. В каждой комнате близко друг к другу стояло восемь кроватей. В ногах каждой был написан номер. Некоторое время люди бродили взад-вперед в поисках своих номеров, сверяясь с запястьем. Семью Хазов, Мампо, Скуча, Креота и временно отсутствующую госпожу Холиш разместили вместе. Бомен, которому предстояло работать ночью, съел свой ранний ужин и прилег на кровать. До наступления темноты оставался еще целый час.

Креот, сияя от счастья, объявился позже остальных, когда наступили сумерки. Он присоединился к прочим рабам в большой кухне на первом этаже и между ложками супа рассказывал всем, кто желал слушать, про день, проведенный на ферме.

– Коровы! – восклицал Креот. – Чудные создания! Что за превосходный день, клянусь бородой моего предка!

Затем он принялся показывать, как доят коров.

– Поймите, здесь нужна особая ловкость. Нельзя давить или тянуть. Ни в коем случае! Нужно сложить пальцы вместе, вот так… – Креот пошевелил пальцами.

Все рассмеялись, и бывший император захохотал с остальными.

– Смейтесь сколько угодно, – радовался Креот, – но попробовали бы вы сами! Это совсем не так просто, как кажется!

Экс-император оказался не единственным, кому понравился первый рабочий день рабов. Мико Мимилит пребывал в изумлении от тканей, которые обнаружил в пошивочной мастерской.

– Никогда не видел такого превосходного шелка! Легкий, словно воздух, уверяю вас. Нет, даже лучше – легкий, словно мысль!

Доктору Бачу, который в Араманте был учителем, доверили класс в школе, где обучались дети рабов.

– Должен признать, у меня есть все, что нужно. А что касается дисциплины – поверьте, с этим здесь полный порядок. Нашим хозяевам удалось создать атмосферу уважения к власти, и я не могу осуждать их за это.

Мампо рассказал, что его приняли в школу манахов. Пинто ужаснулась.

– Ужасно! Не смей! Тебя убьют! Я не хочу, чтобы тебя убили!

– Я не намерен умирать.

Юноша собрался уходить, чтобы прилечь, но Пинто последовала за ним.

– Тебя заколют до смерти! Ты не должен этого делать. Ты нужен нам.

Девочка вцепилась в руку приятеля.

– Скажи, что не станешь драться на арене.

– Я хочу этим заниматься, – отвечал он. – И стану.

– Мампо, пожа-а-а-алуйста.

– Отстань.

– Я не дам тебе уйти, пока ты не пообещаешь мне, что не сделаешь этого.

– Отстань!

Юноша попытался стряхнуть Пинто, но она крепко вцепилась в его рукав. Смутное понимание того, что, возможно, девочка права, еще больше злило Мампо.

– Слезь с меня, тощий крысенок!

Он с силой дернул рукой, и Пинто свалилась на пол. При падении она ушибла локоть и заплакала. Однако вид свернувшейся на полу плачущей девочки еще больше разозлил Мампо.

– Чего ты все время виснешь на мне? – крикнул он, словно Пинто сама виновата в том, что ушиблась. – Не хочу видеть тебя. Оставь меня в покое.

Девочка отползла к стене. Позднее мать нашла ее свернувшейся в комочек в уголке. Глаза у Пинто были заплаканы, но она так и не призналась, почему плакала…

Джессел Грис, которого разместили в соседнем здании, вызвал Анно перед наступлением темноты. Бывший экзаменатор был уверен в том, что большинству мантхов первый день показался гораздо более терпимым, чем они ожидали.

– Ну, что ты скажешь теперь, Анно? Все еще будешь призывать к восстанию?

– Не так-то просто тут устроить восстание.

– Совершенно верно. Не просто и, возможно, не умно.

– Я думаю, мы должны каждый день откладывать часть пищи. Что-то, что можно долго хранить, – для нашего путешествия.

– Ах, для путешествия? Только сначала мы должны бежать отсюда. И каким же образом?

– Не знаю.

– Вот что, пока ты не разбередил всех, послушай, что я скажу. Мне дали работу в Департаменте снабжения. Именно я помог найти еду, которую ты ел сегодня вечером. Они должны понять, что у меня врожденный талант организатора. И вот еще что: оказывается, мой начальник, заправляющий снабжением целого участка, тоже из рабов! Он показал мне свой номер!

Анно непонимающе смотрел в сияющее лицо Гриса.

– Неужели ты не видишь? Они продвигают рабов! Рабы даже получают власть! Мы сможем неплохо здесь устроиться.

– Джессел, – проговорил Анно, наморщив лоб. – Эти люди убивали наших близких и сжигали наши дома.

– Да-да, конечно, я понимаю. Но какой смысл оглядываться назад? Теперь мы здесь, давай же смотреть вперед.

– Неужели ты не видишь, что здесь все построено на силе и жестокости? Само сердце этой страны отравлено.

На мгновение Джессел Грис почувствовал беспокойство, затем он вздрогнул и произнес:

– Нет в мире совершенства. Мы живем здесь и сейчас. Поэтому наша обязанность – сделать жизнь лучше. Подумай сам, что нам остается? Путешествие неизвестно куда?

Удовлетворенный тем, что ему удалось выиграть спор, Джессел поспешил поприветствовать доктора Бача и поделиться с ним наблюдениями по поводу первого дня.

Анно Хаз поделился своей тревогой с женой.

– Не знаю, как заставить их слушать.

– Они услышат тебя, – сказала Аира. – Придет время, и тебе поверят.

– А когда оно придет?

– Еще до наступления зимы.

Глава 10

Гость в ночи

С приходом темноты начиналась работа Бомена. С фонарем в одной руке и посохом – в другой он отправился на берег озера, где паслись коровы и телята. Работа Бомена заключалась в том, чтобы отгонять волков, рыщущих рядом со стадом в надежде украсть теленка. Сарай, построенный для того, чтобы защитить стадо от дождя и холода, представлял собой маленькое здание без окон, где Бомен и должен был нести свою вахту. Юноша уселся на земляном полу, через открытую дверь виднелись озеро и стадо.

Бомен наблюдал за коровами, мирно пасущимися в траве. Когда голоса в ближайшей деревне умолкли, он мысленно обратился к Кестрель, ища ее в ночи. Один или два раза юноше почудилось, что он почувствовал сестру, однако так слабо и далеко, что Бомен невольно усомнился. Неполная луна взошла на небо, слабый свет заливал дворец на озере. Один за другим огни в прекрасных зданиях погасли.

Бомен не мог следить за временем, и ему казалось, что оно остановилось. Звезды скользили по темному своду, луна пересекала небосклон, однако эти изменения происходили незаметно. Ночь выдалась холодной. У Бомена была длинная накидка из овчины, и он плотно закутался в нее. Поднялся ветер, рябь побежала по поверхности воды. Теперь дворец скрылся в тени. И вот все успокоилось.

Затем Бомен услышал звук – тихий шорох травы и низкое мелодичное гудение. Кто-то приближался. Юноша взял посох и вышел из сарая, гадая, кто бы мог идти в такой час. Гудящий звук приблизился. Из темноты в свете фонаря медленно возник уродливый одноглазый человек.

Человек направлялся к сараю. Руки его были скрещены на груди, прячась внутри свободных рукавов мантии. Мантия представляла собой простое одеяние из практически вечной шерсти, хотя и недостаточно толстой для такой прохладной ночи. Человек был бос. Бомена заинтересовало, кто этот незнакомец и что ему нужно. Возможно, бедняк, надеющийся обрести кров под крышей сарая. Или один из тех безумцев, что встречаются на заброшенных дорогах, безумцев, что живут и умирают как звери. Кроме мелодии, которую гудел человек, не было слышно никаких других звуков. И мелодия казалась довольно приятной на слух. Позади человека, едва видимый в свете фонаря, вприпрыжку бежал серый кот.

Постепенно пришелец приблизился. Он прекратил гудеть и молча смотрел на Бомена, а Бомен в ответ глядел на него. Лицо странника казалось печальным, один глаз был молочно-белого цвета. Не шевелясь, незнакомец внимательно изучал Бомена единственным зрячим глазом, словно желая удостовериться в чем-то.

– Так ты и есть дитя из пророчества?

– Я? – Бомен страшно удивился. – Какого пророчества?

– А что, разве их несколько?

Пришелец прошел в сарай и уселся на пол. Затем, глядя на Бомена, постучал по земле перед собой.

– Садись вот сюда.

Бомен сел.

Пришелец снова начал гудеть. Он гудел настолько сосредоточенно, что лишь законченный грубиян решился бы перебить его. Поэтому Бомен тихо сидел и ждал, когда путник закончит. Спустя некоторое время пришелец завершил свою песню без слов и размял пальцы.

– Ах, так-то лучше, – произнес он. – У меня болят руки, особенно влажными ночами. Но сейчас все прошло.

– Прошло оттого, что вы гудели?

– Да. Эта песня исцеляет боль в конечностях. На самом деле я должен принять боль и использовать ее. Боль ведь просто другая форма энергии. Однако никто из нас не совершенен.

Пришелец оглянулся на темнеющий город на озере.

– Должно быть, это и есть Высший Удел.

– Да.

– Ты был там? Ты его видел?

– Нет.

– Говорят, это нечто особенное. Красота. Ученость. Высшее проявление человеческого духа.

Бомен с гневом уставился на город.

– Я только знаю, что они убивают людей и делают их рабами.

– Ну да, конечно, и это тоже.

Внезапно из темноты появился кот и запрыгнул на колени пришельца. Бомен пристально посмотрел на животное.

– У тебя есть кот?

– Я не стал бы утверждать, что это мой кот. Он просто путешествует со мной.

Дымок посмотрел на Бомена с неодобрением. Затем безмолвно обратился к отшельнику:

– Кто этот полоумный?

– Тот, кого мы искали. Я должен убедиться, что он знает, что делать.

– Что? – спросил Бомен.

Отшельник произносил слова вслух.

– Прости, я разговаривал с котом.

– Ты разговаривал с котом?

Дымок медленно отвернулся. Зачем тратить время на этого юного тупицу?

– Оставь его коровам, – посоветовал кот. – Кажется, у них одинаковый уровень интеллекта.

Отшельник впервые заметил стадо.

– Так значит, тебя приставили присматривать за коровами?

– Да.

– Коровам нравится?

– Нравится ли коровам? Откуда я знаю.

– Спроси их.

– Я не умею разговаривать со скотиной.

– Сумеешь. Тебе нужно только попробовать.

– Пожалей меня, – вмешался Дымок. – Ты что, действительно собираешься мерзнуть здесь, разговаривая с коровами?

– Для начала сойдут и коровы, – произнес отшельник. Бомен решил, что пришелец обращается к нему.

– Для начала чего? – поинтересовался он. Отшельник остановил единственный глаз на ближайшей корове и обратился к ней:

– Просыпайся, голубушка. Прости, что побеспокоил. Этот юноша хочет перекинуться с тобой парой слов.

К удивлению Бомена, корова тяжело поднялась с земли и подошла к ним. Большая голова опустилась, и Бо почувствовал на лице влажное дыхание.

– Думаю, ты знаешь, как это делается, – подсказал Бомену отшельник.

Бо не представлял, с чего начать. Поэтому он лишь заглянул в немигающий глаз коровы и постарался достичь внутреннего спокойствия и пустоты, как делал всегда, слушая Кестрель. Спустя несколько мгновений корова сильно задрожала, а Бомен уловил тревожный жужжащий звук. Корова была напугана.

– Все хорошо, – сказал юноша, облекая мысли не в слова, а в ощущения. – Я не сделаю тебе больно.

Постепенно Бомен почувствовал, что корова успокоилась, а вибрирующий шум превратился в единственный низкий звук: «оомфа – оомфа – оомфа». Огромный мокрый нос животного приблизился к пастуху, и Бомен ощутил на щеке дуновение воздуха, вырывающегося из ноздрей коровы.

И вот наконец он услышал. Это было похоже на то мгновение, когда, находясь в комнате, полной людей, громко разговаривающих друг с другом, вы внезапно слышите свое имя. И с этой секунды воспринимаете только голос, позвавший вас, а прочие голоса становятся лишь фоном. Корова, правда, не разговаривала. Внутри ее сознания струился поток наблюдений. У коровы были свои заботы:

«Чудовища, ночной покой, сочная трава, никогда не доверяй, рядом с теленком, пахнет как я, не делай резких движений, чудовища спят, а это бледное чудовище дрожит, в лунном свете…»

– Я твой друг, – произнес Бомен вслух, чтобы отшельник тоже мог слышать его.

«Друзья движутся медленно, чудовища скачут…» Все это выглядело очень странно. Корова не говорила, но Бомен получил совершенно ясный ответ, шедший от чувства к чувству. Юноша был убежден, что коровы глупы. Сейчас он понял – они просто более медлительны, чем люди.

Нарочито медленным движением Бомен поднял руку, чтобы коснуться животного.

– Я – должен – быть – медленным, – произнес он, стараясь так же неторопливо выговаривать слова.

Корова очень серьезно посмотрела на него. «Бедное чудовище, ни отдыха ни покоя, внезапно движутся, нарушают покой, чудовище горюет…»

Поразительно! Корова думала, что ему нелегко живется на свете.

– Ты жалеешь меня, корова?

«Печальное чудовище спешит, спешит, странное как палка создание дергается, дергается, ходит и ходит, ха-ха-ха…»

Корова смеялась над ним! Медленным и бессловесным способом она давала понять, что находит его забавным!

– Можешь смеяться надо мной, – сказал Бомен, несколько обидевшись. – Но ты ведь еще и боишься меня.

«Ах, чудовищу больно, чудовищу больно, все дергается, дергается, забавное чудовище, ужас чудовище, смерть чудовище, и что же в конце ха-ха-ха».

Бо понял.

– В нас, чудовищах, так много страха, что тебе ничего не остается делать, как смеяться над нами?

Корова задержала взгляд на Бомене, как показалось юноше, с глубоким состраданием, признавая, что он правильно понял ее чувства. Затем она медленно качнулась назад и потащилась на поиски своего теленка.

– Ну, вот и получилось, – сказал отшельник.

– Это так странно. Теперь я изменил свое мнение о коровах.

– Славно, – произнес Дымок. – Теперь мы уходим?

– Я еще не все сделал, – промолвил отшельник. Бомен посмотрел на кота.

– А это работает со всеми животными?

– Конечно. И с растениями. И даже с камнями, хотя, чтобы поговорить с ними, придется потрудиться.

– Откуда ты все это знаешь?

– А откуда мы все узнаем? Меня этому учили.

– Кто ты?

– Ты хочешь знать, как меня зовут? Значение имени сильно преувеличивают. Мы прекрасно обходимся без них.

Отшельник неожиданно вздрогнул.

– Ты же замерз! – Бомен стянул с себя овчинную накидку и набросил ее на плечи странника. – Тебе следует носить более теплую одежду.

– Пожалуй. Только там, откуда я пришел, этого бы не одобрили. Если ты замерз, сказали бы они, спой песню против холода. Или прими холод и используй его. Тем не менее ты очень добр. И ты был внимателен к этой корове. Я вижу, ты справишься, когда дойдет до этого.

– Дойдет до чего?

– До того, о чем ты просишь.

– Не понимаю. О чем я прошу?

Отшельник потер мертвый глаз и попытался припомнить.

– О силе разрушения, кажется, сказали они. Не очень-то благородная просьба. И неразумная, ведь ты уже обладаешь силой. Во всяком случае, гораздо большей, чем я.

Кот удивился.

– Мальчишка обладает большей силой, чем ты?

– О да, – промолвил отшельник. – Он рожден для нее.

Бомен тоже был поражен, хотя и совсем по другой причине.

Неужели это действительно ответ на его призыв той ночью? А если так, то кто этот странный одноглазый человек?

– Стало быть, он может летать? – спросил кот.

– Он может делать все, что захочет, – отвечал отшельник. После секундного размышления отшельник добавил, обращаясь к изумленному Бомену: – Я не сказал, что твоей силы будет достаточно, когда придет время. Однако ты всегда можешь попросить о помощи.

– Что за время и когда оно придет?

– Время разрушения. – Отшельник поднял руку и указал на город, темнеющий посреди озера. – Ты хочешь разрушить все это, не так ли?

– Я… я… точно не знаю.

– Да-да. Думаю, хочешь. – Странник говорил в рассеянной манере человека, пересказывающего чужие слова. – Ты послан для того, чтобы разрушать и править.

– Разрушать и править? Должно быть, здесь какая-то ошибка. Никто не посылал меня. Я – раб. Меня привели сюда против воли.

– Против твоей воли, возможно. Но не против их.

– Чьей?

– Сирина.

Бомен уставился на отшельника, снова погрузившись в молчание. На этот раз потому, что это название, никогда ранее не слышанное им, показалось странно знакомым.

– Ошибки быть не может. Это как с коровами. У тебя есть сила, ты просто не пытался использовать ее. Достаточно немного тренировки и желания.

– Просто немного тренировки, да? – опять встрял Дымок. – Просто немного желания?

Отшельник столкнул кота с коленей и сбросил тяжелую накидку с плеч.

– Спасибо тебе за тепло. Меня ждет путь.

Странник вновь загудел.

– Но я же не знаю, что делать! Ты не сказал мне! Ты ничего не объяснил…

Отшельник перестал гудеть, единственный глаз строго уставился на юношу.

– Следует избавиться от привычки думать, что другие должны что-то делать за тебя. Пойми, это нехорошо. Так ты ничему не научишься. Думай о коровах, пытайся все делать самостоятельно.

Путешественник потянулся, взял посох из рук Бомена и бросил его на землю. Затем несколько мгновений молча смотрел на деревянную трость. Внезапно посох качнулся, поднялся с земли и вновь опустился во все еще раскрытую ладонь Бомена.

– Видишь? Не так уж трудно. А теперь мне пора. Времени осталось мало.

Затем отшельник удалился, удивительно проворно волоча босые ноги по траве. Серый кот бежал рядом с ним.

– Ты говоришь, что у этого мальчишки силы больше, чем у тебя?

– Да. Вот уж воистину несчастный мальчик. Он действительно дитя из пророчества.

Бомен вновь положил посох на землю и пристально поглядел на него. Даже плотно закутавшись в накидку, юноша чувствовал дрожь.

Сирин…

Почему это неизвестное имя так знакомо ему? Почему оно заставляет его дрожать? Неужели он действительно сможет повторить то, что проделал одноглазый?

Бомен позволил посоху еще немного полежать на земле. Юноша смотрел на трость сверху вниз. Чувствуя нелепость происходящего, и в то же время сгорая от возбуждения, Бо постарался сконцентрироваться на посохе, мысленно приказывая ему: «Двигайся!»

Ничего не произошло.

Бомен долго пристально разглядывал посох, всеми способами уговаривая его подняться. Однако деревяшка продолжала спокойно лежать в свете фонаря, не выражая ни малейшего желания подчиниться.

Некоторое время спустя юноша опустился на колени, продолжая пристально взирать на посох. Бомен почувствовал, что тот может сдвинуться с места, если сам этого захочет, однако все еще упрямится. Просто немного тренировки, так сказал пришелец. Но как же тренироваться, если ничего не происходит?

Бомен не заметил, как серый кот вернулся и молча уселся за пределами круга, отбрасываемого фонарем. Внимание юноши было приковано к неподвижному посоху.

Всего лишь немного желания.

Бомен снова расположился на земле, закутавшись в накидку. Он понимал, что беспорядок в его голове вызван словами отшельника. Юноша поднял глаза и некоторое время смотрел, как луна плывет над миром в вечном движении, нигде не находя приюта. Затем, успокоившись, он опять обратился к посоху. Бомен вспомнил, как разговаривал с коровой. Возможно, палка тоже может чувствовать, на свой лад.

На этот раз юноша с большим уважением мысленно потянулся к посоху… И что дальше? Поговорить с ним? Это просто смешно. Никто не разговаривает с палками. Вместо этого Бомен прислушался. Юноша осторожно вгляделся в посох, мысленно проникая в его суть… И не нашел там ничего необычного. Посох был срезан недавно, под корой все еще бежали соки. Сердцевина трости имела приятную плотность, нигде не было и намека на ломкость. Дерево находилось в самом лучшем состоянии. На отполированной верхушке Бомен ощутил отпечатки многих рук и почувствовал, как посох гордится тем, что столько людей с силой сжимали его, доверяя ему свои немалый вес, а он выдерживал их всех. Посох не согнулся и не сломался. Этот жезл был надежен и знал об этом.

Бомен слегка подтолкнул посох, желая увидеть его нижнюю поверхность. Жезл подвинулся. Совсем немного, вполоборота, как и требовалось. А тем временем рука Бомена оставалась глубоко спрятанной под теплой накидкой. Он сдвинул посох с помощью мысли.

Юноша подавил удивление, стремясь сохранить установленную связь. Он вновь подтолкнул посох, и жезл еще чуть-чуть пошевелился. Как если бы Бо дул на лист – он потихоньку подталкивал предмет силой мысли, и посох подчинялся этой силе.

Мысленно Бомен взялся за верхушку посоха и слегка потянул за нее. Посох поднялся, хотя нижний конец все еще оставался в траве. Юноша поставил жезл почти вертикально и приказал ему придвинуться поближе. Однако то ли силы оказалось недостаточно, то ли Бомен слишком мало тренировался, но посох со стуком упал в траву.

Кот видел все и был поражен. Мальчишка действительно владеет силой. Этого достаточно.

Дымок встал и волшебным образом возник в свете фонаря.

– Привет, – сказал Бомен. – Ты вернулся.

– Ты это мне? – поинтересовался Дымок.

Конечно же, Бомен ничего не услышал. Кот присел и пристально посмотрел на юношу.

– Если у тебя так много силы, почему бы для начала не научиться разговаривать?

– Где твой хозяин?

– Мой кто?

Бомен поглядел во тьму. Нигде не было и признаков одноглазого пришельца. Ночь подходила к концу, а следовало еще столько всего обдумать. Он вернулся к двери хижины и уселся, скрестив ноги. Посох и фонарь лежали рядом на земле. Дымок вскарабкался на колени юноши, свернулся там и замурлыкал. Бомен погладил его.

– Мне кажется, ты такой же, как я.

– Прошу тебя… – произнес Дымок устало. – Ты даешь мне то, что хочу я, а я даю тебе то, что хочешь ты. И хватит.

В ту же ночь Аира Хаз снова видела сон, в котором снег валил на фоне красного неба, а перед ней лежала широкая равнина, которую пересекали две реки меж крутыми холмами. Во сне Аира кричала: «Подождите! Не уходите без меня!»

От собственного крика женщина проснулась. Лежа в объятиях Анно, Аира шепотом рассказала ему о своем сне.

– Я ненавижу этот дар, – говорила она. – Такая несправедливость… Я хочу, чтобы дар ушел от меня.

– Да, дорогая моя. Это несправедливо.

– Я не хочу быть пророчицей. Мне слишком тяжело.

– Земля, которую ты видишь во снах… она красивая?

– Да.

– Это наша земля?

– Да.

– Ты сможешь привести нас туда?

– Да. – Аира прижалась к мужу и поцеловала такое родное лицо. – Я никогда не оставлю тебя. Они не заставят меня.

В ответ Анно поцеловал ее, но не сказал ничего.

На рассвете Бомен вернулся в жилище рабов, кот следовал за ним на расстоянии. При первой же возможности Бо отвел отца в сторону и рассказал ему о ночном госте.

– Сирин! – воскликнул Анно. – Это же древний дом племени Певцов.

– Я думаю, он был одним из них.

– Не знал, что Певцы еще существуют на свете.

– Кто они такие, папа?

– Я знаю совсем немного. Если бы только у меня были мои книги!

– Это они построили Поющую башню, да?

– Они. Эти люди не имели ни домов, ни вещей, ни семей. Они носили простые мантии и ходили босыми, проводя жизнь в странствиях. У них не было ни оружия, ни доспехов, однако они владели силой, чтобы противостоять Морах.

– А что это за сила?

– Не знаю. Все когда-то было записано, но многое утеряно.

Анно замолчал, погрузившись в думы.

Бомен не сказал отцу о силе, которую обнаружил в себе. Он не был еще окончательно уверен и боялся привлечь излишнее внимание. По тем же причинам юноша не рассказал отцу о словах пришельца: «Ты пришел, чтобы разрушать и править». Едва ли Бомен сам догадывался о смысле этой фразы. Однако он решил поделиться с отцом, что отныне он является частью некоего грандиозного плана.

– Я думаю, что не зря оказался здесь, папа. Я думаю, что должен сделать кое-что.

– Все мы оказались здесь неспроста, Бо. Мы должны наблюдать и ждать.

Когда прочие отправились на дневную работу, Бомен прилег в бараке. Не замеченный никем, Дымок проскользнул за юношей и устроился под кроватью. И уже проваливаясь в сон, Бомен ощутил дрожь, которую искал долгими ночами, – звук слишком далекий, чтобы услышать, движение слишком далекое, чтобы увидеть, словно промелькнувшая тень во мраке…

Кесс!

Дрожь была такой слабой, что, казалось, мысли Бомена производят больше шума. Сейчас дрожь вновь пропала. Но это была сестра, Бомен знал точно.

Кестрель приближалась.

Глава 11

Приготовления к свадьбе

Кестрель лежала на узкой детской кровати в карете Йодиллы, когда ощутила короткую дрожь контакта. Девушка постаралась сосредоточиться и замереть, насколько это возможно в трясущейся скрипящей карете, но ощущение не повторилось. Ослабив концентрацию, Кестрель обнаружила, что Сирей обращается к ней со своего ложа в глубине затененной кареты.

– Почему ты не отвечаешь, Кесс? Ты рассердилась на меня?

– Нет. Я думаю о брате.

– А, твой брат. Ты всегда думаешь о нем.

– Если бы ты узнала моего брата, то тоже бы его полюбила.

– Не думаю, – мрачно заметила Сирей. – Мне никто не нравится, за исключением Ланки. А это не в счет. Ну, и еще тебя.

Однако внезапно принцессе пришла в голову новая мысль.

– Твой брат похож на тебя?

– Не знаю, похож ли. Я-то чувствую, будто он – часть меня.

– Он такого же роста, как ты?

– Немножко выше.

– А еще?

– Что ты хочешь знать?

– Ну, например, цвет волос?

– Темный, как и у меня. У него бледное лицо. Он спокойный. Часто выглядит печальным. Бо может понимать чувства других людей, просто наблюдая за ними.

– Он собирается на ком-нибудь жениться?

– Вряд ли. Бо довольно одинокий человек.

– Как и я, – заявила Сирей.

Принцесса улеглась на пышную кровать и, покачиваясь в монотонном ритме кареты, позволила новой идее захватить ее. Кестрель была ее единственной подругой и единственным человеком, за исключением родителей, которого она любила. Бомен похож на Кесс, только он – мужчина. Почему бы ей не полюбить и его?

– Я думаю, что могу выйти замуж за твоего брата, – заявила принцесса.

Кестрель громко рассмеялась.

– А тебе не кажется, что следовало бы сначала спросить его?

– Зачем? Он захочет жениться на мне. Я ведь красивая.

– Ах, Сирей. Ты такая, такая…

– И какая же?

– Такая бесхитростная. Я не знаю, как еще выразить это.

– Ты хочешь сказать, что я глупая?

– Нет, не глупая. Только ты многого не понимаешь.

– Мама говорила, что мужчины хотят жениться на красивых женщинах. Она говорила: не важно, что ты глупа, главное, ты прекрасна.

– Бомен не похож на прочих мужчин.

– То есть ему не нужна красивая жена?

– Не думаю.

– Тогда зачем же быть красивой? – Сирей чуть не плакала, негодуя, что столько усилий потрачено впустую.

Кестрель ничего не ответила, и принцесса продолжала хныкать.

– Перестань, – сказала Кесс – Не стоит переживать из-за такой ерунды. Если бы тебе было больно, вот тогда…

– Хорошо, Кестрель. Не сердись на меня, или я… Нет, не буду.

– В любом случае ты не можешь выйти замуж за моего брата. Ты же собираешься выйти совсем за другого человека. Кем бы он ни был.

– Нет.

– Ты же говоришь, что должна.

– А ты сказала, что в моем положении никогда бы не вышла замуж.

– Но ведь я – не ты.

– Ах, Кесс, как бы я хотела, чтобы ты была мною! А я бы стала тобой. Ты же собираешься танцевать вместо меня, сама знаешь. Ты уже почти станешь мною, хоть на чуть-чуть. Подумай, как здорово быть такой красивой!

– Не хочу, – сказала Кестрель.

– Почему?

– Лучше я останусь собой.

– А если ты останешься собой и в то же время станешь красивой?

– Нет, – ответила Кестрель. – Если я стану очень красивой, то это буду уже не я. Кроме того, люди будут видеть только мою красоту и не замечать меня.

– Что за нелепая мысль! На самом деле все не так.

Они замолчали. Йодилле так часто приходилось слышать о том, как она прекрасна, что ей трудно было разделить себя и свою красоту. Придет день, и мужчина увидит ее без вуали. Что он подумает? Хорошо бы он увидел, как она красива, и в то же время разглядел и ее истинную сущность.

– Ах, Кесс, дорогая, – вздохнула принцесса. – Как все сложно на свете!

В тот же день Йодиллу вызвали в карету родителей, где мать собиралась обучить принцессу тонкостям брачной церемонии. Это позволило Кестрель поговорить с командиром гвардии Йохьян.

Девушка нашла Зохона муштрующим своих солдат. Он стоял на возвышении, изготовленном специально для этой цели и позволявшем ему видеть всех гвардейцев одновременно. Зохон наблюдал, как офицеры отрывистыми лающими выкриками отдают команды.

– Вперед! Сойтись! Лечь!

Кестрель ждала, одновременно наблюдая за солдатами. Длинные шеренги воинов в темно-лиловой форме образовывали замысловатые узоры, то смыкали ряды, то расходились. Казалось, что каждый из них перестал быть самим собой, сделавшись частицей огромного многотелого организма. Зохон создал превосходно работающую военную машину, и Кестрель с радостью наблюдала за движениями этого механизма. С тех пор как план созрел в голове Кесс, она думала о солдатах гвардии Йохьян как о собственной армии, призванной освободить ее народ.

Наконец Зохон заметил девушку. Желая быстрее услышать новости, командир сделал знак прекратить тщательно отработанные упражнения.

– Напра-во! Равняйсь! Отдать честь!

Войска отсалютовали командиру.

– Вольно!

Зохон направился к своей палатке, не глядя на Кестрель. Девушка помедлила несколько мгновений, затем последовала за ним.

Как только они оказались одни, Зохон устремил на нее горящий взгляд.

– Ну? Ты говорила с ней?

– Говорила, – ответила Кестрель.

– И что?

Кесс понизила голос.

– Йодилла очень боится.

– Боится! Продолжай.

– Она боится страны, называемой Доминат. Боится перечить отцу. И все же принцесса не хочет подвести свой народ.

– Конечно, не хочет. Только они слишком многого требуют от нее.

– Она считает, что должна исполнить свой долг, даже если…

– Даже если ее сердце не лежит к этому браку? – Зохон жаждал убедиться, что интуиция не обманула его.

– Да, – промолвила Кестрель.

– А я? Ты говорила с ней обо мне?

– Я была очень осторожна. Упомянула ваше имя в разговоре.

– И что она сказала?

– Ничего. Опустила глаза. Замолчала.

– Опустила глаза. Замолчала. – Зохон мерил широкими шагами пространство палатки, размышляя над словами Кестрель. – Опустила глаза. Замолчала. Что бы это значило? Понятно. Она не осмеливалась. А почему? Из-за силы чувств! Да, если все так, как ты говоришь, это значит, что принцесса даже не решается произнести мое имя!

Взволнованный этим выводом, Зохон повернулся к Кестрель, чтобы дать ей дальнейшие инструкции.

– Ты скажешь Йодилле, что разговаривала со мной. Скажешь, что я спасу ее от брака. Но я должен знать, что лежит у принцессы на сердце. Ты понимаешь меня?

– Да, – сказала Кестрель.

– Пусть она передаст через тебя письмо. Тогда я буду знать, как действовать.

– Хорошо.

– А теперь ступай! У меня есть кое-какие дела. Удача любит смелых!

Тем временем Йоди вместе с дочерью репетировала брачную церемонию. С тех пор как она сама сделала эти пять шагов, прошло много лет, и тем не менее Йоди четко помнила каждое мгновение.

– Моя мать проплакала весь день. Я тоже буду плакать, я знаю это. Итак, прежде всего запомни: шаги должны быть маленькими. Вот такими.

Йоди тяжело шагнула вперед.

– Каждый раз, когда ты делаешь шаг вперед, жених тоже делает шаг. Ты же не хочешь столкнуться с ним лоб в лоб? Я видела свадьбы, где в комнате не хватало места для пяти шагов. А ты ведь знаешь, что это значит!

– Нет, мама. Что это значит?

– Что один из вас умрет на десять лет раньше другого. Каждый шаг означает десять лет совместной жизни. Итак, давай попробуем. Я буду за жениха.

Они встали друг напротив друга в большой комнате королевского экипажа.

– Руки перед собой, пальцы переплетены. Глаза в пол.

Сирей сделала, как велели.

– Он шагает вперед, затем ты. Так. Опять ты.

Сирей продвинулась вперед на шаг.

– Пауза. Теперь звучит музыка. И не поднимай глаз до третьего шага.

– А почему я не должна поднимать глаз?

– В первые годы брака хорошая жена во всем подчиняется мужу.

– Ты ведь не подчиняешься папе.

– Только в первые годы, дорогая. Так, мой шаг. Теперь ты.

Сирей вновь шагнула.

– До того как вы поженились, ты хотела выйти замуж за папу?

– Конечно, дорогая. Он был сыном Йоханны из Гэнга. Старого Йоханны, конечно.

– Но ты любила его?

– Теперь третий шаг. Как я могла любить его, дорогая? Разве можно любить человека, с которым всего лишь однажды поздоровалась?

– А если бы он не понравился тебе?

– Четвертый шаг. Не так широко.

Сирей шагнула вперед.

– Теперь подними глаза. Держи голову прямо.

Принцесса подняла глаза на мать. Мать и дочь стояли совсем близко.

– Я должна была полюбить своего мужа. Так же поступишь и ты. Пятый шаг.

Йоди начала движение, Сирей повторила его за ней. Сейчас они уже могли коснуться друг друга. Мать развела руки и провозгласила:

– Сделав эти пять шагов, я стою здесь, как муж твой. Готова ли ты стать моей женой?

– Я всего лишь должна сказать «да»?

– Ты говоришь «да», дорогая. И ты – его жена.

Сирей ощутила огромную печаль. Не желая, чтобы мать заметила, принцесса обняла ее и зарылась лицом в обширную грудь Йоди.

– Ну, детка… Ничего-ничего.

– Мама, – сказала Йодилла мгновение спустя. – Ты счастлива, что вышла замуж за папу?

Йоди вздохнула.

– Я не знала другой жизни. Он хороший человек. И кто знает, была бы я счастливее с кем-нибудь другим?

Оставшись вдвоем с Кестрель в тот тайный краткий час, который наступает, когда друзья уже улеглись в постель, но еще не уснули, принцесса сначала прислушалась к тихому методичному храпу Ланки, а затем обратилась к подруге:

– Кесс, дорогая, ты не спишь?

– Нет.

– Я вот тут размышляю. Тебе никогда не хотелось убежать от всех и стать совершенно другим человеком?

– Хотелось, – отвечала Кестрель. – Все время хотелось.

– Но ты никогда не осмеливалась?

– Однажды я сбежала. Правда, в результате другой не стала.

– Ты вернулась домой?

– Да.

– А дома все осталось по-прежнему?

– Нет. Все изменилось.

– Это хорошо или плохо?

– Точно не знаю. – Кестрель задумалась, стараясь ответить честно. – Думаю, что плохо. С тех пор я никогда не чувствовала, что нахожусь на своем месте.

– Может быть, ты и вправду не была на своем месте. Может быть, некоторым людям это вообще не свойственно.

Кестрель дотронулась до серебряного голоса, и днем и ночью висевшего у нее на шее.

– Может быть.

В наступившем молчании Кесс вспомнила о том, что мать хотела выдать ее замуж и о том, что Сирей собирается вступить в брак… В эту минуту она впервые почувствовала, насколько они с принцессой похожи.

– Кесс, – прозвучал голос Сирей из темноты. – Я не хочу этой свадьбы. И не знаю, как остановить все это.

Кестрель пришлось выдержать короткую внутреннюю борьбу с собой. Она начинала испытывать чувство стыда за то, что использует принцессу в своих замыслах. Однако у Кестрель не было выбора. Она должна заставить Сирей сыграть положенную роль, иначе мантхам никогда не видать свободы.

– Может, тебе стоит поговорить с родителями?

– Они скажут, что выйти замуж – мой долг. Мама заявит, что не имеет значения, за кого я выхожу, и что спустя некоторое время я все равно привыкну.

– Ну, ладно, – сказала Кестрель, чтобы успокоить свою совесть, – ты не выйдешь замуж до свадьбы, а до нее еще столько дней! Вдруг случится что-нибудь, что все изменит?

– Может быть. – Голос Сирей звучал тихо и печально. – Но я в это не верю.

Скрепя сердце Кестрель заставила себя перейти к следующей части плана. Она протянула руку Сирей.

– Мы ведь по-прежнему друзья, да?

– Конечно! И навсегда!

– Если хочешь, мы можем придумать тайный знак.

– Тайный знак для чего?

– Чтобы напоминать друг другу, что мы – друзья.

– Ах! Как здорово! А что это за знак?

– Когда мы будем на людях, – сказала Кестрель, – и не сможем говорить, потому что ты – принцесса, а я – служанка, я сожму ладони и сплету пальцы, словно кисти – это два человечка, которые обнимаются. Так я покажу тебе, что мы по-прежнему друзья.

– Ах, Кесс! Это замечательно! А какой знак будет у меня?

– Точно такой же.

Наступило молчание. Затем из темноты раздался радостный голос Сирей.

– Я делаю это сейчас. А ты?

– И я.

– Я так люблю тебя, Кесс. У меня никогда еще не было тайного знака для друга.

– И у меня тоже.

– Значит, я твоя первая тайная подруга, а ты – моя. Согретая этой мыслью, Сирей наконец-то улеглась и вскоре заснула.

На следующее утро Озох Мудрый очнулся в постели и обнаружил, что его цыпленок исчез. Дверца клетки оказалась приоткрыта, а птицы нигде не было видно. С растущим страхом Озох обыскал карету.

– Где же ты, шелковый? Цып-цып-цып! Где ты, голубь мой?

Цыпленок исчез. Сам он не мог покинуть клетку. Значит, его выкрали.

Озох сел на стул рядом с опустевшей клеткой, и по накрашенным щекам предсказателя потекли слезы. Он любил своего цыпленка. Озох понимал, что это выглядит смешно, и все же птица была его другом, а в этом долгом путешествии он был так одинок.

Затем Озох вытер слезы и тяжело задумался. Время чтения утренних знаков неумолимо приближалось. Его репутации серьезно повредит, если выяснится, что Озох потерял священного цыпленка и даже не знает, как это случилось. Поэтому предсказатель тайно направился к продуктовым фургонам.

Тем же утром Йодилла решила присутствовать на чтении знаков. С каждым проходящим днем принцессу все больше интересовали предсказания будущего. Кестрель отправилась с ней, держась в тени.

В сопровождении охранников появился Озох Мудрый. Предсказатель нес свой коврик, за ним следовал слуга. Однако Кестрель, так же как и собравшиеся придворные, заметила, что в руках у слуги нет клетки с цыпленком. Озох развернул коврик для предсказаний, присел на корточки перед ним и принялся в глубоком молчании изучать ткань, словно ничего особенного не произошло. Йоханна повертел головой и в конце концов обратился к жене громким шепотом:

– Я не вижу цыпленка.

– Тсс! – прошипел королевский предсказатель.

– Успокойся, Фу фи, – промолвила Йоди.

Озох застонал. С закрытыми глазами он раскачивался взад-вперед, тихо напевая.

– Он никогда раньше так не делал, – произнес Йоханна. Йоди в тревоге посмотрела на мужа. «Произойдет что-то ужасное», – решила она. Кестрель взглянула на великого визиря, который с нахмуренным лбом наблюдал за предсказателем, пытаясь понять, что тот задумал. Затем девушка покосилась на Зохона. На спокойном красивом лице воина не отражалось никаких чувств. Однако Кесс поняла: все происходящее здесь – дело рук командира гвардейцев.

– Хару! Хару! – напевал Озох.

Неожиданно предсказатель подпрыгнул, пал ниц, затем вновь уселся на корточки.

На коврике, вращаясь по кругу, появилось яйцо. Весь двор ахнул. Даже Зохон – и тот удивился.

– Чтобы увидеть будущее, – заявил Озох, – я должен проникнуть в прошлое! Священный цыпленок обратился в яйцо!

– Ах, Фу фи! – в страхе воскликнула Йоди. – Мы все вернемся назад!

– Это яйцо, – произнес предсказатель, – знак новой жизни, знак перемен к лучшему.

– К лучшему? Ты уверен? Бедный цыпленок!

– Давайте посмотрим дальше, мама-крошка.

Йоди успокоилась. Супруге правителя нравилось, когда ее так называли. Яйцо перестало вращаться.

– Узким концом яйцо указывает на Хару. Это рассвет новой эры любви. Знак, благословляющий предстоящую свадьбу!

Предсказатель поклонился Йодилле.

– Итак, все в порядке? – спросил Йоханна.

– И даже лучше, ваше величие. Священное яйцо указывает путь. Ваше великолепие может видеть это.

– Да, действительно вижу.

– Вы видите любовь, видите благополучие. Солдат, которые соединяются с семьями, прячут мечи и обращают свои счастливые сердца к тяжким повседневным трудам.

Кестрель увидела, что Зохон нахмурился и отвернулся.

– А еще я вижу завтрак, – произнес Йоханна и радостно рассмеялся собственной шутке.

После чего властитель выбрался из складного стула и вперевалку направился к карете.

Кестрель шла за Йодиллой к карете принцессы, когда появился Барзан и попросил у принцессы разрешения переговорить с ее служанкой. Йодилла удивилась.

– Вы хотите говорить с Кесс? О чем?

– По личному вопросу, сиятельная.

Сирей отвела Кестрель в сторону.

– Ты ведь не хочешь разговаривать с ним, правда, дорогая? Он только и думает о том, как бы выколоть твои глаза раскаленными вертелами. С тех пор как я нашла тебя, он все время собирается это сделать.

– Я уверена, визирь просто хочет поговорить со мной о тебе.

– Почему обо мне? Что ты скажешь ему?

– А что мне стоит ему сказать?

Эта мысль раньше не приходила в голову Сирей. Она задумалась.

– Ты можешь сказать ему, что мне не нравится тот, за кого меня выдают замуж, кем бы он ни был. И что я не выйду за него.

– А Барзан скажет, что твой будущий муж и не может тебе нравиться, раз ты его не знаешь.

– Ой, ты думаешь, действительно не может?

– Знаешь, а вдруг мне удастся выяснить, кто твой жених?

– Прекрасная идея. Какая же ты умная! Разузнай, кто это, а потом скажи, что он мне не нравится.

Йодилла вернулась в карету, а великий визирь заговорил с Кестрель.

– Конечно же, ты слышала, что сказал предсказатель, – промолвил Барзан тоном, который считал отеческим. – Рассвет новой эры любви.

– Слышала, – отвечала Кесс.

– Любовь разлита в воздухе. Священное яйцо указывает путь. – Великий визирь понизил голос. – И может, яйцо также указывает и на тебя.

– На меня?

– Кажется, у тебя есть воздыхатель.

– Кто? – искренне удивилась Кестрель.

– Не кто иной, как сам командир гвардии Йохьян. Такой внушительный, такой красавец! Сердца всех девушек в Гэнге трепещут при его появлении!

Кесс начала понимать.

– Вы очень добры, – отвечала она, – однако командир Зохон не давал мне повода убедиться в своем расположении.

– Он разговаривал с тобой, не так ли?

– Да.

– Вот видишь! Этот человек не станет болтать с такой девушкой, как ты, если не собирается жениться. Нет, определенно все указывает на то, что Зохон ухаживает за тобой.

– Понятно, – кивнула Кестрель.

– По правде говоря, не могу взять в толк, почему он выбрал именно тебя. Впрочем, кто знает… Ты быстроглазая, проворная, и если понравилась ему, то почему бы нет? У Зохона есть положение, здоровье, и с общепринятой точки зрения он писаный красавец. Я-то считаю, что с возрастом все проходит и когда-нибудь Зохон еще успеет растолстеть, – добавил Барзан, оглаживая себя по животу. – Однако во всем Гэнге ты не найдешь мужчины, который мог бы сравниться с ним. Превосходный образец мужественности. Благородный человек. Один из лучших.

Оглянувшись, великий визирь заметил, что Зохон издали наблюдает за ними.

– Вот, смотри! Он не может отвести от тебя глаз! Нежная улыбка, легкое прикосновение – и он твой.

Барзан дважды кивнул головой, довольный тем, что ему удалось заронить в сердце девушки зерна любви, и направился своей дорогой.

Зохон подождал, пока великий визирь скроется из виду, и сам направился к Кестрель. Он не хотел, чтобы его видели беседующим с девушкой, поэтому командир прошествовал мимо, сделав вид, что не обращает на Кесс никакого внимания. Однако, проходя рядом, он тихо промолвил:

– Встретимся в моей карете.

Кестрель подождала несколько минут, а затем отправилась, куда велели. Однако в карете Зохона девушка с удивлением обнаружила королевского предсказателя Озоха Мудрого, а вовсе не ее хозяина.

Кестрель и Озох подозрительно рассматривали друг друга.

– Что ты здесь делаешь? – спросил предсказатель.

– Мне приказали прийти, – ответила Кесс.

– И мне.

Несколько мгновений они молчали. Озох увидел серебряный голос, висящий на шее Кестрель.

– Твой кулон. Он очень странный. Где ты взяла его?

– Дома.

– Я бы хотел купить его. Дам хорошую цену.

– Кулон не продается.

Прежде чем Озох успел сказать что-нибудь еще, рядом раздался воркующий звук. Предсказатель подпрыгнул.

– Мой цыпленок!

Озох крутанулся на месте, мешковатые панталоны надулись, словно паруса.

– Где ты, мой шелковый?

Звук исходил из той части кареты, где находилась спальня, расположенная за перегородкой с открытой дверью. Кестрель увидела, как Озох кинулся к двери и коснулся занавешенной кровати. Воркование перешло в тревожное кудахтанье.

– Я здесь, голубь мой! Я иду!

Озох отдернул занавеску и замер на месте. Полностью одетый Зохон лежал на кровати, держа в руках цыпленка.

Командир гвардейцев улыбнулся предсказателю и рывком сел на постели. Свободной рукой он взял со столика боевой молот.

– Это было в твоих знаках?

Мгновенным движением лезвия Зохон полоснул по шее цыпленка. Озох издал ужасный хриплый вскрик.

Командир гвардии отбросил истекающее кровью безголовое тельце, а предсказатель поднял его и прижал к голой разрисованной груди.

Зохон поднялся в полный рост.

– Отныне, – произнес он, – ты работаешь на меня.

Через дверь глава гвардейцев взглянул на Кестрель и улыбнулся ей так же, как раньше улыбался предсказателю. Носком сапога он пнул отрезанную голову цыпленка, и та покатилась прямо к ногам девушки.

Кестрель слышала тихие рыдания предсказателя, поглаживающего маленький комочек белых перьев.

– Ох, голубь мой… – приговаривал Озох. – Ох, мой шелковый…

Зохон повернулся к предсказателю и пристально посмотрел на него.

– Отныне я хочу слышать о знаках, благоприятствующих моим целям. Ты будешь говорить о сильном правителе. О вероломстве чужестранцев. О том, что истинную любовь можно найти только дома. Я достаточно ясно выражаюсь?

– Да, – отвечал Озох, склонив голову.

С останками цыпленка в руках предсказатель выбрался из кареты; кровь пятнала его замысловато разрисованный живот.

Зохон обратил безжалостный взгляд на Кестрель.

– Я завел себе хорошего друга, – произнес он, – и опасного врага.

Кесс понимала, что Зохон специально подстроил так, чтобы она увидела, как он зарезал цыпленка, и испугалась. Старания командира гвардии Йохьян достигли цели. Кесс привыкла считать Зохона глупым. Однако сейчас девушка поняла, что он столь же жесток, как и глуп. Подобное сочетание не на шутку напугало ее.

– О чем ты говорила с Барзаном?

– Это он говорил со мной. Я даже не обращалась к нему.

– О чем Барзан говорил с тобой?

Зохон покачивал молотом взад-вперед, ни на мгновение не отрывая глаз от Кестрель.

– О вас. Он думает, что вы испытываете ко мне интерес. Он хочет, чтобы я поощрила вас.

– Он думает?..

Неожиданно Зохон раскатисто рассмеялся.

– Он считает, что я заинтересовался тобой? Превосходно! Какой глупец! Кстати, а почему нет? Пусть себе думает. Скажи, что я ухаживаю за тобой. Скажи ему, что великий Зохон томится от любви к служанке Йодиллы.

При этой мысли командир гвардии зашелся от смеха.

– Замечательно, замечательно, просто замечательно! Я и не ожидал такого! – Зохон успокоился и сразу же посерьезнел. – А что Йодилла? У тебя есть послание для меня?

– Не совсем послание, – ответила Кестрель.

Девушка почувствовала, что щеки ее розовеют. Кесс заранее готовилась к этой минуте, но тогда она еще не была знакома с жестокостью Зохона. Кестрель не сложно было обмануть командира, однако теперь она боялась за Сирей. Зохон по-своему истолковал ее смущение.

– Не пугайся, – произнес он. – Просто повтори мне ее слова.

– Йодилла боится говорить, – начала Кестрель. – Однако чтобы вы могли знать, что у нее на сердце, принцесса подаст вам…

И снова Кесс помедлила. Затем, опустив вниз глаза, продолжила:

– Она подаст вам тайный знак.

Глаза Зохона расширились.

– Знак любви!.. Что за знак?

Кестрель медленно сжала ладони и переплела пальцы.

– Знак вечной любви.

Зохон смотрел на переплетенные пальцы Кесс как загипнотизированный. Затем глубоко вздохнул.

– Знак вечной любви, – пробормотал он. – Когда она покажет мне этот знак?

– Когда сможет. Вы должны быть терпеливы. Принцесса очень напугана.

– Понимаю. Скажи Йодилле… Скажи Сирей – никто не сможет причинить ей вред. Скажи, что отныне она находится под защитой Молота Гэнга.

Говоря так, Зохон поднял серебряный молот. На лезвии темнела кровь цыпленка.

Глава 12

Награда и наказание

Мариус Симеон Ортиз карабкался по широким ступеням верхнего уровня Высшего Удела, заставляя себя держаться с достоинством, несмотря на то, что сердце выскакивало из груди. Сверху он слышал звуки оркестра, ведомого скрипачом-виртуозом. Добрый знак: Доминатор берется за инструмент, лишь пребывая в хорошем настроении. Очевидно, решил Ортиз, время пришло. Правитель не может больше откладывать. Говорили, что свадебная церемония состоится через несколько дней и Доминатор должен объявить имя своего сына и наследника.

На залитом светом пространстве под драгоценными куполами, где никаким вещам, предметам мебели, занавескам или лампам не дозволялось нарушать сверкающую пустоту, громадная фигура уверенно вышагивала взад-вперед, дирижируя оркестром и хором, – скрипка прижата к щеке, смычок парит над струнами. Музыканты, обратив глаза к Доминатору, по памяти аккомпанировали. Хор в молчании ждал, глаза хористов также не отрывались от правителя, а головы поворачивались вслед за его перемещениями. Сбоку виднелись две неподвижные фигуры: одна с большой книгой, другая – с ведром и шваброй в руках. Человека с книгой звали Мирон Графф, хранитель покоев Доминатора, другой – Спалиан – был личным слугой владыки.

За нежным аккордом струнных вступили звучные духовые, а Доминатор, подняв смычок, обернулся, чтобы поприветствовать гостя. Размашисто шагая – глаза полузакрыты, подбородок вздернут, смычок завис в воздухе, – правитель управлял вздымающимися волнами трубных раскатов и нарастающим грохотом барабанов. Затем он вновь обратился к скрипке и восходящим пассажем, от которого захватывало дух, подвел оркестр к мощному финальному аккорду.

Ортиз замер в восхищении. Голова правителя была обнажена, грива седых волос разметалась по плечам, в огромных серых глазах сияла страстная увлеченность музыкой. Как часто Ортизу доводилось глядеть в это благородное лицо! В густых бровях Ортиз видел мудрость, в выступающем носе – силу воли, а в широких румяных щеках – доброту. Сколько лет было Доминатору? Никто точно не знал. Возможно, шестьдесят, возможно, больше. Он был все так же полон жизненной силы, все так же неутомим в своих аппетитах и пристрастиях. Говорили, что правителю достаточно взглянуть на человека – и любые секреты его сердца лягут перед Доминатором как на ладони. Но Ортиз ничего не скрывал от правителя, который когда-то приютил крошечного ребенка, потерявшего родного отца. Доминатор был единственным родителем, которого Ортиз знал. И все, что полководец делал, совершалось ради того, чтобы заслужить одобрение и любовь владыки.

Последние отзвуки финального аккорда затихли, и музыканты опустили инструменты. Доминатор уронил скрипку с плеча и поманил Ортиза к себе. Военачальник выступил вперед и простерся ниц на полу.

– Встань, мальчик, встань!

Ортиз поднялся.

– Ты хорошо поработал.

– Рад служить вам, Доминатор.

Правитель кивнул.

– Пройдемся.

Он повернулся и зашагал по залу. Звуки звонким эхом отражались от пола. Именно таким неизменно представал перед посетителями Доминатор – меряющим широкими шагами верхние уровни дворца, со скрипкой в руке, глаза обращены к далеким горным вершинам, озеру или безграничному небу. Он ненавидел толпы и молчание, стены и тишину – Доминатор всегда пребывал в движении, и его всегда окружал простор. Казалось, комнаты обычных размеров не могли вместить огромную фигуру правителя.

– Ты хорошо присматриваешь за новыми рабами?

– Да, Доминатор.

– Награда и наказание.

– Да, Доминатор.

– Когда-то племя мантхов знавало лучшие времена. Глубоко одаренный народ. А вот теперь… Тебе следует изучать историю. Это сбивает спесь с любого.

– Да, Доминатор.

– Чередуй жестокость с добротой. Сейчас они ненавидят нас. Пройдет время – и они нас полюбят.

– Все любят вас, Доминатор.

– Конечно любят. Естественный человеческий инстинкт – любовь к власти. В этом нет большой доблести.

Правитель выглянул в широкое окно на лежащий внизу город. Две голубки опустились на карниз. Обе серо-серебристые, у одной из птиц – белая грудка. Доминатор с интересом изучал их.

– Видишь двух птиц? Та, что с белой грудкой, взлетит первой. От этого зависит мой ужин!

Правитель придвинулся к окну и взмахнул смычком. Голуби поднялись в воздух, белогрудая взлетела первой. Доминатор рассмеялся громовым смехом.

– Вот видишь! Значит, вечером я смогу поесть.

Ортиз ничего не ответил. Многого из того, что делал или говорил Доминатор, военачальник не понимал. Однако безопаснее было воздерживаться от замечаний.

– Я проигрываю так же часто, как и выигрываю, понимаешь? Недавно я проиграл пять пари подряд. Не ел целых два дня.

Правитель снова рассмеялся и посмотрел на Ортиза.

– Как ты думаешь, зачем я делаю это?

– Тренируете силу воли, Доминатор?

– Неплохо, неплохо. Я делаю это, чтобы держать себя в руках. Я обладаю абсолютной властью. Никто не смеет приказывать мне. Поэтому я должен приказывать себе сам. Я заключаю маленькие пари сам с собой, и если проигрываю, то плачу. Сколько тебе лет?

Личный вопрос прозвучал неожиданно.

– Двадцать один, Доминатор.

– Ты подумываешь о женитьбе?

Ортиз постарался сдержать возбуждение, забурлившее внутри.

– Да, Доминатор. Когда придет время.

– К нашим границам приближается королевский кортеж. Правитель соседней империи желает, чтобы наши государства объединились путем заключения брака. Он предлагает свою дочь. Я должен предложить своего сына. Тебе это известно?

– Да, Доминатор.

– Следовательно, скоро мне понадобится сын.

Внезапно правитель резко остановился. Он протянул скрипку и смычок Мирону Граффу и проревел:

– Отойди!

Ортиз отступил назад. Доминатор приподнял полы мантии, расстегнул брюки, и длинная мощная струя мочи ударила о гладкий каменный пол.

– А-ах! – произнес он с видимым облегчением. – Одно из самых неизменных удовольствий в жизни. Зов плоти так властен, а облегчение так сладостно! Спалиан!

Слуге не нужно было приказывать дважды. Едва правитель закончил опорожнять мочевой пузырь, как Спалиан уже стоял вблизи с ведром и шваброй в руках. Оркестранты и хористы отводили глаза, делая вид, что ничего не заметили. Через несколько мгновений лужа на полу исчезла, каменные плиты пола вновь стали чистыми и сухими, а Доминатор забрал назад свою скрипку.

– Отвратительная привычка, не правда ли? – спросил он Ортиза, в то время как Спалиан удалялся, чтобы вылить содержимое ведра. – Веду себя словно животное. Почему я так поступаю?

– Еще один способ держать себя в руках?

– Очень хорошо. Ты же видишь, никто не осмеливается осуждать меня. Я должен осудить себя сам. Но для чего? Все, что я делаю, я делаю превосходно! Поэтому и мочусь прямо на пол! Отвратительно! Как животное! Я сгораю от стыда!

Доминатор пристроил скрипку на плече и, будто демонстрируя отвращение, издал серию сердитых, толпящихся, обгоняющих друг друга звуков.

– Понимаю, Доминатор, – сказал Ортиз. Правитель вновь опустил скрипку.

– Итак, на чем мы остановились? Свадьба. Тебе следует взглянуть на девушку. Посмотришь, подходит ли она тебе.

– Доминатор! Если вы действительно хотите этого, должен ли я предположить, что…

– Ну, что?

– Вы сами сказали, что вам нужен сын.

– Сказал. Кто-то же должен жениться на этой девушке.

– И вы думаете, что я…

Ортиз не мог заставить себя говорить дальше. Приподняв брови, правитель пристально смотрел на него, ожидая конца фразы. Затем снова рассмеялся.

– Да-да, я думал о тебе, мой мальчик. Конечно о тебе. Только не слишком радуйся. Я могу назвать тебя своим сыном. Ты можешь жениться на этой девушке. Однако это не значит, что ты станешь Доминатором после меня. Для этого требуется нечто большее, чем женитьба на принцессе.

– Я это знаю, Доминатор.

– Для этой работы тебе еще надо вырасти. Так что – не сейчас.

Правитель нежно улыбнулся Ортизу и похлопал себя по огромному животу.

– Я вырасту, Доминатор.

– Хороший ответ. Ну, что же, всему свое время, не так ли? Погляди на девушку. Постарайся понять, подходит ли она тебе. После мы решим.

– Да, Доминатор.

– Тогда ступай! Освежи свои познания в тантарацце!

– Да, Доминатор.

– И приглядывай за этими рабами. Они нам еще пригодятся.

Трудясь в разных местах Домината, люди из племени мантхов вскоре обнаружили, что их таланты не остались без внимания и используются с максимальной пользой. Только первый день Скуч просто замешивал тесто в пекарне. Сейчас он заправлял в собственной кондитерской, и ему выделили троих подручных. Мико Мимилит сшил несколько платьев, не оставшихся незамеченными, и сегодня трудился над нарядом для благородной леди из Высшего Удела. Мико описывал фасон платья остальным рабам, собравшимся в казармах.

– Просто чехол, но с высоким воротником и длинным шлейфом. К шлейфу пришита петля, которую дама будет надевать на запястье, чтобы элегантно и без усилий придерживать его при ходьбе.

Мико попытался изобразить походку дамы, слегка покачиваясь с боку на бок и преувеличенно виляя бедрами, что заставило собравшихся покатиться от смеха.

– Шур-шур-шур, – повторял портной, изображая движение шлейфа.

Креоту доверили небольшое стадо молочных коров.

– Я знаю каждую из них, – гордо заявлял он, – я всем им дал имена: Белянка, Смуглянка, Засоня, Попрыгунья, Херувимчик, Ангелок, Облачко, Топотунья, Хлопотунья, Звездочка.

Мампо покинул казармы и жил теперь при школе манахов. Ему предстояло впервые выступить на манахе, посвященной приближающейся свадьбе. Пинто ужасно недоставало друга. Кроме того, девочку заставляли теперь каждый день ходить в школу, что ее совершенно не радовало. Прочие дети были счастливы, когда получили новую тетрадь и набор из четырех карандашей, резинки и указки. Карандаши были остро наточены. Учитель Бач говорил детям, что они должны поддерживать карандаши в наточенном состоянии, и ежедневно проверял их остроту.

– Тупые карандаши для тупых голов, – повторял он. – Нам нужны острые карандаши для острого ума.

Толком не понимая отчего, Пинто ненавидела точить карандаши. Товарищи ее считали, что все это потому, что она из семьи Хазов и мать у нее со странностями. Снова, как в старые дни Араманта, Хазы не придерживались общепринятых правил. Они держались обособленно среди рабов, не желая устраиваться в новой жизни и искать преимуществ в своем новом положении.

Анно Хаз занимался тем, что складывал стопки книг в хранилище. Аира Хаз отказывалась поменять работу швеи на что-нибудь более значимое. Она никому не говорила об этом, но с каждым днем чувствовала, что все больше слабеет. С каждым пророчеством ее голос становился все тише. Однако люди больше не желали слушать провидицу. Они уже знали, что скажет Аира.

– О, пропащий народ! – говорили они друг другу, передразнивая голос пророчицы за ее спиной. – Ищите свою землю! Ветер крепчает!

Люди смеялись и махали руками вверх-вниз, изображая, как ветер уносит их прочь.

– Какая разница, слушают они или нет, – говорил Анно. – Что действительно важно – так это твои пророчества. Пусть твой голос продолжает звучать. Если даже все до единого будут смеяться над нами, что ж, думаю, мы выдержим и это.

Бомен продолжал трудиться на скромном посту ночного сторожа. Пока коровы паслись, а потом засыпали под молчаливым присмотром серого кота, теперь постоянно сопровождавшего Бо, юноша слушал, как Кестрель медленно приближается к нему, и упражнялся в своих тайных умениях. С тех пор как Бомена посетил отшельник, юноша знал, что именно ему суждено уничтожить великую силу, управляющую их жизнями. Поэтому каждую ночь, один среди пасущихся коров, он тренировал своп разум столь же упорно, как атлет наращивает мышцы перед призовым забегом.

Однажды ночью, когда юноша усиленно занимался, он услышал голос из темноты.

– Бомен! Ты здесь?

– Да. Я здесь.

Тонкая фигура возникла в сырой траве. Это был Руфи Блеш. Он присоединился к Бомену в освещенном круге фонаря. Руфи посмотрел на кота, на спящих коров и на темнеющее вдали озеро.

– Ты торчишь здесь вот так всю ночь?

– Да.

– И собираешься заниматься этим до конца жизни?

– Надеюсь, что нет.

– А я думаю, да. Если ты ничего не предпримешь, чтобы изменить все это.

Бомен чувствовал беспокойство и злость Руфи. И все же это был не тот человек, которому он мог довериться.

– Мы должны подождать, Руфи.

– Чего? Сколь можно ждать? Пока не состаримся? Неужели тебе не стыдно за каждый день, проведенный в рабстве?

– Мы ничего не можем с этим поделать. Ты же знаешь, как они накажут всех нас. Ты же помнишь о цене, которую придется заплатить.

– Да, помню. – Руфи пришел в возбуждение. – Неужели ты не понимаешь? Именно таким способом они и делают из нас рабов. Я думал об этом и понял: это единственное объяснение. Мы можем бежать, только заплатив эту цену. Немногие пострадают, зато все прочие обретут свободу.

– И ты пойдешь на это? – спросил Бомен. – Я бы не смог.

– Почему? На войне люди гибнут. А это и есть война. Многие из нашего народа уже убиты. Если мы не будем сопротивляться, то ради чего они умерли?

– Я не могу пойти на такое, Руфи.

– Тогда ты обречен. Ты потерпел поражение. Теперь ты настоящий раб.

– Я так не думаю…

– Так и есть! Ты такой же, как все прочие. Ты сдался!

– Руфи, я знаю, они убили твою маму…

– При чем здесь моя мать? Дело во мне! Она умерла. А я жив! И передо мной – целая жизнь. И перед тобой, Бомен! Неужели ты, по крайней мере, не станешь им сопротивляться?

– Стану. Но еще не пришло время.

– Не пришло время. Жди. Терпи. Кругом только это и слышно. Никто ничего не хочет делать, поэтому ничего и не меняется.

Руфи рывком вскочил на ноги и неожиданно протянул юноше руку.

– Прощай, Бомен. Ты был лучше всех.

Бо пожал протянутую руку.

– Не будь опрометчивым, Руфи, – сказал он. – Помни, что ты не один.

– В конце концов, каждый из нас одинок в этом мире. Теперь я это понял.

Сказав это, Руфи исчез в темноте.

Бомен смотрел ему вслед, в голове роились тревожные мысли.

– Я должен был сказать ему что-нибудь еще, – произнес юноша вслух. – Но что тут скажешь?

Серый кот с упреком покосился на него. Бомен так привык к постоянному присутствию кота, что часто вслух разговаривал с ним (хотя по-прежнему считал, будто это только беседа с самим собой; Дымка весьма раздражали эти его монологи).

Юноша вновь приступил к своим упражнениям.

– Смотри, кот! Смотри на посох!

Бомен смог поднять посох так, как это когда-то сделал отшельник, и заставил его опуститься в руку.

– Поверь мне, – вздохнул Дымок, – если ты видел хотя бы один летающий посох, считай, что видел их все.

– Это сила Певцов, кот. Когда-нибудь я тоже стану Певцом.

– Когда-нибудь? А если прямо сейчас?

– Не смотри на меня так странно, кот. Я вот думаю, разумен ли ты?

– А почему бы тебе не выяснить это?

– И еще я спрашиваю себя: а вдруг ты понимаешь каждое мое слово?

– Пощади меня!

– Подними лапу.

Дымок обдумал предложение. С одной стороны, это крайне унизительно. Лапу, видишь ли, подними. Что он, котенок какой? С другой стороны, Дымок должен найти способ заставить этого ребенка из пророчества научиться нормальному общению.

Всем своим видом показывая, что в его движении нет ничего от младенческого нетерпения котенка, и равнодушно зевая, кот поднял лапу.

Бомен уставился на Дымка.

– Ты понимаешь меня?

– Наконец-то! Не пора ли поработать над тем, чтобы ты понимал меня?

– Перевернись на спину.

– Ладно. Хотя я не собираюсь шлепаться на землю и сучить в воздухе лапами, так что этого даже не проси.

Движением, исполненным внутреннего достоинства, Дымок перевернулся на спину. Несколько мгновений Бомен молча смотрел на кота. Затем осторожно опустился на колени рядом с ним.

– Прости, что раньше не оказывал тебе должного уважения, – произнес юноша. – Я еще слишком мало знаю о жизни.

Так-то лучше. Дымок был тронут. «А мальчишка-то не столь глуп, как кажется», – подумал кот. Он приблизился к Бомену, поднял хвост и в знак доброго расположения потерся о его ноги.

– Не будешь ли ты так любезен подвинуться поближе и немного посидеть спокойно, – сказал юноша. – Мне хотелось бы понять тебя.

Дымок сделал, как просили. Мальчишка был вежлив – и кот просто не мог отказать ему.

Бомен опустился на локти, чтобы лицо оказалось на уровне кошачьей морды. Сначала Дымок почувствовал, как защекотало усы, и отвернулся. Однако юноша терпеливо искал положение, при котором и ему, и коту было бы удобно общаться, и, найдя его, уперся правым виском в кошачий лоб. Некоторое время оба хранили молчание.

Бомен очень старался. Сначала он очистил свой разум. Затем несколько мгновений сидел молча, ни о чем не думая. Очень осторожно юноша попытался проникнуть в разум кота.

Бомен почувствовал, как Дымок вздрогнул.

– Я не хочу причинять тебе боль, – сказал юноша.

Дымок никогда раньше не сталкивался с подобным. Отшельник просто разговаривал с ним. Здесь было что-то совершенно другое. Как и сказал мальчик, он пытался понять Дымка.

– Слишком быстро, – произнес Бомен. – Помедленнее.

Дымок постарался замедлить поток чувств, бурлящих в нем.

Это оказалось не так уж легко. Чувства кота постоянно питались новыми впечатлениями, звуками, запахами, мгновенными вспышками движения, не давая его бдительности затупиться. Все, что окружало кота, представляло собой или угрозу, или добычу. Тело Дымка все время, даже во сне, пребывало в движении. Словно туго закрученная спираль, кот в любое мгновение был готов наброситься на возможную добычу или спасаться бегством. Помедленнее, сказал мальчик. Не так-то это просто, помедленнее.

Кот постарался успокоить свои чувства. Внезапно из глубин памяти возникло ощущение близкого тепла, тихое повизгивание, невыразимое удовольствие. В памяти кота небо над ним кружилось, пахло сладким и излучало тепло. Дымок извивался, пытаясь ощутить рядом, как в тот далекий день, такие же извивающиеся тела своих братьев и сестер, – и вот наконец оно пришло. Дымок лежал на сухих листьях в песчаной норе, а мать ворочалась, стараясь устроиться так, чтобы все котята могли достать до сосков. Испуганный невыносимым ощущением счастья, пришедшим из глубин памяти, Дымок потерся головой о голову Бомена и жалобно замяукал. Юноша тоже уловил воспоминание или по крайней мере то, что чувствовал кот, вспоминая.

– Ничего, ничего, – мягко проговорил Бомен, – успокойся.

– Ах, что это я, – сказал Дымок сам себе. – Что ты делаешь со мной, мальчик? Я так долго был один.

– Был один, – повторил Бомен. Он слышал.

– Ты слышишь?

– Слышу. Я слышу тебя.

– Ого, мальчик! Прав был отшельник!

Нетерпеливо, благодарно кот начал облизывать щеку и лоб Бомена, чувствуя соленый вкус человеческой кожи.

– Ну, наконец-то я тебя понимаю, кот.

– Хороший мальчик. Замечательный мальчик.

Дымок вновь принялся облизывать Бомена, пораженный тем, что сказал. Что с ним – ведь это всего лишь память, не более чем эхо детских ощущений.

– Ты пришел, чтобы сказать мне, что я должен делать? – спросил Бомен.

– Да, – ответил Дымок.

– Так скажи мне.

– Ты должен научить меня летать.

Дымок почувствовал, что Бомен отодвинулся в сторону. Кот заглянул в темные глаза юноши, смотревшие на него с пониманием и легкой иронией. Затем Бомен рассмеялся.

– Но я и сам этого не умею.

– Просто немного тренировки, – сказал кот. – И немного желания.

Они не успели продолжить разговор – в ближайшей деревне тревожно зазвонил колокол. Вскоре к нему присоединились другие колокола, в домах зажигались огни. Бомен резко поднялся на ноги.

– Что-то случилось.

Солдаты с мрачными лицами рыскали повсюду с фонарями в руках, проверяя всех, кто им попадался. На пути к казармам Бомена трижды останавливали и каждый раз его номер сверяли и отмечали. Поэтому он не скоро вернулся домой, где никто не спал, – люди беспокойно толпились в бараке. Вскоре юноша узнал, что вызвало такой невиданный переполох. Один из рабов исчез.

Офицеры приказали проверить комнаты. Однако все уже знали, что случилось. Как только Бомен присоединился к ним, Пинто прошептала ему на ухо:

– Это Руфи Блеш. Он сбежал.

Клерки с конторскими книгами двигались вдоль шеренги испуганных рабов, проверяя имена и номера. Они выясняли, кто из родственников сбежавшего находится этой ночью в обезьяньем фургоне. Грисы приходились кузенами Блешам. Пиа Грис, девушка, чья помолвка состоялась в последний вечер перед гибелью Араманта, в эту ночь находилась в клетке номер одиннадцать.

– Нет, они не посмеют! Они не сделают этого!

В сопровождении солдат главный клерк во главе целой команды двинулся по дороге. За ними следовали рабы. К своему ужасу, люди обнаружили, что стражники уже добавили дров под фургон, где находилась Пиа Грис. Неподалеку в темноте красным пятном горела железная жаровня.

Семья Хазов была здесь вместе со всеми, серый кот вился вокруг ног Бомена.

В клетке номер одиннадцать находились двадцать мужчин и женщин. Прошло совсем немного времени, и все мужья, жены, родители и дети находившихся в фургоне собрались рядом с клеткой, полные ужаса перед предстоящим наказанием. Никто не сделал никакого официального объявления, никто никому не угрожал. Стражники действовали словно бы без приказа. Таннер Амос держал руку своей юной жены сквозь решетку – он был уверен, что ничего страшного не случится.

– Они просто хотят запугать нас, – говорил он. – Они не могут сжечь вас всех. Вы же не сделали ничего плохого. Это было бы слишком жестоко.

Доктор Грис, отец Пии, запыхавшись, подбежал к фургону и начал кричать на стражников.

– Кто здесь главный? Где ваше начальство?

Стражники не обращали на него внимания. Доктор Грис заметил, что главный клерк стоит поодаль, уткнувшись в конторскую книгу.

– Вы здесь главный?

– Я не знаю, кто здесь главный, – отвечал клерк, – я просто наблюдаю, чтобы все было сделано правильно.

– Тогда прикажите этим идиотам оставить в покое огонь. Люди в фургоне невиновны. Они не сделали даже попытки к бегству.

– Произошел побег, – ответил клерк. – Значит, должно последовать наказание. Это и называется делать все правильно.

– Нет! Это неправильно! Зачем наказывать людей, которые не сделали ничего плохого?

– А зачем наказывать людей, которые сделали что-то плохое? – поинтересовался главный клерк. – Вы не находите, что тогда наказывать слишком поздно? Ведь они уже совершили свое преступление. Нет, наказания должны предшествовать преступлениям, тогда люди и не будут совершать их. Зло следует пресекать в корне. Таково повеление Доминатора, а Доминатор всегда прав.

Доктор Грис осознал, что ночной кошмар становится реальностью. Таннер Амос принялся бить кулаками по прутьям решетки. Главный клерк увидел это и громко, чтобы все могли слышать, произнес:

– Любое неповиновение – и еще один фургон будет сожжен.

Больше никто не осмелился сопротивляться.

Бомен вместе со всеми стоял в толпе, но он единственный сознавал, что не бессилен. Пришло время использовать тайные способности. Юноша сконцентрировал внимание на горящей головне, которую стражник нес от жаровни к фургону. Мысленно Бомен схватил ее, как хватал посох ночью на пастбище, и сильно рванул. Головня вырвалась из руки стражника, упала на землю и погасла.

– Неуклюжий чурбан! – воскликнул главный клерк. Головню снова подожгли. Озадаченный тем, что случилось, стражник нагнулся, чтобы поднять ее. Бомен мысленно держал головню и тянул ее в другую сторону, в траву. Высокая влажная трава погасила пламя. Стражник застыл в недоумении.

– Что с тобой? – спросил главный клерк.

– Я не знаю, – отвечал стражник.

– Идиот! – Главный клерк указал на другого стражника. – Давай. И смотри не урони.

Второй стражник вытянул горящую головню из жаровни и понес ее к обезьяньему фургону. Бомен еще раз попытался выхватить ее. Однако на сей раз стражник крепко держал головню, и когда юноша потянул ветку, стражник не отпустил. Завязалась короткая, но напряженная борьба. Бомен понял, что силы хватит только на то, чтобы не подпустить стражника к фургону, но ее недостаточно, чтобы вырвать из рук солдата головню. В течение нескольких напряженных секунд они боролись друг с другом – стражник наклонялся вперед, словно под порывами сильного ветра, а Бомен тянул его назад.

– Идите сюда и помогите мне! – прокричал стражник. Двое изумленных товарищей встали рядом со стражником и подтолкнули его. Бомен понял, что ему не удержать их. Он еще недостаточно силен. Как только юноша осознал это, сила внезапно иссякла. Стражники, больше ничем не удерживаемые, повалились вперед. Однако ветка все еще горела. Беспомощный и измученный Бомен мог только наблюдать, как стражники поджигают костер.

Дрова быстро схватились. Пламя распространилось. Люди в фургоне стали карабкаться по решетке. Они закричали. Стражники стояли вокруг фургона и палками били по пальцам, цеплявшимся за прутья решетки, заставляя людей падать прямо в огонь. Бессильные зрители всхлипывали и отворачивались. Наконец и Бомен отвернулся от фургона, с горечью сознавая, что такова цена поражения. Только Таннер Амос не мог оторвать глаз от своей юной жены. Джессел Грис стоял на коленях и выл, будто зверь. Крики умирающих на мгновение усилились, затем стихли. Яркое оранжевое пламя бушевало, освещая перекресток и фургоны, стоявшие на всех четырех дорогах.

Никто, даже Таннер Амос, не смог досмотреть этот кошмар до конца. Один за другим люди падали на колени, склоняли головы и закрывали уши, чтобы не слышать криков умирающих. Так они и оставались до тех пор, пока пламя не стихло и агония их близких не прервалась.

Джессел Грис, трясясь всем телом, встал на дрожащие ноги и шатаясь подошел к Анно Хазу. Лицо его было искажено ожесточенной яростью.

– Это ты убил их! – взвизгнул Джессел. – Ты и твои ненормальные мечты! Ты заставил мальчишку Блеша сбежать! Это ты наполнил его сердце своей ложью! А теперь смотри, что ты наделал!

– Ты не меня должен ненавидеть, Джессел, – сказал Анно. – Ненавидь Доминатора.

– А я ненавижу тебя! – возопил доктор Грис – Я проклинаю тебя! Нам не нужен ты и твои ядовитые мечты, нам не нужна твоя сумасшедшая жена!

– Заткнись! – выкрикнула Пинто. – Заткнись! Заткнись! Заткнись!

– Ах да, у тебя еще есть дочь! – всхлипнул обезумевший от боли доктор. – Вот она, плюет мне в лицо. А где же моя дочь?

– Я не могу выразить, как сожалею…

– Мне не нужны твои сожаления! Я хочу, чтобы тебя наказали! Я хочу, чтобы ты страдал так же, как я страдаю сейчас!

Анно Хаз посмотрел в лица окружавших его людей – все смотрели на него с упреком. Библиотекарь понимал, что ему нечего сказать.

– Идем, дорогая, – обратился Анно к жене.

В молчании он повел семью обратно в казармы.

Бомен шел сзади, проклиная себя. Рука Пинто нашла его руку, и юноша понял, что сестра плачет. Он положил ладонь на плечо девочки, а затем крепко обнял ее, ощутив море слез и гнева, бушующее внутри Пинто.

– Больше этого не случится. Я обещаю тебе.

– Ах, Бо, я не могу этого выносить! Ненавижу быть маленькой! Хочу вырасти и стать сильной – тогда я смогу сделать что-нибудь. Я чувствую себя такой бесполезной.

– Ты вовсе не бесполезна. У каждого из нас есть свое дело.

– А что могу сделать я?

– Не знаю. Но наше время еще придет. Мы должны ждать. Мы поймем, когда оно придет. Тогда нам будет дана сила, и никто не станет просто стоять и смотреть.

В комнате они сели на кровать и взялись за руки.

– Сколько еще ждать? – спросил Анно.

– Теперь уже недолго, – ответила Аира.

– Все здесь будет разрушено, – сказал Бомен.

– Как? – заметила Пинто. – Как нам бороться с ними? Как мы сможем поразить их? Как мы разрушим здесь все?

Вместо ответа Бомен взял с кровати учебник и пенал Пинто, положил на колени и открыл их. Юноша сосредоточился на одном из карандашей и силой мысли вытащил его из пенала. Отец, мать и сестра в молчаливом изумлении смотрели на Бомена. Уверенным движением он поднял карандаш над тетрадью и заставил наносить уверенные штрихи на бумагу.

– Вот так Доминат будет разрушен.

Бомен поднял тетрадь, чтобы показать, что нарисовал карандаш. На бумаге была изображена закрученная буква «S» – знак племени Певцов.

– Сирин, – мягко произнес Анно.

На лицах родителей Пинто увидела понимание вместе с верой, и страх отступил.

– Ах, дорогой мой, – сказала Аира, целуя сына. – Твой дар гораздо больше моего.

Пинто просунула руку в ладонь брата и забралась к нему на колени, чтобы быть поближе.

– Когда все это закончится? – спросила девочка. – Когда все это наконец останется позади?

Бомен держал Пинто на руках и вспоминал, как она была маленькой, такой кругленькой и счастливой, и как она смотрела на него снизу вверх с солнечной улыбкой на лице и говорила: «Люблю Бо». Он страстно захотел вновь сделать ее счастливой. Сейчас он покачивал Пинто на руках и рассказывал ей о самых сокровенных надеждах.

– Придет день, – говорил Бомен, – и мы обретем родину, которая станет нашей собственной страной, и больше не будем скитаться. Мы построим город рядом с рекой, текущей прямо в море. Однажды вечером после тяжелой работы мы сядем вокруг большого стола, будем есть что-нибудь вкусное и рассказывать истории о том, что было. Ты вырастешь, и, возможно, у тебя появятся собственные дети. Они тоже будут слушать истории о том, как мы жили в огромном городе и были рабами, и о том, как мы все искали и искали нашу родину. Твоим детям эти рассказы покажутся выдумкой, потому что, сидя вокруг большого стола, они будут чувствовать себя так спокойно и счастливо, что едва ли поверят, что такие ужасные вещи происходили на самом деле. Дети сядут к тебе на колени, как ты сейчас сидишь на коленях у меня, и начнутся расспросы. «Наверное, ты страшно испугалась, мама?» А ты ответишь им: «Наверное, мои дорогие, но с тех прошло столько времени, что я уж и не помню».

Анно и Аира слушали Бомена, смотрели, как он гладит сестренку и утешает ее раненую душу, и больше, чем всей силой острова Сирин, гордились силой любви, что жила в душе их сына.

– Спасибо, Бо, – прошептала Пинто.

– Спасибо, Бо, – произнес отец.

Дымок все это видел и слышал. Он, как и прочие, с ужасом наблюдал, как горит фургон, и лишь сейчас, сидя под кроватью и слушая нежные слова Бомена, кот тоже успокоился.

«Мой мальчик – замечательный мальчик, – думал кот. – Добрый мальчик. Ему предстоят великие дела. И я сделал верный выбор».

Глава 13

Утерянный завет

Когда на следующий день Анно Хаз трудился в хранилище, за ним зашел профессор Форд.

– Эй, ты! – загрохотал профессор. – Пришло время выяснить, сможешь ли ты расшифровать старые рукописи мантхов.

Анно последовал за профессором к озеру. Рабы, встречавшиеся им по дороге, выглядели подавленными и отводили глаза, словно сделали нечто постыдное. Люди, сгоревшие ночью, пострадали ни за что, и теперь каждого из оставшихся в живых мучило чувство вины.

Это не ускользнуло от внимания профессора.

– Очевидно, ночью была казнь, – заметил ученый. – Должен ли я говорить, что все это возмущает меня? Любое проявление варварства возмущает. С другой стороны, Великая Библиотека – гордость нашей академии – целиком составлена из бесценных рукописей, захваченных в результате войн. Что тут можно сказать?

Казалось, профессору не требуется ответ. Он был гораздо ниже Анно и так же, как Форц, носил шляпу с очень широкими полями. Хаз видел только черный круг, скачущий из стороны в сторону, подобно огромному жуку.

– Эта проблема всегда занимала меня, – продолжал профессор. – Однако я нахожу, что моральные терзания со временем улетучиваются. Сокровища же, напротив, остаются. И даже приобретают все большую ценность. Другого такого собрания рукописей мантхов нет больше нигде в мире. Какая жалость, что никто не может разобрать в них ни слова!

Анно понял, что они направляются в Высший Удел. Он последовал за профессором по длинной дамбе, напряженно гадая, что ждет его за высокими каменными стенами. Форц все еще продолжал разглагольствовать, но Анно почти не слушал. Однако внезапно краем уха он услышал такое, что заставило его навострить уши.

– Сам Доминатор захотел узнать, что написано в рукописях мантхов, – говорил профессор. – Он испытывает огромное уважение к одному человеку из вашего народа – старейшине племени или предсказателю, известному как Аира Мантх.

– Доминатор слышал об Аире Мантхе?

– Безусловно. Однако даже наш повелитель не может прочесть старые тексты.

Мысли Анно понеслись вскачь. Откуда Доминатору известно о первом предсказателе народа мантхов? Какое ему дело до него? Захваченный этими мыслями, Хаз прошел за профессором в ворота и далее вниз по длинной крытой галерее. Анно так погрузился в раздумья, что и не заметил, как очутился в Великой Библиотеке.

– Это, – сказал профессор Форц, – наш архив редких документов. Мы сохраняем все рукописи в превосходном состоянии. Многие из них, если бы не сменили хозяев, так и сгнили бы непрочитанными. А вот раздел старых рукописей племени Мантхов. Садись.

Анно Хаз сел за широкий стол и принялся рассматривать тщательно обернутые груды свертков, разложенных перед ним. Чем больше манускриптов просматривал Анно, тем сильнее билось его сердце. Он не осмеливался и мечтать о том, что когда-нибудь ему в руки попадут подобные сокровища.

– Вот! Это что-нибудь говорит вам? – Профессор бросал на стол свиток за свитком. – Вот еще, смотрите!

– Это поразительно! – изумлялся Анно. – У вас тут самые ценные рукописи моего народа!

– И что в них ценного? – грохотал профессор.

– Мы так много потеряли в межплеменных войнах, – сказал Анно. – Считалось, что все записи утрачены.

– Что ж, вы ошибались. А сейчас хватит охать и ахать, садись и перепиши их так, чтобы я смог прочесть. Кто-то же должен разобрать эти несчастные каракули!

Анно торопливо перекладывал бумаги.

– Как я должен перевести их?

– Откуда я знаю, я ведь понятия не имею, что в них написано. Думай, прежде чем говорить. Почему никто вокруг не хочет хотя бы немного поразмыслить, прежде чем открывать рот!

– Может быть, сначала я составлю для вас список?

– Делай как хочешь. Просто разберись со всем этим. И сообщи мне, когда найдешь что-нибудь заслуживающее внимания.

И профессор оставил Анно одного. Хаз ничего не сказал Форцу, хотя сразу же обнаружил нечто действительно ценное. Анно понял, что это за рукопись, еще когда профессор небрежно швырнул ее на стол.

Это был Утерянный Завет.

Днем, когда все работали, Бомен спал. Юноша только проснулся, когда за ним пришли солдаты. За исключением серого кота, в казармах не было никого.

Солдаты проверили номер на запястье Бо.

– Бомен Хаз?

– Да.

– Обувайся и иди с нами.

– Куда?

– Тебя ждут.

Больше стражники ничего не сказали.

Ранние осенние сумерки опустились на землю, когда в сопровождении солдат Бомен побрел по дороге к озеру. Впереди, там, где дамба соединялась с берегом, ждал человек. Подойдя поближе, Бомен узнал Мариуса Симеона Ортиза.

Солдаты отдали честь. Ортиз внимательно оглядел Бомена.

– Да, это он.

Движением руки военачальник отпустил солдат.

– Идем со мной.

Ортиз направился по дамбе к Высшему Уделу. Бомен в молчании зашагал следом. С обеих сторон дамбы в тихих водах озера отражались огни города. В вечернем небе зажигались звезды. Кругом стояла тишина.

– Я выбрал тебя во время путешествия, – произнес Ортиз.

Бомен не ответил. Он пытался проникнуть в мозг полководца, чтобы приготовиться к тому, что, возможно, ожидало его.

– Ты держишься скромно, – произнес Ортиз. – Мне это нравится.

Они шли вперед. Бомен обнаружил, что дамба длиннее, чем казалась с берега. По мере приближения стены Высшего Удела становились все огромнее. Сзади Бомен слышал легкую поступь серого кота, следующего за ними в сумерках.

– Похоже, мне потребуется слуга для особых поручений, – сказал Ортиз. – Работа не сложная. Я выбрал тебя. Ты хочешь служить мне?

– А у меня есть выбор?

– Нет.

Бомен промолчал.

– Ты не спрашиваешь, в чем будут заключаться поручения?

– Вы расскажете мне, если понадобится, – отвечал Бомен. – А я должен буду подчиниться, хочу этого или нет.

Ортиз пристально посмотрел на Бомена, и несколько секунд они шли в молчании, мягко ступая по дощатому настилу.

– Конечно же, ты меня ненавидишь.

– Да, – произнес Бомен.

– Я сжег твой город. Пленил твой народ. Сделал вас рабами. У тебя есть причины для ненависти.

Теперь они приблизились к огромным воротам в городской стене. Слева от ворот располагалась маленькая дверь, в которую мог войти только пеший. Ортиз постучался. Затем повернул красивое молодое лицо к Бомену и произнес:

– И, несмотря на все это, именно я – твой освободитель. Я сделаю свободным твой народ. Однажды ты поймешь это.

Маленькая дверь открылась изнутри. Бомен ничего не ответил, хотя втайне и удивился тому, что сказал Ортиз. Он привык считать, что этот безжалостный юный воин не более чем боевой инструмент жестокого государства. Сейчас же Бомен услышал высказанное вслух убеждение, которое разделял и он сам, и его родители, не осмеливаясь, впрочем, говорить об этом вслух, – разрушение Араманта и жестокое рабство были необходимы. Племя мантхов должно было уйти, чтобы возродиться. Только где?

Ортиз шагнул в низкую дверь, ведущую в город. Бомен последовал за ним. Дверь снова затворилась, прежде чем кот успел прошмыгнуть в нее.

Первым и самым сильным впечатлением Бомена стала музыка. Отовсюду неслись задорные наигрыши скрипок, нежный плач свирелей и поющие голоса. Наступило время суток, когда люди покончили с дневными хлопотами, но еще не отправились спать, когда темнота уже наступила, но вокруг горели огни. Все дома, выходившие в переулок, были озарены изнутри, мягкий свет фонарей заставлял сверкать, словно драгоценные камни, витражные окна в стенах и крышах. Будто со всех сторон осыпанные пятнами красного и янтарного цвета, жители Высшего Удела двигались по улицам, делая вечерние покупки, компании вели беседы или танцевали, музицировали или пели. Нежное смешение звуков наполняло воздух.

Словно в тумане, Бомен оглядывался вокруг. Знают ли эти приветливые люди с добрыми лицами о том, что прошлой ночью за озером рабов сжигали заживо? Если знают, то они непременно должны исполниться ужаса, восстать против Доминатора и свергнуть его. Увлекая Бомена за собой, Ортиз шел вперед по самому широкому переулку. Они миновали небольшой продуктовый рынок, где на витринах чайной были выставлены сладости и вина. Изнутри доносились смеющиеся голоса – люди дружелюбно спорили. Немного дальше, сквозь широко раскрытые окна первого этажа доносилось хоровое пение – певцы разучивали новую песню. Бомен слышал, как дирижер постукивает жезлом о пюпитр и кричит:

– Дамы, прошу вас, придерживайтесь ритма! Еще раз!

Ортиз и Бомен миновали маленькую площадь, окруженную лимонными деревьями, на которой старики играли в шахматы прямо на свежем ночном воздухе. Под аркой закрытого пассажа учитель танцев обучал класс замысловатым па:

– Вы должны сосредоточиться! Думайте ногами!

Переулок внезапно вывел полководца и его спутника на широкую площадь, на противоположном краю которой почти парило над землей огромное изысканное строение под четырьмя куполами. Купола возвышались один над другим, невесомые и соразмерные, что казалось невозможным для здания таких размеров. Каждый купол был покрыт тончайшей резьбой, каждый сделан из стекла своего цвета: бледно-золотого, оранжевого, красного и фиолетового. Огни, горевшие внутри, заставляли купола мерцать, словно закатное небо.

– Как красиво! – восхищенно ахнул Бомен. Ортиз посмотрел на него и одобрительно кивнул.

– Вот так и должны жить люди, – проговорил он. Полководец провел его под аркой в громадный холл. Здесь в центре колоннады бил фонтан.

– Посмотри на этот фонтан, – сказал Ортиз.

На каменной подставке стояла клетка, вырезанная из единого куска полупрозрачного сероватого мрамора. Дверь клетки была открыта, и сквозь нее, а также сквозь каменные ячейки решетки струилась вода. Там, где поток достигал высшей точки, прежде чем упасть вниз, парили три птицы. Казалось, что в воздухе их удерживают только струи воды. Крылья распахнуты в стремлении взлететь выше, словно птицы всего лишь несколько мгновений назад вырвались из заключения. Птицы были вырезаны из того же камня, что и клетка, а поддерживающие их каменные опоры скрывал поток. Брызги, разбивавшиеся о крылья, создавали иллюзию того, что птицы парят, навсегда застыв в свободном полете.

– Человек, который построил это, – произнес Ортиз, – всю жизнь работал каменщиком. Он вырезал квадратные каменные блоки для зданий. И все время этот фонтан был заперт в его душе, ожидая освобождения.

– Он был рабом? – спросил Бомен.

– Конечно. – Ортиз обвел рукой светящееся сводчатое пространство вокруг них. – Все здесь создано настоящими художниками. Весь город – произведение искусства. В целом мире не существует ничего подобного ему.

Бомен был охвачен благоговением и одновременно озадачен.

– А для чего это? – спросил он.

– Для нас – тех, кто живет здесь. Доминатор говорит: люди рождены, чтобы жить в красоте.

– За исключением рабов.

– Красота существует также и для рабов. Ты – раб. Однако чувствуешь ее.

В сопровождении Бомена Ортиз пересек холл. В дальнем углу холла арочный проход вел в помещение меньших размеров, где люди сидели на скамьях, расположенных в несколько ярусов, и наблюдали учебные бои. Шестнадцать бойцов тренировались под руководством наставника. В ходе представления бойцы оттачивали навыки и одновременно развлекали зрителей. Полуголые тела блестели в свете ламп, пока манахи выполняли повороты с приседанием и стремительные прыжки, работая попарно.

Ортиз и Бомен задержались на несколько мгновений, чтобы посмотреть.

– В день свадьбы состоится праздничная манаха, – сказал военачальник.

– Они будут убивать друг друга?

– Возможно.

Бомен отказывался понимать, как эти изящные движения могут служить прелюдией к жестокому убийству. Впрочем, он уже видел манаху. Бойцы выходят на арену, чтобы исполнить танец со смертью. Это была еще одна из загадок Домината: красота и рабство, просвещение и ужас, танец и смерть.

Внезапно Бомен понял, что один из манахов ему знаком.

– Это же Мампо!

– Не зови его. Он не услышит тебя.

Бомен помнил, что Мампо ушел из казарм, чтобы тренироваться, но неужели за это время он мог так измениться?

Мампо, которого Бомен знал с пяти лет, худший ученик в классе, вечно шмыгающий сопливым носом? Мампо, таскавшийся за его сестрой Кестрель но пятам, как собачонка? Мампо, со временем превратившийся в высокого юношу, но так и не избавившийся от задумчивой, несколько медлительной манеры разговора? Неужели Мампо превратился в этого лоснящегося от пота опасного бойца, чьи руки и ноги сейчас стремительно рассекают воздух?

Ортиз ничего не знал о мыслях Бомена, однако ему было известно, как Доминатор находит и развивает таланты своих пленников.

– Все меняются, когда попадают сюда, – произнес он. – Даже ты когда-нибудь изменишься.

Ортиз двинулся вперед, и Бомен последовал за ним.

Сейчас они находились в проходе, который вел к множеству небольших залов. Из каждого зала слышались топот танцующих и отрывистые указания учителей. Ортиз остановился перед одной из дверей.

– У меня урок, – произнес он. – Урок танца, называемого тантарацца.

– Урок танца?

Как странно. Неужели этого солдата, этого завоевателя, этого разрушителя волнует, хорошо ли он умеет танцевать!

– Доминатор учит, что именно в танце мы приближаемся к совершенству.

Ортиз вошел в комнату. Внутри сидела тоненькая женщина, тихо беседующая с двумя музыкантами, – один держал в руках свирель, другой – барабан. Женщина тут же поднялась с места и присела перед Ортизом в легком реверансе.

– Моя учительница танцев – мадам Сайз, – сказал Ортиз Бомену. – Как ты думаешь, сколько ей лет?

Бомен не знал, что и ответить, – он боялся обидеть женщину. На ней была надета тесно облегающая нижняя юбка и легкая верхняя, открывающая изящное юное тело, однако морщины на шее и лице говорили о возрасте.

– Больше или меньше пятидесяти? – настаивал Ортиз. На щеках женщины от удовольствия проступили ямочки.

– Чуть за сорок? – спросил Бомен.

– Ей шестьдесят восемь!

И Ортиз, и женщина, похоже, от души веселились, глядя на вытянувшееся лицо Бомена.

– И никогда еще я не танцевала так хорошо, как сейчас, добавила женщина. – Однако приступим, нам есть чем заняться. Снимите верхнюю одежду.

Ортиз снял плащ и куртку, приготовившись танцевать. Бомен понял, что ему следует смотреть. Военачальник еще ни словом не обмолвился о том, почему выбрал Бомена и что юноше предстоит делать в дальнейшем.

Мадам Сайз встала в начальную позицию танца.

– Музыка! И-и-раз!

Музыканты заиграли, и танцоры начали. Бомен ничего не знал о тантарацце, но он сразу понял, что Ортиз – превосходный танцор и к тому же много времени посвятил оттачиванию своего мастерства. Танцоры вращались и расходились перед Боменом, следуя замысловатым движениям танца, постепенно убыстряющегося и становящегося все более сложным, пока…

– Нет, нет и еще раз нет! – Учительница раздраженно топнула изящной туфелькой. – Как можно пропустить этот поворот? Если вы знаете толк в тантарацце, подобные ошибки немыслимы! Вы ведь произносите слова не как попало, а в нужном порядке, чтобы в вашей речи сохранялся хоть какой-то смысл, не так ли? Так и в танце – каждое движение исполнено смысла! И-и-раз!

Музыканты заиграли с начала, танцоры вновь закружились. Бомен наблюдал за ними, пытаясь постичь суть тантараццы. И хотя этот танец был ему совершенно незнаком, юноша все же быстро понял, почему у партнеров не получалось. Учительница двигалась под музыку не задумываясь, словно тело представляло собой пружину, раскручивающуюся помимо ее воли. Ортиз же постоянно держал в голове последовательность шагов и па. Естественно, он отставал от своей партнерши, пусть и на долю секунды, и вынужден был следовать за ней там, где надлежало вести.

– Стоп! Стоп! – Мадам Сайз была недовольна. – У вас не получается. Вы должны быть внимательнее.

– Нет, – произнес Бомен. – Наоборот, он должен расслабиться.

Мадам Сайз уставилась на юношу.

– Прекрасно! – ядовито сказала она. – У нас появился новый учитель танцев! Я обучаю танцам уже около пятидесяти лет. Однако не сомневаюсь, вам виднее.

Ортиза вмешательство Бомена позабавило.

– Возможно, он прав.

– Расслабиться, как же! Вы должны быть точным! Четким. Совершенным. Когда вы покинете мой класс, можете сколько угодно быть разболтанным, а пока вы здесь – точность, и только точность! И-и-раз!

Они вновь начали с самого начала. На этот раз Ортиз танцевал лучше. Он в отличие от мадам Сайз понял, о чем говорил юный раб. Против своей воли Бомен стал теплее относиться к Ортизу. Это ястребиное лицо, эта голова, обрамленная копной рыжеватых волос и занятая сложным танцем, были похожи на Доминат: жестокие, но прекрасные. Бомен не смог бы объяснить, откуда пришло это ощущение, но теперь он твердо знал: его господин искренне верит, что в меру своих способностей творит добро и помогает торжествовать истине. Когда глаза Ортиза встретились с глазами Бомена, юноша почувствовал, что на полководце не лежит тяжкого греха. Более того – пока Ортиз танцевал, он казался Бомену совершенно невинным. Себя же юноша таковым не считал. Он еще не знал, какие обязанности ему предстоит выполнять при Ортизе, но чувствовал: все это приведет к той миссии, что он должен исполнить. Как бы ни был прекрасен этот город – он должен быть разрушен. В этом Бомен был уверен. И почему именно ему выпало стать его разрушителем?

Анно Хаз сидел за столом в библиотеке, держа в трясущихся руках хрупкие желтоватые листки, читал и перечитывал и вновь возвращался к началу первого листка.

«Потомку, который носит мое имя и которому предстоит завершить мой труд».

Поколения ученых племени мантхов знали о существовании Утерянного Завета, но ни единой записи не сохранилось. Все, что было известно, – кто написал его, для кого и ради чего.

Автором Завета был первый пророк народа, Аира Мантх. Известно было, что он написал Завет для своей семилетней внучки, которую тоже звали Аира. Он хотел оставить запись о том, что содержится в пророчестве. Некоторые говорили, что в Утерянном Завете предсказано все будущее мантхов.

И вот оно здесь, лежит на столе перед Анно – несколько маленьких листочков, покрытых тщательно выведенными строками на древнем языке. Начиная с первого листка, разные по размеру фрагменты рукописного текста были отчеркнуты сплошными линиями. Отрывки пронумерованы в древней счетной системе мантхов – пятеричной. В конце документа автор начертил символ племени Певцов. Анно поразило то, что знак этот изображен на столь древнем документе.

«Грядет время завершения. Теперь я и те, кто путешествует вместе со мной, должны спеть последнюю песнь. Грядет огненный ветер, который уносит наш покой, нашу любовь и наши песни.

Первому поколению после завершения предстоит жить в эпоху доброты. Во времена второго поколения морх наберет силу и наступит время действия. При третьем поколении морх наполнит людей и наступит время жестокости. Тогда надлежит снова пропеть песнь.

Я доверяю тебе, дитя мое, пронести это знание через время мира, которое также станет и временем забвения. Пусть неписаная песнь продолжается для грядущих поколений. Пусть существуют Певцы. Пусть они живут в покое, зная о пламени. Им предстоит потерять все и все обрести. В сладостное мгновение перед завершением их унесет волна блаженства. Это и будет их наградой».

Глава 14

Ортиз влюбляется

Когда громадный караван достиг границ Домината, пришло время для стоянки. И все семьдесят семь экипажей, королевский двор, чиновники, слуги и громадное количество стражников встали лагерем, чтобы совершить последние приготовления к свадьбе. Предстояло столько работы! Свадебное платье невесты нужно вытащить из дорожного сундука и привести в порядок. Надлежит также отполировать королевские регалии Йоханны. Кроме того, следует отрепетировать свадебную церемонию. В общем, все вокруг суетились с весьма озабоченным видом.

Кестрель знала, что теперь она находится очень близко от брата, – ощущение его присутствия было сильным и четким. Однако девушка даже не предполагала, насколько он близок, пока внезапно не услышала голос Бомена. Кестрель находилась в карете вместе с Сирей и Ланки, когда ощутила движение воздуха, горячий укол и затем удаленный и все-таки узнаваемый голос, – Бомен звал ее.

Кесс! Я иду!

Кестрель постаралась успокоиться и выбросить из головы все мысли.

Кесс! Я чувствую тебя! Ты здесь!

Да, – отвечала она. – Я здесь.

Кестрель мгновенно ощутила волну радости, шедшую от Бомена, и ответная радость захватила ее. Она не могла видеть, не могла слышать брата, но теперь все время ощущала его присутствие. Ее дорогой брат вернулся!

Как мама и папа?..

С ними все в порядке, – пришел радостный ответ.

Вы рабы? Они мучают вас?

Несвободны. Но живы и здоровы.

Скажи им, что я люблю их.

Кестрель хотелось кричать, и Бомен чувствовал это.

Я люблю тебя, Кесс. Скоро мы опять будем вместе.

Вскоре прибыл посланец с вестью о том, что отряд из Домината спешит приветствовать путешественников. С ними скачет жених, сын Доминатора, – он хочет увидеть невесту.

Йодилла встретила эти известия с яростью.

– Увидеть невесту?! – воскликнула она. – Что он обо мне думает? Я что, обеденное блюдо? Все равно ему не придется выбирать, ты же знаешь.

– Не забывай, – подчеркнула Кестрель, – ты будешь закрыта вуалью.

– Ах да. – Это обстоятельство вылетело у Йодиллы из головы. – Может смотреть на меня, пока глаза не лопнут, и ничегошеньки не увидит.

– Зато ты сможешь увидеть его сама.

– Точно! Подать его сюда!

– А что, если он тебе не понравится?

– Тогда я убегу. Ты ведь тоже убежишь со мной, дорогая? Будем жить, как белки на ветках, и никогда не выйдем замуж. Или белки тоже женятся?

– Давай подождем и посмотрим, что будет. А дальше кто знает? Свадьба может и сорваться.

Кестрель все время ощущала приближение Бомена. Она поняла, что брат находится в приближающемся отряде. То обстоятельство, что Бомен сопровождает жениха, в то время как она сопровождает невесту, сначала поразило Кесс, а затем наполнило уверенностью. Это не случайно. Все так и задумано. Кто-то приглядывает за ними. А скоро, совсем скоро они возьмут друг друга за руки…

Нет! Они не должны выдать друг друга!

Бо! Ты не должен показывать, что знаешь меня!

Не беспокойся. Не покажу.

Он все понимал. Как всегда.

Зохон прохаживался взад-вперед в сопровождении вооруженных воинов. Он расставлял солдат в укрытиях по обеим сторонам дороги. Кестрель увидела это и забеспокоилась. Она разыскала великого визиря.

– Не стоит ли охранять Йодиллу более тщательно, господин? Ведь если завяжется схватка…

– Схватка? Какая схватка?! – воскликнул Барзан. – Это отряд, сопровождающий жениха.

– Но когда я вижу солдат, спрятавшихся в кустах…

– Солдат в кустах!

Кестрель добилась своего. Барзан налетел на Зохона и потребовал, чтобы тот объяснил свои действия.

– Защита Йоханны, – резко отвечал командир гвардейцев. – Если они думают, что смогут подкрасться ко мне незаметно, то я преподам им урок.

– Никто и не собирается подкрадываться, ты, тупой павиан! Они едут, чтобы посмотреть на невесту!

– Откуда нам знать?

– Так ведь прибыл посланец!

– Вряд ли они прислали бы человека, который заявил, что мы, дескать, собираемся напасть на лагерь и захватить Йодиллу… Барзан, иногда я удивляюсь, как тебе удается справляться с твоими обязанностями.

– Похитить Йодиллу? Зачем? Мы и так отдаем ее им!

– Все может произойти. А вдруг мы только притворяемся, что хотим отдать им Йодиллу, а сами собираемся напасть на их страну?

– Но мы же не собираемся!

– Они-то об этом не знают. Стало быть, могут напасть первыми. Впрочем, я опережу их!

– Ты опередишь, прежде чем они нападут первыми?

– Точно!

– Как же ты узнаешь, что они собираются напасть до тех пор, пока они не нападут?

– А уж это моя забота, Барзан. Именно поэтому все пять лет, что я нахожусь на этом посту, гвардия Йохьян не знает поражений.

– Нет, не поэтому. Последние пять лет ты не знаешь поражений, потому что эти самые последние годы вообще не было войн!

– Совершенно верно! Я хорошо знаю свое дело.

– Да ты просто тявкающий безумец!

И Барзан направился к Йоханне, чтобы выразить протест против приготовлений Зохона.

– Неужели вы не понимаете, о величайший? Все это вносит ненужную напряженность! Жених и его свита могут подумать, что мы замышляем недоброе!

– Я ничего такого не приказывал, – отвечал Йоханна. – Хотя, ты же видишь, они такие симпатичные ребята…

– Они солдаты, ваше великолепие. Солдатам свойственно воевать. А мы же не хотим войны!

– Ну-ну, успокойся, Барзан, – сказал Йоханна.

По королевскому приказу Озох Мудрый устроил специальное прорицание перед прибытием жениха и его отряда. Страшно напуганный столкновением с Зохоном, предсказатель старался угодить обеим сторонам. Озох запустил священное яйцо трясущимися пальцами.

– Ах! Ох! – пробормотал он, когда яйцо остановилось.

– Ну? – спросила Йоди, становившаяся с каждым днем все взволнованнее.

– Смотрите сами, бесценная! Яйцо указывает на Спонг!

– Спонг! Фу фи, яйцо указывает на Спонг!

– Хорошо, дорогая моя. На Спонг – так на Спонг, как скажешь.

– Там, где Спонг, – промолвил Озох, – благословенный мир поддерживается цветом мужественности. – Предсказатель был доволен придуманной фразой. «Цвет мужественности» должен был намекнуть на гвардию Йохьян, что удовлетворит Зохона, а «благословенный мир» успокоит Барзана.

– Значит, все будет хорошо? – взволнованно спросила Йоди.

– Там, где есть тень, там будет свет, – промолвил предсказатель. – Когда солнце сядет, тень упадет вновь.

– Все будет хорошо, сама знаешь, – сказал ободренный Йоханна.

Часовые Зохона прокричали, что показался отряд.

– По местам! – приказал Барзан. – Всем занять свои места!

Придворные и чиновники встали в шеренгу, окружив королевскую карету наподобие дружески распахнутых объятий. Горнисты поднесли инструменты к губам и замерли в ожидании сигнала. Зохон расхаживал взад и вперед, зловеще помахивая молотом. Йодилла и Кестрель прильнули к затянутому марлей окну кареты, горя желанием увидеть, хотя и по разным причинам, прибытие отряда.

Горны протрубили на дороге, затем – на тропинке, ведущей к лагерю, и наконец – в самом лагере. Показалась разноцветная группа прекрасных молодых всадников в шляпах с перьями, их плащи бились на ветру, открывая изысканно вышитые туники.

– Павлины! – глумился Зохон. – После того, что я для вас приготовил, вы еще закудахтаете!

Кестрель мгновенно узнала Ортиза. Он ехал впереди, голова была обнажена, ветер шевелил рыжеватые волосы. Высокий и стройный, сидел Ортиз в седле, прекрасно сознавая, что к нему обращены сотни глаз, и смиряя шаг коня. За ним ехала группа юношей благородного вида. Их сопровождали слуги. Кестрель поглядела на Ортиза и почувствовала, что все ее тело напряглось. Память была так свежа – девушка почти ощущала запах дыма, слышала крики, она снова видела высокомерное лицо завоевателя, в жестоких глазах отражались красные языки пламени, пожирающего город. Вот он – ее враг. Это его поклялась она уничтожить.

– А он не так уж дурен собой, – произнесла Сирей, – И совсем не старый.

– Он – убийца! – промолвила Кестрель.

– Убийца? – Принцесса удивилась. – Откуда ты знаешь?

Кестрель страстно захотелось все рассказать Сирей, но она не была уверена, что принцесса не разболтает всему двору. Лучше сохранить тайну. Поэтому девушка ответила:

– Посмотри на его лицо. Разве оно не выглядит жестоким?

– Не особенно. А как выглядит жестокость?

Ортиз спешился, и отряд тоже соскочил с лошадей. Йоханна и Йоди вышли из кареты, и великий визирь представил жениха своему господину. Кестрель чувствовала, что Бомен близко, хотя и не видела его. Затем люди из отряда Ортиза двинулись вперед, освободив пространство, и Кестрель заметила брата – он стоял сзади, держа под уздцы коня Ортиза. Бомен выглядел как обычно – возможно, лишь более хрупким на фоне огромного благородного животного. Кесс знала, что он тоже чувствует ее присутствие. Узнав брата, Кестрель вся засветилась от радости.

Я вижу тебя.

Где? Где ты?

Бомен завертел головой, ища сестру.

В зеленой с золотом карете, вместе с невестой. Скоро мы покажемся.

Теперь глаза Бомена смотрели прямо на Кестрель. Однако он ничего не мог рассмотреть сквозь затянутое марлей окно.

Началось официальное представление. Пришло время появления невесты. Рядом с каретой послышались шаги.

– Опусти вуаль, детка, – пробормотала Ланки.

Дверь открылась снаружи. Великий визирь провозгласил:

– Йодилла Сихараси, Жемчужина Совершенства, Сияние Востока и Услада Миллионов Глаз!

В сопровождении Ланки и Кестрель Сирей вышла из кареты. Кесс тут же почувствовала взгляд Бомена. Глаза ее были обращены к земле, девушка с кротким видом следовала за Йодиллой, как и надлежит хорошей служанке.

Когда Сирей подошла к отцу, Йоханна взял ее руку и крепко сжал. Теперь, когда этот представительный юный жених явился посмотреть на принцессу, Йоханна обнаружил, что ему совершенно не хочется отпускать свою дочурку.

– Начинайте, ваше великолепие, – прошептал Барзан.

– Ах да, – вздохнул Йоханна.

Он поднял голову и обратился к своему будущему зятю:

– Я представляю мою возлюбленную дочь. Да обретет она расположение в ваших глазах.

Ортиз посмотрел на Йодиллу. Ему не говорили, что невеста будет скрыта под вуалью. Конечно же, эта свадьба – деловой союз, а не любовное приключение. И все равно Ортиз чувствовал, что его надули, не позволив увидеть лицо принцессы.

– Моя госпожа, – произнес он с низким поклоном. Последовало молчание.

– Таков наш обычай, – поспешил вмешаться великий визирь, чтобы избежать неловкости, – невеста не может разговаривать с женихом, пока не состоится свадьба.

– А, – произнес Ортиз, чувствуя себя еще более обманутым.

– Первыми словами, которые она скажет вам, будут слова, делающие ее вашей женой.

– А, – снова повторил Ортиз.

Он слегка смутился и, чтобы скрыть это, нахмурился и огляделся по сторонам. И вдруг увидел Кестрель. Юная служанка Йодиллы, как решил Ортиз, стояла прямо за принцессой, глаза скромно опущены вниз, на голове нет вуали. С первого взгляда полководцу показалось, что он уже видел это юное женское лицо. Он порылся в памяти, гадая, где раньше мог встречать эту девушку, не сознавая, что именно сходство Кесс с ее братом-близнецом так поразило его.

Внезапно девушка подняла глаза и встретила взгляд Ортиза. На мгновение он заметил в ее глазах вспышку узнавания. Затем служанка Йодиллы вновь опустила голову. Ортиз от удивления вздрогнул.

В это же самое время Сирей, стоя рядом с будущим мужем, заметила стройного молодого человека с бледным лицом и огромными темными глазами. Юноша не отводил глаз от Кестрель. Когда Сирей посмотрела на него, молодой человек наконец взглянул на принцессу. Так как лицо Йодиллы скрывала вуаль, она могла смотреть прямо в глаза юноше, а он об этом даже не догадывался. Глаза Бомена заворожили Сирей. В них было столько покоя, столько понимания. Принцесса знала, что у большинства людей взгляд грубый и властный, взгляд, стремящийся подавлять. А вот взор молодого человека был нежным, сочувствующим и добрым.

Бомен, со своей стороны, всем существом жаждал ответного взгляда Кестрель. Он понимал, что они не должны выдавать себя, и поэтому не пытался мысленно связаться с сестрой. Однако искушение поймать ее взгляд было так велико… Бомен перевел взгляд с принцессы на любимую сестру, и в это мгновение глаза их встретились. За долю секунды глаза сказали обо всем, что должно было быть сказано: об их любви, о глубокой радости оттого, что оба живы, и благодарности за то, что снова вместе. Бомен до боли жаждал обнять Кестрель, ощутить прикосновение сестры, как в прошлой жизни, до путешествия в Доминат. Однако он не смел двинуть даже пальцем, и едва их взгляды встретились, как оба тут же отвели глаза.

Никогда раньше Сирей не встречала подобного. Ошибиться невозможно! Юноша знает Кестрель! Взглянув повнимательнее, принцесса заметила сходство. Должно быть, это брат Кестрель! Заинтересовавшись, Сирей снова принялась изучать лицо юноши. Он оказался не таким высоким, как она ожидала, и выглядел не таким сильным, однако лицо его притягивало взгляд. Оно постоянно менялось. Юноша не смеялся так, как смеялась Кестрель, но ведь пока для смеха не возникало повода. Казалось, он не знает, как поступит в следующую минуту. Сирей это понравилось – сама она тоже никогда ничего не планировала.

Принцесса почувствовала, как кто-то ущипнул ее за руку.

– Держись с достоинством, – прошептала мать. – Возвращайся в карету.

Йодилла сделала, как велели. Кестрель и Ланки последовали за ней. Как только девушки оказались в карете, Сирей тут же отослала Ланки с поручением и нетерпеливо обернулась к подруге.

– Я видела его! Это твой брат! Это он, это он, я знаю!

Замешательство Кестрель выдало ее.

– Пожалуйста, – проговорила она. – Не говори никому.

– Нет, конечно же нет, дорогая! Это будет нашим секретом. Но ты должна позволить мне увидеться с ним.

– Зачем?

– Потому что я выйду за него замуж! И ты когда-нибудь встретишь человека, за которого выйдешь замуж!

– Ты не выйдешь замуж за моего брата, Сирей.

– Нет, выйду. Он такой милый.

– Ты выйдешь за этого… этого…

– За этого убийцу, как ты сказала.

– Да, за убийцу.

– Мне больше нравится твой брат.

– Ты должна забыть о моем брате. И никто не должен знать о том, что он мой брат.

– Почему? Я не понимаю. Почему мы не можем прямо сейчас послать за ним? Неужели ты не хочешь его увидеть?

С неохотой Кестрель поняла, что должна объясниться хотя бы частично.

– Он – раб, Сирей. Как и вся моя семья. Я собираюсь помочь им бежать.

– Кесс, я просто восхищаюсь тобой! А как ты это сделаешь?

– Еще не знаю.

– У меня есть план! Я попрошу Доминатора отдать их мне в качестве свадебного подарка.

Кестрель была тронута. Она улыбнулась и все же покачала головой.

– Речь идет не только о моей семье. В рабстве мой народ.

– А сколько их?

– Тысячи и тысячи.

– Ох, – вздохнула Сирей. – Слишком много, Кесс. Ты не сможешь найти способ освободить тысячи.

– Нет, смогу. Я хочу этого, я должна это сделать, и я сделаю это!

Яростная решимость Кестрель заставила Сирей затрепетать.

– Я верю, что сможешь, – сказала принцесса. Затем, внезапно смутившись, произнесла: – А что будет со мной? Я должна выйти замуж за убийцу, так ведь?

– Кто знает? Никто не знает о том, чему суждено случиться, пока оно не произойдет.

Однако Кестрель не собиралась ждать вмешательства неизвестной судьбы. Сейчас, когда она увидела Бомена, когда смогла поговорить с ним, Кесс преисполнилась решимости довести свой план до конца. Вместе они смогут что-нибудь предпринять. А что касается Сирей – Кестрель старалась не думать о подруге. К несчастью, сестра Бомена все больше проникалась симпатией к принцессе. Поначалу Кесс считала Сирей глупой, но сейчас поняла, что принцесса всего лишь невежественна. А вот кто глуп, так это Зохон. Вначале девушка смеялась над ним, но теперь Кестрель осознала, что тщеславный и глупый человек с острым ножом не так уж и смешон. Как могла она привести Сирей в объятия такого зверя? Однако разве лучше ей будет с убийцей Ортизом, которому принцессу отдает семья? Поэтому Кестрель решила и дальше следовать своему плану, веря в то, что вдохновение каким-то образом поможет ей спасти подругу.

Мариус Симеон Ортиз возвращался в Высший Удел в раздумьях. Его мысли вертелись вокруг молодой женщины, служанки Йодиллы. Никто не назвал бы ее красавицей, но в этой девушке было нечто такое, что трудно забыть. Что же? Прямота манер, смелый взгляд и даже некоторая диковатость. А еще рот – Ортиз представил себе, как эти губы улыбаются… Вообразил, как они складываются для поцелуя… Он представил себе поцелуй… Так, для начала ему следует выбросить из головы эти смехотворные мысли. Если бы обстоятельства сложились иначе, Ортиз мог бы постараться получше узнать незнакомку. Однако у него был долг. Ортиз обязан жениться на Йодилле и привести под власть Домината громадное государство Гэнг. Доминатор будет гордиться им и сделает своим наследником. Придет время, когда вся сила и могущество Домината будут принадлежать Ортизу.

Он посмотрел на покатый спуск к озеру и на город-дворец, возникший из вод. Пройдет несколько дней, и он женится. Его невеста, Йодилла Сихараси из Гэнга, будет жить в прекрасных комнатах. Служанка последует за своей госпожой. Очаровательная молодая женщина с темными глазами тоже будет спать под этой крышей. Ортиз встретит ее в коридорах дворца. Она поднимет глаза и увидит его. Ее рука слегка коснется его руки. Он обернется и обнаружит, что она тоже обернулась и смотрит на него. Ортиз протянет руку, прижмет ее к себе, поцелует ее шею, щеки, ее губы…

Цок-цок-цок – лошадиные копыта застучали по дощатому настилу дамбы. Ортиз моргнул, пробуждаясь от грез.

«Что со мной? – подумал Ортиз в тревоге. – Я даже не знаю имени этой девушки. Я не обмолвился с ней ни единым словом. Я только посмотрел на нее, и это продолжалось всего мгновение. Смехотворно, невозможно, неправильно… Но я влюбился».

Влюбился!

Одно это слово, произнесенное про себя, заставило Ортиза затрепетать от восторга. Влюбился? Конечно же нет! Влюбился? Смешно даже говорить об этом. Как мог наследник Доминатора, приехавший посмотреть на свою будущую невесту, влюбиться не в ту женщину?

Глава 15

Тайна Домината

Бомен скакал вслед за хозяином назад в Высший Удел, радуясь, что наконец-то встретится с семьей впервые после того, как его вызвали из казарм. Ортиз велел юноше остаться на ночь, выделив комнату, более подходящую для друга, нежели для слуги. Однако военачальник так и не сказал Бомену, в чем будут заключаться его обязанности. Ортиз обращался с ним вежливо, его распоряжения напоминали скорее просьбы. Все это заставляло юношу надеяться, что хозяин ему не откажет.

Однако, оказавшись во дворце, Ортиз отпустил всех слуг, кроме Бомена. Военачальник позвал юношу на уединенную террасу. Отсюда открывался прекрасный вид на город внизу – Ортиз обычно приходил сюда, когда хотел о чем-нибудь поразмыслить.

Бомен уже приготовился изложить свою просьбу, когда Ортиз внезапно спросил:

– Что ты думаешь о моей невесте?

– О вашей невесте?

– О ее красоте? Сладости голоса? Характере, манерах, уме?

– Но… она ведь была под вуалью. И ничего не говорила.

– Разумеется.

– Господин…

– Что такое брак? – Снедаемый внутренним беспокойством, Ортиз обращался более к себе самому, чем к Бомену. – Всего лишь соглашение. Не любовь. И даже не счастье. Только глупец любит свою жену.

Бомен не знал, что на это ответить, и потому промолчал.

– Ты же видишь, в этом браке никто и не думает о любви. Свадьба состоится, как и задумывалось. Обычное деловое соглашение. Я могу сказать Доминатору, что вполне удовлетворен. Понимаешь?

– Да, господин. – Бомен был так переполнен мыслями о сестре, что почти не прислушивался к тому, о чем говорит Ортиз. Он только сознавал, что не может понять, к чему клонит хозяин.

– Наверное, ты гадаешь, о чем это я?

– Да, господин.

– Я говорю о глупостях, о лунном сиянии, о снах и тенях. Смотри! – Ортиз жестом указал на сияющие купола города. – Разве на свете есть другой, столь же прекрасный город? Разве где-нибудь еще людям живется лучше, чем здесь? Все это существует на самом деле, все это продолжается. И это не просто мимолетное видение… Так что же я? Так увлечься? Ловить ее взгляд? Надеяться на ответную улыбку?

Ортиз повернул лицо к Бомену, и юноша увидел, как взволнован его хозяин. Подобно всем влюбленным, Ортиз был одержим желанием поделиться своими чувствами с посторонним.

– Могу я поговорить с тобой? Ты поймешь меня по крайней мере хоть немного.

– Да, – ответил Бомен. Он запоздало начал догадываться, что произошло.

– Всего один взгляд! Ну не глупо ли? Как такая малость может привести к таким последствиям? Я чувствую себя так, будто украдкой заглянул в маленькую дырочку в двери, в дырочку размером с булавочный укол, – и увидел там себя, хотя это и был некто иной.

Бомен лихорадочно соображал. Вряд ли этот страстный порыв был вызван Йодиллой Сихараси, так и не поднявшей вуали.

– Один взгляд темных глаз! – со вздохом промолвил Ортиз.

И тут Бомен понял.

– Служанка Йодиллы?

– Ну да! Ты тоже видел ее?

– Да. Я ее видел.

– Скажу тебе честно, если бы я не собирался жениться, то надеялся бы, желал, жаждал узнать ее получше.

Бомен пытался осмыслить новость. Еще не понимая как, но он был уверен, что сможет использовать ее, – он должен использовать все, что могло принести пользу его народу, пребывающему в рабстве.

– Вам ведь необязательно жениться сейчас, – сказал Бомен.

– Таково желание Доминатора.

– Вы не обязаны делать все, что захочет Доминатор.

Ортиз обернулся к Бомену и пристально посмотрел на него.

– Я не обязан?.. Ах да, конечно, я и забыл. Ты здесь совсем недавно. Ты еще не понимаешь. Этот, – последовал взмах руки, – этот безупречный мир создан Доминатором. Он существует и преуспевает только потому, что мы исполняем волю Доминатора.

– Этот мир кажется безупречным для вас, – сказал Бомен. – Но не для рабов.

Ортиз посмотрел на слугу очень странным взглядом.

– Ты уверен? – спросил военачальник. – Разве рабы Домината живут плохо? Разве они не пребывают в комфорте и безопасности? Разве у них здесь нет хорошей работы – лучшей в их жизни, разве не наживают они богатство и толстые животы, разве они не приобретают почет и уважение? Что еще нужно человеку?

– Быть свободным.

– Зачем?

– Зачем? – переспросил Бомен. – Каждый хочет быть свободным.

– Каждый? Все равно что сказать, что каждый любит шоколад! Всегда ли мы чувствуем радость, когда получаем то, к чему, как казалось, стремились?

– Нет, но свобода – это же… – Бомен смешался.

– Ну и что же такое свобода? – спросил Ортиз. – Хочешь, я скажу тебе, что это такое. Свобода – это тщеславие. Свобода – это алчность. Она противопоставляет людей друг другу. Она пробуждает в нас дикие инстинкты. Доминатор показал нам ужасающую жестокость свободы.

Это казалось невероятным, однако Ортиз действительно верил в то, о чем говорил. На мгновение Бомен позабыл, что он всего лишь раб и этот человек имеет над ним власть.

– Я видел, что такое жестокость, – гневно отвечал юноша. – Я видел невинных людей, сожженных заживо.

– Разумеется! Каждый из нас видел это! Только это не жестокость. Это ужас. Ужас рождает повиновение. А без повиновения наступает хаос. Только повиновение ведет к миру и порядку. Сначала мы подчиняемся с ужасом. Затем – с любовью. Этому научил нас Доминатор. А богатый и прекрасный мир – наша награда.

И снова Бомен повторил:

– Ваша награда. Ваша, а не рабов.

Ортиз молча вытянул правую руку и отдернул рукав дорогого платья. На запястье красовалось клеймо.

– Мы все здесь рабы, – произнес он. – В этом и состоит тайна Домината.

Бомен изумленно смотрел на него.

– Все?

– Все, кроме одного. Один Доминатор принял на себя груз свободы.

Бомен отвел глаза от Ортиза и посмотрел на город, на озеро и на прекрасно ухоженные поля вдали. Он видел фермеров, идущих за плугом. Повозки тащились по дороге. Конный отряд быстро пересекал дамбу. Бомен вспомнил юных лордов из отряда Ортиза, учительницу танцев, манахов и людей, певших хором в сумерках. И все они рабы?

– Вы хотите сказать, что мы рабы рабов?

– Да.

Мир перед глазами Бомена накренился и завращался.

– Тогда почему же рабы не восстанут? Почему они не поднимут бунт?

– Сначала мы подчиняемся с ужасом. Потом – с любовью.

– Я не понимаю.

– Не все сразу. Ты здесь новичок. Но постепенно ты научишься ценить то, что приобрел в обмен на свободу. Эта страна станет твоей страной. Ты будешь строить ее. Будешь гордиться ею. Увидишь, как все мы служим друг другу, потому что у нас есть лишь один хозяин. И тогда твой страх обратится в любовь.

– Я никогда не смогу полюбить Доминатора.

– Сможешь! Это сейчас ты думаешь, что не сможешь! – Внезапная мысль посетила Ортиза. – Я покажу его тебе. Я должен рассказать ему о том, как съездил. А ты пойдешь со мной.

– Только не сейчас. Завтра. Позвольте мне сегодня вернуться к моей семье. Они волнуются за меня.

– Нет-нет, сейчас! Немедленно!

– Вы хотите, чтобы Доминатор узнал о вашем новом увлечении?

– Моем что? Нет-нет! Разве это так бросается в глаза?

– Бросается.

Это утихомирило Ортиза.

– Возможно, ты и прав. Пожалуй, ночной сон немного успокоит меня. Я чувствую себя так необычно, словно… словно это уже не я. Ладно, возвращайся к своим. Я пришлю за тобой завтра.

Кот Дымок дожидался Бомена на дамбе.

– Ты провел здесь всю ночь? – спросил юноша.

– Здесь и там, – отвечал кот, которому не понравилась жалостливая нотка в голосе мальчишки.

– Ты должен идти домой, – сказал Бомен. – Находиться здесь опасно.

– Тут везде опасно. Кроме того, у меня нет дома. – Кот бежал рядом с быстро шагавшим Боменом. – Ты собираешься учить меня летать?

– Я уже говорил тебе – я не знаю, как летать.

– Если отшельник может летать, то ты и подавно сможешь, – произнес Дымок. – Ты просто не пытался.

– Прости. Я занят более важными делами.

– Более важными? – Дымок остановился. – Что ж, я и сам могу научиться.

Бомен спешил, однако на этот раз кот не последовал за ним. Дымок рассердился на то, что считал юношеским эгоизмом и отсутствием честолюбия. Гордость кота задело и то, что мальчишка так мало беспокоился о нем. Затем Дымок подумал, что, может быть, он действительно сможет научиться сам. Кот видел, как мальчик упражнялся с посохом. Здесь все решала сосредоточенность. Возможно, для того, чтобы научиться летать, требуется то же самое?

Дымок осмотрелся, чтобы найти подходящее место, откуда можно бы было спрыгнуть. Правда, не слишком высокое – кот не хотел расшибиться насмерть. Дымок проследил, как Бомен удаляется по дороге, затем остановил свой взгляд на высокой повозке на колесах, называемой обезьяньим фургоном.

Бомен нашел родителей в казармах, они сидели и что-то сосредоточенно обсуждали. Отец держал в руке стопку листов.

– Бо! – воскликнула мать, как только юноша вошел. – Закрой дверь. Отец хочет поговорить с тобой. О, пропащий народ!

– Нет-нет, – сказал Анно. – В конце концов, все еще обернется к лучшему. Нигде не сказано, что дело кончится плохо.

– Прежде всего у меня для вас есть новость, – произнес Бомен. Он сел на кровать, взял руки матери в свои и сжал их. – Я видел Кестрель.

– О боже… – Слезы заструились из глаз Аиры Хаз. – Малышка моя! С ней все в порядке?

– Да, она жива и здорова.

– Где она? – спросил Анно.

– Она находится в свадебном караване, который только что пересек границы Домината. Некая принцесса прибыла сюда для того, чтобы выйти замуж за сына Доминатора – Ортиза.

– Это тот, который посылал за тобой?

– Да.

– Ты разговаривал с ней? – спросила Аира. – Что она тебе сказала? Как она оказалась среди этих людей?

– Мы не смогли толком поговорить. Она не хочет обнаруживать себя. Кестрель – служанка невесты.

– Служанка невесты? – Аира Хаз изумилась. – Я хочу пойти к ней. Я хочу видеть ее.

Однако Анно Хаз уже понял, что этим обстоятельством можно будет воспользоваться.

– Не стоит, дорогая. Кестрель не хочет, чтобы ее секрет раскрыли. Уверен, у нее что-то на уме. Она не сказала тебе, Бо?

– Нет. Еще нет.

– Ты должен попытаться встретиться с ней наедине. Это далеко?

– Не очень. И еще, папа, – Бомен горел желанием рассказать о том, что узнал сегодня, – люди в этой стране, даже лорды и леди, все они – рабы! Это страна рабов!

– Все рабы! – воскликнула мать. – Это же нелепо. Как могут существовать рабы рабов?

– Вот так. Все здесь рабы, за исключением Доминатора. Рабы делают то, что он скажет.

– Неужели? – Казалось, что Анно Хаз вовсе не так поражен, как рассчитывал Бомен. – Этот Доминатор, должно быть, незаурядный человек.

– Я встречусь с ним завтра.

– Ты встретишься с Доминатором?

– Я буду с Ортизом.

– Доминатор – в высшей степени странная личность, произнес Анно задумчиво. – Он собирает старые рукописи мантхов. Говорят, что он знает о нашем пророке Аире Мантхе. Хорошо, что ты встретишься с ним. Расскажешь потом, что удастся выяснить.

– А что я должен выяснить?

– Не знаю. – Анно тряхнул головой, злясь на себя за то, что не может найти связь между событиями.

– Когда состоится эта свадьба?

– Очень скоро. Думаю, через несколько дней.

– У нас мало времени.

Анно протянул Бомену один из листков, которые держал в руке. Листок покрывали записи, нацарапанные в большой спешке.

– Ты тоже должен знать об этом.

– Ах, мой дорогой мальчик! – Аира обняла Бомена, словно скоро его собирались отнять у нее. Юноша слушал тихий ровный голос отца, пробегая листок глазами.

– Мы нашли Утерянный Завет Аиры Мантха. В нем много чего написано, и когда у нас будет время, мы все обсудим. Но одна вещь касается нас – причем тебя, Кестрель и Пинто особенно.

Бомен поднял глаза и увидел, что отец улыбается. Эта улыбка словно говорила – пришло время великой печали. Мать поглаживала руку юноши.

– Ты наверняка слышал о племени Певцов. Теперь я понимаю, ради чего они делают то, что делают, и какую цену им приходится платить.

– Они защищают нас от Морах.

– Не только. Лишь у них одних есть сила, чтобы уничтожить Морах. Но, совершив это, они умрут.

– Умрут? А Морах?

– Умрет и снова воскреснет. И Певцы вернутся. Вот, прочти.

Бомен прочел вслух первую строку, переведенную и записанную рукой отца.

«Дитя моих детей будет с вами во времена завершения, ибо так я обрету новую жизнь и вновь ее покину».

– Я никогда не просила об этом, дорогой мой, – произнесла Аира, целуя Бомена. – Я только хотела, чтобы мы были нормальной семьей, ведущей самую обычную жизнь.

– Ты не должна волноваться, мама, – мягко сказал Бомен. – Особенно за меня. Кажется, я всегда знал об этом.

– О чем знал, Бо?

– О том, что существует нечто, что я должен совершить. Что-то ждет меня. Свой дар я получил не просто так.

– Может быть, все обойдется, – тихо проговорил отец. Затем Анно объяснил то, что смог понять из вновь обретенной рукописи. Очевидно, древнее племя мантхов дало имя той силе, что существует во всех живых созданиях, и имя это – морх. Древние понимали, что морх – это добрая и необходимая энергия, заставляющая людей совершать лучшее на земле: трудиться изо всех сил, стремиться воплотить в жизнь свои мечты. Для мантхов морх была источником мужества, чести и достоинства. Однако та же благородная сила, если ей позволить чрезмерно вырасти в нескольких людях или в одном человеке, обращает мужество в насилие, гордость в злобу. Растущая сила морх порабощает человека и толкает его к тому, что он начинает противопоставлять себя окружающим. Она приводит к войнам, учит страху и ненависти. И чем больше люди боятся и ненавидят, тем больше призывают эту силу, веря, что она сможет защитить их. И однажды настал час, когда морх наполнила каждого до края, разорвав покровы, что отделяли людей друг от друга. Она слилась в единую силу, питаясь собой и теми, кого наполняла. С тех пор ее невозможно уничтожить. Эта громадная, ужасная, объединяющая сила зовется Морах.

Бомен знал это, хотя отец рассказывал о вещах, о которых он никогда раньше не слышал. Разве его самого не коснулась Морах?

Один из многих, частица всех. Нет больше страха. Пусть другие страшатся.

– Аира Мантх говорит о трех временах, – продолжал Анно. – О времени доброты. Времени действия. И времени жестокости. В конце жизни третьего поколения сила Морах будет находиться на пике. Ужас породит ужас, так как люди забудут о любви и возжелают властвовать или подчиняться власти, убивать или быть убитыми. И вот тогда Певцы вернутся.

– И умрут.

Анно кивнул. Бомен понял.

– Мы живем в такое время, верно?

– Я так считаю, – отвечал Анно.

– А я знаю это, – произнесла Аира, вздрогнув, – Ветер крепчает. Мы должны добраться до своей родины. Ветер сдувает все на своем пути.

Бомен ничего не сказал. Как мог он объяснить родителям, что сильнее прочих чувств глубоко в душе он ощущал радостное облегчение? Бомен осознал, что все необычное в нем, все, что делало его одиноким и отчужденным, было частью истинного предназначения. Он должен быть тем, что есть, и делать то, что предначертано. Даже поражение в чертогах Морах несколько лет назад, когда им овладела эта сладостная смертоносная сила – то, за что Бомен так долго проклинал себя, – отныне влияло на его судьбу. В страхе он позволил Морах прикоснуться и завладеть его душой. Сегодня Бомен стал старше – приближалось время искупления.

Юноша еще раз перечитал первую строку перевода.

«Дитя моих детей будет с вами во времена завершения».

Анно пытливо вгляделся в Бомена.

– Я буду с ними, папа.

– Нет! – вскричала Аира. – Ты мой!

– Не кричи, мама. Я счастлив. Это то, чего я ждал.

– Что они сделают с тобой, дорогой мой? Что это за огненный ветер?

– Не знаю. Мне нужно время. Дайте прочесть еще раз. Дайте подумать.

– Хорошо, дорогой.

Мать позволила ему уйти. Когда Бомен покидал комнату, Аира смотрела на него с благоговением, словно это был уже не ее сын.

– Что же будет, Анно? Что нам делать?

– Дорогая моя, мы должны подготовить людей, – сказал муж. – Им следует знать, что эта могущественная, богатая и прекрасная страна – не их дом.

– Они больше не слушают меня.

– Все равно мы должны предупредить их. Грядет время Жестокости. Тогда они прислушаются к нам.

«Пусть они живут в покое, зная о пламени. Им предстоит потерять все и все обрести».

Бомен прочел все, что отец переписал из Утерянного Завета, а затем долго перечитывал, пока на небе не погас последний луч света. После юноша вернул листок отцу.

– Я должен встретиться с Кесс, – сказал Бомен.

– Будь осторожен, – произнес Анно. – Если кто-нибудь увидит тебя…

Рабам было приказано на ночь оставаться в казармах. Каждый знал, каким будет наказание за неповиновение.

– Никто не увидит меня.

Бомен говорил с такой уверенностью, что Анно не сказал больше ни слова. Юноша быстро менялся. Когда Бомен узнал о том, что ему предстоит, словно что-то раскрылось в нем, внезапно он почувствовал, что для него нет невозможного. Разве тот одноглазый Певец не сказал Бо, что он обладает силой? Великая миссия ждала Бомена – придет время, когда он все утратит и все обретет. А до той поры разве что-нибудь могло повредить ему?

Бомен дождался, пока фонари в Высшем Уделе погасли и тишина упала на землю. Он поднялся на ноги и пошел по дороге к холмам, затем миновал деревья и направился к лагерю на границе Домината. Бомен шел быстро, ступая легко и почти беззвучно. Мысли его были обращены к Кестрель. Он думал о том, как она встретит его, как они обнимут друг друга…

– Стой, где стоишь!

Бомен замер. Высокий гвардеец шагнул к нему с обнаженным мечом в руке. Бомен выругался про себя. И почему он не сообразил, что здесь могут быть часовые?

Стражник пристально глядел на Бомена.

– Идем со мной! – рявкнул он, протянув левую руку, чтобы схватить юношу.

Бомен отступил на шаг, поднял глаза на стражника и сконцентрировал силу на его лбу. Затем ударил. Тело Бомена оставалось неподвижным, но удар был так силен, что стражник повалился навзничь и остался лежать на земле, оглушенный. Бомен почувствовал легкое головокружение. Он ведь даже пальцем не пошевелил. Он не задумывался над тем, как и что делает. В решающее мгновение он ударил единственно возможным способом. Как там говорил одноглазый? «Просто немного желания».

Все тело Бомена ликовало. Его сила возросла! Это не то что поднять в воздух карандаш – Бомен оглушил человека вдвое больше его. И если захочет, то сможет сделать это снова – Бомен чувствовал себя будто молодой волк, впервые попробовавший свежей крови. Он может причинять боль. Он может убивать.

Что это со мной?

Бомен заставил себя вернуться к действительности. Перед ним лежал огромный лагерь, солдаты и придворные спали в палатках и повозках. Кестрель была там. Он должен найти ее.

Опасаясь часовых, Бомен осторожно крался между палатками, стараясь не задеть за шнуры. Он чувствовал сестру, слышал ровное биение ее сердца во сне.

И вот он добрался до королевских экипажей. В темноте ночи трудно было отличить одну карету от другой, но Бомен нашел бы дорогу даже с закрытыми глазами. Он остановился перед каретой Йодиллы и нежно потянулся к разуму Кестрель, пытаясь разбудить сестру.

Кесс…

Бомен почувствовал ее волнение и то, как она борется со сном.

Это ты, Бо?

Кестрель окончательно проснулась. Бомен не мог видеть ее, но он следил за каждым шагом сестры. Вот она села на кровати. Вот посмотрела на спящую Йодиллу.

Я снаружи.

Кестрель натянула халат поверх ночной рубашки и пошарила под кроватью в поисках тапочек. Легко ступая, девушка приблизилась к двери. Вот дверь приоткрылась.

Кесс слетела по ступенькам кареты и упала в объятия брата. Бомен крепко прижал ее к себе, чувствуя, как бьется сердце сестры рядом с его сердцем, коснулся щекой одной щеки Кестрель, потом – другой. Затем прижался лбом к ее лбу. Долгие минуты стояли они так в молчании, тесно сплетя руки.

Словно раньше Кестрель и Бомен были разрезаны пополам, а теперь снова обрели цельность.

Наконец они отстранились и, не разнимая рук, глубоко вгляделись в глаза друг друга.

Ты изменился, брат.

В ответ Бомен позволил ей ощутить силу, растущую в нем. Он сдавил разум сестры. Кестрель отпрянула.

– Как ты это делаешь?

– Т-ш-ш. Говори тише. Я не знаю.

Бомен повел Кестрель к деревьям, где они могли поговорить, не опасаясь разбудить кого-нибудь. Однако даже здесь они не должны были оставаться долго. Поблизости могут оказаться другие часовые. Если Бомен вернется под стражей, пойманный как шпион, под обезьяньим фургоном вновь запылает огонь.

Кестрель со страхом услышала о том, как в Доминате принято добиваться повиновения.

– Они просто чудовища! Я бы убила их всех!

– Так и будет, Кесс. Мы уничтожим их.

Кестрель изумилась тому, что ее мягкий брат говорит подобные вещи. Что так изменило его? Ей так о многом нужно спросить его, так много рассказать, а у них так мало времени!

– Я знаю, как мы сделаем это, – сказала Кестрель. Она быстро рассказала Бомену о Зохоне и его честолюбивых планах. – Он не хочет, чтобы эта свадьба состоялась. Он готов использовать солдат, чтобы остановить ее. Он сам хочет жениться на Йодилле.

– Все боятся Доминатора. Ты уверена, что Зохон готов сражаться с ним?

– Я знаю, как придать ему уверенности.

– Мы должны собрать наших людей и увести их отсюда. Если кто-нибудь останется здесь, их убьют.

– Если начнется битва, мы сможем использовать свой шанс. Но люди должны быть готовы.

– Они будут готовы.

Бомен взял руки Кестрель и сжал их. Теперь он твердо знал: вместе они смогут что-нибудь сделать.

– Кесс, ты должна знать еще кое-что…

Неожиданно они услышали тоненький голосок со стороны лагеря.

– Кестрель! Где ты, Кесс?

– Это Йодилла! Ты должен уходить! Ей нельзя видеться с тобой!

Брат быстро обнял Кестрель и скользнул между деревьями. Йодилла появилась с другой стороны и успела увидеть только ускользающую тень Бомена.

– Это он, так ведь?

– Т-ш-ш! – прошипела Кестрель. – Ты же должна спать.

– Позови его, Кесс. Я хочу его увидеть.

– Не сейчас. Никто не должен знать. Это наша тайна.

– Зачем он приходил? Чего он хотел? Увидеть меня? Он спрашивал обо мне?

Кестрель повела Йодиллу обратно к карете, пытаясь успокоить принцессу.

– Он приходил, чтобы увидеть меня. Нам тяжело друг без друга.

– Я так понимаю тебя, дорогая. Но он уже видел тебя сотни раз, а меня ни разу. Я считаю, что пришла моя очередь, ты же понимаешь.

– Может, это скоро и произойдет. А сейчас мы должны выспаться. Кто знает, что принесет завтрашний день…

Глава 16

Доминатор! Отец!

Ранним утром Бомен предстал перед своим хозяином, Мариусом Симеоном Ортизом. Улицы Высшего Удела в преддверии наступающего дня полили водой из шлангов и чисто вымели. Да и сам Ортиз казался радостным и нетерпеливым, он был охвачен нервным возбуждением.

– Доминатор сам послал за мной! Мы идем прямо сейчас. Для меня это такой… такой необыкновенный день! Ты никому не расскажешь о моей вчерашней фантазии, хорошо?

– Да, господин.

– Конечно, все это глупости. Минутная прихоть. Я едва ли успел подумать о ней с тех пор, как проснулся сегодня утром. Первое правило – подчиняться Доминатору. Тогда все получится. Вот увидишь.

Ортиз вывел Бомена на сверкающие улицы.

– Кстати, – сказал он, – если ты не согласен с чем-нибудь из того, что я говорю, – не молчи. Доминатор учит, что человек, обладающий властью, быстро теряет правильное представление об окружающем мире, потому что никто не осмеливается сказать ему правду. Все говорят только то, что ему хочется слышать.

Ортиз повернул красивое улыбающееся лицо к Бомену.

– Я ведь еще не говорил тебе, в чем будут заключаться твои особые обязанности, не так ли? Ты станешь моим правдивым собеседником. Я выбрал тебя еще в путешествии. Мне показалось, у тебя есть собственное мнение. Разве я не прав?

Бомен очень удивился и немного оторопел. «А этот нетерпеливый юный воитель совсем не так прост…»

– Например, – продолжал Ортиз, – когда я заявил, что с тех пор, как проснулся, ни разу не вспомнил о паре темных глаз, ты, как правдивый собеседник, мог бы возразить, что я говорю о них сейчас. Понимаешь? Это всего лишь пример.

– А что, если правда окажется болезненной или опасной?

– Как это – опасной?

– Представьте себе, если я скажу, что собираюсь убить вас.

– Собираешься меня убить? – Ортиз был слегка поражен. Однако верный своему слову, он призадумался. – Не думаю, что это слова правдивого собеседника, – произнес он несколько секунд спустя. – Скорее – предсказателя будущего. А я не прошу тебя предсказывать будущее, потому что никто не знает грядущего, даже ты. Если же ты скажешь, что хочешь убить меня прямо сейчас, – вот это будет правда. Ты говоришь о твоем собственном желании, которое остается реальным, даже если ты и не собираешься его исполнять. Улавливаешь разницу?

– Да, господин, – отвечал Бомен, невольно развеселившись.

– Тогда давай. Скажи мне правду.

Юноша подумал.

– Вам не стать настоящим правителем до тех пор, пока вашим высшим желанием остается служба вашему собственному господину.

– Небо и звезды! Ты так считаешь?

Они достигли лестницы, ведущей на верхние уровни.

– Замечательно! Об этом я должен поразмыслить. Однако мы пришли. Не удивляйся, если Доминатор не обратит на тебя внимания. Сейчас он занят важным делом.

Спутники поднялись по ступенькам и вошли на широкие и светлые верхние уровни. Доминатор расхаживал здесь взад и вперед с биноклем, прижатым к глазам. Он рассматривал улицы Высшего Удела и подавал странные сигналы свободной рукой. Слуга Спалиан стоял рядом, держа скрипку правителя.

– Вот здесь! Нет, он не видит меня! Здесь!

– Сейчас он заметил вас, Доминатор.

Мирон Графф стоял неподалеку, тоже с биноклем. Доминатор взмахнул левой рукой над его головой. Крошечная фигура, стоящая на высокой крыше через несколько улиц, махнула в ответ.

– Готово! Отметь!

Ортиз и Бомен смотрели и ждали. Казалось, что Доминатор определяет количество точек наблюдения с помощью людей, выставленных в окнах, на террасах, на крышах домов вдоль главной улицы Высшего Удела. Верхние уровни спускались на главную улицу, хоть и не все. Некоторые из наиболее дальних наблюдателей были вооружены телескопами, так что и они могли следить за сигналами правителя. Бомен тут же решил, что готовится грандиозная ловушка для свадебного каравана и его вооруженной охраны.

Юноша сосредоточился на разуме Доминатора и принялся прощупывать его. Он чувствовал, как сила этого человека распространяется в стороны, будто тепло от огня, а под поверхностью пламени таится глубокий внутренний холод. Бомена удивили вибрации энергии – беспокойство, быстро вспыхивающая ярость, столь же быстро переходящая в неустойчивое веселье, – все указывало на то, что Доминатор сильно встревожен. Этот громадный человек в развевающемся темно-красном плаще, с огромным животом, опоясанным золотым поясом, и взлохмаченными седыми волосами был снедаем тайным страхом.

– Сюда, Графф! Вот их места. Убедись, что они запомнили их.

– Да, Доминатор.

– Итак, решающий момент настал. По моему сигналу они начнут.

– Да, Доминатор.

Правитель опустил бинокль и обернулся к ждущему Ортизу. Доминатор не обратил никакого внимания на Бомена, стоявшего сзади.

– А! Вот и ты.

Ортиз простерся на полу перед ним.

– Ты видел ее?

– Да, Доминатор.

– Поднимайся-поднимайся! И как она? Хороша?

– Я буду счастлив жениться на Йодилле, если такова ваша воля.

– Я спрашивал тебя о том, хороша ли она, а не о том, чего ты хочешь.

– Она была скрыта под вуалью.

– Под вуалью! – Доминатор рассмеялся рокочущим смехом. – Превосходно! Стало быть, ты не знаешь! Должен сказать, это грандиозно. Подарок с сюрпризом. Есть повод для спора. Держу пари – она красива, по крайней мере довольно привлекательна. Я ставлю… Королевство Гэнг! Ну, как?

– Доминатор?

– Если она хорошенькая, ты получишь красавицу жену. Если уродина – станешь хозяином целой империи. Ну, как пари?

– Это более чем щедро, Доминатор.

– Я собираюсь устроить свадьбу на все времена, Мариус! Эти простаки из Обагэнга за всю свою жалкую жизнь не видели такого великолепия! Живое произведение искусства! Еду сюда!

Последнюю фразу Доминатор проревел. Откуда-то вынырнул раб с подносом, нагруженным маленькими пирожными. Правитель взял одно пирожное, целиком положил его в рот и после двух-трех движений челюстями проглотил.

– Объедение! – провозгласил он. – Этот новый кондитер – просто гений! Возьми одно.

Ортиз съел пирожное, но гораздо медленнее. Доминатор взял второе и поглотил его с той же свирепостью, что и первое. Бомен наблюдал за правителем Домината с растущим удивлением. У этого человека был чудовищный аппетит, который он даже не пытался сдерживать.

– Стало быть, вы хотите, чтобы я женился на Йодилле, Доминатор?

– Конечно, мальчик. Почему нет? Кто-то же должен.

– И тогда я… – Ортиз побоялся завершить фразу.

– И что ты? Что?

Ортиз скромно опустил голову.

– Стану вашим названым сыном, Доминатор.

– Да уж, вот это скорость! В мои годы обрести сына! Дай-ка поглядеть на тебя.

Ортиз понял, что это значит. Весь трепеща, он поднял глаза на правителя. Ортиз чувствовал, что Доминатор проникает в его мозг все глубже и глубже. Сердце забилось быстрее, но молодой полководец не отступал.

Неожиданно Доминатор угрожающе прорычал:

– Что это, Мариус? Что за тайну ты скрываешь от меня?

– Тайну, Доминатор? У меня нет от вас тайн.

– Ты лжешь!

В глазах Доминатора вспыхнул гнев. Бородатая щека дернулась, и Ортиз с криком боли повалился на пол. Там он корчился и извивался, пока правитель словно подкидывал его невидимыми вилами. Бомен в ужасе смотрел на это, отлично понимая, что делает Доминатор. Он держал Ортиза в мысленных тисках, терзая его сокрушающей болью. Это была та самая сила, которой научил Бомена отшельник, хотя энергия правителя оказалась куда мощнее. Бо понимал, что должен выяснить, насколько велика эта сила, – приближалось время, когда ему предстоит сразиться с ней. Осторожно, не желая привлечь внимание Доминатора, юноша мысленно потянулся к потрескивающей энергии, что схватила Ортиза.

– Что это за грязный секретишко? – громыхал Доминатор, а Ортиз дергался и скулил у его ног. – Ты принадлежишь мне, слышишь? Все твои мысли и желания принадлежат мне!

– Да, Доминатор! – всхлипывал поверженный Ортиз.

– Говори!

– Всего лишь хорошенькое личико, Доминатор! Служанка, заинтересовавшая меня… а-а-а…

– Девица, что ли?

Так же внезапно, как схватил Ортиза, правитель отпустил его. Полководец издал долгий вздох, боль все еще сотрясала измученное тело.

– В том нет ничего плохого, – произнес Доминатор. – Ты молод. Этого следовало ожидать. Ну-ка, посмотри на меня еще раз.

Исполненный страха, но покорный воле правителя, Ортиз поднял глаза. Теперь Доминатор улыбался ему; улыбкой он исцелял боль, которую сам же и причинил, наполняя Ортиза сладостным ощущением радости. Юный военачальник почувствовал, что его тело расслабилось. Он купался в теплых волнах любви Доминатора, слезы радости выступили на глазах и покатились по щекам.

– Я люблю вас, Доминатор. Все, что я делаю, я делаю ради вас. Я всегда буду любить вас.

– Ну-ну, – произнес Доминатор мягко. – Ты женишься и станешь моим сыном. Устраивает?

Ортиз подполз на четвереньках и вновь простерся ниц перед правителем, распластавшись у его ног.

– Доминатор! – вскричал он. – Отец!

Бомен тщательно скрывал свои чувства. Не желая привлекать внимание, он стал смотреть в пол. Ортиз выпрямился, глаза его сияли от радости. Его так переполняла любовью к Доминатору, что Ортиз не удержался и, обернувшись к Бомену, произнес:

– Вот теперь ты видишь – все люди Доминатора любят его!

– Да, господин, – пробормотал Бомен.

– Доминатор, – воскликнул Ортиз, – я сделал этого юношу своим правдивым собеседником.

– Правдивым собеседником? – Правитель впервые поглядел на Бомена. – Слишком он юн для правдивого собеседника.

– Он из племени мантхов, Доминатор.

– Неужели? – Владыка не сводил с Бомена глаз, однако юноша упрямо уставился в пол. – Ты слышал что-нибудь о пророке по имени Аира Мантх?

– Да, господин.

– Да, Доминатор! – прогремел правитель.

– Да, Доминатор.

– Посмотри на меня, мальчик. Дай мне взглянуть в твои глаза.

Бомен поднял голову и посмотрел на Доминатора. Он очистил и опустошил свой разум, насколько смог, пока правитель исследовал его. Несколько секунд спустя Доминатор отвернулся и пожал плечами.

– По-моему, он больше простак, чем правдивый собеседник, Мариус. Я не стал бы уделять ему так много внимания.

Я уничтожу тебя.

— Что это было? – Правитель дернулся, его глаза сверкнули. – Что ты сказал?

– Ничего, Доминатор. – Бомен вновь очистил свой разум. Гнев заставил его выдать истинные чувства, но лишь на мгновение.

– Он ничего не говорил, Доминатор, – сказал Ортиз. Правитель не обратил внимания на слова полководца. Он приблизился к Бомену и мысленно схватил его. Бомен решил не сопротивляться. Морщась от боли, он позволил Доминатору встряхнуть себя.

– Берегись, – произнес Доминатор. – Предупреждаю тебя: берегись.

Он отпустил юношу.

– Графф!

Хранитель покоев Доминатора заспешил к хозяину.

– Расскажи Мариусу, что он должен делать. Мариус, ты должен в точности исполнить то, что скажет Графф. Эта свадьба будет настоящей симфонией! Произведением искусства без единого изъяна! Я – художник, мои люди – материал для картины. Я создам неземную красоту! Скрипку мне!

Спалиан выступил вперед и подал правителю скрипку. Бомен с облегчением понял, что про него забыли. В то время как Графф повел Ортиза прочь, а Бомен смиренно поплелся за хозяином, Доминатор поднял скрипку и начал играть.

Когда они оказались на улице, Ортиз нетерпеливо обернулся к своему слуге.

– Он поразителен, не правда ли? Такая сила! Такая любовь! Может быть, он испугал тебя?

– Да, – отвечал Бомен, ничуть не покривив душой. – Еще как.

Правитель обладал огромной силой, и юноша ощущал это. Но когда Доминатор тряхнул его, Бомен почувствовал, что и у этой силы есть предел. «Наступит время, – подумал Бомен, – и придет черед Доминатора испугаться».

До свадьбы оставался всего один день, и Мирон Графф, хранитель покоев Доминатора, и Барзан, великий визирь Йоханны, собрались, чтобы обсудить детали. Затем визирь созвал придворных, чтобы объяснить им, как будет происходить церемония.

– Ты тоже должна пойти, – сказала Кестрель принцессе. У сестры Бомена были на то свои причины.

– Барзан – самый скучный человек во всей империи, – произнесла Сирей. – Сходи ты, дорогая, а потом расскажешь мне все, что нужно.

Гораздо больше Йодиллу интересовала последняя примерка свадебного платья. Несмотря на то, что ей совсем не хотелось выходить замуж, принцесса желала надеть торжественное облачение.

Кестрель старалась держаться незаметно, внимательно слушая объяснения великого визиря о том, как будут происходить основные события церемонии.

Процессия вступит в Высший Удел, причем облаченная в свадебное платье Йодилла будет ехать в открытой коляске на глазах тысяч людей. Она пешком дойдет до огромного зала под куполом. Здесь состоится представление знаменитой манахи. Сразу же за этим жених с невестой станцуют тантараццу. Потом они сделают свои пять шагов и обменяются клятвами, а после, как муж и жена, примут участие в грандиозном банкете, который будет продолжаться до конца дня.

– Грандиозный банкет, неужели? – произнес Йоханна. – Это то, что надо. Что за свадьба без банкета?

– Я так понял, что будет еще и музыка, – сказал Барзан. – Доминатор – большой любитель музыки.

– Музыка – это замечательно, – согласился Йоханна. – Однако банкет – прежде всего.

По окончании встречи Барзан довольно заметил, что Зохон вновь беседовал со служанкой Йодиллы. Все эти разговоры о свадьбе, уверил себя визирь, навели на романтические мысли и командира гвардии Йохьян.

Барзан оказался прав.

– Я дни и ночи думаю о ней, – говорил Зохон Кестрель. – Пусть только прикажет, и я избавлю ее от всего этого. Но я должен знать, что она любит меня.

– Только свободные люди могут любить, – сказала Кесс. Эти слова поразили Зохона.

– Разве Йодилла не свободна?

– Как и ее страна. Я часто слышала, как она вздыхает и тихо говорит: «Ах, где же тот человек, который вновь сделает мою страну сильной, а моих людей – свободными!»

– Так это же я! Кто ж еще?

– Возможно, Доминат слишком силен даже для вас.

– Это мы посмотрим! – Зохон ударил молотом о ладонь левой руки. Затем в глазах воина неожиданно появилось подозрительное выражение.

– Почем мне знать, что все это правда? Может быть, ты водишь меня за нос? – Сомнения быстро укрепились в его разуме. – Ведь сама Йодилла не сказала ничего. Все, что я знаю, исходит от тебя. Кто ты? Что тебе нужно? Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь?

Кестрель быстро соображала.

– Вот поэтому Йодилла и придумала тайный знак.

– Какой? Я не видел его.

Зохон уставился на девушку тяжелым подозрительным взглядом.

– Она очень осмотрительная. Вы должны всегда быть наготове.

– Я готов, но еще не видел никакого знака. Я должен сам увидеть его.

Кестрель оглянулась, словно желая убедиться, что никто не подслушивает их, и прошептала:

– Этим вечером, после ужина. Мы с Йодиллой будем гулять между деревьями. Найдите место среди повозок и наблюдайте. Я скажу Йодилле, что вы смотрите. Тогда все и увидите.

– Надеюсь, – мрачно произнес Зохон. – Ради твоего же блага.

Кестрель не составило большого труда уговорить Йодиллу прогуляться вместе с ней. У Сирей было о чем поговорить по душам с подругой. Кесс почти не слушала ее, ожидая подходящего момента, когда она сможет подать ей тайный дружеский знак. Сирей сделает то же самое, и Зохон, наблюдающий из укрытия, будет удовлетворен.

– Когда я снова увижу твоего брата, Кестрель? Я должна увидеть его до свадьбы. Это очень, очень важно!

– Сирей, тебе следует забыть о моем брате.

Кестрель выбирала путь так, чтобы принцесса повернулась лицом к повозкам.

– Но почему? Он понравился мне. Может быть, я даже люблю его.

– Нет, не любишь. Все это глупости. Ты же ничего не знаешь о нем.

– Не важно. – Сирей оказалась на удивление настойчивой. – Мама говорит, что никто не знает человека, с которым вступает в брак. Человека можно узнать только после свадьбы.

– Ну, хорошо, я думаю, он не подходит тебе.

Пораженная, Сирей остановилась и пристально поглядела на подругу. Кестрель сказала это, почти не задумываясь, и тут же пожалела о своих словах. Она сама недоумевала, почему вдруг у нее вырвалась эта фраза.

– Я не то имела в виду, – произнесла она.

– Нет, то, – сказала Сирей, моргая сквозь слезы. – Ты считаешь, что я глупая, тщеславная и проку от меня никакого.

– Нет, я не…

– И ты права. Ты лишь должна понять, что до того, как я встретила тебя, всем хотелось, чтобы я была именно такой.

– Сирей, прошу тебя…

– И я старалась соответствовать желаниям этих людей. А теперь я решила измениться. И изменюсь, хоть я глупая, тщеславная и проку от меня никакого! Теперь я знаю, какой хочу быть – похожей на тебя. Вот какой я решила стать.

– Ты гораздо лучше меня, – печально произнесла Кесс.

Она знала, что Зохон наблюдает за ними из укрытия. Когда пришло время, Кестрель поняла, что ей будет трудно сделать то, что она должна сделать. Все это слишком походило на предательство.

– Пожалуйста, не лишай меня своей дружбы, Кесс, – сказала Сирей. – Ты даже не представляешь, как это для меня важно.

– Конечно, я останусь твоим другом.

Затем без всякого приглашения Сирей сложила ладони вместе, в знак, который Кестрель называла знаком тайной дружбы. Зохон, спрятавшийся между повозками, тоже увидел знак, Который Кесс представила ему как символ вечной любви. Больше он ничего и не ждал. Убедившись в том, что служанка не обманула его, Зохон проскользнул между повозками и отправился к своим людям.

Кестрель услышала, что он ушел, и сложила ладони в ответном знаке. Слезы выступили на глазах девушки. «Прости меня, Сирей, – произнесла Кестрель про себя. – Я не хотела предавать тебя. Но так вышло».

Этим же вечером среди рабов распространилась весть о том, что у пророчицы Аиры Хаз было еще одно видение и она хочет сообщить его людям. Мало кто еще продолжал верить, что Аира обладает настоящим даром, поэтому большинство людей собралось просто из любопытства.

В вечерних сумерках рабы прибывали по трое-четверо, чтобы не вызвать подозрение своих хозяев. Аира уселась прямо на землю у большого костра, а люди образовали постепенно расширяющийся круг. Как и предполагали Хазы, пришел доктор Грис. Он расположился в первых рядах – там, где мог выразить свое несогласие с пророчицей. Прочие считали высказывания Аиры не более чем развлечением. Джессел Грис уверял, что она опасна.

Когда все устроились, Аира Хаз встала перед ними.

– Спасибо, что пришли выслушать меня, – начала она.

– Не слышно! – раздались выкрики сзади. И другие, из первых рядов:

– Скажи-ка свое «О, пропащий народ»!

– «О, пропащий народ»! – произнесла Аира.

– «О, пропащий народ»! – подхватили обрадованные шутники в толпе.

Эффект от насмешек был предсказуем. Аира рассердилась. Желая стереть улыбки с глупых лиц, она обрушила на их головы видение предстоящей катастрофы:

– Этому городу суждено сгореть!

– Сгореть! – завизжали голоса. – Все мы сгорим!

Чем больше провидица пророчила погибель, тем больше люди смеялись.

– Ветер крепчает! Ветер сметает все на своем пути!

– У-у-у-у-у-у! – вопили люди, махая руками.

– Мы должны искать нашу родину! Грядет время жестокости! Берегитесь!

– О-о-о-о-о-о-о! – притворно дрожа, хихикали люди. – А-а-а-а-а-а!

– Смейтесь-смейтесь! Скоро вы будете плакать!

– Гы-ы-ы-ы-ы-ы! – улюлюкали люди в ответ.

Анно Хаз стоял рядом с женой. Все бессмысленно. Он понимал это, так же как и Аира. Но они должны исполнить свой долг.

– Друзья мои! – проговорил Анно самым убедительным тоном. – Сегодня пророчества моей жены вызывают у вас смех. Только когда вы увидите пылающий город, вспомните ее слова. Собирайтесь здесь, на этом холме. Приносите еду, теплую одежду, все, что можете унести. И вместе мы отправимся искать нашу родину.

Это было не похоже на пророчества Аиры. Никто больше не смеялся. Люди нервно переговаривались друг с другом. Если раньше Джессел Грис был доволен тем, что все насмехаются над Хазами, то теперь он почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

– Эта женщина, – произнес он, показывая на Аиру, – говорит вам, что город сожгут. Однако нам известно, кто будет сожжен, если мы и дальше будем обращать внимание на ее дикий бред. Убьют наших близких, как уже убивали раньше.

В толпе закивали и одобрительно зашептались.

– Зачем мы слушаем ее?! – восклицал Грис. – Почему мы позволяем этой безумной семье подвергать нас подобной опасности? Пусть сами исполняют свое пророчество.

Люди начали расходиться. Пинто потянула отца за рукав.

– Посади меня на плечи, папа.

Анно поднял худенькое тельце, и, сидя там, на плечах у отца, где все могли видеть ее в отблесках пламени, Пинто обратилась к толпе.

– Молокососы! – прокричала она. – Вы не племя мантхов, вы – просто рабы и молокососы! Мы уйдем без вас. Мы найдем нашу родину без вас. Мы не нуждаемся в вас. Навозные козючки – вот вы кто! Понго на вас!

В ответ толпа рассмеялась. Люди не понимали, почему они смеются. Возможно, потому, что в устах семилетнего ребенка подобные слова показались им неслыханной дерзостью. А может, людям было приятно вновь услышать древние ругательства.

Интерлюдия третья. Могила

Море штормило. Высокие волны бурлили и перекатывались, вздымаясь все выше и выше, чтобы затем с яростью разбиться о берег. Ветер трепал крылья чаек, с неба доносились их тонкие пронзительные вопли. На жестком песке вскипала пена.

Человек с лицом, напоминающим собачью морду, стоял на берегу и смотрел на остров, лежащий за серыми водами. Мантия хлопала по ногам. Он замерз, устал и проголодался. На побережье виднелись одинокие фигуры, стоявшие в той же позе, что и отшельник. Все они ждали, когда ветер стихнет.

В конце дня море начало успокаиваться. Низкие волны еще перекатывались по воде, но направление ветра изменилось, и отшельник понял, что сегодня ему предстоит переправиться на остров. Он сосредоточился и затянул свою песню, уверенный в том, что и остальные тоже запели.

Отшельник поднялся в воздух и заскользил по бушующей пене. Прочие последовали его примеру. Повсюду низко над водой неслись одинокие фигуры, поднимаясь и опускаясь вместе с волнами, – все они летели к острову Сирин.

Как только отшельник достиг острова, он услышал пение, доносящееся с вершины холма, и понял, что прибыл вовремя.

Они уже начали открывающую песнь – ей предстояло звучать всю ночь. Отшельник ступил на каменистый берег и сразу же начал подниматься по длинной извилистой тропе. Позади он слышал шаги остальных, впереди – все более громкое пение. Ранее отшельнику доводилось исполнять эту песню только во время учебы. Сердце возбужденно забилось, и его голос влился в общий хор. Песня напоминала барабанный бой – ее мощь постепенно возрастала, ритм убыстрялся с каждым циклом до тех пор, пока Певцы не почувствовали, что их ноги медленно движутся – вперед и назад, в такт бессловесному напеву.

Так, с песней на устах, выбивая ногами ритм, отшельник достиг вершины холма. Перед ним в серебристом свете спрятавшегося за облаками солнца возвышались стены без крыши. Внутри собралась целая толпа Певцов – числом более тысячи, – и все они пели, покачиваясь и притопывая в такт. Заняв свое место среди них, отшельник осмотрелся и увидел знакомые по годам учебы лица. Однако никто не узнавал его. Всех глубоко захватило пение.

К тому времени, когда те, кто пришел после отшельника, заняли место в зале, он тоже не видел и не слышал ничего, кроме песни. Сбывалась его судьба, избранная много лет назад. Ради этого его учили, этого он ждал так терпеливо. Время завершения почти наступило.

Всю ночь они пели. Топая ногами по земле, Певцы ощущали ее дрожь. Они чувствовали судороги почвы и понимали, что медленно и почти незаметно она открывается. Они продолжали петь, ритм их песни ни на мгновение не ослабевал, заставляя землю под ногами волноваться, растягиваться и рваться.

С первыми лучами солнца земная твердь распахнулась. Те, кто оказался рядом с тонкой трещиной, отпрыгнули в сторону, но так и не прервали своего ритмичного пения. Сейчас они пели во всю силу, усиливая звук криком, топаньем и снова криком. Они хлопали, топали и кричали. Новые Певцы все прибывали – они пели на ходу, и песнь становилась все громче.

И вот раздался режущий ухо звук, сопровождаемый долгим грохотом и скрипом. Этого звука они ждали так долго – никто и никогда не слышал его раньше. Всем им несказанно повезло. Они стали поколением, узнавшим огненный ветер.

Земля внутри каменных стен дрожала и трескалась, открываясь, словно рана, некогда исцеленная, а теперь вновь кровоточащая. Каменные глыбы с грохотом падали на пол. Певцы продолжали свою песнь, покачиваясь и притопывая, чувствуя, как земля расступается под ногами. С наступлением рассвета мягкие лучи озарили стены, покрытые расширяющимися трещинами, и пыльную необъятность огромной пещеры под ними.

Наконец земля перестала двигаться, и песня прекратилась или, скорее, изменилась, превратившись в тихий напев. Те, кто стоял ближе к краю, медленно заскользили вниз. Прочие, продолжая петь, ждали, чтобы вскоре присоединиться к ровному потоку.

Вот и отшельник приблизился к крошащемуся краю и поплыл вниз, в темноту. Разорванные каменные стены расширялись книзу – к гладкому каменному полу огромной пещеры. С одной стороны глубокая пропасть пересекалась быстрым потоком – здесь протекала подземная река, бегущая ниже уровня моря и исчезающая под каменными сводами. Высоко над отшельником синело небо. Вокруг стояли его братья и сестры. А впереди возвышалась вырезанная из камня платформа, на которой располагалась каменная гробница.

Четыре колонны поддерживали невысокую крышу. Внутри на каменном возвышении покоилось древнее тело давно умершего человека. Здесь, в тишине подземной пещеры, лежал он непотревоженным сотни лет, с самого дня своей смерти. Плоть высохла, обнажив кости. Лицо превратилось в череп с остатками желтой кожи. Руки были сложены на груди, кость к кости.

Когда-то его имя было Аира Мантх. Его называли пророком. Он умер, но сила его осталась жива. Она жила в его последователях – племени Певцов. Жила она также и в его детях.

В огромной пещере острова Сирин песнь замолкла. Певцы знали, что теперь должны ждать, – никто не знал, как долго. Ожидание вошло у них в привычку. Со временем прибывали новые призванные, пока не собрались все. Скоро явится дитя из пророчества. Тогда пробьет час.

И тогда, как обещал пророк, он будет жить вновь и вновь умрет.

Глава 17

Песня над городом

Креот сидел на табурете в коровнике, руки трудились над выменем смирно стоящей коровы, а бывший император меж тем наблюдал за солнцем, встающим в тумане. Молоко било в деревянное ведро ритмичными струями, звук становился все глуше по мере того, как емкость наполнялась. Корова вяло жевала сено из набитого мешка, который висел перед ней. Другие коровы в маленьком стаде спокойно лежали, дожидаясь своей очереди.

Солнце показалось над далекими холмами, и сияющий алый диск окрасил продрогшие поля неестественными цветами. Сереющий лес вспыхнул и порозовел и несколько мгновений светился, как новорожденный, пока солнечный диск не спрятался за облаками.

– Что за вид, а, Ангелок? – произнес Креот. Медленным движением он погрузил половник в ведро и неспешными глотками выпил теплого молока. Затем поднялся на ноги, перелил содержимое ведра в огромный бидон, стоявший на тележке, и подвинул табурет к следующей корове. Усевшись, Креот со вздохом принялся разминать пальцы.

– Да-да-да, – бормотал он беспокойной корове. – Я понимаю, тебе пришлось подождать, но я уже здесь.

Корова повернула голову и уставилась на Креота огромными печальными глазами.

– И тебе доброе утро, Звездочка моя, – сказал бывший император и принялся за работу.

Звездочка потянулась к мешку с сеном; зашедшее за тучу солнце окрасило изнанку облаков золотом.

Так проходило каждое утро, и Креоту это нравилось. Молодость его миновала, прошлая жизнь, ныне почти забытая, прошла в одиночестве, покое и определенности. Коровы вполне устраивали его. Они не делали резких движений. Каждый день в одно и то же время они выполняли одни и те же действия. Более всего Креоту нравился их запах. Разумеется, он включал в себя аромат молока, пузырящегося пеной в ведре, но еще и запах сырых шкур, полей, где коровы паслись, и даже навоза – все это составляло их неповторимый букет, который смешивался с ароматами травы и земли.

Уже завершая утреннюю дойку, Креот услыхал грохот и стук фургонов на дороге. Сквозь дверь он увидал длинную процессию всадников и карет. Некоторые из карет были огромными, их украшали золоченые шпили, кареты волокли двойные упряжки лошадей. Все они держали путь в сторону озера, к дамбе, ведущей в Высший Удел.

– Должно быть, это невеста, – сказал Креот коровам. – Сегодня великий день.

Он всегда разговаривал с коровами. Коровы серьезно смотрели на Креота, размышляя над его речами, но никогда не отвечали ему.

– Пусть она будет счастлива, а, Звездочка? Пусть будет счастлива.

Когда на следующее утро стражники пришли в казармы, чтобы забрать очередную партию рабов для сидения в обезьяньих фургонах, Пинто прошептала отцу:

– Сегодня моя очередь.

Анно покачал головой.

– Нет, дорогая. Сегодня самый опасный день.

– Я знаю, – отвечала Пинто. – Вам с мамой предстоит работа. А я ничем не могу помочь.

– Давай надеяться, что сегодня они не выберут ни меня, ни твою маму.

Однако стражники выбрали Аиру Хаз. В это же время из библиотеки академии прислали за Анно Хазом – свадьба свадьбой, а его присутствие в хранилище было необходимо. Готовиться к побегу стало некому.

– Ну вот, – сказала Пинто. – Я же говорила.

– Дорогая моя, – проговорил отец, – тебе нельзя идти в клетку. Сегодня все случится. Я это чувствую. Мы не знаем, успеем ли освободить людей из фургонов.

– Мама, посмотри на меня.

Аира взглянула в честные глаза дочери, и та продолжала:

– Я всего лишь ребенок. Я ничем не смогу помочь. Но могу сделать хотя бы это. Хоть в чем-то я окажусь полезной.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Не понимаю? – Пинто потянулась вперед и поцеловала мать в щеку, затем прошептала ей на ухо: – Даже если я и погибну в клетке, ты сможешь увести людей отсюда.

Более всего Аиру Хаз тронул этот поцелуй.

– Ах, моя хорошая. И ты уже выросла? И ты хочешь покинуть меня?

– Ты знаешь, что я права. Вы должны собрать людей. Я этого сделать не смогу. Сегодня наш день.

Мать повернулась к Анно, не в силах сама принять решение. Хаз посмотрел на Пинто – гордость светилась в глазах девочки.

– Малышка права, – произнес он. – Иди, дорогая моя. Мы не позволим никому причинить тебе вред.

Пинто побежала к стражникам и сказала им, что сегодня займет место матери. Стражники спокойно отнеслись к этому. Их работа заключалась в том, чтобы отобрать по одному представителю от каждой семьи, а один вместо другого – какая разница?

Анно Хаз прошел с дочерью до перекрестка и подождал, пока девочку заперли в фургоне. Держась за решетку, Пинто улыбалась отцу и махала рукой, стараясь не показать, что боится.

– Я приду за тобой, – сказал Анно и с тяжелым сердцем отправился в библиотеку.

Сирей, надев вуаль, сидела в карете и смотрела в окно, дрожа от нервного возбуждения. Крестьяне уже вышли на поля – сейчас все они застыли, глазея на процессию.

– Ланки! – изумилась принцесса. – Они не закрывают глаз!

– Бедные язычники! – вздохнула Ланки. – Не ведают, что творят, детка моя!

– Разве они не знают, что им выколют глаза?

– Надеюсь, что не выколют, – отвечала Ланки. – Моя детка надела вуаль.

– Ах да. Я все время забываю о ней.

– Детка выпьет стакан молока?

– Нет, Ланки. Убери. Сегодня день моей свадьбы. Я совсем не могу есть.

– Я и не предлагаю тебе есть. Вряд ли моя девочка хочет, чтобы у нее не осталось сил даже для того, чтобы говорить.

Сирей замотала головой и обернулась к Кестрель.

– На что ты смотришь, Кесс?

В другое окно Кестрель глядела на солдат гвардии Йохьян. Всадники скакали по двое спереди и сзади кареты на всем протяжении дороги до самого поворота. Кестрель чувствовала себя полководцем, ведущим армию на штурм неприятельской крепости.

– Я смотрю, куда нас везут.

Вдали показались озеро, дамба и стены Высшего Удела. Янтарный город с каскадом драгоценных куполов, раз в десять больше Араманта, производил сильное впечатление. Этот необыкновенный град-дворец построили люди, которые сожгли дом Кестрель и сделали рабами ее семью. Поэтому, каким бы прекрасным, каким бы величественным ни был город, она продолжала строить планы его уничтожения. Эта стройная пятнадцатилетняя девушка, не имевшая ни звания, ни положения, осудила Доминат на смерть. Ее оружием была страстная и беспощадная воля. Сегодня день свадьбы, сегодня же состоится казнь.

Я отомщу.

– Ты говорила, будто может случиться что-нибудь, что остановит свадьбу, – сказала Сирей. – Но пока ничего не происходит.

– Ты еще не замужем, – отвечала Кестрель. – Они не смогут заставить тебя выйти замуж против твоей воли.

– Смогут, – промолвила Сирей. – Если все ждут, что ты сделаешь что-нибудь, если все смотрят на тебя, то в конце концов ты это делаешь.

– Ты поймешь, что должна сделать, когда придет время.

Кестрель не сказала Сирей, что если все пойдет по задуманному ею плану, то у принцессы просто не останется выбора.

– Видишь, детка, – сказала Ланки, – тебе не о чем беспокоиться, вот и подруга так считает.

Ланки не одобряла Кестрель. Она ничего не подозревала о скрытых планах последней, и ей не было никакого дела до мнения Кесс. Служанка просто считала, что у Йодиллы Сихараси из Гэнга не может быть друзей. Это принижало ее высокий статус. Друзья могут быть у простых людей. Принцессы должны иметь подданных. Ланки не могла и представить себе, что когда-нибудь отважится высказать госпоже свое недовольство, по крайней мере вслух. Поэтому она ограничивалась тем, что называла Кестрель подругой, как говорят «парикмахер», «учитель танцев». Ланки отвела Кесс определенную роль, такую же, как и себе, и это ее устраивало.

Впереди Йоханна пристально разглядывал Высший Удел и, в свою очередь, ощущал благоговение. Город был меньше Обагэнга, его собственной столицы, сердца государства Гэнг. Но в сравнении с этой жемчужиной городов Обагэнг внезапно показался правителю потрепанным. Огромные здания его города были выстроены из камня, но рядом с этими изысканными куполами они казались тяжелыми и приземистыми. К тому же большинство домов в столице Гэнга представляли собой деревянные лачуги, лепившиеся друг к другу, словно груды мусора. Это ощущение было новым для Йоханны. Как правитель самой большой империи в мире, он привык к приятному и обволакивающему чувству превосходства. Поняв, что ему предстоит войти во дворец, рядом с которым его собственные дворцы – просто жалкое зрелище, Йоханна испытал неприятное волнение. Великий визирь, размышлял Йоханна, был совершенно прав, затеяв эту свадьбу. Этот человек, создавший страну на пустом месте, тот, кого они называют Доминатором, Мог бы стать могущественным врагом. Как ему удалось так быстро построить все это? Вот озеро, например. Здесь никогда не было озера. Раньше тут лежали заброшенные земли, куда случайно забредали пастухи-кочевники. Никто не ожидал таких изменений. Никто и внимания не обратил на странников, обосновавшихся здесь пятьдесят лет назад. Йоханна вспомнил слова отца: «Пусть живут. Нам пригодится стоянка для караванов». Стоянка для караванов! Если бы отец мог видеть все это! Озеро не меньше нескольких миль в длину, выкопанное в каменистой земле по приказу одного человека.

– Сядь ровнее, Фу фи, – сказала жена. – Помни, что ты Йоханна из Гэнга, а все прочие люди – всего лишь грязь под твоими ногами.

– Грязь под моими ногами, да, дорогая.

– Ты не должен кусать ногти и жевать с открытым ртом. Когда кто-нибудь обратится к тебе, смотри с негодованием.

– Хорошо, дорогая.

– Покажи мне свой негодующий взгляд.

Йоханна изобразил.

– Ну вот. Ты выглядишь совсем как твой отец.

Зохон, командир гвардии Йохьян, в своем великолепном мундире скакал во главе воинов. Все три тысячи гвардейцев ехали позади командира или маршировали в шеренгах по двое по обеим сторонам королевской процессии. Никто в городе не выразил опасений в связи с таким огромным эскортом. По этому поводу вообще не было сказано ни слова. Йоханна тоже не возражал, несмотря на все увещевания Барзана. Таким образом, Зохон во главе трех тысяч воинов вступал в самое сердце Высшего Удела.

Выпрямившись в седле и глядя на приближающееся озеро, командир втайне ожидал, что их остановят. На этот случай у него был заготовлен план. Тяжелый железный таран для пробивания ворот был спрятан под одной из карет. Однако никто и не думал останавливать воинов Зохона. Кроме его гвардейцев, нигде не видно было вооруженных воинов. Ворота в конце длинной дамбы стояли распахнутыми настежь.

Процессия остановилась перед плотиной. Открытую карету, пока еще пустую, перенесли вперед, и конные гвардейцы, все одного роста и с одинаковым цветом волос, заняли свои места по обеим сторонам повозки. Йоханна и Йоди надели короны, весьма впечатляющие, но тяжелые и неудобные. Кестрель смотрела, как Йодиллу облачают в свадебный наряд. Одеяние представляло собой истинное произведение искусства. Портной настоял, чтобы Йодилла ничего не надевала под платье, что привело Сирей в восторг. Платье не обнажало ни единого дюйма стройного тела – превосходно скроенный чехол из белого шелка покрывал фигуру от шеи до лодыжек. При этом ткань так облегала Сирей, что казалась второй кожей. На голове крепилась белая шелковая шапочка, повторяющая очертания шеи и плеч. Лицо скрывал простой квадрат белой газовой ткани, трепетавшей при дыхании. Однако это было еще не все. С головы до ног принцессу покрывала вуаль из тончайшего шелка, искусно поддерживаемая легкими проволочками, прикрепленными на голове и плечах. Шелк был так тонок, что казался почти невидимым, – некая туманная дымка, а не предмет гардероба. Внутри этой облегающей ауры стройное тело Йодиллы, закутанное в шелк, двигалось словно соблазнительная тайна, предлагая изумленным глазам зрителей все и ничего, обещая головокружительную красоту.

– Ах, Сирей! – воскликнула Кестрель, любуясь на то, что получилось в итоге. – Никогда в жизни не видела такой красоты!

– Вот, детка, – пробормотала Ланки. – Теперь моя девочка счастлива.

Портной суетился вокруг, поправляя складки вуали.

– Она должна ехать в карете? – все спрашивал он. – Материя на это не рассчитана. Если принцесса сядет, то ткань помнется.

Сирей разрывалась от противоречивых желаний. С одной стороны, жалко мять платье. С другой, не идти же пешком по дамбе. В итоге она все же позволила перенести себя в открытую карету, где и уселась напротив отца с матерью.

Процессия вновь двинулась с места, лошадиные копыта застучали по дощатой дамбе. Зохон ехал рядом с королевской Коляской. Чтобы приноровиться к медленному продвижению карет, он заставлял коня гарцевать рысью. Длинная череда экипажей, сопровождаемая тесными рядами солдат-гвардейцев, катилась вперед, растянувшись на такое расстояние, что, когда голова процессии уже достигла огромных ворот, хвост ее только втягивался на дамбу.

Как только открытая карета с невестой въехала в ворота, заиграл оркестр, а хор запел. Йодилла в изумлении разглядывала великолепные строения, мимо которых проезжала. В каждом окне, на каждой террасе расположились музыканты и певцы. Маленькие дети, стоявшие среди музицирующих, разбрасывали лепестки цветов, струившиеся непрерывным потоком. Лепестки кружились и падали вокруг Сирей, опускались на ее вуаль, раскрашивая все вокруг и смешиваясь с потоком музыки. Казалось, что затопившие улицу падающие цветы сами производят сладостные звуки.

Зохон с гордым видом гарцевал рядом с принцессой. Подавляя внутреннее возбуждение, он крутил своей красивой головой направо и налево, но так и не заметил ни единого вооруженного человека. Он наблюдал вокруг только невероятное количество музыкантов. Командир почти смеялся. Разве может быть опасным это сборище скрипачей и певчих птичек!

Кестрель высунулась из окна кареты Йодиллы и с изумлением разглядывала город своего врага. Эти убийцы и рабовладельцы оказались прекрасны, улицы – восхитительны, а люди, их населяющие, – все до единого музыкальны. Медленно двигаясь по улице, Кесс обнаружила, что величественный гимн подхватывали разные группы музыкантов и певцов, так что основная мелодия всегда исполнялась теми, кто стоял ближе к королевской карете, а аккомпанирующие звуки неслись сзади и с дальнего конца улицы. Она заметила также, что глаза исполнителей обращены в одном направлении. Следуя этому всеобщему взгляду, Кестрель уловила блеск крытой стеклянной террасы, где, размахивая руками, металась смутная фигура.

Доминатор носился по верхнему уровню, дирижируя громадным оркестром и хором, напевая величественный гимн, который доносился из лежащего у его ног города. Захваченный музыкой, с летящими седыми волосами, взмахом руки правитель делал знак сотням певцов в пяти улицах от него, в то время как скрипки продолжали вести основную тему. Доминатор поднял палец – и трубы зазвучали со стороны цветочного рынка, взмахнул рукой – и две сотни барабанщиков, расположившихся на площади, начали настойчивую токкату. Контрабасы и виолончели вступили по всему городу, заставив воздух задрожать от низкого гула. Правитель рванулся – и тысячи сопрано вывели первую дрожащую ноту завершающего пассажа; звук взорвал небеса, словно целое поле жаворонков. Затем вступили струнные – нежные мольбы скрипок, любовное бормотание виолончелей сплелись со звуком свирелей. Доминатор пересек сияющее пространство и ткнул пальцем в направлении огромного мужского хора – и все в Высшем Уделе вздрогнули, когда пятьсот мужских голосов запели, а правитель, охваченный величием собственного творения, запел вместе с ними.

Песня лилась над городом. Приветствуя прекрасную юную невесту, город и сам стал симфонией. «Пусть узнают, – думал Доминатор в страстном порыве, – пусть узнают, что такое подлинное мастерство! Я создал все это, это мой дар людям, это обещание нового мира!»

Анно Хаз услышал музыку, которая полилась отовсюду, как только свадебная процессия вступила в город, и понял, что Кестрель находится где-то там. С разрешения профессора Форца он подошел к высокому окну библиотеки академии, чтобы посмотреть на процессию.

– Свадьбы! – с отвращением произнес профессор. – Сначала сладко, затем горько.

– Вы не женаты, профессор?

– Брак требует свободного времени. У меня его нет.

– Брак принес мне самое большое счастье в жизни, – промолвил Анно.

– Неужели? – Форц очень удивился. – Осмелюсь заметить, вам, наверное, по душе горячая пища. – Он встал на стул и выглянул из окна. – Великие звезды! Откуда эти люди? Надо же, позолота! Какая провинциальность!

Хор, располагавшийся на здании напротив библиотеки, следуя знаку Доминатора наверху, снова вступил, заставив профессора подпрыгнуть. Слаженное звучание хора, однако, не на шутку впечатлило Форца.

– Этот человек – гений, признайте. Послушайте! Звучание человеческих голосов, объединенное в песне!

– Объединенное в рабстве, – тихо произнес Анно.

– И что с того? Спросите себя, что делает нацию преуспевающей? Порядок и тяжелый труд. Кто должен подчиняться и тяжело трудиться? Рабы. Отбросьте все эти устаревшие сентиментальные глупости о правах и свободах, и что вы получите? Самую преуспевающую нацию в мире!

Снаружи донеслись звуки фанфар, поднимая, наполняя, возвышая звучание хора.

– Наверное, невеста достигла зала, – сказал Форц. Анно так и не разглядел Кестрель.

– Может быть, вы разрешите мне выйти на улицу, чтобы посмотреть? – спросил он.

– Почему нет? Все равно в этом грохоте невозможно сосредоточиться.

Анно покинул библиотеку в то мгновение, когда Йодилла выходила из кареты перед входом в громадный зал. Однако он не стал протискиваться сквозь толпу, чтобы понаблюдать за церемонией. Хаз повернул совсем в другую сторону и направился к воротам, а затем – по опустевшей дамбе.

Пришло время подготовиться к уходу.

Глава 18

Мампо сражается на манахе

Кестрель била дрожь. С тех пор как свадебная процессия вступила в Высший Удел, она ждала удара Зохона. Колонна за колонной гвардия маршировала по улицам, и нигде не наблюдалось сил, которые могли бы противостоять ей. Однако командир гвардейцев с улыбкой ехал вперед, а свадьба шла своим чередом.

Кесс выбралась из кареты вместе с Ланки и последовала за невестой по ступеням, ведущим в огромный зал под куполами, где и должна состояться церемония. Вокруг звучала музыка. Изнутри доносились голоса, исполнявшие радостную песню. Йодилллу, уже покинувшую карету, с обеих сторон поддерживали Йоханна и Йоди. Под высокой аркой входа невесту встретил хранитель покоев Доминатора, низко поклонился и приветственно развел руки. Гости проследовали в зал. Кестрель вошла следом за Сирей.

Холл поразил девушку. Необъятные колонны с замысловатой резьбой поддерживали парящие купола, арена, предназначенная для свадебной церемонии, была опоясана решеткой из тонких дубовых опор, на которой располагались мягкие сиденья под темно-красным с золотом балдахином. Огромное, наполненное светом пространство наверху сияло, словно маленькое небо, и, заполняя эту пустоту, взвиваясь вверх, к стеклянному куполу цвета заката, звучала триумфальная песня, которую исполняли четыреста певцов личного хора Доминатора. Хористы стояли на специально сооруженных помостах по обеим сторонам от входа, облаченные в темно-красные мантии с длинными рукавами.

– Хорал в честь невесты, – прошептал хранитель Йоханне. – Сочинен Доминатором для церемонии встречи.

– Доминатором?

– Вся музыка свадебной церемонии сочинена правителем, и он же дирижирует ею.

Продолжая маршировать, шеренги высоких гвардейцев вливались в зал, заполняя пространство за деревянной ареной. Кестрель поняла, что битва может начаться прямо здесь, в этом внушающем благоговение и заполненном людьми зале. Девушка огляделась в поисках путей отступления. В зале было три выхода: один – на главную улицу, через него они вошли в помещение, и два боковых – оба забиты зрителями. Проход у дальней стены вел во внутренние комнаты. У одной из стен виднелась узкая лестница, поднимающаяся на галерею, которая тянулась ниже уровня куполов. Но прежде чем Кестрель смогла рассмотреть что-нибудь еще, ей пришлось последовать за королевской четой на арену. Затем принцесса, по-прежнему скрытая под вуалью, позволила своему взгляду скользнуть мимо манахов и приостановиться у трона, где сидел ее будущий муж. Принцесса смотрела на Бомена, стоявшего сзади. Сирей показалось, что брат подруги задумчиво смотрит на нее. Йодилла сидела очень спокойно и прямо, слишком гордая, чтобы обнаружить свое беспокойство, хотя на самом деле принцессу била дрожь. «Ах, Бомен, – думала она. – Что я здесь делаю? Почему мы с тобой не можем ускользнуть отсюда и поговорить?»

Бомен смотрел на Кестрель.

Не надо, Бо. Это опасно.

Бомен не мог просто отвести взгляд, он ласково коснулся разума сестры. Кестрель была не только напряжена, что казалось естественным, но и очень взволнована.

Когда это начнется?

Не знаю. Готовься.

Кестрель снова обернулась к Зохону.

Тра-та-та-та! Тра-та-та-та! На песок спрыгнул поджарый Кадиц – самый длиннорукий манах. Стройный и упругий, словно натянутый шнур, он поклонился и принял свою долю аплодисментов.

С верхнего яруса Зохон смотрел вниз на Йодиллу. Изгиб ее тонкой шеи под плотно пригнанным головным убором был так соблазнителен, что командиру страстно хотелось погладить его своей сильной рукой. Ему казалось, что принцесса дрожит от его взгляда и отводит глаза от жениха. «Ничего не бойся, любимая! – повторял Зохон про себя. – Я спасу тебя!» Он обратил исполненный ненависти взгляд на врага – высокомерного молодого человека, посмевшего возжелать в жены его Сирей. С огромным удовлетворением Зохон заметил, что Ортиз покраснел и опустил глаза.

Тра-та-та-та! Тра-та-та-та!.. Появился Арно, великий и ужасный, самый опасный из манахов. Подбоченясь, он простер огромные руки и склонил бычью голову перед королевскими гостями.

Ортиз принял поклон Арно, щеки его все еще горели. Он покраснел потому, что, глядя на Кестрель через арену, поймал ее взгляд и заметил, что глаза девушки вспыхнули. «Почему она сердится на меня?» – спрашивал себя Ортиз. Здесь мог быть только один ответ. Она увидела в его глазах любовь. Эта мысль наполнила Ортиза неистовым восторгом. Это яркое выразительное лицо, которое казалось ему теперь самым привлекательным в мире, этот живой дух тронули его чувства. Кто знает, может быть, она ответит на его любовь. Безумие думать об этом, безумие, бред, нелепость.

Тра-та-та-та! Тра-та-та-та! Четвертый манах выпрыгнул на арену, для того чтобы засвидетельствовать почтение высоким гостям. Это был Мампо. Кестрель с удивлением узнала его и едва удержалась от крика. Он так изменился. Смазанное маслом обнаженное тело блестело, Мампо двигался плавно и уверенно. Обуздав свои чувства, Кесс смотрела на Мампо и восхищалась. Она ничего не знала о природе манахи, поэтому не ощущала страха. Бомен, разглядывающий арену с другой стороны, напротив, знал достаточно, чтобы содрогнуться.

Барабанный бой прекратился. Шум, сопровождавший попытки множества зрителей устроиться поудобнее, стих, и повисло напряженное молчание. В тишине раздались три низких стука – удары смычка по перилам: тук, тук, тук. Все глаза обратились наверх. В затененной галерее над ареной появилась фигура. Огромная, облаченная в темно-красное, на голове золотой шлем, в руке – скрипка. По рядам прошелестело одно слово:

– Доминатор! Доминатор!

Йоханна смутился.

– Разве он не должен быть внизу? – шепотом спросил он Барзана.

Великий визирь повторил вопрос хранителю покоев Доминатора. Графф прошептал что-то в ответ. Наконец шепот вернулся к Йоханне.

– Доминатор дирижирует музыкой. Он будет иметь честь присоединиться к вам после обмена клятвами.

– А, понятно. Хорошо.

Арену посыпали свежим песком. Снова раздался барабанный бой, возвещающий о начале манахи. Первая пара бойцов выпрыгнула на арену. Даймон против Кадица – изощренный мастер против юного великана. Еще один стук смычка раздался с верхней галереи, и бой начался.

Как в зеркале повторяя движения друг друга, манахи кружили, пока еще не пытаясь задеть противника. Короткие ножи у колен и запястий блестели в розоватом свете. Вращаясь в прыжке, долговязый Кадиц ударил первым, однако Даймон ушел от удара и сделал ответный выпад. Клац! Звук удара ножа о доспех завершил серию потрясающе быстрых ударов – колени плясали, кулаки взлетали, клац-клац-клац, пока оба манаха грациозно не отскочили назад, не причинив друг другу никакого вреда.

Сирей разволновалась. С первым ударом принцесса поняла, что все это не просто игра. Противники всерьез намеревались причинить друг другу боль, нанести раны, возможно даже смертельные. Каждое движение могло привести к смерти, каждый взмах стали мог прервать жизнь одного из противников. Принцесса подумала, что еще никогда в жизни ей не доводилось видеть ничего более прекрасного, чем эти ложные выпады, удары, отражения и увертки, исполненные так четко, с такой тщательностью и смелостью. Эта обнаженная кожа, казалось ждущая того, чтобы быть разрезанной, искромсанной, разорванной и исколотой ножами! Эта почти кровоточащая кожа! Сердце Сирей трепетало, а глаза сияли, следя за каждым движением смертоносного танца.

Коварный Даймон крутнулся и скользнул под длинную правую руку соперника, левое колено поднялось как раз в то мгновение, когда Кадиц отпрыгнул. Удар правой руки Даймона Кадиц парировал левой и отскочил от высоко поднятого правого колена соперника.

– Ха! – громко выдохнул Даймон.

Единственным движением он овладел контролем над ритмом манахи, и это поняли и сами бойцы, и их наставник. Кадиц беспомощно парировал и отступал, пока не оказался на самом краю возвышения, и мягко спрыгнул оттуда, признав свое поражение.

Зрители наградили противников щедрыми аплодисментами. Классическая схватка, проведенная искусными бойцами, находящимися на пике формы, – и ни капли крови. Ортиз, внимательно наблюдавший за схваткой, понял, что такое указание бойцы получили от наставника. Гостей, ничего не знающих об искусстве манахи, могла потрясти жестокость поединка.

Кестрель повернулась, чтобы посмотреть на Зохона. Глаза воина сверкали – его захватил поединок. Он не сдвинулся с места с тех пор, как началась схватка, заметила Кесс. И тут все мысли о Зохоне и грядущей битве вылетели из головы девушки. На арену вышел Мампо.

Загремели барабаны, и на поле боя выбрался Арно, которому предстояло сразиться с новичком. Со стороны пара выглядела довольно странно: громадный мясистый Арно и Мампо, такой тонкий и гибкий. Как ни удивительно, казалось, что Мампо движется медленнее, чем его громадный противник, словно в трансе. Ортиз увидел в этом сосредоточенность перед схваткой, свойственную настоящим бойцам, – бойцам, движения которых кажутся бессознательными. Парень – настоящий, заметил мысленно Ортиз с одобрением. Этот бой запомнится. Глаза Ортиза обратились к Кестрель, и он заметил, что девушку, по всей видимости, тоже поразил юный манах. «Она понимает. Она чувствует силу манахи. Иначе и быть не может», – сказал себе Ортиз.

Сигнал к началу боя был дан, но манахи не спешили. Они двигались с преувеличенной медлительностью, почти в пределах досягаемости друг друга, повторяя каждое движение противника, будто в танце. На самом деле соперники напряженно искали ритм боя – тот слабый пульс, что бьется в сердце Манахи. В жутком убаюкивающем ритме соперники кружили и изгибались, все время поворачиваясь и пытаясь вести в этом смертельном танце.

Вот Мампо изогнулся близко от Арно, и тот ударил. Очевидная уловка – такой удар просто парировать, однако темп схватки стал быстрее. Мампо закрыл глаза, воспринимая действия огромного соперника скорее внутренним чутьем, чем зрением. Юноша двигался с поразительным изяществом – каждый выпад начинался и завершался с неторопливой непринужденностью, словно бы он заранее знал, что последует потом. Теперь и Арно, когда теми схватки увеличился, управлял своим телом с захватывающим дух совершенством. Столь же проворный, как и Мампо, столь же быстрый в ударах, он вдвое превосходил соперника по мощи. Один смертельный удар громадным кулаком с торчащим острием – и Мампо уже не поднимется на ноги. Но время таких ударов еще не пришло. Церемонная последовательность выпадов, блоков, находчивых уверток развертывалась перед зрителями, как в учебнике, являя настоящий урок мастерства и высокого искусства.

Ларс Янус Хакел, сидя у входа в туннель, с одобрением наблюдал за схваткой. Мальчик не пострадает, рассуждал он. Мальчик слишком хорош. Хакел заметил глубокую сосредоточенность, с которой сражался Мампо, и понял, что даже великому чемпиону никогда не одолеть подобной защиты. Теперь противники двигались с завораживающей скоростью, за быстрыми легкими движениями почти невозможно было уследить. Манахи наносили удары бессознательно, не успевая оценить необходимость того или иного маневра в соответствии с правилами боя, которым их учили. Дзинь-дзинь-дзинь – пели ножи, едва касаясь друг друга и доспехов, не растрачивая ни капли силы в этих бесплодных столкновениях. Все быстрее и быстрее, поворачиваясь, подпрыгивая, манахи танцевали бесконечный танец, заставлявший зрителей затаить дыхание. В любое мгновение каждый мог пропустить удар, мог не угадать следующее движение соперника и увидеть, как летящий нож входит в незащищенную плоть. Однако поединок продолжался, никто не желал отступать, бойцы сохраняли превосходную сосредоточенность, а напряжение все росло.

Сирей едва могла выносить ожидание развязки. Она крепко сжала руки, наклонилась вперед и хотела только, чтобы соперники… чего же ей хотелось? С внезапной вспышкой стыда принцесса осознала, что желает увидеть кульминацию поединка – то мгновение, ради которого этот танец ножей постепенно убыстрялся, мгновение крови и боли. Все в манахе стремилось к завершению. Захваченные красотой зрелища, зрители жаждали кровавого финала.

Кестрель тоже чувствовала это, но ее возбуждение омрачалось ужасом. Ей тяжело было смотреть на арену, однако девушка не отводила от соперников глаз. Про себя Кесс обращалась к Мампо.

Прыгай, Мампо! Отступи! Не позволяй убить себя!

Теперь манахи завращались так близко и так быстро, что казалось, они обнимают друг друга. Они достигли той стадии боя, когда соперник, которому удастся сбить ритм, обретает контроль над схваткой и, пытаясь достичь преимущества, оба поединщика меняют ход своих движений. Арно попытался провести несколько выпадов слева, надеясь поймать Мампо врасплох. После того как Мампо в пятый раз коленом отразил его атаки, вынудив Арно защищаться от опасного двойного удара кулаком, бойцы вернулись к обычной последовательности движений. Внезапно Мампо бросился вперед, задействовав все четыре ножа одновременно, – обычно такое движение заставляло противника отступить. Однако Арно, искушенный в защите, ответил выпадом во всю длину руки, пытаясь всадить нож глубоко в живот Мампо. Юный манах успел отпрыгнуть и перевернуться в воздухе, подставив под удар защищенную голень. И снова поворот, выпад, взлет кулака – превосходно проведенная атака и защита, которую зрители встретили восхищенными аплодисментами.

Соперники устали. Да и как не устать от такого бешеного темпа? По молчаливому соглашению они увеличили дистанцию между собой, а скорость атак и контратак снизилась. Это мгновение в битве всегда опасно. Если один или оба бойца позволят сосредоточенности ослабнуть, кто-то из них непременно захватит преимущество. Однако невидимая нить между соперниками оставалась туго натянутой, даже когда они разошлись. Бой вступал в новую стадию. Наставник посмотрел на чемпиона и внезапно совершенно четко осознал, что тот сделает в следующее мгновение. Мампо слишком неискушен, чтобы предвидеть движение соперника. Наставнику не хватило времени обучить этому новичка.

И вот зрители увидели ее – знаменитую бешеную атаку Арно. Великан поднялся на цыпочки и швырнул свое тело вперед, пробивая воздух бешеными колющими движениями, которым не было примера в технике боя. Молотя руками и ногами, Арно набросился на Мампо в надежде вызвать ответную ярость, чтобы в это крохотное мгновение вернуться к прежней смертоносной точности удара, и тогда все будет решено. Но Мампо стоял как скала. Он не сделал даже попытки блокировать град ударов, не выпуская из виду огромный торс Арно. Такая тактика заставила защищаться уже самого Арно, и атака закончилась так же быстро, как и началась. И тут, искусно используя свой промах, чемпион внезапно повернулся, на короткое мгновение подставив сопернику спину, и Мампо схватил наживку. Он бросился в атаку, но нож на левом запястье Арно обманным движением полоснул по правому предплечью Мампо. Яркая кровь заструилась из раны. Вздох пронесся над толпой. Хакел покачал головой – мальчик не должен так проиграть.

Кестрель в ужасе громко закричала:

– Нет! Не трогай его!

Мампо резко поднял голову. Он узнал голос Кесс. И вот впервые после долгого времени он увидел ее. Потрясенный Мампо успел бросить единственный взгляд на Кестрель перед тем, как огромный чемпион вновь атаковал его. Теперь Мампо растерялся. Он отступил назад, пытаясь выиграть время, но его сосредоточенность ушла. Хакел в смятении наблюдал за Мампо. Ортиз с удивлением понял, что мальчишка готов отступить. Арно устремился вперед с прежней энергией, понимая, что сейчас он может выиграть поединок. Чемпион намеревался оттеснить Мампо к краю платформы и там легким ударом сбоку сломить его сопротивление.

Мампо отступал и парировал удары, кровь капала с руки на песок. Его защита все еще была непробиваема, но новичок потерял инициативу. Огромный Арно диктовал ритм, и хотя у Мампо было совсем мало опыта, он понимал, что обречен на поражение. Основное правило манахи заключалось в том, что атакующий всегда побеждает. С каждым ударом Арно наращивал темп, лишая Мампо возможности перейти от защиты к нападению. Кроме того, Кестрель со своей скамьи продолжала глядеть на Мампо. Он то и дело бросал на нее взгляды, и с каждым таким взглядом сосредоточенность юноши слабела.

Хакел серьезно встревожился: мальчишка делал ошибку за ошибкой. Лучше бы ему прыгать, пока не поздно. Вот и сейчас нож Арно коснулся бедра Мампо, оставив кровавый след. Толпа снова ахнула. Мампо, даже не почувствовав раны, поднял глаза и поймал страдальческий взгляд Кестрель. И в тот же миг его замешательство прошло. «Кесс не хочет, чтобы я проиграл, – подумал Мампо. – А это значит, что я не должен».

Волна счастья всколыхнулась в сердце, когда Мампо в очередной раз отпрянул от удара Арно. Теперь он четко знал, что должен делать. Вместо того чтобы защищаться, Мампо, собравшись, широко раскинул руки.

Не понимая, что происходит, Ортиз в возбуждении вскочил с места:

– Что он делает?!

Хакел побледнел.

Арно же бросился вперед, исполняя ожидаемую последовательность ударов, блоков, уверток и контрударов. Однако Мампо не стал уворачиваться. Арно прыгнул прямо в его распахнутые руки, нож вонзился в грудь юноши.

Кестрель вскрикнула:

– Нет!

Все зрители вскочили с мест. Только Арно больше не нанес ни единого удара. Он стоял неподвижно, правая рука Мампо протянулась к его телу. Только теперь толпа осознала, что новичок принял удар лишь для того, чтобы ударить самому. Он выполнил печально знаменитый маневр – удар, убивающий обоих соперников. Нож, выступающий над запястьем, глубоко вошел в сердце чемпиона.

Медленно, в полном молчании Арно упал, последним движением вытаскивая нож из груди Мампо. Огромное тело с глухим стуком свалилось в песок и больше уже не двигалось. Мампо стоял неподвижно, кровь непрерывно струилась из бедра и груди. И вот грянули аплодисменты. Сначала люди затопали ногами, затем принялись бить кулаками по скамьям и кричать – казалось, что этот ревущий и молотящий вал невозможно сдержать. Красота завершилась убийством. Танец обратился в смерть. Сирей вопила и стучала вместе со всеми, захваченная потоком страстных, истощающих эмоций. Одна только Кестрель не кричала. Она тихо сидела на скамье – крупная дрожь сотрясала тело девушки – и не могла отвести глаз от Мампо.

Принимая аплодисменты, Мампо медленным движением поднял руку. Юноша казался ошеломленным. Хакел подал знак, и рабы забрались на платформу, чтобы унести тело Арно. Поднять бывшего чемпиона смогли только вшестером. Хакел сам повел победителя с арены, чтобы перевязать его раны. Уже уходя, Мампо оглянулся и в последний раз бросил взгляд на Кестрель.

Глава 19

Кестрель танцует тантараццу

Как только манаха завершилась, Йодилла встала и в сопровождении молодой служанки покинула арену. Зохон, все еще находившийся в приподнятом настроении после борьбы, оказался застигнутым врасплох.

– Куда уходит Йодилла? – требовательно спросил он. В результате поспешных расспросов удалось выяснить, что принцесса удалилась в боковую комнату, для того чтобы подготовить свой наряд к танцу.

В боковой комнате Йодилла быстро стянула с себя свадебное платье и обменялась одеждой с Кестрель. К возбуждению после манахи добавилось беспокойство по поводу предстоящей авантюры. Руки принцессы дрожали, когда она пыталась натянуть облачение на Кестрель.

– Ах, Кесс! Что, если они догадаются?

– Они не догадаются.

– Ты тоже дрожишь. Я чувствую.

– Это из-за борьбы. – Кестрель вздрогнула.

– Ты ненавидишь ее, дорогая? Я ненавижу ее потому, что меня от нее бросает в жар и всю трясет.

– Я не испытываю к ней ненависти, – глухо произнесла Кесс. – Должна была бы, но не испытываю.

– Нет? Ах, Кесс, друзьям можно рассказывать о том, что на самом деле чувствуешь?

– Если хочешь.

Сирей прошептала:

– Я так разволновалась.

– Я тоже.

– И ты? Ах, спасибо тебе, Кесс, дорогая! Иногда мне кажется, что я такая плохая, что мне не стоит и жить на свете. Вот так, теперь шапочку.

Кестрель надела на голову шапочку и молча опустила вуаль. Ее терзало новое опасение. Что, если Зохон начнет, когда она будет танцевать тантараццу?

Кесс взглянула на Сирей и заметила слезы в глазах принцессы.

– Что же будет, Кесс? Случится что-то особенное и ужасное. Ты чувствуешь это?

– Да, – отвечала Кестрель. – Мы должны быть храбрыми.

Пока дамы готовились к танцу, Ортиз испытывал непреодолимое беспокойство. Манаха зажгла его кровь, и военачальник чувствовал, что готов ко всему, несмотря на последствия. Он знал, что после танца последует обмен клятвами и тогда станет слишком поздно. Он должен найти способ поговорить с незнакомкой прямо сейчас.

Ортиз поманил к себе Бомена. Роняя слова так тихо, чтобы мог услышать только Бо, полководец показал на комнату, где скрылась Йодилла.

– Ты видел, куда они направились? Служанка пошла вместе с ней.

– Да.

– Отыщи ее. Скажи, что я хочу поговорить с ней.

– Как? Где?

– Сверху есть проход. Он ведет в сад. Я приду туда сразу после танца. Пусть ждет меня там.

Бомен сделал, как велели, обрадованный тем, что ему представился случай поговорить с Кестрель наедине. Он незаметно обошел арену сзади и направился к боковой комнате. В это мгновение Кесс, облаченная в свадебное платье, с опущенной вуалью, но без верхней накидки, вышла из комнаты и направилась к центральному входу на арену. Она не видела Бомена, так же как и он не увидел ее. Предвкушая танец, Кестрель не заметила, что брат ушел. Несмотря на опасность, Кесс ощутила внезапный прилив возбуждения. Она успела полюбить тантараццу.

Едва войдя, Кестрель сразу же посмотрела на Зохона. Он стоял в задних рядах – там же, где находился с самого начала, с гордым видом оглядывая арену. Она медленно сложила ладони и переплела пальцы рук. Зохон напрягся и едва заметно кивнул. Он увидел. Кестрель сделала рукой успокаивающее движение – тише, тише, не сейчас. Оставалось надеяться, что он понял.

Учитель танцев Лазарим, наблюдавший за манахой с восхищением, переходящим в благоговение, только сейчас понял, что тантараццу будут исполнять на той же залитой кровью арене. Он успел забыть о том, что является участником весьма рискованного заговора, и о том, что танцевать с женихом предстоит вовсе не Йодилле. Только сейчас, увидев на арене стройную, облаченную в белое фигуру, Лазарим осознал, что это служанка принцессы. Когда учитель повернулся, чтобы посмотреть на жениха, на лбу его от страха выступил ледяной пот.

Мариус Симеон Ортиз и не подозревал об обмане. Мысли его были в другом месте – в той комнате, где, как он полагал, Бомен разговаривает с темноглазой девушкой. Однако здесь и сейчас его невеста стояла перед ним, и Ортиз поклонился, предложив ей руку. Вместе они поднялись на платформу и еще раз поклонились – сначала Йоханне, затем Доминатору на верхней галерее. Ортиз поймал взгляд своей учительницы мадам Сайз, которая твердо смотрела на него, пытаясь внушить ученику, что необходимо сосредоточиться. Она права – тантарацца не простой танец. Ортиза удивит, если Йодилла окажется хорошей партнершей. Он не верил в это.

С поклонами было покончено, Ортиз протянул принцессе правую руку и выпрямился. Партнерша крепко сжала его кисть, повернувшись на подушечках пальцев, чтобы занять правильную позицию. Ортиз приятно удивился. Она хорошо двигалась. Возможно, танец еще доставит ему удовольствие.

Вверху на галерее правитель поднял скрипку и заиграл. Музыканты внизу присоединились к нему – не свирель и барабан, а целых шестнадцать инструментов, все в руках настоящих мастеров. Лазарим, который стоял позади среди слуг, позабыл свои страхи и всеми чувствами потянулся к юной ученице, молчаливо взывая: «Лети, лети как птичка! Улетай, дитя! Улетай!»

Музыкальное вступление закончилось, и начался танец. Ортиз двинулся влево: шаг, шаг, еще шаг. Партнерша следовала за ним. Затем вправо: шаг, шаг, еще шаг. Поклон. Замечательно! Никакой помпезности, четкие движения, простые и правильные. Внезапно музыка изменилась. Поворот, еще поворот! Поворот! Вот это остановка! Мадам Сайз видела это, Лазарим видел, а Ортиз почувствовал, как дрожь прошла по его телу. А принцесса знает толк в танце! Руки разжались, с каблука на мысок, и вновь партнеры сошлись. Взяв руку девушки, Ортиз почувствовал, какое удовольствие доставляет ей танец, и все думы, все надежды и страхи покинули его. Тантарацца – танец любви, а Ортиз был влюблен и танцевал так, как никогда до этого. Они вращались и вращались, кружась в ритме музыки, ноги танцоров взлетали над окропленной кровью ареной.

Когда Бомен добрался до двери боковой комнаты и тихонько приоткрыл ее, взоры всех зрителей были обращены к танцующим. Юная девушка сидела в дальнем углу комнаты спиной к Бомену. На ней была одежда Кестрель, она смотрела в окно На маленький садик внизу. Голова была опущена, лицо спрятано в ладонях – девушка плакала. Бомен мгновенно понял, что это не его сестра.

Он уже собирался развернуться и уйти, когда она повернула к нему залитое слезами лицо и радостно вскрикнула:

– Бомен!

Он был слитком потрясен, чтобы сдвинуться с места. Плачущая девушка промокнула глаза и принялась рассматривать его со странным, напряженным выражением на лице.

– Ты Бомен, не так ли? Кесс рассказывала о тебе.

– Кто ты?

Почему она смотрит на него так, будто они давно знакомы? Он видит ее первый раз в жизни.

Сирей поняла, что Бомен не догадывается о том, кем она приходится Кестрель. Он не подозревает, что перед ним Йодилла Сихараси из Гэнга. Кроме того, не ней было платье служанки.

– Меня зовут Сирей, – произнесла она. – Я – одна из служанок Йодиллы. Как и Кестрель.

– А где Кесс?

– Она уже ушла. Йодилле хочется, чтобы она всегда находилась рядом с ней. Они друзья, понимаешь?

Разговор казался Сирей восхитительным, однако Бомен собрался уходить.

– Я должен найти ее.

– Постой! – вскрикнула принцесса. – Она не хочет, чтобы кто-нибудь знал о тебе. Ты – ее тайна.

– Но тебе она рассказала.

– Лишь потому, что мы очень близкие подруги. Заходи, присядь. Подожди, пока закончится танец.

Бомен с неохотой остался. Зачем он сидит здесь? Он все еще пребывал в изумлении – как могла Кестрель уйти, не увидев его?

– Я все про тебя знаю, – сказала Сирей, пристально глядя на него. – Кесс собиралась познакомить нас, и вот мы встретились.

Она лучезарно улыбнулась.

– Как ты думаешь, я красивая?

Бомен покраснел.

– Не знаю, – отвечал он, не сознавая, что говорит. – Я никогда не видел тебя прежде.

– Какая разница? Достаточно одного лишь взгляда.

– Нет, разница есть.

– Правда? – Сирей выглядела смущенной. – А сколько нужно времени? Можешь смотреть на меня, когда захочешь. Я не позволю им выколоть тебе глаза.

– Кому?

– А, всем. – Йодилла исправила свою оплошность так же легко, как и совершила. – Можешь смотреть. Я начинаю тебе нравиться?

– Ты такая странная.

– Странная, но красивая. Ну, давай же, признайся.

– Хорошо. Ты красивая.

– Ура! – Сирей радостно захлопала в ладоши. – Значит, ты любишь меня.

– Нет, не значит.

– Конечно значит. Это всем известно. Мужчины всегда любят красивых женщин. Ты глупышка!

Бомен посмотрел на нее, затем попытался проникнуть в мозг девушки. Он обнаружил там запутанные детские страхи и простое желание быть любимой.

– Почему ты плачешь? – спросил он, смягчившись.

– Я не хочу… – Сирей едва не сказала «выходить замуж», однако вовремя спохватилась. – Я не хочу остаться одна.

– Могу я кое-что посоветовать тебе?

– Да, будь добр.

– Беги отсюда. Скоро здесь будет очень неспокойно.

– Да, я понимаю.

– Скажи своей хозяйке, что Ортиз не хочет жениться. Ей следует возвращаться домой.

– Не хочет жениться? – Принцесса глядела на юношу изумленно. – Ты уверен?

– Он влюблен в другую.

– Ты хочешь сказать, что я не должна… В кого? В кого он влюблен?

– В Кестрель. В мою сестру.

Сирей все смотрела и смотрела на Бомена. Неужели возможно, чтобы мужчина, который мог бы жениться на ней, предпочел такую девушку, как Кестрель? Сирей не чувствовала ревности, только изумление.

– Ах да! Вуаль! Он ведь не видел… ее. Или меня. Я считаю, что если бы он увидел меня, то непременно влюбился бы. Разве ты так не думаешь?

– Пусть так. – Бомен улыбнулся. Сирей была прелестна и одновременно так несуразна! – Я ухожу.

– Хорошо. Иди, если должен. Но в конце концов ты поймешь, что любишь меня. Пройдет время, и ты увидишь.

– Если это произойдет, я скажу тебе.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Бомен выскользнул из комнаты и незамеченным вернулся на арену – никто не обратил на юношу внимания, потому что все глаза, все сердца были захвачены танцем. Взлетающая, пульсирующая мелодия уносила Ортиза и Кестрель, словно птиц порыв ветра, – кругом и назад, и вот они снова падают в объятия друг друга и снова отклоняются, словно душа, непостоянная в любви. Бомен взглянул на танцоров и в то же мгновение понял, что перед ним на песке танцует сестра. Лазарим повторял каждое па танцующих, легко двигая своим миниатюрным телом, и, сам того не замечая, издавал в экстазе низкий воркующий звук. Йоханну так поглотил танец, что он забыл о неудобстве, доставляемом короной, и выгнул шею, чтобы видеть каждое движение танцоров. Мадам Сайз застыла, тело ее напряглось, рот открылся в предвкушении следующего такта. Что до Кестрель и Ортиза, то они были одержимы танцем. Ортиз больше не думал ни о последовательности движений, ни о том, вести ли партнершу или позволить руководить ей самой. В танце они были равны. Они парили над землей, все движения были подсказаны музыкой и стремлением тел – прочь, прочь, поворот, назад, вот они почти коснулись друг друга, и снова прочь! Опять назад! Партнеры закружились, взявшись за руки, – ах, так легко, едва соприкасаясь, затем снова разошлись, прыжок, приземление на одну ногу, поворот! Вновь сошлись! И заключили друг друга в объятия!

Кестрель танцевала, словно последний раз в жизни, – ничто в мире не существовало для нее, кроме этого мужчины, этой музыки и этой маленькой кружащейся сцены. Ортиз был ее врагом, человеком, которого она должна уничтожить, – и он же был ее партнером, ее возлюбленным, ею самой. Пока длился танец, они были единым телом.

Кесс чувствовала сильные руки, удерживающие ее за талию, когда отклонялась назад, и была уверена, что эти руки не позволят ей упасть. Склоняясь к Ортизу, она ощущала биение его сердца, его грудь прижималась к ее груди. Кестрель широко раскинула руки, и Ортиз поднял партнершу, а когда она приземлилась на землю, почти не ощущая собственного веса, снова раздался барабанный бой, словно испуганная стая птиц с треском выпорхнула из зарослей, – тра-та-та-та-та-та-та! – и в едином биении сердца танцоры полетели. Один разум, одна песнь, два тела в движении – строгая осанка и полное самозабвение, сердца партнеров плавились в тантарацце, которая представляла собой одно долгое, бесконечное объятие. Кестрель чувствовала, что в танце нет ни правил, ни запретов, ее тело может делать что угодно, и что бы она ни сделала, все будет прекрасно, необходимо и правильно. Она танцевала, будто падала с немыслимой высоты, – для того чтобы падать, не требовалось прилагать никаких усилий, только не сопротивляться. Улыбающаяся, сияющая, прекрасная, она летела к финалу.

Свирели и скрипки замедлили темп, давая понять охваченным восторгом танцорам, что финал близок. Не сознавая этого, партнеры приблизились к кульминации танца – разошлись, подняли руки, касаясь друг друга кончиками пальцев, вновь разошлись, все быстрее и быстрее. Они придвигались ближе и ближе – каждый раз не более чем на дюйм, и все выше и выше поднимали руки. Расходясь, они вращались дальше. И когда в музыке наступила кульминация, партнеры сначала отпрянули, затем вновь сошлись, почти обнялись, ближе, ближе, руки все выше, выше, и на долгой высокой свирельной ноте медленно повернулись – руки подняты над головой, глаза глядят в глаза, тела почти соприкасаются. Они помедлили – зрители боялись дышать, – пока наконец музыка не освободила их и партнеры не упали в объятия друг друга.

Наступила тишина. Доминатор опустил скрипку. Глубокий вздох пронесся над ареной. Затем раздались аплодисменты. Не безумные выкрики после манахи, а аплодисменты, в которых ощущалось глубокое удовлетворение от того, что все завершилось так, как и должно было завершиться. Только Зохон стоял застыв, словно статуя.

– Вот это, – пробормотал плачущий Лазарим, – и есть тантарацца!

Ортиз крепко прижал принцессу к своей груди и почувствовал, как она дрожит, пытаясь восстановить дыхание. С каждым вздохом вуаль трепетала. Он склонил голову к ее плечу и прошептал:

– Позвольте мне танцевать с вами всю жизнь.

Это был не более чем обычный комплимент жениха невесте после тантараццы, но Ортиз верил в то, что говорил. Он посмотрел на партнершу сквозь вуаль. Она не дала традиционного ответа, однако от дыхания легкий шелк на мгновение приподнялся, открывая рот и подбородок. Этого Ортизу вполне хватило. Он изучал это лицо все утро. Невероятно, но его партнершей по танцу оказалась не принцесса, назначенная ему в жены, а неизвестная леди, в которую он влюблен. Переполненный радостью от своего открытия, не задумываясь о последствиях – то, что она оказалась в его объятиях, замаскированная под невесту, придало Ортизу смелости, – полководец потянулся к ней, чтобы поцеловать.

Глаза Зохона сверкнули, он начал поднимать руку, чтобы подать сигнал к нападению. Однако командир не успел завершить это движение – Кестрель отвернулась, выскользнула из объятий Ортиза и выбежала с арены.

Поднялся удивленный гул голосов. Ортиз поклонился Йоханне, затем – Доминатору и вернулся на место. Оттуда он поманил к себе Бомена.

– Это была она! – прошептал Ортиз. – Ты видел, как мы танцевали?

– Видел, – отвечал Бомен.

– Она – истинная принцесса! Только принцесса может так танцевать!

Кестрель в смятении вернулась в боковую комнату.

– Кесс! – вскричала Сирей, подскочив на месте. – Я видела его! Я с ним говорила!

Кестрель не слушала ее. Пальцы сильно тряслись, когда она начала очень быстро стягивать с себя платье невесты. Кестрель сжигал стыд. Как могла она танцевать со своим врагом? Как она позволила себе танцевать с ним?

– Бомен! Твой брат!

– Что?

– Он был здесь. Мы разговаривали. Ах, Кесс, он такой славный! Такой серьезный и добрый. Он решил, что я – одна из моих служанок. Сказал, что я красивая. Он обязательно полюбит меня.

Кестрель отбросила мысли о танце, внезапно вспомнив, что критический момент близок. Она стянула платье и помогла Йодилле надеть его.

– Но, Сирей, ты же собираешься замуж.

– Нет, не собираюсь. Я никогда не выйду замуж за этого… Никогда и ни за что.

– Но что скажет твой отец?

– Мне все равно.

Сирей поджала хорошенькие губки и скорчила упрямую мину. Кестрель закончила одеваться, затем взяла руки принцессы в свои и серьезно сказала:

– Выслушай меня, Сирей. Я – твой друг. Ты должна понимать, что делаешь.

– Ах, дорогая, я все понимаю. Если я выйду замуж, то сама, а не так.

– Скоро здесь будет очень неспокойно.

– Конечно неспокойно. Кое-кто ужасно разгневается.

– Неспокойно и опасно.

– Да, я знаю. – Глаза Сирей беспокойно заблестели. – Что я должна делать?

– Не отходи от своих родителей. Гвардейцы защитят вас.

– И тебя, Кесс. Ты – моя подруга.

– Нет, я должна уйти вместе с братом.

– Я тоже хочу уйти с ним.

– Невозможно, Сирей! Ты же, как и я, прекрасно понимаешь это.

– Нет, не понимаю! С чего ты взяла, что я понимаю? Ты – не я.

– Я знаю только, что ты – принцесса, которая привыкла к тому, что кругом слуги. Тебе не понравится место, куда мы идем. Тебе будет очень тяжело.

– Нет, не будет! Почему ты такая противная?

– Тебе придется идти пешком целый день, ветер и дождь будут хлестать твое лицо, а спать придется на голой земле. Ты уже не сможешь быть такой красивой.

– Ах! – Последнее замечание заставило Сирей призадуматься. Она нахмурилась, пытаясь разобраться в своих чувствах.

– Не хочу быть некрасивой. Но и терять тебя и Бомена я тоже не хочу.

– Кто знает, что с нами будет?

Кестрель коротко обняла Сирей и поцеловала подругу в щеку.

– На случай, если мы больше не увидимся. Мне понравилось быть твоей подругой.

Кесс опустила вуаль на нежное и встревоженное лицо Йодиллы, позволив газовому облаку верхней накидки плавно упасть вниз, а затем открыла дверь.

Глава 20

Свадьба расстраивается

Доминатор сверху вниз смотрел на свое творение и ощущал удовлетворение. Громадный зал был его произведением, как и город-дворец, частью которого зал являлся, озеро из которого вырастал город, да и вся эта страна. Он отдал жизнь творению почти совершенного мира, не упустив ни единой детали. Год за годом Доминатор извлекал на поверхность то лучшее, что глубоко пряталось в людях, заставлял их совместно трудиться, избегая конфликтов. Год за годом он искоренял ростки соперничества и разлада, прививая дисциплину ленивым и давая цель тем, кто утратил себя. Лишь его волей ковалось это произведение искусства, и в качестве материала правитель использовал бестолковую и запутанную человеческую природу. И теперь эта свадьба, делавшая Доминатора фактическим правителем всех цивилизованных стран, соединяла нити его творения в единое великое целое. Люди были его инструментом. Из них он извлекал нежнейшую мелодию, самую волнующую музыку из всех, что он когда-либо сочинил. Он играл целым миром.

Кульминацией столь долго готовившегося произведения должен был стать обмен клятвами. Все музыкальные темы, с того мгновения, когда невеста вступила в Высший Удел, сойдутся в одном мощном аккорде, исполняемом музыкантами и певцами Домината. Объединившись в едином звуке, все возликуют как один.

Пока правитель ждал возвращения невесты, он принялся разглядывать до отказа забитый людьми зал внизу. Сначала огромное количество солдат гвардии Йохьян, стоявших там, где должны были стоять его люди, заставило правителя почувствовать раздражение. Затем он подумал, что теперь эти воины фактически тоже его подданные. Пусть смотрят, пусть слушают и восхищаются. Их правитель и его толстуха-жена держались так, словно вся эта церемония вызвала у них благоговение. Впрочем, так и должно быть. Юный Мариус танцевал столь превосходно, что Доминатор улыбнулся ему. А позади Мариуса…

Юноша смотрел на Доминатора снизу вверх. Их взгляды встретились. Юноша тут же опустил глаза. Правитель нахмурился. Это был правдивый собеседник Ортиза. Что-то с ним неладно. Доминатор ощутил раздражение. Сейчас не время для мелочей. И все же – что не так с этим мальчишкой? Ах да, вот что. Юноша его не боялся.

Любопытно. Впрочем, еще будет время, чтобы разобраться с этим. Последняя часть великой симфонии должна начаться, когда вернется невеста.

Со все возрастающим нетерпением Зохон ждал появления Йодиллы. Его люди находились на своих местах, все готово для того, чтобы привести в исполнение его план. С тех пор как Зохон, спрятавшийся среди деревьев, увидел знак, который показала ему Йодилла, он больше не сомневался в ее любви. Теперь, зная, что принцесса любит его, он ни за что не позволит Йодилле выйти замуж за наследника Доминатора. А сейчас прямо здесь, в этом зале, он увидел, что Сирей повторила свое обязательство и знаками просила его подождать. Всему этому могло быть только одно объяснение. Йодилла хочет, чтобы все вокруг узнали о ее выборе. Она сама призовет Зохона, и вместе со своей непобедимой армией он с готовностью ответит на призыв. Тогда ни у кого не будет сомнений в том, за что сражается Зохон. Он выступит на защиту Йодиллы. Даже Йоханна поймет это. Результатом битвы станет поражение Домината. Йодилла сможет стать женой того, кого любит. Йоханна передаст корону своему зятю. Государство Гэнг снова станет самым могущественным в мире. И он, Зохон, наконец-то взглянет в лицо обожаемой Сирей.

Когда же она позовет его? И как покажет, что отказывается от своего жениха? От нее требуется всего лишь одно слово, чтобы стать женой этого человека. Зохон, который считал Йодиллу созданием нежным и робким, полагал, что, скорее всего, она просто промолчит. И когда она ничего не ответит, он, Зохон, помедлит – всего лишь мгновение, – чтобы люди услышали тишину, а затем нанесет удар.

Мампо лежал на скамье в комнате, где одевались манахи. Ларс Янус Хакел собственноручно разминал его напряженные мышцы.

– Мальчик, мальчик! – вздыхая, приговаривал Хакел. Ты возродил меня! У тебя есть дар, подобный тому, что когда-то был у меня.

Мампо не отвечал. Перевязанные раны ныли, но он не обращал на боль внимания. Он чувствовал одновременно подъем и ужас – казалось, эти два чувства перемешались в нем. Кестрель вернулась. А он убил человека. Откуда здесь Кесс?

Нужна ли ей его помощь? Зачем он убил своего соперника? За что? Этот огромный человек не был его врагом.

В то мгновение в мире манахи, живущем по своим законам, это казалось необходимым, даже неизбежным. Но сейчас, когда Мампо лежал на скамье и чувствовал, как кровь струится по венам, тот, другой, тоже лежал на скамье неподалеку и ему уже не суждено было подняться. Кестрель вернулась, а он ушел. Почему?

– Как же ты узнал? – изумлялся Хакел. – Убить такого громадного человека можно только одним движением, и ты выбрал именно его. Я никогда не учил тебя этому.

– Я не хотел убивать его.

– Однако убил. Сегодня он сражался в последний раз.

– Я сожалею.

– Он ступил на арену, готовый к тому! чтобы умереть, так же как и ты. Эту манаху ты выиграл.

Мампо с трудом сел.

– Я должен вернуться.

– Хочешь посмотреть на свадьбу? Иди же.

Несколько рабов обмывали мертвое тело, готовя его к погребальному обряду. Женщина, вероятно жена чемпиона, стояла на коленях и гладила мертвое лицо.

– Я никогда больше не буду сражаться, – произнес Мампо.

– Все манахи говорят так после первого убитого соперника, – спокойно отвечал наставник. – И все возвращаются. Достаточно одного раза – и ты не сможешь больше жить без этого.

Мампо потянулся за своей тренировочной одеждой и натянул ее на себя, морщась от боли.

– Я должен вернуться, – снова сказал он.

Что-то происходит, он чувствовал это. Он может понадобиться Кестрель.

Наконец Йодилла в сопровождении своей служанки вернулась на арену и была отведена на место, предназначенное для невесты, с одной стороны посыпанного песком пространства.

Мариус Симеон Ортиз стоял с другой стороны арены и ждал, когда вступит музыка. Он заметил, что Йодилла дрожит. «Ну и пусть, – подумал Ортиз. – Меня это не касается». Он не сводил глаз с Кестрель.

Теперь, когда до обмена клятвами оставалось совсем немного времени, Йоди принялась плакать. Она громко засопела под вуалью, и Ланки, услышав этот звук, тоже заплакала.

– Ах, моя детка, – тихонько скулила она. – Ах, моя бедная детка!..

Мампо тихонько пробрался в зал и встал недалеко от входа, откуда он мог видеть Кестрель. Кесс, напрягшись в ожидании критического момента, смотрела на Сирей. Сирей глядела через арену на Бомена. Бомен же взирал вверх, на Доминатора.

Доминатор поднял скрипку, положил ее на плечо и легко провел смычком по струнам. Первая нежная низкая нота прозвучала над ареной. Остальные музыканты ответили ей, и мелодия полилась. На восьмом такте слаженно вступил хор. С этого мгновения каждое движение церемонии определялось музыкой.

Ортиз сделал шаг вперед и остановился. Повинуясь легкому тычку Мирона Граффа, Йодилла, в свою очередь, тоже шагнула вперед. Скрипка правителя вывела следующую музыкальную фразу, прочие инструменты подхватили ее. За стенами парадного зала все хоры и ансамбли, управляемые помощниками дирижера, одновременно играли ту же мелодию.

Ортиз, двигаясь так, как учили его на репетиции, чувствовал себя, словно только что пробудился от сна. Медленные шаги – всего пять – приближали его к Йодилле, но глаза жениха не отрывались от Кестрель. Ортиз услышал скрипку Доминатора и сделал следующий шаг, но, даже пребывая в состоянии транса, он понимал: перед ним лежит непреодолимый выбор. Возлюбленный господин желает, чтобы он женился на принцессе. Как может он не подчиниться? Но когда Ортиз смотрел на юную девушку с темными глазами – ту, что танцевала с ним тантараццу, ту, что стала для него дороже жизни, – он недоумевал, как можно полюбить кого-нибудь, кроме нее?

Ортиз сделал третий шаг.

Йодилла ощутила, как Графф легко потянул ее за руку, и шагнула в третий раз, став еще ближе к своему будущему мужу. После третьего шага, как учила ее мать, принцесса подняла глаза. Она увидела облаченного в белое жениха, а за ним, бледный и серьезный, стоял Бомен. «Он сказал, что скоро здесь будет очень неспокойно, – вспомнила Сирей. – Он считает, что я слабая и глупая и нуждаюсь в защите. Но именно я стану причиной беспокойства. Он увидит, он узнает. Я вовсе не такая бестолковая, как все они думают».

Снова раздалось скрипичное соло, и хранитель покоев Доминатора потянул Йодиллу за накидку. Сирей сделала четвертый шаг.

Очарованный Зохон смотрел, как жених и невеста медленно скользят по кровавому песку, приближаясь друг к другу. С каждым шагом музыка становилась все громче, все настойчивее, подводя помолвленных к тому мгновению, когда им предстоит принести свои клятвы. Уже слышны стали музыканты, игравшие снаружи, так что находившихся на арене окутывал двойной кокон звуков. Зохон проверил готовность командиров, убедившись, что все внимательно ждут его сигнала. Он не станет медлить.

На верхней галерее, опьяненный собственной музыкой, правитель выводил пятый пассаж и сверху глядел на Ортиза, делавшего пятый и последний шаг. Когда музыканты в холле и за его пределами подхватили мелодию, правитель ощутил внезапное беспокойство. Резко обернувшись, он сосредоточил всю свою силу на поиске источника опасности. Это был Ортиз. Мальчишка собирался ослушаться! Не прекращая играть, Доминатор подошел к перилам и пристально посмотрел вниз на жениха.

Ортиз почувствовал, что правитель парализовал его разум. Он взглянул вверх и тут же был унесен потоком воли Доминатора. Ортиз ощутил смертельный холод. В то же мгновение кожу закололо – она загорелась, словно в огне. Затем холод и жар оставили его, и Ортиза заполнило спокойствие – более чем спокойствие, – прозрачная и неуязвимая безмятежность, покой недоступных горных вершин и недостижимых звезд. Все снова стало просто. Он должен любить Доминатора и подчиняться только ему.

Бомен, стоявший рядом с Ортизом, ощутил толчок силы и тут же понял, что сделал правитель. В то же мгновение юноша осознал, что Доминат существует только благодаря этой могучей силе. Для того чтобы уничтожить государство, сначала следовало сломить волю правителя.

Мелодия тем временем приближалась к кульминации. Йодилла сделала пятый шаг. Теперь Ортиз стоял рядом с невестой, так близко, что мог коснуться ее. Все мысли и желания покинули его. Где-то далеко-далеко, словно воспоминания о далеком месте и времени, осталось чувство потери, но лицо и имя возлюбленной исчезли из памяти. Господин играл, направляя его шаги. Ортиз должен только любить своего господина и подчиняться ему.

Внезапно, на полуфразе, на полувздохе аккорда, музыка оборвалась. Такова была задумка Доминатора – несколько необходимых слов должны быть сказаны в мгновения, заключенные внутри музыки, в мгновения, наполненные напряжением, ждущим разрешения в грандиозной кульминации.

Ортиз знал свою роль. Сейчас он должен заговорить.

– Сделав эти пять шагов, я стою здесь перед тобой как муж твой. Готова ли ты стать моей женой?

Йодилла молчала. Молчание, особенно слышимое после музыки, тянулось долгие, мучительные секунды. Зохон приготовился.

– Говорите же, сиятельная, – пробормотал Графф.

Под двумя вуалями никто не мог видеть лица Йодиллы, но глаза принцессы наполнились слезами, которые заструились по прекрасным щекам.

Ортиз понял, что его невеста не собирается отвечать. Кестрель бросила взгляд на Бомена через арену.

Скоро начнется…

Тишина стала невыносимой. Доминатор, чувствуя закипающую ярость, вдруг осознал, что дело вовсе не в нервах или застенчивости невесты – то был акт неповиновения. Он мгновенно сфокусировал силу на принцессе, намереваясь сокрушить ее дух, подчинить своей воле и завершить шедевр одним величественным аккордом.

– Нет!

Йодилла выкрикнула только одно слово. Кругом воцарилось потрясенное молчание.

– Быстрее! – закричала Кестрель. – Беги, Сирей, беги!

Йодилла повернулась и выбежала с арены. Смятение заполнило холл.

Рука Зохона поднялась в воздух. Все его люди вынули мечи.

– Именем королевства Гэнг! – прокричал командир гвардейцев. – Сдавайтесь, или умрете!

Барзан увидел, что гвардия перекрывает выходы из холла, и в отчаянии закричал:

– Кретины! Что вы делаете?

Доминатор опустил скрипку и закрыл глаза, распространяя свою волю по всему Высшему Уделу. Послание было бессловесным, но все услышали его, и все подчинились. Каждый здоровый человек в зале, от трубача в оркестре до юных лордов из окружения Ортиза, превратился в воина. Вопрос, который так занимал Зохона: «Где же армия Домината?» – наконец разрешился. Люди Доминатора были его армией. Под мантиями и туниками они прятали оружие. Не прошло и минуты, а в зале уже кипела кровавая бойня.

Зохон озадаченно наблюдал за сражением. Его воины, правда, были куда искуснее этих городских простолюдинов. Сейчас все решала выдержка.

– Рубите их! Хей-хо! Молот Гэнга! – кричал он, пробиваясь к испуганному Йоханне и его жене.

– Ты идиот! – причитал Барзан, топая ногами. – Ты надутый дуралей!

– Где Йодилла? – решительно выкрикнул Зохон.

Бомен и Кестрель пробирались к двери. Они хотели оказаться за пределами зала, где кипела битва, и отыскать родителей. Мампо сорвался с места и последовал за ними, не обращая внимания на опасность. Обнаружив, что гвардеец преградил ему путь мечом, Мампо схватил солдата голыми руками, свернул ему шею и продолжил свой путь.

Ортиз, наполненный волей Доминатора, принял командование над сражающимися.

– Теснее ряды! Бейте их! За Доминат! Сражайтесь до конца!

Бомен и Кестрель протолкались к выходу и выбежали на улицу. Снаружи, к своему удивлению, они увидели прибывающие колонны вооруженных людей, призванные сюда волей Доминатора. Они спешили со всех сторон, их количество трудно было подсчитать. Гвардии Йохьян ни за что не устоять под напором такой силы. Бомен посмотрел на эту тьму народа, увидел одинаковое выражение в их глазах и внезапно понял, что делать.

– Я должен вернуться назад.

– Нет! – вскричала Кестрель. – Это наш единственный шанс!

– Уходите из города! Я присоединюсь к вам, как только смогу.

– Нет! Я пойду с тобой!

– Прошу тебя, Кесс! – Бомен яростно обернулся к ней, понимая, что времени у него немного. – Ты отнимаешь у меня решимость и силу. Уходи из города. Все здесь должно быть разрушено!

Кестрель потрясенно воззрилась на брата. Раньше Бомен всегда встречал опасность плечом к плечу с ней.

– Как я могу отнимать у тебя силу?

К ним подбежал Мампо.

– Кесс!

– Мампо! С тобой все в порядке? Бо…

Но брата уже нигде не было.

– Не бойся, Кесс. Я хороший воин. Я никому не дам тебя в обиду.

– Я знаю, Мампо. Я видела.

Девушка обернулась и посмотрела на улицы, по которым стремился поток людей, и решила, что должна послушаться брата.

– Давай разыщем маму и папу.

Бомен вернулся в зал, где битва кипела все яростнее и беспорядочнее. Один из гвардейцев, рубя всех вокруг направо и налево, приблизился к юноше. Инстинктивно защищаясь, Бомен бросил на солдата горящий взгляд и, даже не поднимая рук, нанес единственный сосредоточенный удар. Гвардеец упал как подкошенный.

Бомен поднял глаза к галерее, где стоял Доминатор и, закрыв глаза, направлял оттуда свою беспредельную волю. Юноша видел, как самозабвенно сражаются люди, наполненные этой силой. Никто не сможет победить их до тех пор, пока не сломлена воля этого человека.

Вот для этого я и послан сюда.

Бомен сосредоточился на фигуре правителя и послал наверх сияющую вспышку. Расстояние ослабило удар, и тем не менее Доминатора тряхнуло так мощно, что он подпрыгнул и выпустил из рук скрипку. Скрипка упала с высокой галереи и разбилась о каменный пол. Взбешенный правитель стал разыскивать того, кто напал на него, и обнаружил Бомена. Мгновенно он направил волну силы обратно, но юноша ожидал этого и приготовился. К изумлению Доминатора, Бомен остался стоять на месте, блокировал удар и позволил потоку силы, не причинив никакого вреда, уйти в землю.

Так же внезапно, как и напал, Доминатор отступил. Пришла пора удивляться Бомену. Неужели все завершится так просто? Правитель повернулся и заспешил прочь, темно-красный плащ развевался за ним.

Бомен поискал глазами путь на галерею и обнаружил узкий лестничный пролет у дальней стены. Он пересек помещение напрямик, используя возросшую силу, чтобы отбрасывать попадавшихся на пути солдат. Несколько гвардейцев уже находились на лестнице. Бомен смахнул их оттуда, словно насекомых, сбросив на пол, и вбежал по каменным ступеням на галерею. Она оказалась пуста. Длинный проход вел к следующему пролету. На верхней ступеньке Бомен обнаружил небрежно брошенный смычок. Мгновенно вскарабкавшись по третьему лестничному пролету, юноша оказался на маленькой площадке. Здесь лежали золотой шлем и темно-красный плащ. Перед Боменом находилась маленькая дверь с железной ручкой.

Взявшись за ручку двери, Бомен уже знал, что правитель находится внутри. Он чувствовал это. Дверь не заперта. Он войдет. И тогда начнется настоящая битва.

Глава 21

Поединок

Пространство за дверью заливал ослепительный свет.

Бомен понял, что это, вероятно, верхняя точка самого высокого купола. Над ним, видимые сквозь громадную стеклянную чашу, скользили по серому небу облака. Под ногами был простой деревянный пол, где стояли узкая железная кровать, стол и кресло. Грубая простота мебели придавала комнате, если это помещение без крыши и стен можно было назвать комнатой, вид тюремной камеры. На единственном кресле, спиной к Бомену, сидел ссутулившись старик. Он носил мантию из жесткой, практически вечной шерсти, ноги старца были босы.

Бомен в замешательстве смотрел на старика. Дверь сама закрылась за ним. Когда замок щелкнул, старец повернул голову.

Все та же грива седых волос, та же жесткая линия рта и румяные щеки, но глаза изменились, они смотрели внутрь, в них больше не было силы. Доминатор разглядывал юношу с изрядной долей равнодушия – казалось, то, что Бомен собирается предпринять, лично правителя не касалось.

– Ты из племени Певцов?

– Разумеется, – произнес Доминатор тихо, почти шепотом. – Или был им когда-то.

– Тогда зачем?..

– Зачем править? Кто-то же должен, мальчик. Мы не можем все время петь.

Бомен пришел, чтобы сражаться, и если понадобится, убивать, но никто не сопротивлялся ему, никто не показывал силу. Теперь он не знал, что делать дальше.

– Там, на Сирине, они этого не понимают. – Правитель жестом указал на город под стеклом. – Само собой, это остров послал тебя.

– Да.

– Я знал, что когда-нибудь это случится. – Доминатор внимательно изучал Бомена. – Ты достаточно силен?

– Не знаю.

– При необходимости, – продолжил Доминатор, – ты сможешь позвать на помощь. Один из многих, часть целого.

Бомен ощутил дрожь. То же самое говорил ему одноглазый отшельник. Откуда Доминатору так много известно? Правитель улыбался.

– Они сказали, что именно ты должен сделать?

– Разрушать и править.

– Ах да. Сначала разрушать. Затем править. Ничего не меняется! Стало быть, со временем ты станешь таким же, как я.

«Помни о том, что есть правда и истина», – твердил про себя Бомен.

– Нет, – промолвил он. – Я сделаю людей свободными.

– Свободными? – Эта мысль рассмешила Доминатора. – А что заставляет тебя считать, что люди хотят быть свободными? Думаешь, я принуждаю их к повиновению?

– Вы – Доминатор. Они подчиняются вам.

– Я тот, кем они сделали меня.

Улыбка погасла. Словно отодвинув в сторону занавес, правитель позволил Бомену глубоко заглянуть в свою душу. Там Юноша вновь обнаружил силу без страха и желаний.

– Теперь ты понимаешь? – спокойно спросил Доминатор. – ты пришел для того, чтобы освободить меня, а не их.

Бомен ничего не ответил. Он понимал, что правитель собирает силу. Бомен хотел подготовиться к тому мгновению, когда Доминатор нанесет удар.

– Значит, после того, как я уйду, ты станешь мною.

– Никогда!

– Бедный Мариус. Это он думал стать Доминатором. Но Мариус не такой, как я.

– Я тоже не такой, как вы. Я не хочу того, чего хотите вы. К чему притворство? Ты думаешь, я не знаю?

Словно нож пронзил мозг Бомена. Он подготовился вовремя. Глаза Доминатора были обращены к нему, разум встал на дыбы…

Уничтожь меня, если сможешь! А если не сможешь, то я сам уничтожу тебя!

Бомена потряс удар, нанесенный правителем. Поток силы, который изливался из этого огромного тела, сминал мозг юноши и уносил прочь его мысли.

Посмотрим, насколько ты силен.

Бомен отчаянно боролся за то, чтобы сохранить контроль над собственной волей, и с растущим ужасом сознавал, что получается у него плохо. Тело становилось тяжелее, мышцы слабели, колени подгибались.

Давай же, покажи, что способен на большее.

Бомен упал на колени. Губы юноши пытались произнести слова – слова подчинения и покорности. В сердце он ощущал желание служить, угождать и быть любимым. Даже склонив голову, Бомен знал, что должен делать. Не стоит сопротивляться. Ничто не может противостоять этой всепобеждающей воле. Не сопротивляться – пусть все идет, как идет. Он должен принять эту великую пустоту своей пустотой. К чему сражаться?

Последним отчаянным рывком Бомен захлопнул дверь разума, очистив его так, как делал всегда, когда слушал сестру. В ту же секунду замешательство исчезло, и Бомен почувствовал, что соперник ослабил хватку. Доминатор попробовал увернуться.

Бомен поднял голову и встретил взгляд противника.

– Уже лучше, – произнес Доминатор. – Вот теперь мы начнем.

Бомен удержал взгляд правителя и проник в его разум, еще не желая причинить вред или захватить контроль, – он просто хотел знать. Юноша обнаружил тишину и под ней – силу. Ниже – гнев, а еще ниже – боль. Чем дольше Бомен находился внутри разума правителя, чем глубже проникал вниз, тем слабее становился Доминатор.

Забудь меня, но не забывай о том, что я сделал.

Бомен видел, что старик дрожит.

– Тебе холодно.

– Конечно. Я холодею, а ты теплеешь.

Бомен ощутил укол жалости. И в то же мгновение Доминатор ударил, поразив мозг юноши взрывом силы. Бомен покачнулся и сжал виски.

Не так-то это просто, мальчик. Берегись, а не то я раздавлю тебя.

И снова, сделав глубокий вдох, Бомен очистил разум и поднял глаза, возвращаясь к молчаливому поединку. Вниз – под тишину и силу, глубже, чем гнев и боль, туда, где покоится глубоко зарытая мечта о славе…

Ты это чувствуешь, мальчик? Это твое будущее. Сначала ты будешь разрушать, затем – править. Но в одиночку у тебя ничего не получится.

В городе битва между населением Домината и гвардией Йохьян достигла кульминации. Теперь Зохон понимал, что совершил ошибку, приведя все свои силы внутрь огромного зала. Так как вооруженные люди все прибывали, он вскоре обнаружил, что его гвардия окружена, а противник намного превосходит гвардейцев числом. Зохону оставалось только построить солдат так, чтобы они попытались прорваться наружу, спасая свои жизни.

Ортиз видел, что битва выиграна. Доминатор покинул свое место на галерее. Должно быть, он удалился в частные покои.

Бросив взгляд на поле битвы, Ортиз заметил хрупкую фигуру, которая пробиралась через зал, обходя сражающихся с краю. Это она – юная темноглазая женщина. Тут же вся любовь Ортиза вспыхнула с новой силой. Куда же она направляется?

Кестрель добралась почти до самых ворот Высшего Удела, когда почувствовала, что Бомену больно. Она немедля повернула назад, сказав Мампо:

– Ступай и разыщи остальных. Я не могу бросить его.

Исполненная ужасных предчувствий, девушка побежала по улицам города. Бомен попал в беду – она должна найти его.

В нескольких шагах за ней, тоже бегом, следовал Ортиз.

Бомен стоял в келье Доминатора, глаза юноши были закрыты – он глубоко ушел в мысленный поединок. Лицом Бомен чувствовал холод, сильный холод. Тело начинало неметь. Он утратил всякое представление о времени. Находился он в этой комнате несколько секунд? Или, быть может, веков? Бомен уже не мог определить. Правитель сидел напротив, спокойный и бесстрастный, погруженный в мысленную борьбу со своим юным противником. Каждый из них проникал в разум другого и со все возрастающей силой пытался подавить его. Бомену казалось, что он положил невидимую руку на лицо старика и пытается раздавить его, а Доминатор держал ладонь на лице противника, и Бомен задыхался. Так тяжело, так трудно…

Вдруг откуда-то издалека донесся шум битвы. Кто-то вошел в комнату, но вошедший двигался так медленно, что казалось, будто он плывет. Знакомое чувство, теплое и сильное, охватило Бомена, отвлекая от поединка.

Кесс!

Доминатор, почувствовав, что Бомен утратил сосредоточенность, направил силу, словно бешеный поток. Юноша медленно, очень медленно осел на пол, задыхаясь и чувствуя, что тонет в этом потоке. Воздух вокруг него наполнился тонким жужжанием, словно целая туча сонных мух кружила вокруг.

Бо! Используй меня!

Кестрель устремилась к брату, всей своей яростной силой борясь с темным потоком. Бомен немного воспрянул и принялся яростно выкарабкиваться назад, поддерживаемый волей сестры.

– Ах! – пробормотал Доминатор. – Двое стали единым целым.

Внезапным рывком Бомен проник в разум правителя, и поединок возобновился. Напрягая все силы, юноша пытался проникнуть еще глубже… Безуспешно.

Два, конечно, лучше, чем один, – издевался Доминатор, – но все равно этого мало. Попроси о помощи, и она придет.

Никогда!

Не говори так, мальчик. Даже тебе может понадобиться помощь.

Доминатор усилил мысленную хватку, заставив Бомена задохнуться от боли. И все же юноша не отступал. Соперники так глубоко проникли в разум друг друга, что, казалось, их сердца забились в одном ритме. Бомен с изумлением обнаружил, что может видеть глазами противника. Поединок продолжался неторопливо, но в окружающем мире все двигалось еще медленнее – так медленно, что почти застыло на месте.

Своим двойным зрением – сначала своими глазами, затем – глазами Доминатора – Бомен увидел, как в комнату вошел Ортиз. Он смотрел, как Ортиз поворачивается, как его руки тянутся к Кестрель. Юноша слышал низкий жужжащий звук, который был голосом Ортиза.

– До-о-о-о-оми-и-и-и-на-а-а-атор!

Ортиз ждал приказаний своего господина. Не дожидаясь, пока Мариус облечет свою мысль в слова, Доминатор ответил.

– Убей ее! Убей ее! Убей ее! Убей ее!..

Правитель произнес эти слова всего лишь раз, но внутри Бомена разнеслось эхо – сначала он слышал ушами Доминатора, затем своими, а звук все повторялся и повторялся.

Нет!

Глазами Доминатора Бомен увидел, что лицо Ортиза искривилось от боли. Собственными чувствами он ощутил агонию молодого военачальника, в чьем сердце покорность столкнулась с любовью. Ах вот оно что! Откуда-то издалека пришло слабое воспоминание.

Он любит мою сестру. Он не сможет убить ее.

Правая рука Ортиза уже тянулась к рукояти меча, а левая крепко прижимала Кестрель к груди.

– Я повинуюсь, я повинуюсь, я повинуюсь, я повинуюсь…

Расплывающиеся слова эхом звучали в ушах Бомена, чувствующего, что сила Доминатора держит и его – спокойно, непостижимо и безжалостно. Смутно, издалека Бомен слышал рыдания Ортиза, видел, как слезы текут по его лицу, и понимал, что тот оплакивает Кестрель, которую любит и которую должен убить. В падающем сверху свете яркое лезвие меча медленно скользило из ножен, пока не вспыхнуло, освободившись. Бомен заметил, как что-то ослепительно сверкнуло с одной стороны, затем – с другой, увидел, как острый меч повернулся и поплыл, словно по течению, медленно-медленно, к груди его сестры.

Бешено, дико, безнадежно Бомен ударил по несгибаемой силе Доминатора. Старик сидел спокойно, глаза были открыты, в них еще играла легкая улыбка, но под этой туманной усмешкой скрывалась мощь, которую Бомену ни за что не одолеть. Ни в одиночку. Ни вместе с Кестрель. Без помощи ему ни за что не одолеть эту силу.

Убей ее, убей ее, убей ее, убей ее…

Направляемая покорной измученной рукой Мариуса Симеона Ортиза, раба воли Доминатора, яркая сталь продолжала движение. Глаза Кесс казались круглыми, расширенными, безропотными, наполненными жалостью, но не к себе, а к брату, которого она любила больше, чем себя…

Люблю тебя, Бо…

Теперь меч уже так близко. Бомен знал, что ему не сбросить хватку правителя, одному никак не сбросить, без помощи ни за что не справиться. Разве у него есть выбор? Быстрее, давай же, быстрее! Разве это происходит с ним впервые? Разве он так уж невинен? Давай, давай же! Разве он не готов умереть за нее, за свою любимую, свою половинку, свою сестру? Тогда почему же он не попросит помощи у источника более могущественного, чем этот старик, чем этот бездонный колодец, где умерли все желания, чем этот Доминатор?

Неужели она должна умереть ради моей чистоты?

– Помогите! – выкрикнул Бомен, голос прозвучал тонко и странно. – Я не могу справиться в одиночку!

Он увидел, как лицо Доминатора исказила победная улыбка, хотя правитель чувствовал – сила оставляет его.

Один из многих, часть целого.

Бомен глубоко и мощно вздохнул. Он рос. Он увеличивался. Он горел. Меч все еще находился в движении, но теперь Бомен мог обогнать его, он мог обогнать самое время. В нем поднимался яркий истинный дух Морах.

Нас легион! Мы – это все!

Кестрель видела в глазах брата множество глаз, сотни глаз, завладевших им, и понимала, что он сделал это ради нее. Но сестра уже не могла остановить Бомена.

Нет больше страха! Пусть другие боятся!

Сила все росла и росла, и Бомен повернул ее против Доминатора, давя, душа, разрушая. В голове юноши звучала старая песня, и он подчинялся ее ритму, хотя тело и не двигалось. Бомен ощутил, как в нем зажглась дикая радость.

Убей, убей, убей, убей! Убей, убей, убей!

Сила старика истекала, он не мог сопротивляться легиону, имя которому Морах. «Убей!» – говорил Бомен, давя и сжимая. «Убей!» – кричал он, лишая жизни своего врага, не пошевелив даже пальцем. «Убей!» Чувствуя, что старик угасает, Бомен смеялся и ликовал, не отпускал соперника.

Ортиз почувствовал, что воля Доминатора покинула его, меч остановился в дюйме от груди Кестрель. Все еще крепко сжимая девушку, истерзанный и сломленный, он склонил голову на ее плечо и заплакал.

Таким и увидел его Мампо, ворвавшийся в комнату, – со спины, с мечом, направленным в сердце Кесс. Не помедлив ни секунды, Мампо бросился вперед и обрушил кулак на шею военачальника со всей силой, которой обладал. Ортиз умер мгновенно, сжимая Кестрель в объятиях, с невысохшими слезами на щеках. Мампо с бешенством схватил его, оторвал от Кесс и отбросил прочь.

– Он ранил тебя?

– Нет, – отвечала Кестрель, вся дрожа. – Я не ранена.

Она смотрела на Ортиза – тот лежал совсем как живой, прекрасный в смерти. Она осуществила свое возмездие. Однако все случилось не так, как она предполагала. В сердце Кестрель не было ликования.

Глаза Доминатора не отпускали Бомена. Жизненные силы быстро покидали правителя. Больше он не сопротивлялся. Воля, создавшая и поддерживающая целую нацию, была сломлена.

– Наконец-то свободен, – пробормотал Доминатор, и свет погас в его очах.

Кестрель почувствовала, как дрожь разделения прошла через тело брата. Она ощущала, как медленно Бомен выбирается из темных глубин к свету. Когда наконец он повернул к ней голову, Кестрель увидела в глазах брата такую муку, что громко вскрикнула, подбежала и сжала его в объятиях. Бомен позволил сестре обнять свое горящее тело и поцеловал ее пылающую щеку. Он медленно поднял руку, чтобы обнять Кесс. Узнавание не сразу, понемногу затеплилось в глазах.

Я не мог позволить тебе умереть, Кесс. Я не могу жить без тебя.

Кестрель поцеловала Бомена, в ее глазах светилась благодарность. Но она понимала: времени у них совсем мало.

– Помоги мне, Мампо. Мы должны увести его отсюда.

Глава 22

Гнев рабов

Поражение Доминатора изменило все. Вооруженные люди, сражающиеся по всему холлу и теснящие ряды гвардии Йохьянской, опустили мечи и изумленно встали, не понимая, что они делают и почему. Они смотрели друг на друга и не узнавали себя. Им казалось, что люди, которые сражаются плечом к плечу вместе с ними, – незнакомцы. Гвардейцы ничего не поняли, они только видели, что ход сражения изменился. Зохон криком призвал своих людей атаковать:

– Хей-хо! Молот Ганга!

К изумлению командира, его люди, попавшие в окружение, прорвались. Враг отступил. Необъяснимо, но противники Зохона сдавались.

Кестрель, Бомен и Мампо спускались по каменным ступеням к сцене ужасного возмездия. Теперь гвардия Йохьян наступала со всех сторон, убивая без пощады. Пока друзья пересекали огромный зал, Мампо охранял Бомена и Кестрель, не церемонясь с попадавшимися на пути вооруженными людьми.

Крепкий мужчина с обнаженным мечом, ранее покорно бившийся по воле Доминатора, внезапно повернулся и вонзил меч в резную колонну. «Звяк!» – пропела сталь, расколов нежные завитки украшений. Мужчина громко завопил. Звяк! Звяк! Человек вопил все громче, продолжая крушить, кромсать, увечить колонну. Снаружи раздался грохот. Группа людей перевернула цветочный прилавок, а теперь давила и топтала цветы. Крики и вопли неслись со всех сторон. Дзинь! Разбилось окно. Внезапно, словно освобожденные этим звуком, все вокруг принялись бить стекла с помощью мечей, камней, а то и просто башмаков. Дзинь! Дзинь! – раздавалось со всех сторон. Толпа ринулась в винную лавку, и некоторое время спустя люди начали появляться в дверях, нагруженные бутылками. Трах! Трах! Трах! Бутылки разбивались о стены, а люди кричали и завывали от смеха.

В зале высокий человек стоял около фонтана, вращая топорами в обеих руках. Первым ударом он снес мраморных птиц, вторым и третьим разбил прутья мраморной клетки. Вода продолжала хлестать, но теперь ее ничто не сдерживало, а птицы больше не парили над потоком. Крошки камня усеяли пол вместе с осколками битого стекла и кровью.

Сначала ты будешь разрушать…

Да, это было настоящее разрушение! Рабы стали свободными и использовали свою свободу, чтобы крушить и рвать, причинять боль и убивать, без всякой цели и выгоды, лишь для того, чтобы почувствовать вкус силы, так давно недоступной им. Музыканты топтали инструменты, молочники отплясывали на масле, лошади разбегались, а дети мочились прямо на улицах. С деревьев на площади кто-то ободрал все ветки. Позолоченные кареты кортежа невесты обратились в щепки. Обезумевшие толпы добрались даже до библиотеки академии и выбрасывали книги из окон. На улицах, охваченных безумием, словно крылья раненых птиц, кружились бумажные листы. Все вокруг вопили, охваченные дикой радостью разрушения, или, случайно поранившись, кричали от боли. И вот уже над городом взметнулось пламя.

Все утро стражники вокруг обезьяньего фургона наблюдали за проделками дикого серого кота. Кот забирался на крышу одного из фургонов и презабавнейшим образом бросался вниз. Они пытались приласкать животное, предлагали ему пищу, но кот не обращал на стражников никакого внимания. Вот и сейчас он взобрался на крышу фургона и приготовился спрыгнуть вниз.

Вскоре со стороны Высшего Удела начали доноситься крики и грохот. Стражники повернулись, чтобы посмотреть, что происходит. Кот тоже глядел в сторону озера. Люди в фургонах перепугались и потянулись друг к другу, взявшись за руки. Так как грохот становился все громче, стражники разволновались. Они переводили взгляд с рабов, запертых в клетках, на город за озером и обратно, словно понимая, что должны что-то сделать, но не знали, что именно. Пинто Хаз внимательно и спокойно наблюдала за сторожами из клетки, крепко держась за руки своих соседей, – это придавало ей смелости.

Наконец появился ее отец. Он бежал вниз по склону холма, крича стражникам:

– Эй! Неужели не слышите? Все кончено! Теперь вы можете отпустить их!

В ответ стражник посмотрел на Хаза испуганно. Он был лумасом и соображал очень медленно.

– Отпустить их? – спросил он.

– Доставайте ключ, – настаивал Анно. – Отоприте клетки.

– Отпустить? – переспросил стражник.

Ветер донес из-за озера струю едкого дыма. Один из рабов в фургоне, где сидела Пинто, увидел дым и вскрикнул:

– Смотрите! Горит!

– Нет! – закричал Анно. – Молчи!

Но было слишком поздно.

Стражник из лумасов повернулся к своему товарищу и произнес:

– Горит! Горит!

Широкими ноздрями стражники втягивали дым и, слушая отдаленные вопли, сами начали что-то выкрикивать. Казалось, всеобщее помешательство тоже лишило их разума.

– Горит! – орали стражники, подпрыгивая, словно дети. – Горит! – Они принялись хохотать. Один из стражников подошел к костру, вытащил горящую палку и показал ее другому: – Горит!

– Горит! – согласился тот, яростно кивая.

Анно бросился наперерез стражнику, направлявшемуся к обезьяньему фургону. Стражник даже не притормозил. Свободной рукой он наотмашь ударил Хаза, который, задохнувшись, повалился на землю. Стражник сунул горящую палку в сухие щепки под фургоном, где сидела Пинто. Вместе со всеми девочка пыталась просунуть пальцы в решетку, чтобы отпихнуть палку, но ячейки были слишком малы. Сухие щепки уже занялись. Серый кот учуял это и соскочил с крыши фургона.

Радостные и взволнованные лумасы наблюдали за происходящим. Приплясывая, они жестами изображали, как пленники будут заживо гореть в огне. Они находили, что все это очень забавно. Люди в фургоне отползали от пламени. Пинто не отрывала глаз от отца и не издавала ни звука.

Дамбу запрудили люди, бегущие из горящего города. Мампо потребовалось некоторое время, чтобы пробить дорогу себе и своим товарищам. Давка все усиливалась из-за большого количества награбленных вещей. Люди тащили узлы с серебряной посудой и платьями, рулоны постельных принадлежностей и даже железную кровать. Там, где на пути образовывались пробки, горожане лезли прямо по тем несчастным, которые загораживали проход, и затаптывали их насмерть. Многие забрались на низкую балюстраду, деревянные перила не выдержали и неожиданно проломились в нескольких местах. Люди упали в холодные воды озера. Те, кто не умел плавать, некоторое время кричали и бились, но так как никто не обращал на них внимания, их крики скоро стихли.

На склоне холма над обезьяньим фургоном Креот управлял повозкой с дневным надоем молока, ведя стадо коров. Анно Хаз позвал его в путешествие, и бывший император захватил с собой коров, фургон и четыре больших бидона молока. Сначала Креот услыхал возбужденное мычание коров. Затем увидел горящий город. Потом услышал крик Анно:

– Креот! Молоко!

Креот не мог понять, чего от него хочет Анно. Внезапно он увидел, что в одном из фургонов люди сгрудились в углу, а огонь уже подбирается к ним, в то время как лумасы танцуют и смеются.

– На огонь! – прокричал Анно. – Опрокинь молоко на огонь!

– Клянусь бородой моего предка! – пробормотал Креот.

Он остановил повозку, спрыгнул вниз и побежал к бидонам молока, стоящим сзади. Бидоны были тяжелыми, но Креот, обхватив один сосуд обеими руками, смог его вытащить. Оглядываясь на смеющихся стражников и пошатываясь, бывший император выволок бидон из повозки и наклонил его. Жирное молоко хлынуло потоком, и на дороге образовалась белая лужа. От смеха стражники сложились вдвое и принялись с криками шлепать по луже. Люди в фургоне завопили, почувствовав, что огонь подобрался к ногам.

Креот шлепнул себя по лицу.

– Я опозорил моих предков! – всхлипнул он. – Ну почему я такой бестолковый?

– Помоги мне.

Анно уже добрался до фургона и сражался со вторым бидоном, но емкость была слишком тяжела для него. Креот заспешил к Хазу и сильными руками обхватил сосуд. Анно направлял его, наклоняя бидон. На этот раз, шипя и пузырясь, жидкость пролилась на огонь, загасив часть пламени. Сильный запах пригоревшего молока наполнил воздух.

Стражники перестали смеяться и удивленно вытаращились. Затем с гневным ревом один из них вытащил меч и бросился на Креота, а другой взял связку сухих щепок, чтобы снова разжечь огонь. Меч взлетел вверх, заставив бывшего императора Араманта съежиться за перевернутым бидоном, а затем опустился вниз, рубанув по воздуху. Креот забрался под повозку. Разочарованный стражник двинулся вокруг, пытаясь достать Креота мечом, в то время как тот старался укрыться за колесами.

Дымок заметил, что второй стражник понес дрова к фургону, и понял, что будет делать. Охранник находился достаточно далеко, но кот был взбешен. Целое утро эти два дурачка насмехались над его неумением летать. А сейчас они потешаются над людьми, которым предстоит сгореть заживо. Собрав все силы, кот выгнул спину и бросился вниз. Выпустив когти, он пронесся по воздуху, дальше, быстрее, выше, чем когда-либо ранее, и приземлился на лицо стражника. Расцарапывая щеки и шею человека когтями, кот заставил его споткнуться и выпустить из рук дрова.

– Ай-ай-ай! – завизжал стражник, сдирая зверя с лица. Дымок упал на землю и удивленно оглянулся. Как он мог прыгнуть так далеко? Как он вообще мог сюда допрыгнуть? «Неужели я летал? Так это и есть полет?» Раздался крик стражника с мечом. Он так увлекся охотой за Креотом, что не заметил, как появились другие рабы. Мампо нанес ему один смертельный удар – охранник даже не понял, что на него напали. Второй стражник, услышав вопль своего товарища, обернулся как раз для того, чтобы увидеть летящий кулак Мампо, – и все было кончено.

Анно уже снимал ключ с пояса мертвого стражника. Бомен подошел к фургону и сквозь решетку дотронулся до Пинто. Аира Хаз заключила Кестрель в объятия.

Дверь фургона отворилась, и перепуганные пленники вырвались на свободу. Пинто подождала, пока все покинули фургон, и позволила отцу вынести себя на руках. Несколько бесценных мгновений она, Анно, Аира, Кестрель, Бомен и Мампо молча стояли, прижавшись друг к другу.

Затем Анно произнес:

– Пора.

Зохон стал единоличным правителем Высшего Удела, если можно говорить об управлении разбитым, разграбленным и горящим городом. Но командиру гвардии не было дела до красот Домината. С мрачным удовлетворением наблюдал он, как изящные здания под куполами горят и разрушаются. Пусть Высший Удел со всеми своими чудесами погибает. Пусть люди режут друг друга. Он, Зохон, правитель Домината, покоритель мира, держал в голове другую, более высокую цель. Во главе непобедимой гвардии он с триумфом возвратится в Обагэнг и там провозгласит себя новым верховным правителем – Зохонной из Гэнга. Только бы найти свою возлюбленную, свою истинную невесту, ту, которая узаконит его притязания на власть и принесет радость в его гордое сердце: Сияние Востока, Жемчужину Совершенства и Усладу Миллионов Глаз.

Однако ее нигде не было. Люди Зохона обыскивали комнаты. Они нашли тело Ортиза, но Йодиллу так и не обнаружили.

– Кто-то украл ее! – бушевал Зохон. – Кто-то прячет ее от меня!

Несчастный великий визирь вместе с королевским предсказателем ползали перед ним на коленях. У Озоха Мудрого от ужаса заплетался язык.

– Где она? – вопил Зохон. – Говорите немедленно!

– Я не знаю, – скулил Барзан.

Зохон вытащил молот, перевернул его острым лезвием и полоснул по тунике Барзана. Великий визирь вскрикнул. Лезвие оставило надрез на ткани, и кровь засочилась по телу.

– Недостаточно глубоко?

– Клянусь, клянусь, я не знаю. – От боли и страха Барзан рыдал, как ребенок.

Зохон посмотрел на него с отвращением.

– Где твоя мужественность? Встань прямо!

Барзан попытался выпрямить согнутую спину.

– Думаешь, такой червяк, как ты, может противостоять мне? Распознаешь ли ты истинное величие, когда оно находится перед тобой?

– Я не знаю, – заикаясь, выдавил великий визирь.

– Сейчас узнаешь. На колени!

Лезвие приблизилось. Барзан поспешно упал на колени.

– Я – Зохонна, Правитель Миллиона Душ!

– Да-да.

– Что да?

– Да, ваше величие.

Зохон повернулся к предсказателю.

– Озох Мудрый, – проговорил он глумливо, – раз ты такой мудрец, скажи-ка мне, где находится Йодилла.

– Мудрость покинула меня, ваше величие, – проскулил Озох. – Я потерял священное яйцо. Я ничего не знаю.

– Ну-ка, снимай штаны!

Озох быстро развязал шнурок шаровар, позволив им упасть на пол. Открылась нижняя часть тела: бледная, не раскрашенная.

– Разрисован! – воскликнул Зохон. – Просто разрисован! Я знал это! В котел его!

Несчастного Озоха, заливающегося слезами от ужаса, утащили прочь. Зохон обернулся к своим офицерам.

– Я приказываю жителям Домината, – провозгласил он, – привести ко мне Йодиллу Сихараси к рассвету следующего дня. Иначе они умрут. Все до единого! Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок! Никого не останется в живых, если к рассвету Йодилла не вернется в мои сильные и любящие объятия!

Глава 23

Сирей меняется

Занимались сумерки, когда Анно Хаз повел своих сторонников вверх через холмы за пределы Домината. Ужасные события прошедшего дня доказали, что Аира обладала истинным даром, и еще несколько человек присоединились к группе. Однако большинство осталось, чтобы трудиться на брошенных фермах, обрабатывая уже окультуренные земли. Люди спрашивали себя, куда направляются странники. Никто не знал. Кто защитит их? Что они будут есть? Как согреются наступающей зимой?

– Это далеко? – интересовались люди у пророчицы. – Эта самая родина?

– Довольно далеко, – отвечала она. – Но не слишком.

Что еще могла ответить Аира Хаз? Она видела родину только в снах. Откуда ей знать, где она находится и насколько это далеко.

Так и вышло, что колонна, тащившаяся по каменистой дороге в наступающих сумерках, состояла всего лишь из тридцати человек, пяти коров, одной повозки, запряженной лошадьми, и серого кота.

Несколько бывших рабов собрались проводить уходивших. Однако прощание вышло невеселым. Остающиеся были изнурены, испуганы, их терзали сомнения в завтрашнем дне. Уходящие знали, что провизии у них – всего лишь на день пути, затем они будут вынуждены добывать пищу или голодать. Они взяли с собой дрова и вещи, для того чтобы согреться ночью, так как зима быстро приближалась. Наконец, поддерживаемые только верой, поскольку других разумных обоснований надеждам у них не было, странники простились и направились по склону холма к растущим наверху деревьям.

Анно Хаз шел впереди, рядом шагала его жена. Они двигались пешком, как и на пути в Доминат. За ними шли дети – Бомен, Пинто и Кестрель. Мампо взял на себя роль охранника и вместе со старшими сыновьями Мимилитов сновал по дороге туда и обратно мимо нестройной колонны, выглядывая опасность. К Хазам присоединились Скуч, семья Мимилитов, толстая госпожа Холиш и Креот вместе со своими коровами, которые жалобно мычали, потому что пришло время дойки.

Странники миновали деревья, затем – каменные столбы, отмечавшие границу Домината, и вышли на унылое плоскогорье. Здесь Аира Хаз помедлила мгновение, ощутив на щеках далекое дуновение, которое только она одна и могла почувствовать. Направляемые этим слабым, но явным знаком, странники повернули на север. Анно настаивал, чтобы перед тем, как заночевать, они подальше ушли от города. Однако когда наступила темнота, его спутники почувствовали себя такими разбитыми после пережитых за этот долгий день ужасов, что Хаз был вынужден объявить привал гораздо раньше, чем намеревался.

Странники разожгли огонь из тех небольших запасов дров, что захватили с собой. Креот наконец-то подоил коров, благодаря во время дойки каждую из них:

– Спасибо, что несли эту тяжесть вместо меня.

Теперь все могли выпить парного молока и поесть хлеба из скудных запасов. Этой ночью никто не лег спать голодным. Но кто мог знать, что принесет завтрашний день?

Пинто крепко прижалась к руке отца и прошептала:

– Что будет, если у нас кончится еда?

– Она упадет прямо с неба.

– Да нет, я серьезно.

– Я только хочу сказать, – объяснил Анно, целуя впалую щеку дочери, – что если мы выбрали правильный путь, то все как-нибудь образуется.

– Я так люблю тебя, папа.

– И самое главное, теперь мы снова вместе.

Бомен почти не разговаривал. Он молчал почти все время после поединка с Доминатором. Юноша казался очень усталым и почти пристыженным. Он общался только с серым котом, который следовал за ним повсюду. Бомен сел отдельно от всех, а кот свернулся у него на коленях. Они молча уставились в никуда.

Пусть не до конца, но мать понимала, что творится в душе Бомена, и видела, что словами не исправить случившегося. Аира Хаз не стала утешать и ободрять сына, она просто напомнила, что его помощь им необходима.

– Нам предстоят тяжелые дни, – сказала она. – Поэтому так нужна твоя сила. Как бы тяжело она тебе не досталась.

Именно в этом и нуждался Бомен – он хотел, чтобы ему позволили заплатить за совершенное.

– Я не боюсь, – произнес юноша. – Я готов к любой опасности. Мне плевать на риск. Я сделаю все, что должен.

– Ты сделаешь то, к чему призван, – мягко поправила мать.

Эти слова принесли Бомену долгожданное утешение – теперь он знал, что битва еще не завершена и сам он не совсем потерян. Перед тем как отправиться спать, юноша позволил матери вовлечь себя в обряд встречи желаний. Так они и стояли – крепко сжав руки, касаясь друг друга головами. Пинто, самая юная из всех, первой загадала желание.

– Хочу, чтобы наша семья никогда не расставалась.

Кестрель пожелала то же самое:

– Хочу, чтобы наша семья никогда не расставалась.

Бомен ощутил знакомое тепло и, даже не веря, что такое возможно, сказал:

– Хочу, чтобы наша семья никогда не расставалась.

Аира Хаз мягко произнесла:

– Хочу, чтобы у меня хватило силы.

Анно Хаз промолвил:

– Хочу, чтобы мои родные всегда были счастливы и спокойны.

Пока прочие спали, Мампо нес вахту. Стояла глубокая ночь, низкие облака закрывали звезды. Мерцающее пламя костра умирало, обращаясь в едва тлеющие угольки, и Мампо понял, что почти ничего не видит. Тогда он закрыл глаза и принялся слушать. Так, тихо сидя у костра, чувствуя слабую ноющую боль в боку и ноге, Мампо позволил своим мыслям обратиться к Кестрель. Теперь она смотрела на него совсем по-другому – юноша был уверен в этом, – с благодарностью и, более того, с уважением. У Мампо не было времени поговорить с ней, однако он не мог ошибиться. Когда путешествие завершится, у него еще будет время. А сейчас задача Мампо проста: охранять Кестрель и оберегать ее от бед. Он должен защищать всех этих замечательных людей, которых так любит. Благодаря Доминату Мампо узнал свою силу. И раз он выбрал эту судьбу, значит, теперь ему предстоит сражаться и убивать. Он еще удивлялся своим новым способностям и считал их чем-то случайным, незаслуженным и даже немного пугающим. Однако Мампо гордился, что у него теперь есть свое дело и что Кесс нуждается в нем.

Мампо сидел у костра, вслушиваясь в ночные шорохи. Где-то неподалеку поток струился по каменистому ложу, нежное бормотание воды смешивалось с затихающим потрескиванием огня. Время от времени пролетала ночная птица – крылья едва шевелились, вызывая слабое колебание воздуха. Какие-то маленькие невидимые создания шуршали под ногами: шурх-шурх-шурх. И за всеми этими звуками Мампо различал непрекращающийся барабанный бой, медленно и приглушенно стучавший в его сердце.

В лицо ударил порыв ветра. Мампо открыл глаза и увидел, что облака несутся по небу на запад. Появились звезды и молодой месяц. Юноша различил знакомые созвездия – Серп с длинной рукоятью и Венец с тремя остриями.

– Ты не спишь, Мампо?

Он вздрогнул. Рядом появилась Пинто.

– Пинто! Почему ты не спишь?

– Не могу.

– Ты должна спать. Завтра предстоит целый день пути.

– Так ведь тебе тоже. А ты еще и ранен.

– За меня не беспокойся. Я сильный.

– Тогда и я сильная.

Мампо ласково посмотрел на девочку и заметил, что она дрожит.

– Я разведу костер.

Он принялся ворошить тлеющие угольки, вытаскивая не прогоревшие концы веток, и вот костер снова загорелся. В его мягком мерцающем свете стали видны остальные путники, вповалку лежащие на земле, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Глаза Мампо отыскали Кестрель – она лежала между братом и матерью, своей рукой сжимая руку Бомена.

– Ты все еще любишь ее, Мампо?

– Люблю, – просто ответил он.

– А если она умрет?

Мампо посмотрел на Пинто изумленно.

– Не говори так.

– Нет, ну а все-таки?

– Я не хочу об этом думать.

– Тогда ты забудешь ее и полюбишь какую-нибудь другую девушку. Обычно так и бывает.

– Послушай, никто не собирается умирать.

– Не будь таким глупым, Мампо. Все умрут.

– Это случится не скоро.

– Кесс умрет раньше меня, потому что она старше. И тогда ты станешь моим. Ты сможешь любить меня, когда состаришься.

– Ну, хорошо, – сказал Мампо, которого тронула горячая преданность девочки. – Я буду любить тебя, когда состарюсь.

Несколько секунд они сидели молча, разглядывая огонь. Затем чуткие уши Мампо услыхали звук, не похожий на треск горящего дерева. Кто-то приближался к костру.

Мампо прыжком вскочил на ноги и вытащил меч.

– Оставайся здесь! – скомандовал он.

Девочка вернулась к спящим родителям, а Мампо молча скользнул в темноту. Теперь и Пинто слышала шаги, но внезапная вспышка яркого пламени сделала ночь вокруг совершенно непроглядной. Девочка услышала, что шаги затихли. Затем раздался неясный гул голосов. Женских голосов. И вот Мампо возвратился в круг оранжевого света, отбрасываемого костром, а с ним шли две женщины – толстая и худая. Обе дрожали от холода и выглядели страшно напуганными. Мампо отвел их к костру.

Толстая сказала:

– Сюда, детка. Сейчас моя девочка согреется.

Худощавая не ответила ничего. Она просто присела к огню и опустила голову.

Мампо прошептал Пинто:

– Посмотри, найдется ли что-нибудь поесть.

Пинто кивнула и направилась к повозке. Она взяла два куска хлеба из их драгоценных запасов. Толстая женщина без слов взяла хлеб и предложила маленький кусочек своей спутнице. Та несколько мгновений подержала кусок в руке, а затем выронила на землю.

– Не делай так! – сказала Пинто смятенно. – У нас не хватит еды, чтобы прокормить всех.

Женщина вздохнула и обернулась к Пинто. Затем посмотрела на кусочек хлеба под ногами. Медленно подняла его с земли и протянула Пинто.

– Прости, – произнесла она тихо и печально.

– Ах, бесценная моя. – Толстуха зашлась рыданием. – Моя бесценная должна съесть хоть немного, иначе она умрет, и что тогда делать Ланки?

– Тише, – сказал Мампо.

Но было уже поздно. Рыдания Ланки разбудили Бомена. Он привстал, и его движение заставило проснуться Кестрель. Бомен удивленно уставился на освещенный светом костра призрак Йодиллы Сихараси. Все еще в свадебном платье, но уже без вуали, она смотрела на него с нежной грустью на прекрасном лице. Думая, что все это сон и сейчас он проснется, а видение улетит, Бомен протянул руку и произнес:

– Не уходи!

Кестрель встала и взволнованно воскликнула:

– Сирей!

– Ах, Кесс! – Наконец и Сирей залилась слезами, давно уже ждавшими выхода, и упала в объятия подруги.

– Тише, детка, – говорила Ланки, облегченно вздыхая. – Тише, вот твоя подруга, она все сделает как надо.

– Кто это? – тихо спросила Пинто у Мампо.

– Это принцесса, которая приехала в Доминат, чтобы выйти замуж.

Кестрель успокоила Сирей и заставила ее рассказать обо всем, что случилось.

– Зохон захватил папу и маму, он убивает всех и твердит, что собирается жениться на мне. Но я его ненавижу, я лучше уйду с тобой, потому что ты моя… – рыдания прервали ее речь, – ты моя… ты моя подруга.

– Сирей, – мягко проговорила Кестрель. – Ты не из нашего народа. Ты будешь чувствовать себя чужой среди нас. У нас нет принцесс, нет вуалей. Мы обычные люди.

– А я и хочу быть такой, как вы. Вот, смотри, я уже не ношу вуаль. Я позволила ему увидеть меня. – Сирей показала на Мампо. – Больше ни один мужчина не видел меня. Ах да, твой брат видел. – Йодилла обернулась и обнаружила, что Бомен пристально смотрит на нее. – Он думал, что я – просто служанка. И сейчас, наверное, так думает. Ланки, ты больше не будешь мне прислуживать. Мы с тобой становимся обычными людьми прямо сейчас. Ты можешь оставаться моей подругой.

Ланки смутилась.

– Я не знаю, как это – быть подругой. Я умею только служить.

Сирей все еще смотрела на Бомена.

– Ты не возражаешь, если мы пойдем с вами?

Бомен промолчал.

– Почему он не разговаривает со мной?

– Ты тут ни при чем, Сирей, – промолвила Кестрель. – Ему тяжело разговаривать после… после того, как он покинул дворец.

– Нет, это из-за меня. Он считает меня дурочкой. Но он же сказал, чтобы я не уходила. – Губы Сирей упрямо сжались, словно Бомен отрицал это. – Ты так сказал, и теперь я не уйду.

– Давай поговорим об этом утром, – сказала Кестрель. К Сирей уже вернулась решительность.

– Здесь не о чем говорить. Я пойду с вами и больше не буду принцессой, и любой может смотреть на меня, если захочет, пусть хоть все глаза проглядит. – Она обернулась к Пинто, которая действительно таращилась на нее во все глаза. – Даже маленькие девочки.

Пинто не испугалась.

– Я смотрю на того, на кого хочу.

– Я рада, что ты находишь меня интересной.

– Ты не интересная, – сказала Пинто. – Так, всего лишь красивая.

– Ах, ах! – воскликнула Сирей. – Ланки, ударь ее! Выколи ей глаза! Ах ты, маленькая злючка! Как ты смеешь так разговаривать со мной, я… я… нет, я уже не… Ах! Я не знаю, кто я теперь…

– Пошли, – ласково сказала Кестрель. – Ты можешь лечь рядом со мной, а Ланки будет спать с другой стороны. Хорошо, Ланки? Мы ляжем совсем близко от огня, так что не замерзнем.

Некоторое время спустя все с ворчанием устроились на земле, кроме Мампо, который настаивал на том, что должен и дальше сторожить, и Бомена, утверждавшего, что выспался.

Мампо испытывал перед Боменом легкое благоговение. Бо стал таким спокойным и серьезным. Они с Мампо были почти ровесниками, однако казалось, что Бомен гораздо старше. Как будто он возвратился из далекого путешествия, где узнал то, чего никто, кроме него, не знает. Мампо ни за что бы не решился расспрашивать друга, если бы сейчас, глубокой ночью, Бомен не заговорил сам.

– Ты помнишь Морах?

– Конечно. – Это было так давно, но он ничего не забыл.

– Морах не умерла. Морах никогда не умрет. – Бо помолчал, а затем спросил: – Ты ведь знал об этом, не так ли? Ты тоже чувствуешь это.

– Знал.

– Морах опять во мне, Мампо. Я сделал это, чтобы спасти Кесс.

– Спасти Кесс? Но я думал, что это я… – Мампо запнулся. Он ясно видел перед собой эту картину. Меч Ортиза опускается. Его собственный кулак завис в воздухе. – Я думал, что он собирается убить ее.

– Собирался.

– Тогда как?..

– Я во всем виноват. Я ничего не сделал.

Бомен замолчал, оставив Мампо в недоумении. Несколько секунд спустя брат Кестрель вновь заговорил.

– Если я должен буду уйти, ты присмотришь за Кесс?

– Разумеется. С радостью.

– Она считает, будто никто, кроме нее, не может помочь мне. И ей будет очень тяжело.

– Я буду заботиться о Кесс всю жизнь.

– Я знаю, ты любишь ее.

– Люблю. – Мампо наполнило простое счастье от возможности сказать это вслух. – Как ты считаешь, когда-нибудь, не сейчас, а когда все наши беды останутся позади, она сможет полюбить меня?

– Она и сейчас любит тебя.

– Я не о дружбе говорю.

Мгновение Бомен помедлил. Затем мягко произнес:

– Не думаю. Она вообще не собирается выходить замуж.

Мампо повесил голову. Он не стал спорить с Боменом. Мампо и сам слышал, как Кестрель много раз говорила об этом, еще в старые времена, в Араманте.

– Чего же она хочет, Бо?

– Думаю, она и сама пока не знает.

– А я знаю, чего хочу. Знаю так ясно, словно вижу перед глазами.

– И чего же ты хочешь, Мампо? – Бомен гладил кота, свернувшегося у него на коленях.

– Я хочу жениться. Хочу, чтобы у меня был дом с крыльцом. Еще я хочу сына. Чистенького и опрятного малыша, которого бы все любили. Он будет играть с друзьями, целый день смеяться и никогда не будет одинок.

В свете костра Бомен улыбнулся.

– И как же ты его назовешь?

– Сначала я хотел назвать его именем отца. А потом решил: своим собственным. Он будет Мампо Второй. Тогда можно будет сидеть летом на крыльце и слушать, как дети кричат: «Мампо, пошли играть! Мампо, мы тебя ждем! Мы без тебя не начнем, Мампо!»

– Хотелось бы, чтобы все мы дожили до этого дня, дружище.

В последовавшем затем молчании Дымок обратился к Бомену, зная, что Мампо не слышит его.

– Мальчик, – сказал кот.

– Да?

– Ты видел, как я сражался? Я ведь тоже сражался.

– Да, видел.

– И что, мальчик?

– Что, кот?

– Мне кажется, что я летал. Думаю, что это и есть полет. Если захочешь, я и тебя научу.

– Да, кот. Хочу.

Довольный Дымок замолчал.

Тем временем свет понемногу начал возвращаться на небо. Облака рассеялись. Яркие звезды еще сияли, несмотря на то, что первые размытые бледно-зеленые краски уже появились на востоке. Коровы разбудили друг друга, поднялись на ноги и потянулись к редкой траве. В дальних деревьях проснулись и закричали птицы.

Вдруг Дымок навострил уши.

Издалека раздался слабый звук горна. Та-тара! Та-тара! Мампо вскочил. Ветер донес другой звук – грохот лошадиных копыт. Бомен тоже поднялся на ноги, и кот спрыгнул с его колен.

– Быстро! Просыпайтесь!

Анно Хаз уже был на ногах.

– Что это?

– Всадники, – сказал Бомен.

Теперь все путешественники проснулись и вскочили на ноги. Аира Хаз обнаружила, что рядом с ней свернулась Сирей.

– Кто ты? Боже милосердный, какое прелестное дитя!

Сирей услышала звук копыт и задрожала.

– Они пришли за мной! Не отдавайте меня им! Прошу вас!

– Быстрее, быстрее! – выкрикнул Анно. – Нагружайте повозку!

– Мы должны спрятать ее, – сказала Кестрель матери.

– В повозку, – произнесла Аира, понимая, что времени для объяснений нет.

Сирей и Ланки подняли в повозку и положили рядом с запасами еды, прикрыв одеялами. Всадники появились на гребне холма – целый полк гвардейцев с самим Зохоном во главе.

Люди из племени мантхов даже не пытались скрыться. Они спокойно стояли, дрожа в предутренней прохладе, пока всадники окружали лагерь. Зохон подъехал к тем, кто стоял рядом с костром, и направил на них серебряный молот.

– Где она? – потребовал ответа командир гвардии. – Приведите ее сюда!

– Кого? – как можно вежливее поинтересовался Анно.

– Ты знаешь кого! Йодиллу!

– А кто это, простите?

– Принцесса! Отдавайте ее мне! – Зохон провел бессонную ночь в поисках и к утру находился в таком взвинченном состоянии духа, что любое сопротивление могло лишить его рассудка.

– Здесь нет никакой принцессы.

– Ты не подчиняешься мне? – выкрикнул Зохон. – Убейте их! Всех до единого!

Высокие гвардейцы соскочили с лошадей и вытащили мечи.

– Зачем вам убивать нас? – возразил Анно. – Это не поможет найти то, что вы ищете.

– А откуда ты знаешь, что я ищу? – взвизгнул Зохон. – Его первым! Убейте его первым!

Он направил молот на Анно. Воины обступили предводителя мантхов. Мампо вытащил свой меч и приготовился к бою. Люди заледенели от ужаса. Гвардейцы подняли мечи…

– Остановитесь! – донесся откуда-то властный голос.

Все обернулись. Сирей спускалась из повозки с высоко поднятой головой, прекрасная в своем свадебном платье и закрытая вуалью.

Даже внешне Зохон изменился. Он смягчился. Заулыбался. Горечь и гнев покинули его. Он сделал знак своим воинам вложить мечи в ножны. С радостным выражением на усталом, но красивом лице Зохон спрыгнул с седла.

– Моя госпожа, – произнес он и поклонился.

Сирей стояла совершенно спокойно и ничего не отвечала. Зохон был почти уверен в том, что она упадет в его объятия со словами благодарности. Однако сейчас он вспомнил, что Йодилла – принцесса и пока еще ничего не знает о последних событиях.

– Моя госпожа, – сказал он, – перед вами Зохонна из Гэнга, Правитель Миллиона Душ.

Сирей ничего не отвечала. Молчание принцессы начало беспокоить Зохона. Может быть, она волнуется о родителях? Это так понятно.

– Ваш почтенный отец, – объяснил Зохон, – отказался от трона в мою пользу. Он и ваша уважаемая мать находятся в безопасности, под моей защитой.

Сирей все еще молчала. Молот Зохона начал подергиваться в его руке, а он этого даже не замечал. Оставалось сказать последнее. Очевидно, со свойственной ей скромностью принцесса ожидает именно этого, прежде чем поднять вуаль и броситься в его объятия.

– Моя госпожа, я прошу вас стать моей женой.

Наконец Йодилла медленно подняла руку и отдернула вуаль. Зохон изумленно уставился на принцессу. Она была так прекрасна! Даже красивее, чем он воображал в своих мечтах!

– Моя госпожа! Могу ли я надеяться?..

Он опустился на колено.

– Встань! – скомандовала Сирей. – И никогда больше не смей просить меня об этом!

Зохон густо покраснел и поднялся.

– Моя госпожа, я считал, – он с негодованием обернулся к Кестрель, – что вы разделяете мои чувства.

– Кесс! Ты говорила этому человеку, что я питаю к нему какой-либо интерес?

Кестрель с восхищением смотрела на подругу. Сирей казалась такой величественной, такой властной.

– Я сказала ему, что ты полюбишь того, кто освободит тебя, – сказала она. – Того, кто снова сделает твою страну великой.

– Вот видите, моя госпожа! – Зохон немного пришел в себя. – Кто, кроме меня, сможет сделать это?

– Разве ты наследник трона? – спросила Сирей с испепеляющим презрением. – Я и сама смогу сделать мою страну великой.

От удивления Зохон разинул рот. Он все еще не понимал, что происходит.

– Вы отвергаете мое предложение?

Йодилла церемонно кивнула.

– А могу я узнать причину?

– Ты – никто, – сказала Сирей. – Я не нуждаюсь в тебе. Ты меня не интересуешь. А теперь ступай прочь.

Белый свет померк перед глазами Зохона. Ладони вспотели, а в ушах зашумело. Он попытался сказать что-нибудь, но не знал что. Затем Зохон услышал приглушенный сдавленный звук, затем еще один. И внезапно он осознал, что все вокруг смеются над ним.

Красная дымка затуманила мозг командира гвардейцев. Его чудовищное тщеславие вернулось. Зохон выпрямился.

– Мечи из ножен! – скомандовал он. – Если кто-нибудь сдвинется с места, убейте их!

Затем резко махнул рукой солдатам.

– Схватить эту женщину! Держать крепко!

Двое гвардейцев выступили вперед и схватили Сирей под руки. Она сердито дернулась, однако стражники не отпускали.

Зохон глубоко вздохнул. К нему возвращались спокойствие и сила.

– Моя госпожа, я могу сделать вам предложение и по-другому. – Он крутанул молотом так, что лезвие оказалось направленным на Сирей. – Я женюсь на вас, или вы умрете.

– Нет, детка! – вскрикнула Ланки, сотрясаясь от ужаса. Никто не издал ни звука. «Теперь они уже не смеются надо мной», – мрачно подумал Зохон. Йодилла пристально смотрела на него, в глазах застыл ледяной холод. Она казалась прекраснее, чем обычно. «Какой бы прекрасной парой мы стали, – подумал Зохон. – Какими красивыми были бы наши дети!»

– Тогда убей меня! – сказала Сирей.

Зохон моргнул. На мгновение его вновь обретенная уверенность в себе заколебалась. Затем он понял.

– Вы не верите мне.

– Нет, верю. Именно такие сражения ты и любишь больше всего. Беззащитная женщина стоит перед тобой. Какой опасный враг! Какая нужна смелость, чтобы противостоять ей!

– Замолчи!

– Пусть все увидят, как Молот Гэнга нанесет свой самый славный удар!

– Я сказал, довольно! – Зохон опустил молот.

Тут он уловил в глазах принцессы вспышку презрительного ликования. И в это мгновение вся его так долго сдерживаемая любовь обратилась в ненависть. С той же страстью, с которой прежде он желал целовать и ласкать принцессу, Зохон захотел причинить ей боль. Она ранила его в самое сердце, туда, где жила гордость. В отместку он захотел унизить ее, отнять все, что у нее было, растоптать этот гордый дух, заставить принцессу ползать на коленях и молить о прощении. Зохон больше не желал, чтобы она умерла. Он жаждал большего. Пусть живет – в страданиях и сожалениях. Он хотел, чтобы принцесса проклинала тот день, когда отвергла его любовь и вместе с ней всякую надежду на счастье.

Ненависть вскипала в нем, а Зохон смотрел на принцессу и восхищался. Ему казалось, что красота, которой он не мог обладать, словно издевается над ним. И вот волна ненависти разбилась и затопила разум. Одним быстрым движением Зохон полоснул лезвием ножа по левой щеке принцессы. На коже выступили алые капли, смешались и заструились по лицу. Люди вокруг были потрясены, никто не двинулся с места, они почти не дышали.

– Я убил твою красоту, – произнес Зохон.

В ответ Сирей только моргнула. Медленно, гордо повернула она к Зохону правую щеку. Принцесса все еще сопротивлялась! Яростным движением Зохон полоснул лезвием по правой щеке Йодиллы.

– Пусть эти отметины никогда не заживут!

Произнеся эти горькие слова, он сделал знак своим людям отпустить принцессу и вскочил на коня. Уже сидя в седле, Зохон скомандовал:

– Вперед! Здесь больше нет ничего ценного!

Гвардейцы построились и поскакали к гребню холма. Сирей осталась стоять; алые струи стекали по обеим щекам принцессы, пятная свадебный наряд. Ланки и Кестрель подбежали к ней и стали с обеих сторон прикладывать к лицу рукава и подолы платьев, чтобы остановить кровь. Все это время, пока Ланки рыдала, а Кесс отдавала команды, Йодилла простояла спокойно, с сухими глазами.

– Дайте ей что-нибудь выпить! Она дрожит!

– Ах, моя детка, ах, моя сладкая, ах, моя крошка! Все кончено, все кончено!

– Раны не глубокие, – сказала Кестрель. – Посмотри, кровь уже остановилась.

– Но ее прекрасное, нежное лицо… ах-ах-ах…

Аира Хаз налила Сирей молока и поднесла кружку к губам девушки. Принцесса глотнула немного.

– Вы очень храбрая девушка, – сказала Аира.

Сирей дрожала. Подул холодный ветер. По всему лагерю люди скатывали одеяла и готовились двигаться вперед. За повозкой Креот доил коров. Возница запрягал лошадей.

– Принесите одеяло, – сказала Кестрель.

Они укутали трепещущее тело Сирей потеплее. Ланки собралась промокнуть порезы на щеках, но Йодилла оттолкнула ее руку.

– Дай мне зеркало, Ланки. Я хочу видеть.

– Нет, детка, нет. Не надо.

– Дай мне зеркало.

Сирей было трудно говорить. Она сморщилась от боли. Ланки увидела это и горестно всплеснула руками.

У путников не нашлось зеркала. Кестрель налила воды в миску, и, когда поверхность успокоилась, Сирей наклонилась над водой и посмотрела на свое отражение. Принцесса внимательно вглядывалась в две диагональные линии, которые пересекали щеки от скул до челюстей, полностью изменяя лицо. Исчезла вся мягкость, вся нежность. Сирей стала выглядеть старше, суровее, неистовее. Кровь запеклась двумя неправильными темно-красными полосами, выделявшимися на холодной бледной коже.

– Мне очень жаль, – сказала Кестрель.

– Тут не о чем жалеть, – спокойно ответила Сирей. – Теперь я стану собой.

Кесс подавила рыдание. Спокойное мужество Сирей тронуло ее больше, чем вопли и рыдания Ланки. Она видела, что брат смотрит на них, и знала, что он чувствует то же самое.

– Теперь я могу остаться с вами?

– Конечно. Ты можешь ехать в повозке.

– Нет, я пойду пешком, как все. Нам ведь далеко идти?

– Да, очень далеко.

– Я рада. – Сирей обернулась и увидела Бомена. Она легким жестом показала на изуродованные щеки. – Теперь ты не должен любить меня. Ты не обязан даже со мной разговаривать. Хотя я бы хотела иногда беседовать с тобой.

– Я буду рад, – отвечал Бомен.

Сирей попыталась улыбнуться, но раненые щеки болели, и принцесса лишь чуть-чуть приподняла уголки губ.

– Я теперь не могу даже улыбаться. – В тоне Йодиллы не было жалости к себе, словно то, что случилось, совсем мало значило для нее. – Как странно иногда все складывается.

Глава 24

Исход

Странники приготовились выступать, запрягли повозку, припасли дрова. Бледное солнце появилось над холмами на востоке, в воздухе закружился снежный вихрь. Анно Хаз собрал всех и попросил жену сказать что-нибудь перед тем, как они отправятся в путь.

– Разве я могу сказать что-то новое? – Аира Хаз вгляделась в знакомые лица – в глазах людей застыли страхи и надежды.

– У нас очень мало времени. Путешествие будет тяжелым. Но наша родина ждет. Там мы будем в безопасности.

Аира остановилась, вспомнив свой сон. Ей самой не суждено попасть туда. Эти замечательные люди, ее люди, пойдут туда без нее. Женщина не говорила им, что сила медленно и верно покидает ее.

«Мой дар – это моя болезнь. Предсказания убьют меня».

– Самое главное, – она протянула руки, словно хотела обнять их всех, – что мы вместе, что мы любим друг друга. Мы – племя мантхов. Давайте произнесем нашу клятву.

Анно Хаз, понимая, чего хочет жена, взял ее за левую руку, а сам потянулся к Бомену. Кестрель взяла мать за другую руку. Пинто схватила Бомена и позвала Мампо. Кесс протянула ладонь Сирей, и принцесса встала в общий круг. Йодилла привела с собой Ланки, рядом с Ланки встал Креот. Возле Мампо стояла госпожа Холиш, а около нее – коротышка Скуч, семья Мимилитов и ректор Пиллиш. Они соединили руки, все тридцать два человека, и Аира начала произносить слова старой клятвы. Из глаз Сирей, которая никогда раньше не слышала этих слов, полились слезы. Принцесса держалась, когда лезвие оставляло раны на ее нежной коже, она не оплакивала даже потерю своей красоты. А сейчас слезы свободно текли из глаз – Сирей казалось, что слова клятвы исходят прямо из ее собственного сердца и говорят о любви, которой принцесса еще не знала.

– Сегодня начинается наш путь. Где будешь ты, там буду и я. Где ты останешься, там останусь и я. Когда ты будешь спать, я буду спать рядом. Когда ты проснешься, я проснусь вместе с тобой. Я проведу свои дни, слыша твой голос, а ночью я буду от тебя не дальше вытянутой руки. И никто не встанет между нами.

Так, связав себя клятвой, странники плотнее запахнули одежды и тронулись в путь. Освещенные лучами восходящего солнца, шли они на север. Падал снег, несильный, но ровный. Тяжелые хлопья обжигали лица, снежные вихри кружили по каменистой земле. То был первый снегопад наступающей зимы.

Content

Уильям Николсон
Последнее пророчество
(Огненный ветер – 2)

Пролог Остров Сирин

Глава 1 Закат над Арамантом

Глава 2 Ужас на рассвете

Глава 3 Ветер крепчает

Глава 4 Услада Миллионов Глаз

Глава 5 Слушай, смотри, запоминай

Глава 6 Молот Гэнга

Глава 7 Доминат

Глава 8 Кестрель учится танцевать

Глава 9 Тень обезьяньего фургона

Глава 10 Гость в ночи

Глава 11 Приготовления к свадьбе

Глава 12 Награда и наказание

Глава 13 Утерянный завет

Глава 14 Ортиз влюбляется

Глава 15 Тайна Домината

Глава 16 Доминатор! Отец!

Глава 17 Песня над городом

Глава 18 Мампо сражается на манахе

Глава 19 Кестрель танцует тантараццу

Глава 20 Свадьба расстраивается

Глава 21 Поединок

Глава 22 Гнев рабов

Глава 23 Сирей меняется

Глава 24 Исход