Зонин Александр Ильич

Морское братство

Преданный флоту

С Александром Ильичом Зониным я познакомился в предвоенные годы. Писатель в то время ходил в море на крейсере «Красный Кавказ» и работал над романом о П.С. Нахимове. Вскоре наше знакомство переросло в дружбу, и, смею сказать, дружба эта выдержала испытание в течение многих лет и продолжалась до последнего дня его жизни.

Как литературная деятельность, так и вся жизнь Александра Ильича неразрывно связаны с армией и флотом. Вот лишь некоторые вехи из его биографии. В гражданскую войну он был комиссаром полка, участвовал в боях за Одессу, Ровно, Полоцк, Псков и под Петроградом. За мужество и отвагу, проявленные при подавлении кронштадтского мятежа в 1921 году, награжден орденом Красного Знамени. Был редактором газет 16-й армии и Туркфронта, журнала «Политработник». В 1929 году окончил Институт Красной профессуры. В годы Великой Отечественной войны А. И. Зонин в звании капитана 3 ранга служил на флоте.

Александр Ильич был человеком необычайной увлеченности, даже страсти. И предметом ее был наш флот — русский и советский. Я не специалист в области литературы, но думаю, что Александр Зонин был одним из первопроходцев морской исторической темы в советской художественной литературе. Он написал повесть об известном русском мореплавателе В.М. Головнине — «Капитан «Дианы» (1939 г.), роман о П.С. Нахимове — «Жизнь адмирала Нахимова» (1940 г.), роман о С.О. Макарове — «Воспитание моряка» (в 1942 году вышла первая часть; вторая, почти законченная, погибла во время блокады Ленинграда). Кроме того, в предвоенные годы опубликованы рассказы об Ушакове, Синявине, Бутакове. В 1948 году писатель закончил пьесу об адмирале Ф. Ф. Ушакове.

В годы минувшей войны Александр Зонин служил на Балтийском и Северном флотах. Мне рассказывали, что писатель всегда старался быть в гуще событий, участвовал в боевых походах. Насколько знаю, Александр Ильич был единственным писателем, принимавшим участие в дальних боевых походах на подводных лодках — о походе на «Л-3» повествует его дневник, помещенный в этой книге. В тяжелые дни сентября сорок первого года, когда гитлеровцы рвались к Ленинграду, Александр Зонин был в морской пехоте и, когда выбыли из строя командиры, принял командование батальоном балтийцев. Служба на Балтике позволила писателю создать произведения, отразившие героический подвиг моряков-балтийцев: роман «Свет на борту» (1949 г.), сборник рассказов «Жизнь продолжается» (1947 г.), повесть «Тяжкое лето» (Балтийская хроника 1941 года) и «Походный дневник» (Боевое плавание «Л-3» в августе — сентябре 1942 года), вошедшие в посмертную книгу Александра Зонина «Просоленные годы». А пребывание на Северном флоте в 1943–1944 годах, участие в походах эскадренных миноносцев и в операции по разгрому вражеского конвоя в Варангер-фиорде (писатель шел в бой на торпедном катере) дали ему материал для интересной повести «Морское братство».

В послевоенные годы Александр Зонин сохранил верность флотской теме. Он работает над повестью «На стеньгах флаги революции» (частично она была опубликована в журнале «Морской сборник» в 1970 году), публикует проблемный роман «На верном курсе». Александр Ильич также оказывал большую помощь адмиралам и офицерам в работе над мемуарами.

Вспоминая книги Александра Ильича, перечитывая их, обращаешь внимание на огромную любовь писателя к нашему флоту, его славным боевым и революционным традициям. Герои его исторических произведений: Головнин, Нахимов, Ушаков, молодой Макаров — передовые люди своего времени, их отличают прогрессивные устремления, конфликт с косностью морского ведомства самодержавной России. От Ушакова, способствовавшего созданию республики на Ионических островах, Головнина и Нахимова, близких к декабристам, молодого Макарова, испытавшего влияние герценовского «Колокола», писатель переходит к созданию образов моряков-большевиков в повести «На стеньгах флаги революции», ведущих революционную работу под руководством Владимира Ильича Ленина.

В романах и повестях о советском флоте Александр Зонин создает многочисленные образы отважных патриотов Отчизны, моряков-коммунистов, жизнь и деятельность которых — достойный пример служения партии, народу. Героев произведений отличает партийная принципиальность и бескомпромиссность, постоянный поиск нового, стремление сделать все, чтобы укрепить мощь нашего Военно-Морского Флота, поднять его боевую готовность. Таковы Николай Долганов из повести «Морское братство», Андрей Столетов и Петр Натужный из романа «На верном курсе», Александр Ломов и Константин Порошин из романа «Свет на борту». Таковы и герои его документальных повестей: командир подводной лодки «Л-3» П. Д. Грищенко и командир БЧ-5 М. А. Крастелев, командир гвардейского эсминца «Вице-адмирал Дрозд» Б. П. Левченко, командир гвардейского эсминца «Гремящий» А. И. Гурин.

Александр Ильич любил море, океан, любил ходить в походы, постоянно жил интересами нашего растущего советского флота. В 1948 году писатель участвовал в походе группы кораблей из Балтики в Баренцево море. Он находился на штабном корабле «Ангара», на котором я держал флаг (в то время я был начальником ВМУЗов). Помню наши долгие беседы на мостике о будущем нашего флота, о советской маринистской литературе и ее задачах. Вместе мы мечтали о дальних океанских походах. К сожалению, болезнь не позволила писателю осуществить эту мечту.

Александр Зонин ушел из жизни в расцвете своих творческих сил, не успев осуществить многое из задуманного, в частности начатый роман о Большом флоте Советской державы. Все действие его должно было происходить в океане, далеко от берегов нашей страны, там, где советские моряки стоят на страже мира и безопасности планеты…

Писателя-моряка, согласно завещанию, похоронили в Баренцевом море.

Давно нет среди нас писателя-мариниста Александра Зонина. Но книги его живут, они по-прежнему интересны советскому читателю. Предлагаемые читателю повесть «Морское братство» и «Походный дневник», написанные более тридцати лет назад, рассказывают новым поколениям о боевых делах славных воинов советского Военно-Морского Флота, учат мужеству, стойкости и преданности Родине и Коммунистической партии.

Адмирал Л. ВЛАДИМИРСКИЙ Май 1973 г.

Морское братство

повесть

Первая глава

1

В восточной части Баренцева моря с утра устойчиво держался легкий норд-остовый ветер. Мертвецкие острова и горло Белого моря очищались от ледяного покрова. У мыса, где на прошлой неделе была ледовая кромка, отряд миноносцев и транспорты продолжали идти в чистой воде. Медленная и мерная зыбь окружала корабли, оставалась за широкими полосами зеленоватых струй, вспененных винтами. Высокие облака курчавились, как нежная мерлушка, но чаще простирались молочно-белой вуалью. Под облаками негромко гудели моторы наших разведчиков и истребителей. Штаб противовоздушной обороны радиограммой сообщил, что самолеты немцев в воздухе, и стороной действительно прошел одинокий «юнкерс». На этом воздушная тревога кончилась. Скоро сигнал «твердо», означавший противника в небе, слетел с фалов на мачте флагмана.

На «Упорном» в проемы ходовой рубки вставляли застекленные рамы, снятые по тревоге, и командир миноносца, Николай Ильич Долганов, вышел на открытую часть мостика. Он с досадой глядел вперед. Все еще не было признаков льда. Поход явно затягивался, и Николай Ильич начал опасаться, что на обратном пути придется сворачивать в маневренную базу и там пополнять запас мазута. В углах его упрямо сжатых губ обозначились острые складки. Он откинул капюшон бушлата и несколько раз провел рукой по лбу, будто желая отоптать раздражавшую его мысль. Он не хотел признаться себе, что его не так беспокоит заход в маневренную базу (рядовой случай в конвойной практике), как возвращение с опозданием. Приезд жены уже несколько дней представлялся ему в подробностях. Вот он проталкивается в толпе пассажиров к вагону. Вот ведет Наташу по талой и скользкой дороге к причалу на катер. Не беда, что катер пропитан запахом трески. Они вдвоем! Они видят и слышат только друг друга. Быстрые слова слетают с ее губ… Хотелось верить, что год страшной жизни не очень поранил ее. Он выдумывал вопросы и ответы Наташи, тревожился, огорчался и при всем том был счастлив.

А теперь, черт знает, как выйдет! Она будет тащиться с чемоданами, хлопотать о посадке на рейсовый катер и огорченно решит, что Николай Ильич забыл о дне ее приезда. Забыл — после всего, что она вынесла и что обязывало его быть особо чутким и предупредительным…

Еще раз хмуро взглянув на темный горизонт, Долганов вернулся к телеграфу. Надо было мириться с обстоятельствами, запастись терпением. Он сидел на банкетке, курил, и морщины на его лбу, более темном, чем прядь вьющихся волос, постепенно разглаживались.

Изредка посматривая в сторону Долганова, рулевой Колтаков заметил, что к командиру возвращается ровное настроение. Он служил под командованием Николая Ильича уже на втором корабле и в долгих вахтах изучил все его привычки. Он знал, например, что во время опасности командир непременно набьет трубку, примнет сверху табак большим пальцем, но не закурит, а будет пожевывать мундштук в углу рта. Он знал, что трубка будет зажата в руке, когда командир станет отчитывать провинившегося, и что только в спокойном состоянии Долганов начнет пускать кольца дыма.

Течение отклоняло «Упорный» с курса, но Колтаков не давал кораблю катиться. Рулевой внимательно следил за показаниями компаса, с негромким щелчком переводил рукоятки штурвала, и корабль неизменно шел за головным миноносцем. Вахтенному офицеру ни разу не пришлось поправлять рулевого. Долганов оценил умение Колтакова.

— Сносит? — спросил он мягко.

Колтаков ответил и, понимая, что командир разрешает вступить в разговор, продолжал:

— Хорошо, если льдов до самого Архангельска нет, товарищ капитан третьего ранга: может быть, к рождению сына в самый раз попаду.

Николай Ильич знал семейные дела старшины рулевых, в прошлом году был на свадьбе Колтакова в Архангельске. Однако с ворчливым добродушием сказал:

— Я свою жену дольше не видал, Колтаков. На этот раз предпочитаю скорее возвратиться в базу. — И, поднеся спичку к трубке, затянулся. — Будете писать домой, передайте от меня привет своей Наташе.

Славно было на свадьбе старшины и его Наташи. Но Долганов вспоминал о своем участии в празднике и посмеиваясь и краснея. Сказался-таки длительный разрыв с жизнью рабочих людей. Явился к грузчикам, крановщикам, кладовщикам, собравшимся повеселиться у своей товарки, как нелепый свадебный генерал, важным и снисходительным начальником! При всех орденах. И даже доброго душевного тоста не сумел сказать! Какого-нибудь простого напоминания о делах и характере боевого товарища не догадался сделать… По проклятой привычке представительствовать произнес речь о значении доставки океанских грузов фронту и тылу, о том, что в этом важном деле моряки Северного флота и архангельский рабочий класс действуют вместе и утроят свои усилия. Деликатными людьми были милые гости Колтаковых. Они вежливо и внимательно слушали, даже поддакивали. Может быть, они находили, что так и должно быть — свадьба тоже вроде общественно-политического мероприятия. Но Долганов под конец своей речи сообразил, что смешно на свадьбе присутствовать в качестве скучного пропагандиста и говорить прописные истины. В замешательстве он вызвался танцевать русскую с Наташей, с разбитной ее матерью, с какими-то девушками, и тогда исчезла натянутость, и бригадиры, машинисты, крановщики потянулись к нему со стопками.

Наташа подошла, когда он уже взялся за фуражку, и свободно сказала:

— А вы еще оставайтесь! Верно, не легко одному-то!

Он вопросительно посмотрел в ее лицо, и она так же свободно пояснила:

— На корабле, особенно командиру, приходится себя в узде держать. А вы еще нелюдимый, я сразу заметила. Другие горе топят или по ветру пускают, а вы его в себе прячете.

С того вечера, проходя по причалу, Николай Ильич часто останавливался поговорить с Наташей. Он любовался ее энергичной, точной работой. Молодая женщина сидела на высоком стуле перед шумным моторчиком и с уверенностью рулевого плавно поднимала в огромных клещах многотонный груз. Крепкая черноглазая хохотушка, с большими рабочими руками и мужской развалистой походкой, Колтакова нисколько не походила на его жену, но он находил в ней что-то общее со своей Наташей. Может быть, сходство заключалось в свойственной обеим женщинам страсти к делу, может быть, в женской непосредственности.

— Хорошая ваша Наташа, Колтаков, — сказал Долганов, бездумно вглядываясь в драку быстрых чаек с глупышами из-за выброшенной с камбуза шелухи. — Она по-прежнему в порту?

— Нет, теперь на причале «Экономии» командует. И на вечерних курсах успевает заниматься, — не без гордости ответил рулевой.

Заметно похолодало, и Николай Ильич снова поднял капюшон. Наконец-то приблизились ко льдам. В нижних слоях облаков появился ледяной отблеск, а вода загустела. Пленка ледового сала сгладила зыбь.

— Шуга, товарищ капитан, — сказал Колтаков, оставляя в стороне острую торосистую глыбу.

Передний корабль уже входил в пепельную равнину льда, переходившую в желтоватое поле сплошной ледяной каши; еще дальше залегла серо-голубая граница блинчатого льда. Корабль скоро достиг этого рубежа, и рассеченный ледовый покров выглядел с мостика узором из заиндевевших опавших листьев.

— Нерпы, товарищ капитан третьего ранга. Ох, и сколько же их! — внезапно воскликнул Колтаков.

В пятидесяти метрах по носу — на льдине — лежала группа зверей. Они поднимали головы, рассматривали любопытствующими черными бусинками надвигающийся корабль и вдруг стремительно бросились в разводья. Все стадо скрылось под водой, но одно большое животное плыло навстречу льдине. Нерпа оперлась широкими ластами на закраину ледового плота, сильным рывком подняла туловище из воды и скользнула в убежище между двух торосов.

— Ох, просится под выстрел, — сказал, распахивая дверь рубки, старпом Бекренев.

— А зачем стрелять? — с усмешкой спросил Долганов, зная, что последует гастрономическая агитация. И действительно, Бекренев стал уверять, что печень нерпы «мировое блюдо», что в кают-компании обрадуются свежей закуске, так как консервы всем опостылели.

— Чудесно, — согласился Долганов. — Но сейчас некогда.

Он кивнул на концевой транспорт, из-за которого отставал миноносец. Вдали уже дымили линейные ледоколы, корабли охранения стопорили машины, остальные транспорты, перестроившись в кильватерную колонну, втягивались в канал.

— Вот подгоним этого соню и постреляем, — успокоил он старпома и приказал увеличить ход. Расталкивая слабый лед, миноносец обежал вокруг транспорта и проложил широкую дорогу чистой воды. Американец понял молчаливое приглашение, и за его кормой заметно увеличилась струя.

— Красноречивее всяких сигналов, — объявил штурман, когда Николай Ильич вновь перевел телеграф на «малый».

«Упорный» был теперь на траверзе другого миноносца своего дивизиона, и Николай Ильич, приветственно махнув товарищу рукой, разрешил охоту.

— Только, чур, Алексей Иванович, не стрелять по зверям в воде. Утопим зря и не вытащим!

— Конечно, конечно, — откликнулся помощник и торопливо выпустил несколько пуль.

Нерпы не переменили даже своих мест на льдине. Николай Ильич отобрал у Бекренева винтовку.

— Нехорошо перед народом срамиться, старпом, очень нехорошо.

Этого не следовало говорить. Алексей Иванович Бекренев не понимал шуток. А тут еще штурман, бравший пеленг, крикнул:

— Видно, цель великовата.

Бекренев нахохлился и стал похож на боевого петуха. Он покосился в сторону штурмана, строго взглянул на краснофлотцев и попытался принять вид безразличного наблюдателя.

Долганов несколько раз прицеливался и опускал винтовку. Хотелось убить большого тюленя, да так, чтобы без хлопот взять на борт, и вот он рассчитывал, выжидал.

У Бекренева не хватило терпения, он громко и независимо сказал:

— Нацеленная винтовка даже не пугает. Пожалуй, придется выстрелить, товарищ командир.

— Придется, — невозмутимо согласился Николай Ильич и спустил курок.

Тюлень вскинулся и ткнулся мордой в лед. Штурман зааплодировал и крикнул:

— Учитесь, Алексей Иванович!

— Здорово, здорово, — неохотно согласился Бекренев.

— Всегда следует в голову бить, — будто извиняясь за свой успех, объяснил Николай Ильич. — Вы попробуйте по такому рецепту, старпом.

Он отдал винтовку и пошел смотреть, как поднимут добычу.

Колтаков сменился с вахты и на правах старого зверобоя разделывал тюленя. Вокруг толпились незанятые краснофлотцы, и присяжный зубоскал, радист Головченко, предлагал:

— Первым делом — тюленьи гляделки товарищу Колтакову. Свои у него небось устали, трудно даже в кильватер держать.

— С чего бы это? — поощрил кто-то, поняв насмешку радиста.

— А собственные у него слезой изошли: в Архангельск не попадем!

Колтаков покосился на радиста и ловким ударом отделил горло нерпы.

— Можете получить, товарищ Головченко, для успеха в самодеятельности. Богатые голосовые связки — первый певец был на лежках Белого моря.

— Товарищ Головченко — тенор, ему не подойдет, — сказал кто-то под общий смех.

— А кому ласты?

— Боцману, чтобы ловчее тросы укладывать.

— Удобнее будет узлы вязать!

Уже каждому хотелось принять участие в состязании на меткое словцо. Особенно дружно навалились на молодожена, комендора Ковалева. Ковалев стеснялся, краснел до самых ушей, а Долганов, как давеча в беседе с Колтаковым, почувствовал себя связанным с комендором общим чувством. Он сказал:

— Все от зависти, Ковалев, уверяю вас, от зависти. Они после похода будут на корабле, а вас отпущу на три дня в Мурманск. Знают и завидуют.

Николай Ильич медленно пошел по кораблю, заглянул в энергопост, в первую машину, на камбуз. Радуясь порядку, гордясь почти щегольской опрятностью, он вернулся на мостик в хорошем настроении и даже признаки ухудшения погоды встретил с одобрением:

— Положено по сезону, Кулешов. Чего жалуетесь?

— А я не жалуюсь, — сказал штурман.

Когда корабли расстались с транспортами и полным ходом пошли в обратный путь, Николай Ильич прилег в салоне на узкий диванчик. В комбинезоне и унтах было неудобно, но усталость после бессонной ночи взяла свое, и он задремал. Вырываясь из забытья, отличал противолодочные зигзаги от смены румба на генеральном курсе, но лишь усилившаяся качка избавила его от сонного оцепенения. Тело то делалось тяжелым и вжималось в кожу дивана, то становилось необычайно легким, словно пустым, и готово было взлететь. Портьера на переборке с дребезжанием ходила на кольцах. Вдруг жесткая волна ударила под самый киль корабля. «Упорный» вздыбился и стремительно полетел вниз. Николай Ильич встал, нахлобучил шапку и вышел.

«Самолюбив, — с одобрением подумал он о Бекреневе. — Не захотел вызвать».

Шквальный ветер давил на двери, и Долганов должен был приложить усилие, чтобы выйти на полубак. Волна накрыла палубу до первого орудия, взметнулась и отхлынула, оставив белую пену. Командир задержался на трапе, бросив быстрый взгляд на шлюпки и аварийный лес. Несмотря на килевую качку, ни один предмет не елозил. На верхней палубе Долганов услышал голос Бекренева в репродукторе трансляции. Помощник дважды повторил:

— По шкафуту ходить осторожно, держаться за леер!

Усиленный микрофоном, тенорок старпома перекрыл свист ветра, гул волн и шум машин. Николай Ильич одобрил Бекренева кивком головы и стал искать за холмами воды корабли отряда. «Умный» на траверзе слева и «Уверенный» на траверзе справа держались дистанции, назначенной походным ордером. По тому, как зарылись они в высокие гребни, Николай Ильич определил силу волнения в семь баллов. «За Святым Носом, должно быть, больше», — решил он. Но там изменится курс и станет легче.

Из штурманской рубки Долганов перекинулся словом с Бекреневым, сказал, что скоро сменит его, и придирчиво просмотрел расчеты штурмана. На течении и противном ветре корабль значительно терял в ходе, но все же штурман преувеличил потерю скорости.

— Выйдите-ка и определитесь по Святому Носу, Кулешов.

— Так ведь он будет виден через полчаса, не раньше.

— А вы сходите на мостик.

Конечно, командир не ошибся, и сконфуженный штурман стал поправлять на карте место корабля.

— На шесть миль меня обокрали — и как раз, когда я хочу скорее в базу. Меня ведь жена ждет, Кулешов, — пожурил Николай Ильич штурмана.

Кулешов был грамотный штурман. Он попытался оправдаться, жалуясь на снежные заряды, но его объяснениям помешал шифровальщик. Долганов угрюмо прочитал радиограмму, угрюмо передал ее штурману.

— Хорошо, что лишнего не прошли. Скажете, Кулешов, когда ложиться на курс к Иоканьке. Я — наверх.

Только на миг его охватила обида, что Наташа теперь уже наверняка не застанет его, а он не сделал даже нужных распоряжений. Личные тревоги отодвигала в какой-то дальний угол сознания мысль, что новый курс после заправки топливом поведет к бою, может быть, к тому самому, которого он ждет уже третий год.

2

Пока Сенцов провожал на окраину поселка свою спутницу из Москвы, короткий мартовский день окончился. Рассеянный палевый свет бродившего над горизонтом солнца вновь сменила полярная темень. Правда, короткое время между облаками еще играли сполохи. Зеленые, оранжевые и красные — багрового оттенка — лучи, то дрожащими прямыми столбами, то щупальцами диковинных прожекторов, в причудливых переливах красок метались под низким сводом неба, но и их вынудило отступить плотное скопление снеговых туч.

С пригорка, вровень с крышами больших новых домов, Сенцов еще успел полюбоваться короной сияния. Осветив вершину скалистого округлого массива на западе, она отражалась в стылой воде бухты бронзовыми витками, гранатовыми и рубиновыми россыпями. Здесь-то его и приветил первый порыв шквального ветра. Он чуть не сбил созерцателя с ног, и почти мгновенно затем все закрыла угольно-черная тьма. Со следующим порывом ветра густо повалил снег и атаковал стремительными сухими крупинками. Они царапали намерзшие щеки, набивались под веки, облепляли ресницы, лезли в уши и рот, леденили незащищенную голову. Приходилось жалеть, что щегольская легкая шинель и фуражка не упрятаны в шкаф, не сменены капковым бушлатом и ушанкой. Однако Сенцов не стал сворачивать к своей квартире и продолжил прогулку. Ну и пусть надолго снежный заряд, пусть растут сугробы на улицах, пусть ветер с всем наметает завалы поперек дорог, крутыми горками запирает тропки! Не в первый раз устраивает ему Север такую встречу.

Сенцовым владело задорное чувство, когда он решил, несмотря на учащавшиеся заряды пурги, продолжать прогулку. Он по памяти определил место поворота на нижнюю дорогу и не ошибся. Но следующий порыв ветра сбил его с пути, и лишь теплое дыхание невидимого корабля помогло сообразить, как найти ступени, ведущие к первому пирсу. Он упорно кружил, нащупывая спуск в уже наметенных холмиках снега.

Удивительное поведение для всех, кто знал рассудительного и как будто лишенного склонности к неожиданным поступкам капитан-лейтенанта! Да, пожалуй, и сам Сенцов не мог бы за семь лет своей службы в северной базе вспомнить, чтобы у него были такие желания. Случалось, конечно, в такую непогоду оставлять корабль или домашнее тепло для дела, не терпящего отлагательства. Но уж никак не для романтического и совершенно бесцельного путешествия, когда все живое в базе упряталось от укусов ледяного ветра.

И как искренне этот скромнейший из командиров штаба стал бы отпираться, если бы кто-то взялся объяснить ему, что он попросту выбит из привычной колеи размеренной жизни встречей с Натальей Александровной. Ведь Сенцов даже и не думал о ней, пробираясь сейчас к кораблям. Только радовался за друга и однокашника, Колю Долганова, которого ждет теперь после трудной разлуки жена. Конечно, милая, чрезвычайно милая женщина, и Сенцов радовался, что в продолжение двух суток оказывал ей маленькие услуги в вагоне, без проволочек переправил по заливу и доставил домой.

Сгибаясь, уклоняясь от ударов ветра, Сенцов добрался к стенке пирса, ткнулся в швартов, закрепленный на чугунной тумбе пала. Синий свет у сходен, круто уходивших вниз (было время малой воды), выделял из тьмы верхнюю надстройку, парившую трубу и высокую палубу бака с зачехленными орудиями.

«Эх, хорошо у них, — позавидовал Сенцов, прислушиваясь к могучему, но уютному гулу воздуха в турбовентиляторах, — а мне всю ночь сидеть в скале, в сырости». Вытащив руку из кармана, он поднес светящиеся часы к глазам. До вступления на дежурство по оперативному отделу оставалось не меньше часа; вполне достаточно, чтобы пройти на пирс подводных лодок.

Две сотни шагов — и опять синий свет с эсминца. Дальше короткий и широкий тральщик, от которого, несмотря на годы его новой военной биографии, отдавало острым запахом рыбы. И вот, наконец, припавшие к воде, едва заметные со стенки подводные лодки. В расплывчатых пятнах света их рубки и вправду походили, как уверяла Клавдия Петрушенко, бывшая оперная певица, на стоячие воротники боярских опашней, а узкие, веретенообразные корпуса теперь надо было угадывать. Потопав заледенелыми ногами возле часового в огромном тулупе, Сенцов одолел путь и к последнему причалу с разной вспомогательной посудиной. Тут в проблесках белой пены, бурно стремившейся с моря, все скрипело, ходило, с рокотом взлетало вверх и со всхлипыванием падало. Это было обычно в Главной базе при господствующих ветрах. Сенцов заспешил в обратный путь.

Ветер полоскал полы шинели, вздувая их парусом. Трудно было держаться на ногах. Пришлось стягивать полы руками, пригибать голову. Внезапно стало еще темнее, снег повалил мягкими крупными хлопьями. Только по влажной полосе берега, которую море открыло при отливе, Сенцов угадал, куда сворачивать. Он подвигался медленно, но широким и твердым шагом, очень довольный прогулкой, и, наконец, достиг входа, обозначенного сбитым из досок тамбуром.

В подземном коридоре после прогулки показалось совсем не сыро, тепло и уютно. Строители и хозяева создали в скалах и оберегали до мелочей то скромное и строгое морское щегольство, на котором зиждется порядок в палубах линейного корабля. Сенцов потер рукой покрасневшие щеки, пригладил волосы и распушил усы, выращенные из молодечества в начале войны.

Он торопливо шел мимо ряда дверей, за которыми велась кропотливая повседневная работа штаба флота. Привычно свернул в тупичок, обшитый фанерой по брусьям шпальника.

Сдавал дежурство капитан третьего ранга Грохольский. Он скупо рассказал, что непогода, как часто случается в Баренцевом море, распространилась по всему морскому театру неожиданно. А это совсем не ко времени — на коммуникациях оживление. Правда, пока нет никаких происшествий в море и в воздухе — дозорные корабли укрылись, самолеты благополучно приземлились на аэродромы. Но ударов по конвоям следует опасаться и при шторме. Воздушная разведка сейчас очень нужна. Штаб получил достаточно определенные сведения: германский крейсер с миноносцами вышел в набеговую операцию. Радиопосты и пеленгаторные станции успели засечь немецкий рейдер в нескольких точках — определилось его движение к большому океанскому конвою с военными грузами. Поэтому командирам подводных лодок, Петрушенко и Ляхову, посланы приказания занять наступающей ночью новые позиции, искать в своих квадратах противника и решительно атаковать его. Соединение миноносцев с тральщиками и сторожевыми кораблями для встречи конвоя пройдет много севернее обычного места рандеву.[1] Новое напряжение сил для отряда, так как он выполнил эскортную работу в горле Белого моря и должен был возвращаться.

— Боюсь, Ручьев начнет плакаться и жаловаться.

Капитан первого ранга Ручьев, исполнявший обязанности командира отряда надводных кораблей, был достаточно известен Сенцову. Но он не поддержал разговора о Ручьеве. Судачить о сослуживцах было не в привычках капитан-лейтенанта.

Грохольский ткнул пальцем в карту.

— Здесь, не позднее полуночи, эсминцы должны закончить приемку топлива с танкера — высосут его до дна. У тральщиков соляра достаточно.

— Ясно, ясно, — протянул Сенцов. — В такую погоду невесело подходить к танкеру — в лучшем случае поломает привальные брусья. Скажите, Иван Петрович, «Упорный» там?

— Долганов? Ну, конечно. Ремонтировался, а теперь выводит корабль, как говорится, из прорыва. За последний месяц больше всех наплавал. А на что вам сей академик?

Лицо Сенцова сморщилось от досады:

— Понимаете, его жену сегодня доставил и обещал, что она увидит Николая через несколько часов.

— Напрасно обещали. Пускай сразу привыкает к редким встречам и постоянным ожиданиям. А впрочем… женщина всегда найдет способ утешиться.

Эти слова прозвучали озлобленно и презрительно. Сенцов знал, что у Грохольского давняя семейная неурядица, и потому примирительно сказал, не глядя на собеседника:

— Наталья Александровна хороший, душевный человек.

— Что, уже влюбились? — спросил Грохольский, обнажив мелкие прокуренные зубы.

— Глупости! — Сенцов вспыхнул. — Разве непременно нужно влюбляться, чтобы понять… Это так просто… видишь нового человека два дня в вагоне, видишь, что он хороший, умный, сильный.

— А главное — хорошенькая женщина? Так, сударь?

— Сударей поищите среди ваших собутыльников из союзной миссии, — отрезал Сенцов, краснея от своей резкости. — Долганова на оккупированной территории столько перенесла, что другую сломило бы.

— Значит, стр-р-радалица, — желчно сказал Грохольский и, сердясь за напоминание о выпивках, небрежно придвинул Сенцову кипу папок с документами.

— Пересчитайте и пойдем докладывать начальству.

— Еще шесть минут. Разрешите познакомиться. — Сенцов методично стал листать бумаги, сверяя каждый документ с описью. — Все в порядке, — сказал он, наконец. — Можем идти.

— А вот и не можем. Пока вы дотошно выполняли инструкцию вступающему в дежурство, контр-адмирал отправился в кабинет командующего.

В словах Грохольского Сенцов почувствовал раздраженный укор. В самом деле, как нехорошо: товарищ устал, а из-за его формализма должен теперь с опозданием возвращаться к семье.

— Простите, очень досадно, — пробормотал Сенцов.

— Ладно, потерплю, — опять с небрежной снисходительностью процедил Грохольский. — Пока начальства нет, рассказывайте о Москве.

Сенцову сделать это было довольно трудно. Он не привел еще в ясность впечатления от Москвы, в которой война все сдвинула с места, многого лишила, внесла в жизнь людей и некую бивуачность, и беспечность и, однако же, большую ответственность, и создала новые связи со всей страной. Морща лоб, перебирая в памяти то, что ему казалось самым важным, Сенцов закончил свой короткий рассказ уверением, что в Москву скоро вернется уехавшее на восток население и ее промышленность много сделает для армии.

— Но снабжение Москвы еще скудно, и у москвичей повседневных забот куда больше, чем у нас.

Грохольский сделал гримасу:

— А вы, очевидно, в интересную Москву и не заглядывали. Рассказывают, что Москва театральная с любопытными премьерами. С деньгами на рынках приобретают что угодно… А женщины… Скажите о женщинах. По крайней мере, как они одеваются?

Сенцов хотел вспомнить, в чем была его спутница, и не смог. Это еще увеличило его обиду на пошлые вопросы Грохольского.

— У вас какие-то странные интересы, — не выдержал он. — Я про Фому, а вам подавай про Ерему. Родители мои живут в Подмосковье, там я и отдыхал. А в Москве почти все время провел в Оперативном управлении.

Грохольский остался невозмутимым и с ленивой усмешкой спросил:

— И что же в нашем мозговом центре? Что предстоит в нынешнем году?

— Будто вам неизвестно? Кому есть что сказать, тот не распространяется перед младшим офицером, а болтунов не проверишь. Впрочем, я слушал доклад заместителя главкома. Вывод по итогам операций флотов был довольно суров. И что следует лучше устанавливать взаимодействие с воздушными и наземными силами. И более активно использовать корабли, новую технику, новое оружие. Но о нашем флоте адмирал сказал немало хорошего. Притом нашему оперативному направлению придают особое значение. К нам переводят еще корабли разных рангов, увеличивают авиацию. Надо думать, удастся скоро удрать из штаба на корабль.

— На этом спасибо невеликое, — буркнул Грохольский. — Ежели нельзя сменить наш лунный пейзаж на черноморский берег или Балтику, предпочту уйти в академию.

— Учиться, конечно, надо, — отозвался Сенцов, — но мне об этом рано загадывать.

Он выглянул в коридор, томясь беседой с Грохольским все больше и больше и мысленно сравнивая его с Долгановым.

— Однако пойдемте, контр-адмирал уже у себя…

До двадцати двух дежурство не доставляло Сенцову особых забот.

Командир Охраны водного района сообщил, что ближние дозоры оттянуты в защищенные бухты ввиду шквалов и восьмибалльной волны. А прогноз погоды на основании сообщений метеопостов по всему побережью и на дальних островах заканчивался невеселым выводом: ураган еще не достиг высшей точки, шторм продлится не меньше двух суток.

Вслед за тем от капитана первого ранга Ручьева пришло донесение, что корабли принимают топливо в затрудненных для швартовки условиях. Для выхода из Н-ской базы Ручьев требовал дополнительного времени. Одного только не мог доложить Сенцов начальнику штаба — места подводных лодок Ляхова и Петрушенко. Сколько радисты штаба ни посылали в эфир их позывные, командиры подводных лодок молчали. Не было даже данных, что приказ командующего ими точно выполняется.

В 23.30 начальник штаба вызвал вместе с начальником оперативного отдела и Сенцова. Сенцов отметил на оперативной карте восточного сектора Баренцева моря генеральный курс конвоя и его скорость на 23.15, доложил, что миноносцы Ручьева, если он сумеет выполнить приказ, войдут в соприкосновение с транспортами и их охранением около семи утра.

— Поздно, — сказал начштаба. Приложив линейку от базы, где плакался на погоду Ручьев, на север, он быстрым взмахом карандаша провел черту и раздвинул циркуль. Только у опытных командиров из штурманов сохраняется такое легкое движение пальцев, что кажется, будто циркуль сам шагает по карте. Начштаба строго заметил:

— В пять двадцать Ручьеву быть здесь. Ясно?

— Так точно. — Сенцов повторил время, назвал долготу и широту.

Контр-адмирал кивнул головой. Это было неофициальное разрешение идти выполнять, но Сенцов продолжал стоять у карты.

— Что еще?

— В отношении Ляхова, товарищ начальник штаба. Если он и вступил в указанный ему квадрат, это бесполезно.

Вытянувшись на носках, Сенцов добрался рукой — указка оставалась у контр-адмирала — к дуге, какую описывал англо-американский конвой, и убежденно пояснил свою мысль. Немцам незачем повторять эту кривую. Они могут значительно сократить переход, избрав курс ост-норд-ост, а в таком случае на их пути будет только Петрушенко.

Начальник оперативного отдела неодобрительно посмотрел в сторону Сенцова. Позицию лодки определило начальство, чего же ему тыкать в ошибку. Но контр-адмирал не обиделся и не остановил Сенцова. Он слушал его сбивчивую речь с явным удовольствием.

— Хорошо, капитан-лейтенант, хорошо. Решим, что делать Ляхову, когда его найдете. Добивайтесь связи энергично. Вызывайте и Петрушенко и Ляхова каждые пять минут.

Он поглядел вслед Сенцову и одобрительно сказал:

— Наша птичка-невеличка растет. Отличный признак, когда оператор рассчитывает на умное решение противника. Вот беда, что нам не приходится ожидать смелой инициативы от командования конвоем… Следите за Ручьевым. Пусть поймет, что за грузы конвоя отвечаем перед Москвой мы. — Он помолчал и добавил: — Командующий требует поднять самолеты. Дайте обстановку начальнику штаба ВВС.

У Сенцова к полуночи наросла куча неотложных дел. Он принимал расшифрованные радиограммы, наносил обстановку, выслушивал по телефону требования летчиков, записывал короткие доклады оперативных офицеров Службы наблюдения и связи, успокаивал по другому телефону представителя союзной военно-морской миссии, переспрашивавшего обстановку в зоне конвоя.

В 0.3 °Cенцов снова отправился к начальнику штаба. Ляхов, наконец, ответил. Противник ни по пути, ни на основной позиции не обнаружен. Ответил и Петрушенко, но только выдачей квитанции о приеме депеши.

Сенцов ожидал, что на голову Петрушенко обрушатся громы и молнии. Однако на неулыбчивом лице начштаба засветились глаза, и он предложил:

— А вы, не смущаясь пренебрежением Петрушенко, дайте ему обстановку. Радиомолчание — его тактический конек, не любит болтать человек, и прекрасно.

— Не любит, — подтвердил вошедший в это время начальник подводного отдела штаба. — Даже клещами не вытянешь из Федора лишнего слова. И правильно. Зачем вспугивать дичь! Молчит — значит у позиции и чувствует, что пахнет жареным.

Опережая Сенцова, начальник штаба и старый подводник прошли в дверь. Сенцов видел, что они свернули в салон, откуда доносился звон посуды. Значит, отправив Ручьеву радиограмму, и он получит передышку минут на двадцать. «Очень хорошо, — сообразил капитан-лейтенант. — Можно позвонить Долгановым».

Он пил чай крепчайшего настоя с клюквенным экстрактом, стягивающим язык, размачивал черствую галету и нерешительно поглядывал на базовый телефон.

«Надо было звонить сразу… Попусту ушли минуты на болтовню с присяжным циником Грохольским… Конечно, усталая, подавленная одиночеством, Наталья Александровна спит. А впрочем вероятно, что не спит… Она так нетерпеливо ждала встречи с Николаем, так трогательно расспрашивала о нем… Позвоню».

Аппарат в квартире, заселенной офицерами корабельного состава, помещался в общем коридоре. Но жилицы, почти всегда бывшие в разлуке с мужьями, привыкли к звонкам в самое неожиданное время. И сейчас взволнованный, очень певучий голос немедленно отозвался на звонок.

— Петрушенко у телефона. Кого нужно?

— Это Сенцов из штаба… Простите, Клавдия Андреевна…

— Что-нибудь с Федей?

— Да нет, не беспокойтесь. Как раз сейчас от него имели сообщение… Мне нужно Долганову.

— Позову, только вы и ей, голубчик, говорите хорошее.

— Непременно, — пообещал Сенцов.

Продолжая держать трубку, он услышал шаги, стук в дверь и слившиеся женские голоса. Почему-то казалось, что время остановилось и он не дождется.

«Подойдет, не подойдет», — по-детски зашевелились его губы.

— Алло, вы, Сергей Юрьевич? — низким, задыхающимся голосом спросила Долганова.

— Узнали? — произнес он хрипло, краснея и ругая себя за бессмысленный вопрос. — Два-три дня придется вам подождать Николая…

— Он в сложной обстановке? Или вам нельзя ответить?

— Нет, нет. Просто его корабль далеко. — И с полной искренностью Сенцов заверил: — Для Николая, как я уже вам говорил, нет трудных положений.

— Спасибо. Хороший вы человек. Спасибо, что не поленились среди ночи позвонить. Спокойного вам сна. А завтра приходите…

— Спать мне завтра. Или нет, конечно, к вечеру я буду. Хотите в кино? Или в наш театр?

Он совсем растерялся. «Что я наговорил… Еще подумает, что я…»

Но в ответ услыхал:

— Сердечное спасибо, придете — вместе решим.

Сергею Юрьевичу не пришлось обстоятельно перебирать, чего ему не следовало говорить и что должен был сказать друг и почитатель Долганова. Вошел шифровальщик и со значительным видом протянул ему папку с радиограммами. Взглянув в них, Сенцов ахнул и заторопился к начальству.

3

На рейде Иоканьки Ручьев переправился на «Упорный» и будто взорвался, войдя в салон командира.

— Полеживаете, отдыхаете, книжки читаете! А если баржа помнет ваш борт, если получите повреждения? В такой ответственный момент командир должен возглавлять авральные работы.

— Зачем же я стану подменять старшего помощника, товарищ капитан первого ранга, не по уставу, — сухо ответил Долганов, поднимаясь.

Ручьев, не снимая тулупа, плюхнулся в кресло, вытянул короткие ножки в валенках и потер озябшие руки. С мороза пальцы, которыми он только что суетливо перебирал поручни и леера, еще не слушались; кончики их покалывало, словно иглами, и это еще увеличивало начальственное раздражение.

— Вы всегда имеете в запасе что возразить. Извольте исполнять мое распоряжение по отряду — командирам лично обеспечивать приемку топлива.

С пушечным грохотом от удара волны корабль накренился, и Ручьев неожиданно повалился на палубу. Он был смешон в своей тяжелой и неудобной одежде, неловко пытаясь вернуться в кресло, но Николай Ильич даже не улыбнулся. Знал — мышиные глазки незадачливого начальника замечают все, что роняет его авторитет.

— Раздевайтесь, — предложил Долганов, — у меня тепло, прикажу чай подать. А топливо скоро кончим качать. Осталось принять тонн пятьдесят.

— Когда организация налажена, дело идет, — непоследовательно ответил Ручьев, точно и не он сейчас напускался на командира «Упорного». — Неделяев меня беспокоит, Николай Ильич. Из-за Неделяева не поужинал. Ты прикажи… и водочки, что ли.

С помощью хозяина каюты он снял наконец тулуп, одернул меховую безрукавку и взял с койки открытую книгу.

— Неделяев ничего не читает. Вот бы ему Макарова, к примеру. Одобряю, что старика помнишь. Конечно, это только минувший этап флотской мысли, но и историю надо знать.

Долганов успел вызвать рассыльного и распорядился подать ужин. Неохотно вслушиваясь в торопливые фразы Ручьева, он пожал плечами:

— Вряд ли мысли Макарова только история. Турбины, дизели, прямоточные котлы позволят вернуться к идее Макарова, изменить соотношение между главными и вспомогательными двигателями. Принципиально все, что уменьшает вес механизмов, конечно, увеличивает боевую силу корабля.

— Ну, ну, — сказал Ручьев, почти сбитый с позиции спокойным возражением Долганова, — я имел прежде всего в виду утверждения старика о преимуществе безбронных кораблей. Скажешь, не заскок?

— Почти пророчество. Макаров основывался на роли торпедного оружия — нашего с вами главного оружия. А время добавило к этому новый солидный аргумент — возрастающую в силе авиацию.

Ручьев совсем смешался. Он не ждал, что Долганов вступит в спор. К его счастью, вошел матрос с ужином, потом забежал механик и доложил, что нормальный запас топлива принят, но для устойчивости в шторме не вредно бы принять еще, и Ручьев мог вернуться к тону требовательного, оставляющего за собой последнее слово единоначальника. Он подписал дополнительную заявку на топливо и стал разливать водку.

— Благодарю, — сказал Долганов, отставляя свою рюмку, — я в походе не пью.

— Как знаешь, а я для профилактики. Гриппа боюсь, — пояснил Ручьев.

Он шумно крякнул после второй рюмки, так же шумно прихлебывая и причмокивая, отдуваясь, будто делал трудную работу, принялся за ужин.

Долганов ел плохо и мало. Просились на язык мысли, возникшие в ответ Ручьеву, Мысли, прямо связанные с возможным боем против «Гросс-адмирала» и сопровождавших его эсминцев. Но бесполезно говорить с Ручьевым, привыкшим работать без раздумья. Этот хлопотун, «суета сует», как зовут его в отряде и офицеры и матросы, не видит дальше конвойных будней и, пожалуй, не так уж хочет, чтобы их нарушило крупное столкновение с надводными силами немцев. Да в сущности Ручьев — командир того серого типа, который еще сколько-нибудь годен для руководства элементарной морской практикой в мирное время, но в войне — балласт. И удивительно, что командующий, такой смелый и даже дерзкий в замысле операций, терпит Ручьева.

Командир отряда не прерывал раздумий Николая Ильича. Буркнув что-то об усталости и желании вздремнуть перед бессонной ночью, лег на узкий диван и прерывистым свистом с всхрапыванием возвестил, что считает все дела отряда приведенными в полную ясность.

Захватив труд Макарова, Долганов решил записать кое-что в развитие своих пометок на полях книги, но свист и храп Ручьева мешали ему сосредоточиться. Упрекая себя в развинченности и барстве, Долганов снял с вешалки реглан и пошел к механику. Корабль был затемнен, но на узких и крутых трапах командир «Упорного» давно привык ходить не глядя. Он был, так сказать, коренной миноносник и горячий патриот этих легких кораблей, которые с четырехсоттонников в начале века, через передовой для своего времени тип «Новиков», шагнули за две и три тысячи тонн, обладали великолепной скоростью, маневренностью и значительной артиллерией наряду с развитым торпедным оружием. Для Долганова миноносцы были легкими крейсерами, и в своих тактических мечтаниях он отводил им именно крейсерские задачи. Однако Долганов судил о тактических данных миноносцев трезво. Многое — видел он — нужно для совершенствования кораблей в лелеянном им направлении, и над этим он работал чуть ли не со дня, когда после штурманского класса твердо избрал службу на миноносцах.

«Хочет быть первым на деревне» — говорили на флоте, узнав, что Долганов вновь отказался от интересной штабной должности или от перевода на корабль первого ранга. И Долганов не опровергал этих злых домыслов. Понимал — объяснению, что он изучает достоинства и недостатки миноносцев для оперативно-тактических выводов и обобщения требований строителям кораблей, мало кто поверит, и даже приятели вроде Неделяева станут подтрунивать: Долганов, дескать, считает себя умнее академиков и адмиралов.

До поры он таил свои выводы. Не из скромности, просто по сдержанности человека, не завершившего основательно свой труд. Эта черта его характера определилась очень рано. Может быть, с тринадцати лет, когда мальчонка из глухой белорусской деревни, возчик при мобилизованной отцовской коняге, увидел вздыбленный гражданской войной мир и не захотел с ним расстаться. Такое желание двигало тогда многими подростками, но далеко не все осознанно выбирали трудный путь, подобно Николаю.

Незабываемым остался для Долганова день, когда он отчетливо и бегло читал бойцам стихи Демьяна Бедного в газете, бывшей и его букварем и первой хрестоматией. Старший конюх положил заскорузлую руку на его белые мягкие вихры и ласково сказал, что вот теперь Миколка стал зрячим. А только грамотность не сама по себе хороша. Иной ее и для подлого дела использует, иной людям ею служит. А у кого-то она остается, как пустая торба.

— К отцу вернешься, о том не забывай.

Миколка молчал. Он твердо знал, что вернет в деревню отцовскую лошаденку, без которой семье в будущем году не обсеяться. Но сам отправится в город — учиться. Для чего, для какого рода деятельности? Это откроет ему само знание, Наука. Она так и стояла перед его глазами, начинаясь большой, прописной буквой — во все годы юности, когда он работал грузчиком, слесарем, а вечерами посещал рабфак. В комсомольской организации он не выделялся, но ребята ценили его основательность и упорство. Восемнадцати лет он пришел в партком по вызову секретаря.

— Такое дело, Долганов. Тебе известно, что комсомол является шефом флота?

— На судостроительном работаем, как не знать.

— А море любишь?

У Долганова захватило дыхание. Он не смел себе признаться, что, вытачивая какую-нибудь гайку, завидует матросам, которым сделанная деталь будет служить в ладном механизме на воде. Любит ли он море? Да разве он его знал?! Однажды лишь прошел на кургузом пароходишке от пристани завода до Ораниенбаума. Но вид военных кораблей чаровал его, как и форма военных моряков, щегольская и, однако, строгая.

Он ответил, как всегда, сдержанно:

— Скоро призыв моего года. Если возьмут на флот, придется полюбить.

— С нас райком требует кандидата для военно-морского училища. Я думал, как ты, окончивший рабфак с отличием…

— Я завтра скажу, завтра не поздно будет?

Секретарь недовольно согласился подождать. Если бы он заупрямился, Микола вряд ли удержался бы на позиции неспешного решения, как ему поступить.

Когда на следующий день он поделился мыслями о сделанном ему предложении со своим наставником в слесарном деле, тот досадливо сказал:

— Очень ты часто под ноги смотришь, Миколка. Не вредно и на цыпочки становиться, чтобы дальше свою дорогу увидеть. Одним словом, сдавай инструмент.

На цыпочках, по крайней мере осознанно, Долганов так и не научился вытягиваться. Свое устремление к буднично деловому объяснению каждого поступка он доводил до смешного. Даже полюбив без памяти в последний год курсантской практики студентку-метеоролога, убеждал себя, что дело не в ее привлекательности, не в строгой красоте и душевности, а в профессии. Метеорологу, как и моряку, есть что делать в любом приморском захолустье.

Что-то в этом роде он и сказал при объяснении с Наташей, напирая на рабочее товарищество. Она посмеялась. Разобралась в нем лучше его самого. Лишь много позднее, в начале войны, выразила опасение, что страх Долганова перед своими порывами, стремление ничего не обещать, пока не сделал, — признаки скромности и сдержанности — могут стать недостатками.

— Ты, Коленька, не воспитай в себе неуверенности. В конце концов невозможно рассчитывать, что кто-то догадается, за тебя определит, что в состоянии сделать Долганов. И с людьми легче дорабатывать свои идеи.

То ли от мыслей, возбужденных разговором с Ручьевым, то ли от того, что Долганов нет-нет да и вспоминал Наташу, которая сейчас уже в Главной базе, этот упрек жены припомнился ему, когда он вошел в каюту механика и сел перед приборами, показывавшими режим машин.

— Да, надо говорить с командующим, — решил он. — Пора воевать активнее.

4

Сумеречный свет лег на воду. Сумеречно серые корабли перебирались с гребня на гребень.

Видимость резко менялась. Горизонт внезапно открывался на несколько миль и снова задергивался густой снежной завесой. Тогда с мостика окружность наблюдения ограничивалась трубой, острым силуэтом мачты и вторым орудием. Тогда невидимое море становилось грозным; вздымались жесткие валы, и над дальномером взлетали холодные брызги. Волны были такой длины, что корма и нос провисали в одно и то же время. Корабль дрожал, будто сейчас надломится под собственной тяжестью и не переползет через острый гребень.

Как только Долганов свыкся с мыслью, что возможна встреча с немецким крейсером, он стал думать о торпедной атаке.

Успех боевого соприкосновения и атаки определяют многие обстоятельства. Некоторые условия — время встречи, освещение, состояние моря — не зависели от Долганова вовсе. Но было гораздо больше элементов боя, которые целиком подчинялись силе и воинскому умению его самого, его офицеров и всех людей корабля. Сейчас надо было думать о месте каждого человека в бою.

Николай Ильич не созвал офицеров на особое совещание. Он поочередно вызывал командиров боевых частей, удерживая возле себя помощника и заместителя по политической части.

С механиком разговор был непродолжителен. Нужно было поставить третий котел на поддержку, чтобы дать максимальный ход при сближении с противником. Механик не видел помех в своем большом и сложном хозяйстве. Котлы недавно щелочились, турбины и линии валов проверены.

— Дело в десяти минутах. Можете форсировать как угодно, можете жечь топливо сколько угодно, но атаку мы должны обеспечить. Объясните это машинистам, — сказал Долганов.

Артиллеристу, который на корабле был недавно, командир напомнил о недостатках, замеченных на последних учениях. Чтобы люди увереннее двигались на скользкой и кренящейся палубе, предложил по боевой тревоге набросать маты вокруг платформ и в заключение приказал немедленно провести короткое учение.

Когда начался самый важный разговор — с минером, — от левого ночного визира уже раздавались команды на орудия, подаваемые высоким тенорком артиллериста:

— Левый борт… курсовой… по силуэту… прицел… целик… Товсь!..

— Ну, минер, как вы, готовы? — спросил Николай Ильич.

Старший лейтенант Игнатов, плечистый весельчак, только что изображал в лицах сцену в рубке германского крейсера с участием бравого солдата Швейка, и за его спиной еще раздавался приглушенный смех.

— Готовы, товарищ командир… Силуэт увидим, подвернете, определим угол упреждения и — залп. Торпеды не подведут.

Все в Игнатове, недавнем катернике, нравилось Долганову — и самостоятельность, и задор, и постоянная крепкая любовь к морской службе, и умение легко и как-то независимо подчиняться дисциплине. Долганов добродушно сказал:

— Смотрите, старший лейтенант, потом не доказывайте, что имели меньше пятидесяти процентов вероятности для попадания.

— Ладно будет, товарищ капитан третьего ранга.

Долганов пристально вгляделся в смелое лицо минера.

— В игру вступаете, Игнатов?

— Ага, в игру. Хочется симфонию сыграть на всех аппаратах. За год на катерах семь торпедных атак — пять побед. За год на «Упорном» я утопил лишь одну учебную торпеду. Скучно в конвоях ходить!

Игнатов был великолепен в своем азарте, я Николай Ильич сердцем отозвался на этот порыв. Он ведь хотел того же. Но он не любил, да и не умел выражать свои чувства.

— Ну, идите. Да взгляните, как у нас там, на посту глубинных бомб. Ищем крейсер, а…

— А можем встретить волчью стаю. Понятно, товарищ командир.

За Игнатовым ушли также помощник и заместитель. Долганов заметил резкий размах корабля, скатившегося с волны и захлестнутого новой боковой волной.

— Ветер меняется и слабеет, — сказал он вахтенному офицеру. — Сделайте замер.

И подчинился непрошеным мыслям, перебирая в памяти эпизоды трех лет командования кораблем. Во всех случаях его морской глаз был безошибочен: он не плохо воевал, и опыт, несомненно, шел ему на пользу. И все же он не был удовлетворен и не мог быть удовлетворен. В опыте корабля еще не было самого главного — боевой торпедной атаки. Да, конечно, на миноносце творческий взлет командирского искусства, тактическая дерзость, использование всех способностей людей и боевой техники — в торпедной атаке.

Но гитлеровцы избегали встреч в море и держали свои надводные корабли возле защищенных фиордов. Как и чем вынудить врага к бою? Оставалась, как полагали многие, надежда на случай, но Долганов верил в то, что ходом войны можно управлять, надежды на случай его возмущали. И все-таки сейчас он страстно мечтал, чтобы случай не ушел. Немецкие рейдеры появляются в Баренцевом море вдали от баз раза два в году.

Игнатов, искусно балансируя, перебежал на ют к бомбометам, пошутил с вахтенным, поглядел на приготовленный и закрытый брезентом боезапас и с беззаботным видом отправился в буфет.

— Поильцы-кормильцы, живот подвело совсем, — пожаловался он.

— Ага, самая игнатовская пишша, — объявил он, бесцеремонно заграбастывая картофелины и серебристую твердую таранку.

— Берите больше, товарищ старший лейтенант. Кофе еще есть, — поощрял вестовой.

Игнатов мотал головой, фыркал и, опираясь локтями о переборку, чтобы удержаться при крене, журил:

— Эх, ребята, ребята. Нет, чтобы доложить: все, мол, готово.

— Так вы, товарищ старший лейтенант, сами всегда приходите. Мы знаем, если качает, у вас аппетит растет.

Вестовые любили старшего лейтенанта Игнатова за то, что он, будучи дежурным командиром, избавлял их от лишних хлопот. Совершенно так же любили Игнатова бойцы его части, которых он ревниво представлял к наградам, справедливо распределял в увольнение, требовательно учил и был хорошим товарищем в неслужебные часы.

Его любили за открытую веселую силу здорового, жизнерадостного человека, распространявшего вокруг себя ощущение надежности и уверенности в том, что все будет хорошо.

Узнав, что тарани и картофеля в буфете много, Игнатов сказал:

— В случае, если не хватит, в баталерке получите, я своим снесу на корму, пусть погрызут.

Он опустил несколько картошин в широкие карманы, но вдруг рука его дрогнула.

— Боевая!

На долгий, пронзительный звон колоколов громкого боя все палубы и трапы корабля отозвались неистовым грохотом сапог, и сердце Игнатова сжалось.

«Вот оно, сейчас!..» — Он выскочил на мостик и в мальчишеской злости выругал и противника и союзников.

Отряд соединился с конвоем. Сигнальщики писали прожекторами позывные, и на горизонте всплывали ответные сигналы.

Подогнанные опасностью, один за другим вырастали на горизонте транспорты — высокие стандартные коробки «Либерти» и «Виктори». Они шли четырьмя колоннами, и когда эти колонны начали очередной поворот, на серой воде развернулась панорама гигантского плавучего города. Черные и камуфлированные корпуса «торгашей» с широкими трубами, перекрещенными полосами разных цветов, медленно переваливали через гребни. Мимо них быстро скользили фрегаты и корветы, отворачивая для перестроения в обратный путь. В дальнем конце плавучего города маячили длинные, приникшие палубами к воде и возвышавшиеся лишь боевыми башнями крейсера и авианосцы эскортной эскадры. Повсюду к клотикам взвивались сигнальные флаги, прорезали морозный воздух лучи прожекторов.

Это было величественное зрелище, но Игнатов продолжал бормотать соседу нехорошие слова. Опять у фашистов оказалась кишка тонка. Не в кого честно и открыто отправить торпеду! Зачем он согласился уйти с катеров? Чтобы стать преподавателем в маленьком торпедном классе на миноносце? Бросать глубинки матросы могут и без него!

Отряд начал перестраиваться в ордер охранения транспортов, назначенных сдавать грузы в Мурманске. Долганов повел корабль на место, заранее определенное инструкцией. Он вытащил трубку, но не закурил и уминал табак большим пальцем. Он тоже досадовал, что немцы повернули к норвежским базам и снова предстояла будничная конвойная работа.

Вторая глава

1

Долганов ошибался. Немецким рейдерам помешал подобраться к конвою Петрушенко.

Среди самых смелых подводников Севера Федор Силыч Петрушенко, ученик Героя Советского Союза Гаджиева, выделялся дерзкой прямолинейностью решений. Он воспитал ее с детских лет, когда упрямым беспризорным мальчишкой задумал стать моряком дальнего плавания. И он стал моряком, хотя теоретические занятия в Морском техникуме сперва давались ему с трудом. У него не было элементарной общей подготовки, и в комсомольской организации считали, что Федору лучше всего начать практическую службу юнгой. Парень в сажень ростом, лапищи богатыря — будет боцманом по всем правилам. Сомневались в нем также и преподаватели. Один он верил в себя и победил. С годами страсть к морю и самолюбие росли. Он хотел первенствовать среди штурманов, чтобы вести пароходы в самые ответственные рейсы, и добился того, что капитаны дрались за него в Совторгфлоте. А когда сдал экзамены на капитана дальнего плавания, то разные пароходства отвоевывали его у наркомата.

Несколько лет он провел в заграничных плаваниях.

Получив предложение командовать либо арктическим ледоколом, либо учебным парусником, Петрушенко неожиданно согласился принять парусник. Это решение удивило всех, кто видел в Петрушенко человека, быстро делающего карьеру, кто считал его расчетливым честолюбцем. Но в действительности он стремился к трудностям. Парусник шел в кругосветное плавание. Предстояло испытать свои морские познания в борьбе с пассатами, муссонами, противными ветрами Магелланова пролива, и все это в представлении Петрушенко было значительнее будничных зимовок во льдах.

Федор Силыч пожалел, что не попал на Север, когда начались экспедиции, сломавшие все представления о недоступности ледовых морей, когда наши капитаны освоили тысячемильное побережье Северного океана с устьями великих сибирских рек.

Петрушенко раздумывал о переходе на флот Северного морского пути, но вдруг его судьба решилась совсем по-иному. Он был мобилизован на пополнение офицерских кадров подводного флота и снова стал учиться.

Только перед этим Федор Силыч женился. Он услышал свою будущую жену в «Кармен» и познакомился с нею, как раньше знакомился с другими привлекавшими его женщинами — без особого интереса. И сам удивился, что вскоре ощутил неполноту существования без Клавдии Андреевны. Он был тот же Федор Силыч Петрушенко, морской волк, будто привыкший к одиночеству, но теперь это одиночество давило, о своих мыслях ему нужно было непременно рассказывать Клавдии Андреевне, и не только рассказывать, но и знать, что она их одобряет.

Петрушенко попытался не встречаться с Клавдией Андреевной — он был испуган этой внезапной утратой свободы. Но тогда стало совсем скверно, и он понял, что любит. В нем поднималось ревнивое, враждебное чувство ко всем посетителям театра, заявлявшим свое право слушать Клавдию Андреевну, смотреть на нее, любоваться ею.

— Вы мне нужны. Не спешите отделаться от меня. Я все равно буду вас добиваться, — объявил он однажды Клавдии Андреевне, и так твердо, так убежденно, что она, слышавшая много признаний, только смущенно рассмеялась.

Она не захотела отказаться от новых встреч. Стала петь для него одного, и он слушал, прикрыв тяжелыми веками очень светлые и очень проницательные глаза. Она заставляла себя думать, что не может полюбить этого грузного человека с капризными пухлыми губами и крупным вздернутым носом на широком и нескладном лицо. А чувствовала, что уже любит его и хочет странствовать в морях на его корабле, и петь только для него — так велико было обаяние силы Федора Петрушенко, странно сочетавшейся с тончайшей нежностью и необычайными суждениями обо всем, что его занимало. Клавдии Андреевне поначалу муж казался сродни героям Лондона и Конрада. И она была уверена, что Федор Силыч постарается избегнуть перспективы стать военным моряком.

А он посмеялся над ее словами об утрате внутренней свободы и о скуке плаваний в ограниченном районе.

Военная служба?! Но ведь это как раз то, что ему нужно! Как он раньше не подумал об этом сам? Он чувствовал, что на военном корабле сможет проявить всю свою силу.

Федор Силыч выбрал службу на Севере. «Ради его просторов», — говорил он, но что-то недосказанное при этом пряталось в его проницательных светлых глазах. Проницательные, они были непроницаемы для других, и в них нельзя было подглядеть то, о чем не хотел сказать Петрушенко.

На молодом Северном флоте скоро о нем заговорили. Он показал себя здесь блестящим морским практиком, мастером подводного оружия и в течение двух лет прошел все ступени к самостоятельному командованию.

Началась Отечественная война. Главная работа подводников заключалась в том, чтобы перерезать вражеские коммуникации и отправлять тоннаж с солдатами, с грузами на морское дно. Петрушенко делал то же, что и другие командиры лодок. К тому времени, когда ему сообщили о германском рейдере, он успел уже потопить в девяти походах свыше десятка транспортов и боевых кораблей. Но это было его рядовой работой. Сам он с удовольствием вспоминал лишь артиллерийский бой со сторожевой вражеской флотилией, из которого немногим немцам удалось уйти, да еще поход в военную базу противника, — предельно дерзкое предприятие, которое могло закончиться гибелью его участников.

Корабль Петрушенко всплыл тогда в фиорде и полным ходом направился прямо к причалам. Береговые посты спрашивали позывные и что-то сообщали, и Федор Силыч приказал в ответ повторить немецкие сигналы. Ответы, конечно, озадачили фашистов, но не сразу вызвали подозрения. Противник не мог вообразить, что советские моряки лезут в ловушку, густо уставленную батареями. А на это и надеялся Петрушенко. Шесть торпед ударили неожиданно по пристани, у которой теснились мелкие корабли. Так были потоплены торпедные катера и буксиры, сожжены береговые склады. Над фиордом долго стояло зарево пожаров, а Петрушенко шел дальше на юг Норвежского моря топить транспорты…

Когда Федор Силыч получил приказание приступить к поиску крейсера, появились только первые признаки ухудшения погоды. Он сделал зарядку и вентилировал отсеки, пользуясь пустынностью моря, и заключил, что лучше идти сейчас вперед на полном надводном ходу. Он предположил: если погода исправится, то позднее район будут проверять воздушные разведчики рейдера, и тогда придется затрачивать время на частые погружения. Вот почему он двинулся на новую позицию в надводном положении и приблизился к ней на много часов раньше, чем рассчитывал Сенцов.

У Петрушенко не было сомнений в успехе, и он не стал делать особых приготовлений к бою — только остался на верхней палубе на время утомительного и опасного перехода. Стоял перед козырьком мостика, опираясь на ствол перископа, смотрел вперед на текучие свинцовые горы воды и думал о том, сколько русских людей в продолжение столетий бороздило море до Груманта.

На мостик вошел помощник и спросил разрешения курить.

— Курите, — сказал Петрушенко и, повинуясь потребности высказаться перед кем-нибудь, добавил: — Идем в пустыне, и не верится, что месяц назад я в Москве держал речь перед представителями всех славянских народов. Знаешь, не то сказал тогда. Не надо было ограничиваться сегодняшним днем.

— А о чем же еще?

— Надо было вспомнить морскую историю. Прошлое — ради будущего… Боевое братство русских моряков с южными славянами в защите Зары, Фиуме и Черной Горы. Это не просто наше русское прошлое. Это для нас, советских моряков, самая светлая традиция — защищать независимость и свободу. Помощник добавил:

— И свое взять обратно. Как взгляну на карту, все во мне переворачивается… Петсамо? Петсамо! Да, черт возьми, сколько столетий жили и работали в Печенге русские люди, и вот, нате — какое-то Петсамо!..

— Это пустяки, — уверенно решил Петрушенко. — Петсамо снова станет Печенгой…

Из люка крикнул штурман, что лодка входит в квадрат новой позиции. Петрушенко решил погрузиться, не давая радиограммы штабу.

— Запеленгуют, дьяволы, и отвернут, — объяснил он помощнику. — А почему молчим — в штабе догадаются.

Когда лодка погрузилась, Федор Силыч проверил дифферентовку, сделал распоряжения по акустической вахте, о порядке наблюдения в перископ и лег в каюте с томом истории Соловьева.

За двадцать лет морской службы Федор Силыч наловчился читать при любой болтанке. Он занимался на подвесной койке в полутемных кубриках, проходя матросский искус, и даже океанская волна редко выбивала его из формы. И сейчас, хотя узкий корпус лодки ходил с борта на борт, книга в больших руках Петрушенко равномерно качалась вместе со всем телом, упиравшимся спиной и ногами в переборку. И глаза без труда выбирали нужные строки.

Так шли часы, пока вестовой не начал сервировать в кают-компании вечерний чай. Заслышав осторожные звуки, Петрушенко отложил книгу и сел бриться. У него был набор из семи бритв, и на каждой бритве был выгравирован день недели.

— А какой сегодня день? — спросил он себя. — Да, ведь четверг, день годовщины присвоения экипажу гвардейского звания! С ночи помнил, а переполошили нас сообщением о рейдере — и забыл…

Петрушенко укоризненно покачал головой и окликнул вестового:

— Пригласите ко мне помощника.

До каюты помощника было всего пять шагов через кают-компанию.

— Слушаю, товарищ капитан второго ранга, — проговорил, немедля появившись в дверях, помощник.

— А скажи мне, пожалуйста, какой сегодня день?

— Вчера была среда, товарищ командир.

— Больше ты ничего не знаешь о сегодняшнем дне?

— Наш гвардейский праздник, товарищ командир.

Редакция оформляет боевой листок, и агитаторы по отсекам провели уже беседу. Парторг вам докладывал третьего дня наш план.

— Третьего дня было одно, а сегодня — другое. Бой предстоит. Ты знаешь, что такое холодный сапожник, стареем?

— Как не знать, товарищ командир, если два года я сучил дратву и ставил латки, пока не попал в фабзавуч.

— Вот оно и видно. Латки хотите ставить. Без чутья и без размаха, друзья-товарищи… Прикажи сейчас всему личному составу надеть ордена, и пусть баталер с доктором раздадут красное и закуску к чаю повкуснее. И сам приведи себя в порядок.

— Разрешите выполнять, товарищ командир. Как говорится, век живи, век учись.

— Но не по одному букварю. Иди, — шутливо отмахнулся Федор Силыч и оттопырил щеку языком, чтобы лезвие бритвы не оставило на ней ни единого волоска.

Помощник не обиделся на ворчливый тон командира. Хуже бывало, если Федор Силыч становился изысканно вежливым, потому что за этим следовал разнос по всем статьям. Помощник не только не обиделся, но даже упрекнул себя и парторга, что вот им не пришла правильная мысль связать празднование с предстоящим ударом по врагу. Они хотели отложить празднество до прихода в базу.

А Федор Силыч, не торопясь, надел парадную тужурку с советскими и союзными орденами, лакированные ботинки и отлично выглаженные брюки. Он поправлял галстук перед зеркалом, причесывался и брызгал одеколоном, будто собирался на дипломатический банкет. И почему, в самом деле, он должен был оказывать меньшее уважение людям, которые два года были с ним под сотнями глубинных бомб, с ним слушали, как шуршат минрепы по борту лодки! Без мужественной исполнительности электриков, мотористов, торпедистов, сигнальщиков, трюмных не было бы побед гвардейского экипажа. Командир прошел по кораблю от носового отсека до кормы. Он поздравлял и пожимал руки старшинам и матросам с торжественностью, которая волновала сердца. Торпедисты сказали, что торпеды пойдут по-гвардейски. Броня рейдера, конечно, не спасет его от пробоины. Но вот сколько воды фашист может принять, сохраняя плавучесть, этого они не знали. И Петрушенко перечислил им средства живучести противника и сделал расчет, что надо попасть пятью — шестью торпедами ниже ватерлиния или счастливо угодить в боезапас.

— Конечно, будем давать залп всеми аппаратами, чтобы увеличить возможность нескольких попаданий. А вы знаете, что от вас требуется.

— Не помешкаем, — сказал самый младший из торпедистов.

— Именно не мешкать!

Тут был боцман, в атаках стоявший вахту на горизонтальных рулях. Петрушенко внимательно посмотрел на парня, схватил его руки в кисти и крепко сжал, подняв вверх.

— Смотри, боцман, на свои руки. Они будут сегодня делать историю. Да, да, ведь твои руки обеспечивают нашу скрытность, нашу живучесть.

— Золотые, значит, руки. Слепок с них сделать для музея.

Это сказал кто-то из группы торпедистов с усмешкой. Но Петрушенко не хотел сейчас шутить.

— И в музей надо, в музей военной славы, если не сплошает боцман. Всех нас потомки будут показывать в музее военной славы, если победим. Помните это, выпуская торпеды, борясь за живучесть корабля. Я вам без стеснения говорю — хочу надеяться, что через много лет будут рассказывать о нас капитаны — матросам, отцы — сыновьям, учителя — школьникам.

Боцман смотрел на свои руки. Рабочие, мозолистые ладони, не очень гибкие, толстые пальцы. Он всаживал ими гвозди. А они, оказывается, делают историю. Здорово объясняет командир.

Он застенчиво повторил:

— Будем делать.

Дизелисты и электрики у Петрушенко были на подбор — москвичи, ленинградцы, харьковчане, горьковчане. Он всегда их называл депутатами столиц и индустрии. Он говорил им, что они не просто военнослужащие, а делегаты заводов, на которых растет советская культура. Сейчас он тоже сказал:

— Депутаты, придется рабочему народу отчет давать. Стыдно не победить!

— А еще бы… раз матросы и гвардейцы.

— То-то командир бригады порадуется, — сказал минер Ковалев, будто победа была уже одержана.

— Значит, развернемся в честь гвардейского праздника! Или кто думает иначе? — И Петрушенко оглядел обступивших его бойцов.

Почти все имели по три награды — ордена и медали. Он гордился бойцами, а всем представлялось, что командирские пытливые глаза ищут сомневающихся, не уверенных в победе. Краснофлотцы осматривали друг друга. «Нет, не найдет командир сомневающегося!» Краснофлотцы стояли в узком отсеке, а среди них — плечистый командир в парадной форме. Они молчали, и сорок метров воды было над ними, и там, наверху, в шквалах, в снежных зарядах, приближался враг.

— Стакан вина с нами, товарищ командир, — сказал москвич, старшина группы мотористов.

— За нашу победу! — объявил минер Ковалев.

— За победу нашей Родины, за победу нашего великого народа! — ответил Петрушенко.

2

Хотя подводная лодка всплыла на перископную глубину, качка почти не увеличилась. Рваные тучи стремительно бежали на норд, и по пологим холмам моря струилась холодная лунная дорога.

Федор Силыч перестал смотреть в перископ, снял руки с рукояток, и массивная колонка бесшумно скользнула в центральный пост.

— Пусто, товарищ командир?

— Пустыня!

В тесной рубке было холодно. Петрушенко поежился и зевнул — вторые сутки без сна. Как только будут сведены счеты с фашистом, завалится спать, непременно раздевшись и с головой завернувшись в одеяло. Зажмурился от предстоящего удовольствия и снова зевнул.

— Надо поднимать перископ через каждые пять минут. Видимость прекрасная.

Чтобы справиться с наплывшим оцепенением, Федор Силыч заглянул в штурманскую рубку, потом к акустику.

— Послушайте сами, товарищ капитан второго ранга, — повернул к нему голову старшина. — Прорываются шумы с зюйд-веста, но такие слабые, что я ничего не определил.

Федор Силыч присел к компенсатору и надел вторую пару наушников.

— Море шумит, и ничего больше.

— Совсем слабый звук… Вот опять: шур… шур… Пеленг изменяется… На двести девяносто… Миноносец, товарищ командир.

— Миноносец? Миноносец может быть здесь. Ну-тка, слушай внимательно и непрерывно докладывай. Попробую сблизиться.

Легко неся свое большое тело, Федор Силыч взбежал в рубку и повел корабль новым курсом. Перископ пошел вверх, но помощник тщетно искал силуэт в морском секторе сумрачного горизонта. Ничего, кроме белых гребней и темных провалов. А между тем акустик настаивал, что шум слышен уже с двух направлений.

Зная, что у его слухача чуткое, безошибочное ухо, Петрушенко продолжал маневрировать, даже рискнув на несколько больший расход электроэнергии.

Так началась охота за невидимым противником.

Постепенно весть о близком враге облетела корабль. Вахтенные тщательно осматривали механизмы, а свободные от работы покидали койки и на всякий случай переходили в те отсеки, где были их посты по боевой тревоге.

Миноносцы могли быть только авангардом отряда противника, может быть, его дальним дозором. Гвардейцы беспокойно ожидали: удастся ли выйти в торпедную атаку? Курсы противника — при ходах, в несколько раз превышающих скорость подводной лодки, — могли пройти в недоступной дали.

— Вижу, — вдруг хрипло сказал помощник, — «маасы»,[2] Федор Силыч.

Петрушенко припал к окулярам перископа. На самой дальней дистанции по линии горизонта поднимались и опускались два миноносца. Несомненно, рейдер был близко. Петрушенко опустил перископ и молчаливо перешел к карте. Каков генеральный курс отряда? Может быть, проходит в стороне от позиции лодки. Значительно севернее или, наоборот, южнее…

Необычным для него возбужденным голосом акустик доложил, что слышит нарастающий шум винтов крупных кораблей.

— Каких крупных кораблей? — нетерпеливо переспросил Федор Силыч. — Там должен быть крейсер и еще миноносцы.

— По крайней мере двух больших кораблей, — ответил акустик и торопливо добавил, что такие звуки слышал, когда на учениях в Балтике вблизи лодки проходили линкоры.

Федор Силыч, ничего не ответив, опять посмотрел на миноносцы. Пеленг их вернулся к 290°, они шли на противолодочном зигзаге, и это был их генеральный курс.

Помощник сказал молитвенно:

— Один раз в жизни…

Федор Силыч с нарочитой медлительностью уяснял себе задачу: «Пропустить эти миноносцы. Остаться у них за кормой. Занять позицию на траверзе броневых кораблей. Между ними и охранением».

— Да, один раз в жизни, — машинально повторил он, и помощник увидел в глазах своего командира почти режущий блеск.

— Эсминец уже близко, без телефонов слышно. Давайте на глубину тридцать метров. Всякое движение прекратить, отсеки задраить.

— Объявить торпедную атаку?

— Ну, что ж, объявите. Хотя до атаки еще много времени… Лучше объявите.

Шум приближался к кораблю. Выделились отдельные удары винтов. У них был высокий, звенящий от стремительных оборотов гул. Звук — очень хорошо знакомый гвардейцам. Одного обладателя такого голоса, какого-то из «маасов», они в прошлом году отправили на дно. Только две минуты после взрыва держался эсминец на воде. Тогда этим залпом гвардейцы гордились, как большой победой. А сейчас миноносцы пропускались — они не заслуживали внимания. Время ставило задачу увеличивающейся сложности… Есть командиры, которые поспешили бы послать ко дну «Леберехта Мааса», а затем без смущения повернули в базу. Операция рейдеров, разумеется, сорвалась бы. После такого предупреждения они не пошли бы дальше. Но этой легкой победы Петрушенко не хотел. Он должен был повести экипаж на большой подвиг.

Акустик продолжал уточнять силы противника. Его сдавленный в узкости переговорной трубы басок назвал крейсер и еще шесть эсминцев. Он считал, что отряд повернул на румб триста пять градусов. Это подтверждало расчеты Петрушенко, тем более что сразу после доклада гул стал зловеще близок, и авангардный миноносец пронесся над самой лодкой, словно поезд над партизанами, залегшими на нижних фермах моста.

Потом только стал затихать гул, его сменили широкие волны шумов низкого тона: шли основные силы противника.

Теперь следовало поднять перископ и избрать боевой курс, хотя лодка вошла в кольцо фашистских кораблей и со всех сторон на нее двинутся враги. Трудно предположить, что десять кораблей с сотнями наблюдателей и десятками вахтенных офицеров, с дальномерами, стереотрубами и чуткими акустическими приборами окажутся слепы и глухи. Они должны увидеть и услышать.

Петрушенко понимал это, но приказал подвсплывать. Он действовал хладнокровно и расчетливо. Не поднял перископа, пока акустик слушал горизонт по всей окружности и докладывал, что до ближайшего миноносца больше десяти кабельтовых.

Сначала в стекле были только зеленые брызги, потом гребень схлынул; проплыло серенькое сумеречное небо, и вдруг начал нарастать высокий корпус. Башня над башней щетинились развернутыми орудиями. А когда корма с буруном уплыла за рамку, во всю длину делений простерся борт крейсера с высокими мостиками, на которых, как птичьи гнезда, лепились радиорубки, зенитки, автоматы, дальномеры, антенны и трепетали флаги.

Федор Силыч, широко расставив ноги, проворно повел перископ дальше. Этот крейсер был концевым, мателотом[3] шел другой крупнейший корабль. В эту плавучую крепость ему не нужно было всматриваться. Он сразу узнал врага.

Он знал его давно, с последнего своего рейса на паруснике. Тогда буксир тащил его корабль вверх по Эльбе к Гамбургу. Был солнечный день, и команда — будущие командиры торгового флота — высыпала на палубу, с любопытством оглядывала бесконечные причалы, где швартовались, разгружались и нагружались лайнеры, сухогрузные суда, танкеры. Со стороны города доносились марши духовых оркестров и крики толпы. Где-то грянуло несколько залпов салюта.

— Почему торжество, господин лоцман? — спросил Федор Силыч.

Угрюмый немец, разжав квадратные челюсти, гордо сказал:

— Сегодня большой день германского морского могущества. Поднят флаг на сильном корабле, герр капитан. Смотрите вправо и увидите «Гросс-адмирала».

Федор Силыч вежливо поблагодарил и еще более вежливо спросил:

— Может быть, запрещается изучать силуэт этого корабля?

— О, сколько угодно, герр шкипер, сколько угодно. Новые корабли рейха неуязвимы, и никто таких не построит. Так говорят наши адмиралы и фюрер, а они знают, что говорят.

Да, крейсер выглядел внушительно, во всяком случае не менее внушительно, чем корабли этого класса у англичан и американцев. Но один уникальный корабль еще не составляет морской силы. А удастся ли Германии построить такое количество крупных кораблей, чтобы ее флот мог стать наступающей величиной и оспаривать господство на морях?

«Нет, не удастся», — решил Федор Силыч. Гитлер развяжет мировую войну раньше, чем их верфи спустят серию таких кораблей.

Может быть, эта встреча забылась бы, но клиперу довелось встретить «Гросс-адмирала» и в открытом море, и эта новая встреча имела, так сказать, символический характер. Клипер бежал под всеми парусами белоснежным красавцем, но свежий фордевинд не мог состязаться в силе с мощными турбинами гигантской стальной крепости. «Гросс-адмирал» легко обогнал парусник. Однако затем не скрылся за пенистым горизонтом, а лег на обратный курс и, перерезая путь парусника, вдруг повернул длинные хоботы башенных орудий на него. Метнулось белое пламя, с рокотом прошли высоко над клотиком гигантские снаряды.

Федор Силыч не задрал голову вверх, не посмотрел на могучие всплески разрывов в воде. Он глядел на свою молодежь. В их напряженных лицах возмущение и презрение к дикой выходке фашистов победили страх.

— Да, испытывают наши нервы, — сказал он, ни к кому не обращая своих слов, и одобрительно кивнул помощнику, щелкнувшему фотоаппаратом. А тот все же решил объяснить свой поступок:

— Может быть, в третий раз придется встретить.

Вот она, третья встреча! Но фотографа — помощника с клипера — уже нет в живых, погиб под Севастополем в море. От него на память осталась фотография с надписью, выразившей силу души советского человека. Кажется, так: «Не спустить фашисту парусов корабля социализма!»

«Не спустить, и самому идти на дно», — подумал Федор Силыч, опуская перископ. Он начал осторожный маневр, который должен был приблизить его на шесть — семь кабельтовых к цели.

Трудное занятие — маневрировать под водой, когда для контроля нельзя взглянуть на море, а выйти надо с точностью до двух кабельтовых по дистанции и уклониться можно от намеченного направления не больше, чем на три — пять градусов. Атакующая лодка должна послать торпеду к движущейся цели, чтобы угол встречи обеспечил надежный удар в подводную часть корабля врага…

В первый раз в атаку выйти не удалось. В момент, когда Федор Силыч считал, что вышел в точку и выдвинул перископ, крейсер успел отвернуть на пятнадцать градусов.

Напряженно и молчаливо ждали в носовом отсеке желанной команды. Торпеды были уже в трубах на «товсь». Надо было лишь открыть крышки и толкнуть сжатым воздухом страшные снаряды, чтобы они пошли на цель. Но команды не последовало. По убыстренному движению корабля (тяги пушек дрожали, и слышно было, как расступается и журчит вода у бортов) все в лодке поняли, что командир возобновил маневр.

С затаенным страхом перед возможностью неудачи следил помощник за Федором Силычем. Нет, довольно маневрировать вслепую! Всплыть под перископ и атаковать. Пусть расстреляют лодку, но зато враг наверняка отправится к чертовой бабушке. Лучше умереть, чем дать ему уйти…

Будто отвечая на его мысли, Федор Силыч послал к лешему и луну, и солнце, невидимое за горизонтом, но все-таки освещавшее море. Однако раздражения в его голосе не было. Он уверенно отдавал приказания рулевому. Вот снова легко направил перископ движением повисшего на рукоятках тела, удовлетворенно крякнул и подозвал помощника.

Лодка вышла в точку. Самое главное — искусный скрытый маневр — было сделано.

Подавляя возбуждение, Петрушенко отрывисто назвал пеленг, дистанцию, приказал боцману подвернуть еще на пять градусов…

— Залп! — быстро сказал он, и помощник в ту же секунду нажал ревуны первого, второго, третьего аппаратов. Как тревожные автомобильные гудки, разнеслись сигналы и возникли сильные толчки в корпусе. И сейчас же лодка, получив дополнительный балласт, повинуясь лопастям рулей, стала быстро уходить на глубину.

Шипение воздуха, вырвавшегося вслед за торпедами, было единственным новым звуком. Все так же мерно гудели проходившие наверху корабли. Мощные турбины в десятки тысяч сил давали сотни оборотов гигантским винтам, и музыка этой силы царила над всеми другими звуками. Вдруг ее нарушили два явственных, почти слитных взрыва.

— Два взрыва! — крикнул акустик.

— Третий, — сказал помощник.

— Третий не наш, — спокойно поправил Федор Силыч, — глубинная бомба.

И переменил курс.

Какими долгими были минуты напряженного ожидания встречи, потом — упорных поисков и, наконец, самого сближения! Они составили немногие часы, а казались сутками, самыми большими и долгими сутками всей жизни. Смысл тщательной работы, длительного ожидания, волнений, сложных маневров и простых, обычных движений сводился к тому, чтобы подготовить короткую секунду атаки. И вот она минула, и не верилось, что все позади, что легкое шипение воздуха, вырвавшегося вслед за торпедами, да далекие, почти слитные взрывы, да сухая запись на странице вахтенного журнала — это свидетельские показания, доказательства победы.

«Атака прошла, — должен был уверить себя Федор Силыч, — атака была успешной».

Он услышал новые глухие удары в глубинах моря — взрывы бомб.

«Сейчас некогда радоваться, надо уходить».

Да, низкие звуки от вращавшихся винтов крейсера оборвались после взрывов торпед, и торопливый гул миноносцев снова заполнил все поле слуха акустика. Миноносцы шли на подводную лодку с разных сторон. Сбрасывали бомбы и вслушивались. Вслушивались и сбрасывали бомбы.

Для Федора Силыча их курсы были ясны, и он мысленно нащупал среди пересекающихся путей узкий коридор, по которому можно ускользнуть. И, хотя после перемены курса лодку сильно тряхнули близкие взрывы, в центральном посту надеялись обмануть врага. Командир ушел в штурманскую рубку и оттуда давал помощнику указания о курсе. Командир был спокоен, а это заставляло весь экипаж верить в живучесть корабля, в победное возвращение домой.

Третья глава

В охранении неуклюжих медлительных транспортов некогда отдыхать. «Упорный» идет на противолодочном зигзаге, а все же уходит вперед и надо менять галс, идти обратно и снова вперед. И в самом деле — сторожевой пес в овечьей отаре. Недаром подводных противников, от которых боевые корабли берегут караваны, называют волчьими стаями.

Отстояв на мостике ночную вахту и передав управление кораблем Бекреневу, Николай Ильич не ушел к себе, а устроился в кресле у Кулешова. И близко, если вновь понадобится выскочить на мостик, и уютно. Нет на «Упорном» места милее штурманской рубки. Теплый свет лежит на морских картах. Мерно цокает одограф, выписывая кривые и петли пути корабля. Теплятся стрелки на приборах — показателях работы машин. Покачивается в своем мягком креплении репитор гирокомпаса. Такой спокойный ритм помогает Кулешову и штурманскому электрику уверенно и ровно работать, но он же и баюкает застывшего Николая Ильича. Веки становятся тяжелыми, как шторки, укрывают от света зрачки. Дремлется, но к бодрствованию возвращает то далекий разрыв глубинной бомбы, то повизгивание запущенного эхолота, то звук отдраенной двери. Впрочем, немного нужно для отдыха моряка в походе. В тепле возле горячей батареи Долганов согрелся, кровь побежала быстрее, можно опять работать в полную силу.

Николай Ильич расстегнул бушлат, достал из бокового кармана записную книжку и вечное перо. Решил сделать заметки, которым помешал вечером Ручьев. Заветная книжка! Сначала в ней теснились только требования, какие его мысль ставила новому типу корабля. Вот об увеличении срока пребывания в море: «Флотоводцам-парусникам Ушакову и Нахимову за силою ветра не надо было спешить в базу. Задача — увеличить запас топлива и одновременно снизить его расход. Экономичные двигатели. Увеличение скорости за счет уменьшения веса механизмов». Вот другая мысль об остойчивости и большей живучести корабля: «Корпус корабля для плавания в наших морях должен иметь усиленный набор. Особое внимание продольным связям».

Все такие записи давние. Последний год он заполнял книжку уже расчетами, обоснованиями конструкции, математическими формулами, эскизами чертежей. Но и в новом направлении — те же поиски — между цифрами и графическими изображениями мелькают заметки о тактике.

И сейчас на чистом листке Николай Ильич написал: «Взаимодействие — авиация плюс эсминцы, плюс катера, плюс радиолокация. Как использовать такие средства для навязывания боя противнику, упредить его решения?»

Пока Долганов отдыхал в рубке, забрезжил новый день. На востоке темнота быстро отступила перед рыже-красным венцом солнца. Вода у форштевня стала лазурной, в полосках пены, которую отбрасывали винты, заиграли радужные отблески. Солнце поднялось холодно-янтарное, облачка над ним стали легкими и бледными. Далекие корабли вырезались отчетливо. Они тяжело всходили на волну, а скатывались в пади, как легкие шлюпки.

Бекренев проворно бегал по мостику от крыла до крыла, согреваясь сильными взмахами рук. Ему были чужды огорчения Долганова и Игнатова, и он даже не догадывался о них. Мир старшего помощника был проще и конкретнее. Вот из-за самой малой разлаженности в организации службы он стал бы несчастным. Но в штормовые часы и в подготовке к бою хозяйский глаз Бекренева не заметил никаких упущений, и это делало его благодушным и благожелательным.

Сейчас ему хотелось, чтобы службу на «Упорном» похвалили опытные моряки, и он часто проверял сигнальщиков, внимательно следивших за своим и британским флагманами.

— Сразу читать, что пишут. Срама перед союзниками не прощу.

Он и сам поглядывал в бинокль на клотики британского крейсера и нашего лидера, но на их фалах не трепались флаги, не взлетали шары. Начальство не требовало ни изменения скорости, ни поворота. В общем — решил бы новичок — дела на вахте немного, только следить, чтобы корабль сохранял свое место в охранении транспортов. Но Бекренев, на время оставляя в покое сигнальщиков, то подбегал к рулевому, то склонялся к компасу. С наступлением дня он все чаще появлялся также перед акустической рубкой и, приплюснув короткий нос к стеклу, глазами спрашивал акустика: «Что слышно?» И акустик также глазами отвечал: «Тишина». И Бекренев отходил, недоверчиво сжав губы, потому что, судя по погоде и по местам, которые проходил конвой, враг должен был таиться в глубинах моря.

Помощник был прав. Вскоре с нескольких кораблей стали поступать сообщения о присутствии подводных лодок. К акустику «Упорного» донеслось слабое эхо, и в секторе по соседству тральщик дважды сбросил бомбы. Бекренев доложил об обстановке Николаю Ильичу. Долганов сунул записную книжку в карман и, на ходу застегивая реглан, заторопился на мостик.

Эхо исчезло, но ненадолго.

Прикрепленный над мостиком динамик гидроакустической установки зазвучал настойчиво и длительно. Звук распространялся на высокой и протяжной ноте, как далекий гонг. В группах офицеров и матросов, занявших боевые посты по тревоге, он растил нервное напряжение, вызывал какое-то щемящее чувство.

Скрытый толщей воды, опытный в охоте за транспортами враг, конечно, готовился к атаке. Зачем бы иначе решился он выдать свое присутствие? Добрая сотня глаз на полубаке и корме, у орудий и торпедных аппаратов, вместе с сигнальщиками пристально обыскивала все гребни, все подозрительные взлеты брызг. Вдруг неясная темная точка вырастет в поднятый перископ, вдруг струя пены окажется следом торпеды. Разочарованно, но и облегченно убеждались, что на волне качается бревно или поднимается ленивый баклан. Однако Николай Ильич не боялся за «Упорный». Тяжесть ответственности за сохранение транспортов вытеснила все другие чувства. Грузы должны идти на фронт, грузы должны идти в напряженно работающий тыл. Они оплачены трудом народа, приобретены у дельцов, для которых война — это большой бизнес, и они щедро оплачивают моряков, рискующих жизнью в опасных рейсах. Впрочем, борьбу за жизнь они обеспечили богатыми средствами. Куда ни ткни, на судах висят спасательные шлюпки, плотики, надувные лодки с аварийными запасами. И вокруг жертвы фашистской торпеды всегда столько судов, счастливо избежавших удара, что обычно дело ограничивается страхом и короткой ледяной ванной.

Зов гонга не прекращался, но заметно переходил на кормовые углы. Подводная лодка стремилась проскользнуть между «Упорным» и «Уверенным» к транспортам. Долганов перерезал вероятный курс немца и кивком головы ответил Бекреневу, доложившему, что пеленг лодки идет на нос. Бекренев понял: Долганов ждал этого успеха, и, если враг в свою очередь не учует, что его тактика разгадана, его тряхнут глубинки «Упорного». Бекренев, перегнувшись через поручень на крыше мостика, жестом спросил Игнатова, стоявшего над торпедным аппаратом левого борта: «Вы как, готовы?»

«Готов, давно готов», — успокоительно взмахнул рукой Игнатов. Бекренев отвалился улыбаясь. Совсем не ко времени из кармана бушлата Игнатова торчали хвосты таранок.

«Упорный» набирал скорость до самого полного хода так стремительно, что конвой внезапно оказался с другого борта и будто завертелся всей стотрубной, раскиданной по всхолмленной поверхности громадой плавучего городка, с колбасами привязных аэростатов и беспорядочной мошкарой самолетов в воздухе. Гул машин, всплески волн у скулы и форштевня на крутом крене заглушали все другие звуки, но все же только вторили гонгу. Поглядывая на мостик и вновь поворачиваясь к старшине — командиру поста сбрасывания бомб, — Игнатов в рупор приказал приготовиться к бомбометанию на две глубины. Лодка должна была оказаться между ярусами взрывов, если не удастся прямое попадание.

Старшина, широко расставив ноги, согнулся над сбегающей за корму рельсовой дорожкой, словно в широкой струе воды, взбитой винтами, надеялся увидеть противника. Потом поднялся и нетерпеливо стал сигналить: «Бомбы окончательно приготовлены, можно начинать».

— Товсь, — отрубил в ответ Игнатов, а сам с мольбой и надеждой опять кинул взгляд вверх на Долганова.

«Ну, — говорил его взор, — чего ты там медлишь? Смотри, ускользнет, проклятая». Ему представилось, что прошло десять — пятнадцать минут, и, подняв руку с часами, он удивился: с начала маневра прошло лишь две минуты с секундами.

Николай Ильич проверил свои расчеты по указателю оборотов. Только решив, что лодка осталась за кормой, он приложил мегафон к губам:

— Залп!

Игнатов глубоко вздохнул и фальцетом повторил:

— Залп!

Первая серия больших бомб гулко распорола морские глубины. Бомбы стремительно полетели за борт и скрылись в воде, чтобы вновь огромными всплесками взрыть борозду дороги за кораблем. Подводные раскаты догоняли быстро уходивший эсминец и грохотали у бортов. По всем телефонным проводам пронеслись быстрые, докладывающие и приказывающие голоса. Неестественно звонким голосом Колтаков, стоявший на руле, повторил команды Николая Ильича:

— Есть так держать! Есть на румбе сто семьдесят четыре градуса!

Визиры и дальномеры обыскивали горизонт; на всхолмленное, высветленное море пытливо глядели наблюдатели по секторам, комендоры главного калибра, торпедисты на шкафутах, зенитчики на кормовом мостике и рострах.

Казалось, вместе с людьми и «Упорный» захвачен боевым азартом — его стройный узкий корпус, с откинутой назад трубой, с бурунами у скул, с кормой, уходящей во взбитую до пены воду, выглядел напряженным и одушевленным существом.

Однако атака не имела успеха. Подводная лодка продолжала таиться, и, может быть, противник продолжал медленно ползти к боевой цели, надеясь на бесшумность электромоторов.

Долганов не обольщался: зачастую на лодки сбрасывали сотни бомб и не добивались результата.

Он снова потребовал непрерывных докладов акустика и убавил ход до среднего. Это облегчало прослушивание, хотя было связано с риском, что противник решится выйти в контратаку. Ему казалось — лодка «ущучена»: пеленг корабля и вероятный пеленг подводной лодки сближались. «Упорный» должен опять пройти над фашистом.

— Две серии! — крикнул Николай Ильич Игнатову. — И глядите, никаких задержек в приготовлении бомб.

— Еще на три захода приготовлены, товарищ командир, — весело ответил Игнатов. Затем повторил донесение с кормы — две серии больших на «товсь».

Под сообщение акустика, что лодка осталась за кормой, Долганов вновь скомандовал «Залп!»

Раз за разом вздрагивал корпус, море вспучивалось буграми, похожими на гейзерные сопки, и в нижней палубе отчетливо слышали тысячекратно усиленный звук разрыва полотна. Бомбы действовали без отказа. Но опять море ничего не выбросило. Фашист, видимо, отказался от сближения с транспортами и удалялся на норд.

А стремительный эсминец проскочил далеко в сторону от подводной черепахи, и надо было изменить курс.

— Займите место в ордере охранения, — дал ратьером приказание Ручьев. Но Долганов не мог и не хотел согласиться на партию вничью. Нарастающий звук гонга дразнил новым сближением с лодкой, и акустик уверенно докладывал несколько раз кряду один и тот же пеленг.

Вдруг Долганов сообразил: противник усвоил его маневр и в третий раз рассчитывает, что бомбы полетят после проверки его места, когда «Упорный» пойдет в обратный галс. Он принял решение атаковать, не изменяя своего пеленга.

— Бо-ом-бы! — почему-то нараспев крикнул он, и немедленно Игнатов подхватил:

— Бомбы то-овсь!

Еще бомбы одна за другой с всплеском уходили в струю от винтов, когда торжествующим голосом Долганов приказал Колтакову начать циркуляцию. Борясь с инерцией, толкавшей корабль на прежний курс, рулевой внимательно следил за компасом. Стрелка обегала круг неравномерно, но быстро. Корабль, словно насаженный на штырь, вращался по окружности. И море, только что вспучившееся за ним, выбросило острые конусы последних больших бомб по носу. Большая волна ударила в скулу и окатила расчет первого орудия. Впрочем, артиллеристы не убежали; чем-то возбужденные, они возгласами и жестами показывали на воду. Ветер отнес их слова, но Колтаков и сам увидел, что на опадающем конусе блестят жирные пятна соляра.

Их становилось все больше. Стекаясь и сливаясь, они образовывали серебристо-масляные озерки. И вдруг в центр самого большого из этих выглаживающих воду озерков выскочили на поверхность, завертелись разные предметы: пробковый жилет, пробковый матрац, какие-то пестро выкрашенные жестянки.

Трап загрохотал под ногами Игнатова. В несколько прыжков он очутился возле Долганова, и его ликующий мальчишеский голос поднялся над всеми:

— Потоплена! Потоплена! На дне уже. Убежден, что на дне.

Николай Ильич перевел рукоятки телеграфа на средний ход, назначил курс и спокойно сказал:

— Игнатов, идите на свой пост, может быть, потребуется контрольное бомбометание.

А предметов на воде становилось все больше. Артиллеристы подтянули багром бескозырку, синее сукно которой намокло дочерна, и полосатый флагдук.

Из своей рубки выглянул акустик и, сияя, подмигнул соседнему сигнальщику:

— Браток, как, пойдет ко мне орден?

— А может быть, немец для обмана выбросил барахло?

— Для обмана! Гляди, весь запас солярки на воде. По всем швам лопнула акула. Да и взрыв был…

— Ну, уж так и быть, проверчу тебе дырочку, — снисходительно пообещал сигнальщик и отвернулся. На «Уверенном» вспыхнул узкий луч, и второй сигнальщик доложил, что командир отряда семафорит командиру «Упорного».

Долганов прочитал:

«Поздравляю. Однако, кроме погибшей лодки, в районе конвоя еще три, возможно, четыре. Боевую тревогу не снимать».

«Вот тебе логика! Уже забыл, что беспокоился, как бы я не открыл дорогу немцу к конвою. Любопытно, что товарищ Ручьев рапортует начальству… Да черт с ним, раньше или позже командование его раскусит».

— Что, Митрофанович, — заговорил он со своим заместителем, — не жалуются люди на усталость? Совсем сбили мы вахты. Пожалуй, вторые сутки люди без отдыха.

— Считай, скоро третьи начнутся. Но ты ведь знаешь наших ребят. Коммунисты и комсомольцы котельной группы сегодня ночью ликвидировали течь в трубках. Благодаря этому могли маневрировать на предельных ходах. А минеры приготовляли бомбы с рекордной скоростью. И ни один из молодых, укачивающихся матросов не отпросился в лазарет.

Он помолчал и добавил:

— Как придем в базу, попрошу тебя сразу на бюро. Восемь заявлений в партию.

— Отлично. Даже можно будет собрать, как втянемся в залив, сразу после Кильдина. — Долганов усмехнулся: — А фашист-то хитрил, хитрил и сжегся.

— Разворотили крепко, — согласился заместитель.

Николай Ильич тронул его за плечо:

— Ладно вышло. Сходи в рубку, объяви по трансляции. Многие посты еще ничего не знают.

Он вновь улыбнулся. Неизвестно, какими путями, по, конечно, весь корабль уже облетели подробные вести о победе.

После атаки экипаж с нетерпением ждал обеда, но еще одна лодка подняла суматоху, и хотя бомбили ее «Уверенный» с тральщиком, но и экипажу «Упорного» пришлось стоять в боевой готовности около получаса. А когда понесли в кубрики бачки с золотистым от томата жирным супом, акустик снова получил эхо. По-видимому немцы по всему пути заранее расставили свои подводные лодки, желая во что бы то ни стало нанести удар по транспортам.

На этот раз командир подводной лодки был еще более хитер и верток. Он словно прислушивался к решениям Долганова. Он понимал их отчетливо. Если «Упорный» ускорял ход, он стопорил, а как только миноносец менял скорость на среднюю, лавировал на самых полных. Потом оторвался на большой глубине и ушел из сектора. Хорошо уже было и то, что врагу не удалось выйти в атаку.

Наконец, после четырнадцати часов, обнаружили позиции последней немецкой лодки между конвоем и берегом.

Эта лодка успела выпустить две торпеды, но пузыри их своевременно заметили. Одна торпеда прошла в интервале между круто изменившими курс транспортами, а другая взорвалась в носовом отсеке британского корвета, и он остался на плаву. Катера бросились на эту лодку и бомбили ее еще долго после того, как конвои втянулся в пролив между материком и островом Кильдин.

Итак, за день были обнаружены пять подводных лодок и две из них погибли. Капитану первого ранга Ручьеву было с чем явиться к командующему, и он поторопил семафором Долганова, чтобы к двадцати четырем часам была приготовлена отчетная калька и «легенда» к ней, как поэтично именуют на флоте объяснительную записку.

— Поблагодарил, называется, — не удержался Долганов и показал заместителю после заседания бюро приказание Ручьева. — Ведь отлично знает, что мне нужно на берег, к жене. Сколько в разлуке были. А теперь сиди на корабле, еще черт знает когда являться с отчетом.

— От Ручьева внимания не дождешься, — поддержал Бекренев.

Но тут Николай Ильич совсем непоследовательно набросился на помощника:

— Не советую вам осуждать начальников.

До постановки на якорь он молчаливо и хмуро держался возле телеграфа. Корабль три раза проскакивал вперед, за бочку, и, разумеется, эти досадные неудачи нисколько не улучшили настроения.

«Кажется, за потопление лодки могли бы поставить к пирсу», — с сердцем говорил себе Долганов; он отказался от ужина и пошел в душевую.

Невесело было за ужином и в кают-компании и в кубриках. Никто не мог выйти на пирс, чтобы похвастать победой перед дружком с соседних кораблей, расписать дело, как оно рисовалось, похвалить работавших на посту сбрасывания бомб (корабельная радиогазета уже сообщила, что бомбы приготовлялись в рекордные сроки). И даже Ковалев — комендор, которому командир обещал увольнение в Мурманск, — видя угрюмые лица товарищей, не пошел к старшему артиллеристу за увольнительной, а стал ревностно смазывать трущиеся части орудия, хотя смазка держалась великолепно и ни одна капля соленой воды не проникла к ним.

Но штурман Кулешов нарушил немой уговор. Он сказал, поглощая третий стакан крепкого чая:

— Можно подумать — панихиду справляем. Хотя бы салют дали… Эх, завидую подводникам. Вот где морское братство…

Четвертая глава

1

В этот самый час одинокий выстрел гулко разорвал воздух над Главной базой. В проливе перед бонами вырос большой подводный корабль. Суетливый буксирчик оттащил часть заграждения, и корабль торжественно вступил в ворота гавани.

Стоя на высоком пригорке, Сенцов имел превосходную позицию для обзора базы подводников. Ее здания, выстроенные «покоем», не закрывали двора в узкой котловине, и Сенцов в прямых черных линиях угадал шеренги матросов, строившихся для встречи. Он увидел, как под музыку оркестра, над начищенной до блеска медью труб, поплыло красное знамя бригады, и черные линии вытянулись змейкой. Пошли… Вот бы и ему со всей братской семьей прошагать сейчас к пирсу, к которому уже приближается лодка Петрушенко. Даже со своего дальнего поста наблюдения Сенцов легко нашел Петрушенко в группе офицеров и матросов, высыпавших на палубу. На голову выше своих подчиненных, широкий, массивный, он стоял у перископа.

Порыв ветра с воды донес к Сенцову визг поросенка (традиционного подношения подводников своему счастливому в бою собрату), но тотчас его заглушил торжественный марш. «Будет рапортовать командующему», — подумал Сенцов. Представил себе мужественное и доброе лицо адмирала с застывшей у козырька фуражки рукой, и тут только вспомнил, что идет выполнять спешное поручение командующего. Он побежал в гору, ругая себя зевакой, любопытным бездельником и мальчишкой. Командующий отдал в его распоряжение свой катер, и Долганов томится на рейде, и хуже того — томится в неведении, когда наконец встретит Наташу.

Но ему не удалось без новой задержки пробежать улочку, ведущую к квартире Долганова. Его окликнул командир-катерник, еще не знавший, почему над базой раскатился орудийный выстрел. Пришлось рассказать, что с победой возвратился Петрушенко и ему сейчас устраивают торжественный прием на пирсе.

— По разведданным «Гросс-адмирал» основательно поврежден и под эскортом своих эсминцев едва дотащился до фиорда севернее Нарвика. Командир английской лодки наблюдал возвращение «Гросс-адмирала» с позиции. Он будто хотел атаковать фашиста в свою очередь, но не успел выйти в точку, удобную для торпедного удара, — торопливо выложил штабные сведения Сенцов.

— Обидно потомку Нельсона, — посочувствовал офицер. — Упустить такой случай.

— Да, жалко, что не добили. Петрушенко слишком поздно сообщил штабу о своем ударе — его гоняли немецкие эсминцы часа три, а то штаб нацелил бы другую лодку и поднял авиацию.

— Вообще пора перенять у фашистов их тактику работы подлодок группами, — решительно заявил катерник.

— Может быть, — согласился Сенцов, — но организация волчьих стай требует отработки. У нас ведь есть еще победа. Ручьев со своим отрядом сегодня ввел в залив конвой из Атлантики, все транспорты целехоньки, хотя вокруг них вертелось пять лодок. А стайку куснули крепко, одну уничтожили, другую основательно подбили.

— Вот как? Значит, миноносники стали наш хлеб отбивать. Это кто же? Неужто при руководящем участии самого Ручьева?

— «Упорный», Долганов. Воистину упорно действовал. Четыре или пять заходов сделал.

— Ага, значит, отчасти и мы причастны к этому делу. У Долганова минером наш выученик, старший лейтенант Игнатов. Лихой парень.

— Видать, что вы не плавали на больших кораблях, — обижаясь за Долганова, отозвался Сенцов. — Как бы ни был расторопен ваш Игнатов, самое важное в такой встрече — боевое маневрирование. А это дело командира, и никто на флоте не проведет его с красотой и точностью Долганова. Так думает и наш командующий.

Сенцов даже остановился и, покраснев от возмущения, замахал короткими ручками.

— Командующий, — вскричал он, — еще никому из командиров не разрешал принимать на борту корабля жену. А вот сейчас мне поручил отвезти супругу Николая Ильича и передать ему свой сердечный привет. Что?!

Катерник не собирался защищать свое неосторожно высказанное заключение и не думал ссориться с Сергеем Юрьевичем.

— Друг ты мой, чего кипятиться. Я за ордена обоим, всей братве «Упорного». Долганова уважаю не меньше тебя. Хочешь, сейчас доставлю вас с Долгановой к Николаю на «охотнике»?

Они уже были перед высоким крыльцом дома, в который третьего дня Сенцов доставил Наталью Александровну, и он протянул руку катернику.

— Спасибо, командующий велел идти на его катере.

— Человек! — одобрительно протянул командир «охотников». — Но и поперчить умеет, когда следует. Бывай здоров. Долганову привет и двойное поздравление…

Катерник пошел под гору, пропустил мчавшуюся поперек улицы стайку детворы на лыжах и в финских санях и крикнул:

— А хорошо-то сегодня, Сергей… Двум победам радуется природа. На весну поворачивает.

Действительно, от сугробов, заалевшихся над дальней грядой скал, несло бодрящим запахом талого снега. Красные лучи низкого солнца весело сверкали в окнах голубых и оранжевых домов, а внизу, в бухте, вода плавилась, как только что разлитый металл.

Сенцов припомнил свой приезд, прогулку в пургу и искренно отозвался:

— Хорошо!.. И будет еще лучше.

Дверь ему открыла улыбающаяся от счастья Долганова.

— Значит, едем?

— Пойдем, пойдем! Только одевайтесь потеплее. На заливе прохватит.

— А я совсем собралась. Только шубку и платок накинуть.

Сенцов вошел следом за Натальей Александровной в комнату и испытующим взглядом осмотрел свою спутницу с головы до ног. Ее девичью фигуру плотно облегало вязаное платье, цветное, но не яркое. Из высоких тупоносых ботинок чуть выглядывали теплые носки. Сенцов переводил взгляд с тяжелого узла пепельно-золотистых волос на оживленное лицо; потупился, увидев глаза, сияющие яркой синевой из-под пушистых ресниц, и хрипло сказал:

— Не годится в ботинках. Валенки есть у вас? Или сбегать за ними?

— Есть, есть, милая нянечка.

Сенцов ожидал, оборотясь к окну, окончательных сборов Долгановой, пока она щелкала какими-то замками чемоданов, пока стук на полу свидетельствовал, что его требование о смене обуви покорно выполняется. Наталья Александровна рассказывала, как обживалась в базе эти три дня.

— Знаете, я вам страшно обязана, — слышал Сенцов милый, несколько глуховатый голос из разных концов комнаты. — Такие глупости лезли в голову до вашего успокоительного звонка. А после взяла себя в руки, определилась на работу, из комнаты вывела холостяцкий дух.

Ну, тут мне очень помогла Клавдия Андреевна. Душевная женщина и, не правда ли, помрачительно красивая? Вероятно, все вы тут влюблены в нее.

— Не знаю… В чужих жен не положено влюбляться, — выпалил Сенцов и покраснел. Ему представилось, что его глупую фразу Наталья Александровна может истолковать, как нелепое признание. «Хоть бы скорее доставить ее к Николаю», — с отчаянием сказал он себе.

А Долганова, приняв его слова за неуклюжую шутку, продолжала рассказывать. О посещении метеостанции, о Клавдии Андреевне. О том, как много узнала о жизни и работе Николая.

В самом деле, эти дни ожидания мужа хорошо рубцевали раны, нанесенные тяжелыми переживаниями в оккупации. На всем пути от Москвы она не могла расстаться с воспоминанием, когда с беспричинной злостью человек — да человек ли? — обрек ее на муки и убил этим ее ребенка. Ей казалось, она так постарела и устала, что не сможет вернуться к работе с той творческой способностью, какую она и Николай считали главным в жизни. Ей думалось, что Николай, увидев ее опустошенной и сломанной, не сможет по-прежнему любить. Весь первый вечер в квартире Николая Ильича, в квартире, где она должна была заново строить жизнь, это настроение усугублялось. Она стыла у окна, даже не раскрыв свои чемоданы. Сидела и невесело глядела на бесконечный снегопад, ежилась и вздрагивала, когда ветер с резким порывом бросался на дом и бил листом железа по крыше. В другое время ее успокоило бы пение, но в этот вечер, слушая мягкое и задушевное контральто Клавдии Андреевны за стеной, она только враждебно думала об обладательнице этого голоса. Конечно, заезжая певица упражняется перед концертом. Сорока, кукушка, одним словом, бездушное и бездомное существо. Потом стала прислушиваться к звонкам телефона в коридоре. Но Николай ничего о себе не сообщал. Сенцов, такой предупредительный в дороге, тоже… Наконец, она разрыдалась и закапала слезами фотографию, где они были сняты вдвоем в лучшую пору их любви. Николай глядел со сдержанной улыбкой в строгих глазах и резко очерченных губах. А теперь ей причудилось в этой улыбке нечто чужое и насмешливое.

В середине ночи певица-соседка позвала ее к телефону. Она нехотя утерла слезы. Ей было безразлично, что подумают в квартире. Но, услышав, что Николай в море, устыдилась своих мыслей, почувствовала спасительную усталость и быстро уснула. Разбудил ее голос из репродуктора, сообщавший форму одежды для военнослужащих на новый день. Деловая интонация диктора будто говорила: а ты гостем не представляйся, входи, друг, в наши будни. И она решила немедленно сходить на метеорологическую станцию, куда имела направление из Москвы. Потом она займется домашним устройством, к возвращению Коли придаст комнате иной, уютный вид.

Путь к станции, указанный первым встречным, вел в гору. Трапы, облегчавшие восхождение, были занесены снегом, но все же идти было приятно. Сквозь тучи пробивалось солнце, снега искрились, и ветер, в меру свежий, колол щеки. Дом, блестевший заиндевевшим неокрашенным деревом, стоял на отлете от поселка, на узком мыске, и глубоко внизу — дух захватывало! — вскипала вода залива. Наташа прошла коридор и наугад открыла одну из дверей. Маленький человечек, почти упиравшийся острым подбородком в бумажный лист, на котором был изображен барический рельеф, поднял на нее глаза. Он и был начальником станции. Наташа назвалась и протянула документы.

— Очень приятно. Вакансия у нас есть и даже здесь, на центральной станции. Значит, вы работали синоптиком?

Он говорил неторопливо и неторопливо сполз со стула. С чувством брезгливой жалости она увидела большой горб, топорщивший на спине армейскую гимнастерку.

— А я как раз смотрю, почему у нас случилась ошибка. Предсказывали длительный ураган, а за ночь барометр пошел на повышение, на три ступени вскочил — и тенденция совсем не та.

Горбун казался искренно огорченным.

— Вероятно, трудно сейчас рассчитывать без норвежских станций? — спросила Наташа.

— Именно, голубушка, именно. Но надо же! Положим, что нас послушали бы в штабе. Ураган! С ураганом в Баренцевом море шутки плохие, какие там шутки! Допустим, пожалели корабли и не выслали в море. А противник дела наделал… А? Скверно?!

— Но вас же не послушали?

— А вы почем знаете? Ну, конечно, ваш муж ведь командир миноносца. Имею честь быть с ним знакомым. Значит, вы еще и не повидались? — Он спохватился. — Я даже не представился вам, Наталья Александровна. Николай Васильевич Чика, несовершенный, как видите, тезка пугачевского атамана Чики, а может быть, и потомок его, потому что с Дону. Пойдемте знакомиться с нашим хозяйством.

Показывая барографы, анероиды, психрометры, пилотные теодолиты и другие приборы, которыми станция была обильно снабжена, Чика вводил Наталью Александровну в круг работы.

— Благодетель наш — нордкапская ветвь Гольфстрима, как, конечно, вам известно. Однако же не избавляет нас от циклонов, какие образуются в районе Исландии. А из-за этих циклонов у нас держится большую часть года неустойчивая погода с ветрами выше шести баллов и волной того же порядка. Исландский минимум нас душит, а родной сибирский антициклон выручает, да еще вот в эту пору — полярный максимум. Меньше становится штормов, а то ведь как задует зюйд-вест или норд-вест, так и жди урагана. Ну, впрочем, вы обо всем этом почитаете в наших бюллетенях. В вашем распоряжении библиотека, — и он щегольнул перечислением работ авторитетных метеорологов. Потом подчеркнул, что нельзя надеяться на инструментальные наблюдения.

— Атмосферные давления и барическая тенденция своим порядком, голубушка, а визуальные приметы своим. Одни оптические явления в облаках больше скажут, чем все инструменты.

Наташа слушала внимательно. Ей доставляли наслаждение рабочие термины, которых она не слышала бог весть сколько времени.

Она задержалась на станции до полудня, получила продовольственную карточку и дома энергично взялась за уборку. Когда растапливала плиту, в кухню вошла соседка и весело сказала:

— Не могла одолеть своей застенчивости и прийти к вам. Вчера решила — вы устали с дороги, а сегодня спите. Я о вас знаю. Николай Ильич друг мужа. Слышали о подводнике Петрушенко? Зовут меня Клавдией Андреевной. Вы, пожалуйста, не стесняйтесь; вам, конечно, нужны всякие мелочи. Мужчины в этом ничего не понимают, а ваш серьезный супруг — меньше всех.

Наташа смутилась и даже не выпустила из рук щепок, чтобы поздороваться с соседкой. Какая статная русская красавица перед ней! Шелковый узорный халат мягко спадал с округлых плеч, и полы его не закрывали стройных ног с маленькими ступнями. Волосы оттенка спелой ржи, уложенные в высокую прическу, открывали покатый лоб с длинными, смелого изгиба бровями.

— Я думала, вы — певица, — неожиданно для себя сказала Наташа и вспыхнула.

— Я и была певицей, — все так же весело ответила Клавдия Андреевна и потом насмешливо прищурилась: — Федор Силыч запрещает мне служить, хмурится даже, если пою где в обществе, а в клуб — ни боже мой.

Видно, она считала естественным выполнять желания Федора Силыча, хотя тут же добавила:

— Однако, когда мой командир отсутствует, очень скучно, без конца пою, а радости нет.

Наташа подумала, что деспотично распоряжается неизвестный Федор Силыч, но вспомнила, как сама много раз желала, чтобы Николай приревновал ее к работе, и склонилась у плиты.

— Долганов говорил — вы метеоролог? А я никуда не хожу… — заглянула вдруг в лицо Наташи и пообещала: — Федору Силычу вы понравитесь! — (Будто для Наташи было важно нравиться не Долганову, а Федору Силычу). — По рассказам Николая — хороша, а в жизни еще лучше.

Наташа раскладывала свои вещи, когда соседка принесла подушечки и накидки своей вышивки и сказала, что все это обязательно нужно для уюта, а у нее еще на десяток комнат хватит.

— Занимаюсь от безделья, — пояснила Клавдия Андреевна и потащила Наташу к себе.

Комната Петрушенко удивила приезжую. Рояль был ее властным центром, а на стенах висели рисунки и фотографии пароходов, парусников и подводных лодок, — на фоне причалов, заполненных судами, либо гор и странных экзотических построек.

— Это все суда, на которых плавал Федор Силыч. Вы Лондона и Конрада читали? Он тоже морской волк. Война кончится, пойдем в кругосветное плавание, и этих фотографий будет еще столько же, — говорила Клавдия Андреевна, вытаскивая альбомы. — Что-что, а это я с собой всюду вожу. Федина биография. У меня целая тетрадь очерков, написанных о его геройстве. Ну, боже ты мой, разве это Федя?! Железный шкворень, монолит, а не Федя!

В разговоре она часто всплескивала руками, и широкие рукава ее халата летали над столом, как яркие тропические птицы.

Наташе хотелось услышать хоть что-нибудь о Николае, и она несколько раз неловко пыталась отклонить собеседницу от рассказов о Федоре Силыче.

В конце концов это удалось. Клавдия Андреевна рассмеялась и нежно поцеловала Наташу.

— Какая же я дура! Все о себе и о Феде, а вам-то до нас какое дело?! Ваш затоскует, так о вас часами рассказывает.

Соседка говорила что-то еще, но Наташа перестала слышать. Николай ее помнит и любит! Сейчас это было важнее всего…

Клавдия Андреевна прошла к роялю, пальцы ее легли на клавиши.

Она поставила перед собой ноты и запела «Офицерский вальс». Наташа, прикрыв глаза, видела старинный зал с белыми колоннами и звездную ночь за черными окнами, слышала тишину военного бивуака перед новым походом. А молодой офицер, вспоминающий родной дом, был ее Николаем, и это ее он так преданно и хорошо помнил. И, вспомнив, как два года назад очнулась на больничной койке, она заплакала, потому что слезы облегчали ей сердце.

Клавдия Андреевна бросилась к ней.

— Что вы, деточка дорогая! Почему?

Наташа, захлебываясь, твердила:

— Я просто счастливая, очень счастливая.

— Так сидите паинькой, а я буду вам петь. Клавдия Андреевна увлеклась и от романсов перешла к оперным ариям. Она пела слова Ярославны, тоскующей по Игорю, когда Сенцов по телефону сообщил о возвращении Долганова и Петрушенко с победами.

— Боже мой, какой я завтра закачу ужин, каких пирогов напеку! Сережа, вы наш гость! — крикнула Клавдия Андреевна в трубку, всплеснула руками и побежала в подплав, а счастливая Наташа осталась считать часы до прихода за ней Сенцова.

2

На заливе катер бросало из стороны в сторону. Наташа выбралась из кубрика наверх и благодарно оперлась на руку Сенцова. Катер уже проскочил за каменистым островком в обширную бухту, и Сергей Юрьевич показал Наташе «Упорный». Было удивительно, что среди совершенно одинаковых кораблей он мог свободно узнать корабль Николая. Но сейчас же ей представилось, что «Упорный» в самом деле отличается от других миноносцев — и окраска как-то по-особому щеголевата, и орудия у него смотрят грознее, и вымпел полощется на ветру красивее, и весь он стройный и строгий.

Николай Ильич не получал вызова к Ручьеву, а отчет был давно готов. Стоявший рядом на рейде командир «Умного» прибыл с поздравлениями, будто так и положено было не уходить Долганову на берег.

Во всякое другое время Николай Ильич порадовался бы Неделяеву, но сегодня ему было не до гостей. А Семен Семенович не желал этого замечать. Забавно щуря уже хмельные глазки, он сбросил шинель, вытянул руки по швам и фальшиво, но старательно запел:

Едет чижик в лодочке,

В адмиральском чине.

Не выпить ли водочки

По такой причине?

Ритуал этот был традиционный, и традиционный, не очень приличный, существовал отказ, который уже просился на язык Долганова. Но физиономия приятеля была умилительно уверенной в получении «праздничной» рюмки. Дернув плечами, Николай Ильич открыл шкафчик и достал графин с синеватым спиртом, вонявшим бензином, сивухой и еще бог весть чем.

— Только без меня.

— А что, старшина, не засчитывают подлодку?

Неделяев так любовно звал Долганова с курсантских лет, хотя старшиной Николай Ильич был жестким и разболтанного Семена не щадил.

— С «Упорного» не узнаешь… Может, и не засчитали.

— Так мы крик поднимем, Коля. У меня подробная запись в вахтенном журнале.

— Слушай, меня не это волнует. Вот по личным делам надо на берег, а начальство задерживает.

— И вали! Твое здоровье, — Неделяев опрокинул в рот рюмку, морщась, запил водой и заел ломтиком сыра. — Выпей, Коля, как рукой хандру снимет. У меня вот в самом деле неприятности. Начхоза, жулика, выгнали, а за недостающий хлеб и сахар с меня спрашивают. И, понимаешь, нехватка увеличивается. Мечтаю хоть в какой ураган попасть суток на трое, чтобы никто не ел, — сказал он с комической серьезностью.

Долганов неодобрительно пожал плечами.

— Следить надо, Сеня. Дежурного офицера заставь наблюдать за приемкой продуктов.

— Придется навести порядок.

— Но это еще не все твои неприятности?

— О, ты уже знаешь? Да, выкатился корабль из строя. В кильватере не удержал вахтенный офицер. Мерзопакостник. А я покинул мостик всего-то на четверть часа!

— Я, Сеня, оставляю управление кораблем надолго. И без беды. А почему? Проверены офицеры. К самостоятельной вахте пока только троих допустил. Учить надо.

— Надо, — вздохнул Неделяев и махнул рукой. — И то надо, и это надо…

— Ох, счастье твое, Сеня, что не я комдив. Обленился, милый. Приструнить пора.

— Слабо меня приструнить. Комдив один, а нас — число, — он на пальцах показал сколько.

— Слабо или не слабо, но служил бы ты у меня иначе, Сеня. Вот хоть и сегодня. Лодка от меня ушла в твой сектор, а ты что?

Неделяев тут предпочел притвориться опьяневшим.

— Виноват, простите, Николай Ильич, — запутался, на какой параллели и меридиане находимся? Прошу определить место.

— Брось юродствовать, дело говорю.

С лица Неделяева сбежала гримаса.

— Ах, Николай, уж так не везет, так не везет, — пожаловался он и провел рукой по шее, показывая, как по горло напичкан неудачами. — Аппаратура у меня в этот самый момент отказала. Работала, работала и отказала. Связисту — пять суток при каюте. Ты уничтожил, «Уверенный» повредил фрица, а мы щей и не хлебали. Эх!

Он пытался налить себе еще водки, но рука задрожала.

— Хватит, пожалуй, — сказал возможно ласковее Долганов и убрал графин в шкафчик.

— Почему хватит? Вовсе не хватит для душевного равновесия. — И он вновь запел, импровизируя, песенку в новом варианте:

Едет Сеня в лодочке

В командирском званье,

Треба выпить водочки

Нам до расставания.

Николай Ильич уже решил выпроводить Неделяева или уложить его на свою койку — и быть бы между ними ссоре, — но постучал в дверь рассыльный и доложил:

— К вам, товарищ командир, на катере адмирала прибыл капитан-лейтенант Сенцов и с ним женщина.

Что Сенцов, однокашник, пришел повидаться, было естественно, но как такой тихоня решился взять с собой на корабль женщину? Это было невероятно. Еще не веря смутной догадке, Долганов приказал:

— Проводите ко мне!

Ему надо было подняться и выйти навстречу, но вместо этого он уселся, подпер голову руками и тихо попросил:

— Семен Семенович, приведи себя в порядок.

— Велл, велл, — пробормотал Неделяев и привстал, удивленно глядя на робко ступившую через порог молодую женщину. А Николай Ильич, все еще сидя, протянул руки.

Встретиться вот так, в салоне миноносца, ни он, ни Наташа не рассчитывали. Их сковывало присутствие посторонних. Николаю Ильичу показалось, что он крикнул: «Наташенька!», но на самом деле звук застрял в горле. А она будто впервые заметила, что командиры стали носить погоны, и все смотрела мимо его лица на левое плечо, на погон с двумя черными полосками и звездой. У Сенцова и другого незнакомого офицера погоны были с четырьмя звездочками поменьше и одной полоской…

«Значит, Коля уже капитан третьего ранга…» Семен Семенович, перехватив Наташин скошенный взгляд, с пьяной отчетливостью лихого кавалера бросился ей на помощь. Она покорно позволила ему расстегнуть пальто и высвободила свои почти бескровные, тонкие руки. Семен Семенович распоряжался, будто Наташа приехала к нему, а Долганов и Сенцов были его гостями.

— Умываться — на ту половину, а сейчас — с холоду — чайку. Николай, позвони вестового, распорядись!

Николай Ильич, продолжая оставаться немым, шагнул от стола и нажал кнопку.

Оправляясь от смущения, которое он как бы перенял у Долганова, Сенцов тихо сказал приятелю:

— Мы вместе из Москвы приехали, а сегодня командующий приказал отвезти к тебе Наталью Александровну и передать благодарность Военного совета за операцию. Командующий приказал: завтра прибыть в штаб с представлениями на ордена офицерам, старшинам и краснофлотцам. Сделаешь доклад в штабе. Слышишь?

— Тебя в вату завернули, что ли? — мучась присутствием посторонних, сердито сказал Долганов. — Невнятно говоришь. Постой, постой, потом повторишь.

— Ты что, не рад, Николай?

— Я?!

Наташа продолжала стоять на месте, где Неделяев снял с нее пальто. Семен Семенович о чем-то спрашивал ее, а она, не понимая, отвечала невпопад и испуганными глазами смотрела на мужа. Он сердито отвечал Сенцову, который, должно быть, оправдывался в том, что привез ее сюда. И вдруг Николай резко повернулся к ней. Сейчас он скажет, чтобы она уезжала с корабля. Наташа опустила ресницы и вдруг почувствовала, что взлетает. Ее рот оказался у жесткой щеки Николая. Она инстинктивно нашла его губы, и пальцы сами собой сплелись на шее мужа, и совсем не было стыдно, что на них смотрят.

— Ура! Ура! — закричал Неделяев.

— Серега, уйми его. Дай ему всю водку, что есть в шкафчике, — не отрывая взгляда от глаз Наташи, сказал Долганов.

— Зачем же всю ему? — стараясь глядеть в сторону, возразил Сенцов. — Я тоже не на молоке воспитан.

Наташа застенчиво высвободилась из объятий Николая Ильича, но руки ее, шершавые от тяжелой работы в оккупации, он продолжал держать в своих и подносил к губам. Наташа потянула его за собой к письменному столу, где под стеклом лежали ее фотографии.

— Убери их, — улыбаясь, проговорила она. — Я тебя ревную к той Наташе. Она была красивая.

— Что ты врешь, Наташка? — шепнул Долганов, взволнованный звуком ее голоса. Все в Наташе было и знакомо и прекрасно ново, и ему казалось, что он должен снова трудно завоевывать ее любовь.

— Ты разве отказываешься быть для меня той Наташей? — снова прошептал Долганов.

Они уже не замечали товарищей, но вошел вестовой, начал расстилать скатерть, расставлять посуду, и Долганову надо было распорядиться.

За столом Неделяев шумел и кричал Сенцову:

— Серега, смотри на первого миноносника! Что? Он спустил флаг, я тебе говорю. Я — бобыль, перекати-поле, мне всюду трава растет. Что? Разве Ушаков женился? Нахимов женился? Что?

Неделяев так надоел Долганову, что тот без церемоний предложил:

— Серега, забирай в свой катер этого очумелого и вези его на «Умный», а утром подгребай за нами.

Потом Николай Ильич дал указания Бекреневу, кого представить к награде и к какой, и, наконец, остался вдвоем с Наташей. Никогда, даже в первый месяц их брака, когда они вечерами медленно брели по Петергофскому парку в маленький дачный домик, не было такого ощущения великого счастья.

Николай Ильич хотел, чтобы Наташа не вспоминала свою жизнь под фашистским игом, но так вышло, что она не могла молчать об этом. Поздно вечером появились в воздухе немецкие самолеты, и их ракеты осветили залив. Сыграли воздушную тревогу. Долганов убежал на мостик, а Наташа, закутавшись, тоже выглянула на полубак и живо вспомнила, как зловеще светились ракеты над Брянском в 1941 году, когда она, спотыкаясь, плелась в больницу. Было уговорено, что учрежденческий шофер отвезет ее. Весь вечер стреляли, телефоны не работали, а к ночи она поняла, что роды начались и надо в больницу. Она пошла к шоферу через улицу. Ласково, как говорила со всеми людьми, она сказала:

— Гриша, поедемте, мне пора.

Было очень удачно, что шофер не спал, а возился у машины. Но он изумленно спросил:

— Куда ехать-то? Уже все удрали. Даже про машину забыли!

— В больницу, Гриша.

Она чувствовала раздирающую боль в животе, которая делала все остальное безразличным, и не сразу поняла, что остается в городе, который заберут немцы.

Тогда шофер вдруг нагло свистнул:

— Это чтобы я помог большевичонку родиться? Гриша кончился, мадам. Есть господин Орлов, и завтра меня будут возить свои шоферы!

Он нагнулся к ней, и искаженное лицо его было так отвратительно, что она выставила вперед руки, как бы защищаясь, а он замахнулся и… Нет, об этом даже и вспоминать было страшно! Когда она очнулась, машина уже скрылась, а над двором светилась желтой люстрой осветительная бомба и медленно рассыпалась потухавшими звездочками.

Из городской больницы добрые люди переправили ее в другую, окраинную больницу, уже не в качестве пациентки, а сиделки. Там она узнала, что вскоре после выписки немцы искали ее и с ними был русский переводчик Орлов.

За что Орлов ее преследовал? Наверно, просто ему надо было подслужиться фашистам.

Вот что вспомнила Наташа, стоя на полубаке. Но здесь, над заливом, ракеты были совсем другие, совсем не страшные. Вот и краснофлотцы посмеиваются. Она доверчиво придвинулась к людям, и ближайший зенитчик деловито сказал:

— Вы бы, товарищ Долганова, шли в каюту. По сырости можно и простуду схватить. Вы не беспокойтесь, береговые батареи бьют метко. Опять же наши «яковлевы» загудели. Отобьют!

— Я не боюсь, — сказала Наташа.

Эти ласковые слова совсем незнакомого человека, у которого, возможно, было и свое затаенное горе, заставили Наташу почувствовать, что она дома, окончательно дома, и среди всех этих людей исчезнет даже память о днях, когда ее преследовал садист, изменник.

— Если бы теперь довелось встретить Орлова, задушила бы его собственными руками, — говорила она час спустя Николаю Ильичу.

Он слушал, гладил Наташу по волосам.

— Ты помнил меня, Коля? Помнил? Я была так ужасно далеко от тебя!

— Я тебя помнил все время, даже в самые тревожные часы нашей работы.

— А мне делалось лучше, когда я думала, что ты воюешь. Мы все могли жить там только потому, что у каждого кто-то из близких воевал, работал на востоке.

Она уснула, утомленная, не договорив, с блаженной улыбкой. Тщательно укутав жену одеялом, Николай Ильич долго стоял над ней, а затем прикорнул в салоне на маленьком диванчике. Но рано утром Наташа позвала:

— Зачем ты ушел, Коленька?.. Я еще совсем-совсем не насмотрелась на тебя…

Он едва успел побриться к подъему флага.

— А я так мечтал, — сказал он позднее, усадив ее в катер и заботливо кутая в свою шинель, — так мечтал, что встречу тебя и повезу прямо домой…

— Лучше не было бы, — сказала Наташа, пряча свои пальцы в рукавах его кителя и вспоминая вчерашнюю, так странно начавшуюся встречу и то, как он вдруг поднял ее на руках. — Лучше не могло быть. Это на всю жизнь хорошо.

Пятая глава

1

Для флотских офицеров адмирал был не только старшим авторитетным начальником. От младших лейтенантов до командиров соединений все соглашались с тем, что адмирал — образец морского офицера и человека. Он олицетворял хорошо и твердо понятый долг моряка, работая двадцать часов в сутки, появляясь неожиданно на кораблях и аэродромах, в отдаленных базах и частях береговой обороны.

Людей радовало, что адмирал помнит их и следит за их работой. Они готовы были сделать больше, чем он требовал, поощряемые его дружеским вниманием и участием. Когда корабль возвращался из трудного похода, адмирал встречал командира на пирсе. Живой рассказ об операции он предпочитал письменным отчетам. Знали, что он часами не отходит от телеграфного провода, пока организуют розыски летчика, сделавшего после горячего боя вынужденную посадку. Знали, что от его морского глаза не укрыть малейших неполадок в корабельном распорядке и он отметит каждый успех в развитии морской культуры.

Заслуженная любовь не довольствуется простым признанием. Она расцвечивает героя, родит легенды. Рассказывали о дерзком хладнокровии адмирала, когда он вынужден был расстаться со службой добровольца на флоте Испанской республики. Франкистский жандарм в поезде, следовавшем к французской границе, обнаружил в чемодане тогда еще безвестного молодого офицера советский морской китель. Все его спутники взволновались. Они ожидали ареста и злились на его беспечность, почти браваду. Однако жандарм не шибко разбирался в знаках различия и посчитал китель принадлежащим португальскому офицеру. Он извинился и стал удаляться. И тогда будущий адмирал решил поиграть с опасностью. Позвал жандарма обратно и потребовал сложить разбросанные вещи. Не очень рассудительно, но эффектно, а молодежь ценит форму поступка.

Припоминали эпизод, как Неделяев накричал на адмирала, а тот лишь пожурил его за невыдержанность. Неделяев неожиданно зашел в бухту Главной базы и без предупреждения стал швартоваться в малую воду у главного пирса. Случилось это глубокой ночью, при снежном заряде, и на пирсе было пусто. Неделяев шарил прожектором по стенке, отыскивая палы, и, вдруг увидев одинокого человека в полушубке, закричал в мегафон, чтобы тот принял швартов. Свое приказание он сопроводил бранью за неповоротливость и медлительность, хотя неизвестный сразу ухватил брошенный конец, подтащил его и закрепил без помощи матросов «Умного», которые только после этого прыгнули на берег закреплять другие швартовы. Суматоха швартовки едва окончилась, только-только положили на стенку сходни, как раздались звонки, известившие Неделяева о появлении на корабле большого начальства. И бедняга растерянно уставился на адмирала, узнав в нем обруганного человека в полушубке.

Долганов не любил слушать, а тем более повторять такие рассказы, справедливо находя в них поощрение позерству, которому сам был чужд. Но он с признательностью помнил, как однажды в походе адмирал держал на его миноносце свой флаг. Руководство его было тактично, интересно и поучительно. Он также помнил, как в прошлую осень адмирал приходил поздравлять экипаж с отличным исполнением задачи в арктическом конвое. Адмирал придирчиво осмотрел корабль и остался доволен, что в тяжелых льдах «Упорный» избежал поломок корпуса и винтов. Тогда Долганов убедился, что в памяти командующего очень прочно гнездятся биографии подчиненных. Оказалось, адмиралу известно его участие под флагом вице-адмирала Дрозда в трудных ледовых походах на Ханко для эвакуации отрезанного гарнизона. И адмирал сказал, что этот опыт явно пошел командиру «Упорного» на пользу.

Войдя теперь в приемную адмирала, Долганов гадал, зачем его вызвали. Неужели только для того, чтобы повторить отличную оценку боевой работы, уже переданную через Сенцова? Скорее всего, вызов означал какое-то специальное поручение или новое назначение. Но никакого назначения Николай Ильич не желал.

Смуглое усталое лицо обернулось в его сторону, и рука потянулась через стол. Адмирал принимал по телефону донесение и глазами показал на кресло, потом на раскрытую коробку папирос.

Адмирал слушал довольно долго, с лица его исчезло напряженное внимание, и, наконец, он сказал в трубку:

— Нет, не следует. Командир у меня будет, и я его информирую. Управились один раз, управятся и в другой. Помощник пусть привыкает.

Почему-то Долганов предположил, что это относится к нему, и беспокойно посмотрел на адмирала. Но командующий, повесив трубку и не позволив снова подняться для официального рапорта, начал разговор с другого:

— Как жену нашли? Здорова? Если что нужно — доложите, поможем.

— Благодарю, товарищ адмирал. Кажется, больше всего нужен покой ее нервам.

— В прифронтовой полосе это дело не легкое. Но человек, вынесший все, что довелось вынести ей, должен обладать крепкой волей. И тогда наша обстановка — уже покой. А?

— Я надеюсь.

— Приходите сегодня с женой в Дом флота. Даже московские гости хвалят новую постановку нашего театра. Посмотрим вместе.

Николай Ильич поблагодарил. Он ждал главного. А командующий не спеша сказал, что ему доложили о наградах и Долганов слишком поскромничал; следует представить еще лучших турбинных и котельных машинистов.

— Впрочем, это можно сделать вместе с представлением артиллеристов, — неожиданно закончил он и хитро поглядел на Долганова.

— Артиллеристов, товарищ командующий?

— Ну да. Пока вы шли по заливу ко мне, у вас отличились. Отбили налет «юнкерсов» и одним выстрелом уничтожили два самолета. Невероятный случай, но его подтверждают наблюдатели других кораблей и ПВО.

Николай Ильич побледнел, потом покраснел — никогда еще он не чувствовал себя так скверно. А командующий смотрел ласково и лукаво.

— Я ничего не знаю, — с усилием сказал Николай Ильич. — Разрешите спросить, товарищ командующий, как корабль, люди?

— Все в полном порядке. Приказал вас не беспокоить. Вы воспитали инициативных офицеров и энергичный личный состав, Долганов. — Он помолчал. — И это подтверждает правильность принятого мной раньше решения — назначить вас командиром дивизиона.

— Товарищ адмирал, может быть, вы отложите наш разговор? Разрешите мне пройти на «Упорный», убедиться?

— Послушайте! — сказал командующий, притворно хмурясь. — Если я поверил, что все в порядке, то вы тоже можете поверить. Это просто невежливо.

— Виноват, товарищ командующий! — Долганов опять густо покраснел.

— Итак, что думаете о моем предложении?

— Если это предложение и можно возражать…

— Пока можно.

— Корабли для совместного плавания отработаны слабо, товарищ командующий. Командиры кораблей… нуждаются в сильной руке. — Он замялся, но все же сказал: — «Упорный» далеко еще не в порядке, но у меня дело лучше, чем на других кораблях. С командирами придется поначалу ссориться. Избавьте меня от этого. Легче будет тому, кто не был с ними в равном положении, да еще с курсантской скамьи.

— Это все возражения?

— Кажется, капитан первого ранга Ручьев предлагает другого офицера…

Адмирал оставил без ответа эту фразу и сказал:

— Еще что?

— Инструкторская должность не по мне.

— Однако же старший начальник всегда инструктор, — возразил адмирал. — И верно, в мирное время повседневная работа командира дивизиона сводится к обязанностям обеспечивающего. Но теперь комдив руководит не только боевой подготовкой. Комдив — самостоятельный, старший оперативный начальник. Неужто у вас нет стремления командовать группой кораблей в набеге, Долганов? Вести корабли в бой под своим брейд-вымпелом?

Николай Ильич промолчал. Вчерашние слова Неделяева: «комдив один, а нас много» — звучали в его ушах, но ослабевали под напором прямых вопросов командующего. Вспыхнули давние мечты о смелом ударе под его руководством, об операции, оправдывающей его тактические замыслы.

— В первую очередь поручим вам разработать и осуществить набеговую операцию, — продолжал командующий.

— Кто же отступит перед таким соблазном, товарищ адмирал? — пробормотал Николай Ильич.

Адмирал оценил явную борьбу скромности и неполной уверенности в своих силах с желанием испытать эти силы на большом деле.

— Благородного честолюбия нечего стесняться. Да, да… И такому искусу не поддаться — трудно. Я хочу, чтобы моряки колебались лишь при назначениях на береговые должности.

Прощаясь, адмирал строго повторил:

— Сегодня отдыхайте. Жду вас в театре. А завтра пошлите мне дополнительный список на награждение. Командира отделения Ковалева — к ордену Красного Знамени. Молодцом командовал орудием. Два самолета — одним выстрелом! Второй фашист не справился с воздушной волной, очевидно.

— Лучший командир орудия, товарищ адмирал. Всей службой заслужил Красное Знамя. И тут кораблю повезло, что он задержался… Утром я разрешил ему отпуск в город, к жене.

— Что ж, придется отпустить уже с орденом…

2

Утром, когда Николай Ильич уходил с «Упорного», он вспомнил обещание, данное Ковалеву, о котором тот не решился напомнить. Обрадованный Ковалев торопливо собрался. С узелком под мышкой старшина появился на шкафуте. Разгружался катер с продуктами, и Ковалев должен был пойти на нем к пирсу, но неожиданно на берегу началась частая и широко распространяющаяся пальба зениток, и сейчас же дежурный командир прогнал катер от борта.

По боевой тревоге, засунув узелок между кнехтом и бухтой каната, Ковалев побежал к своему орудию.

Самолеты противника прорвались на большой высоте с тыла и маячили в солнечном венце, чтобы обмануть наблюдателей и внезапно камнем лететь вниз на штурмовку. Они заходили звеньями, несколько бомб с воем продырявили воздух и взорвались в воде.

С мостика пришла команда «Орудиям отражать противника самостоятельно!» Ковалев по-хозяйски сказал своему расчету:

— Проверочка, товарищи, выходит. Стрелять, как на последнем боевом учении!

Теперь уже большая группа самолетов вылетела из-под солнца, и ее над берегом встречали наши истребители. Орудия главного калибра и зенитных батарей развернулись в ожидании смельчаков, которые решатся пикировать на корабль. Скоро, разлетаясь, как чернильные брызги, машины противника с надсадным гулом стали набирать высоту над водой. Частый лай зениток раздался с других кораблей, а затем и артиллерия «Упорного» потрясла корпус корабля. Но Ковалев выжидал и продолжал всматриваться, щурясь от ослепительных лучей. Что-то поблескивало в стороне солнца, и Ковалев понял хитрость врага: массированный налет должен был отвлечь внимание от штурмовки ассов. И, в самом деле, внезапно появились три точки и стремительно помчались по большой дуге.

Ковалев уверенно определил баллистическое расстояние до цели, исправил по таблицам, учел расстояние для упреждения.

— Прицел… целик… — выдохнул Ковалев.

Орудие пошло по горизонту, задрался вверх длинный свежевыкрашенный ствол.

— Не зевать! — прикрикнул на замочного Ковалев. Он успевал, не выпуская из фокуса своего зрения звено самолетов, наблюдать всех работающих у орудия краснофлотцев и даже стоявшего в стороне подносчика снарядов из новеньких — машиниста Бушуева, и ему показалось, что тот дрожит. Но некогда было раздумывать об этом, а тем более делать внушение. Надо было стрелять.

Пламя мигнуло слепящим облаком, загрохотали волны воздуха, а палуба со всей орудийной установкой закачалась и словно осела. Перед самолетами встало черное облако разрывов. Не успев отвернуть, врезался в него первый самолет. Ковалеву, смотревшему из-под козырька рубки, казалось, что «юнкерс» с разбегу остановлен могучей силой. Еще миг — второй самолет, не успев выйти из окружности взрыва, ударил по крылу ведущего. На какие-то доли секунды машины сцепились в воздухе, затем посыпались вниз обломками, и ниже линии разрывов раскрылись белые зонты парашютов.

По парашютам не строчил ни один пулемет, и никто из артиллеристов, конечно, не тратил на них снарядов. Ковалев послал два снаряда вдогонку третьему самолету, но оба разорвались с недолетом. Напуганный вражеский пилот выжимал максимальную скорость, и полоса газов тянулась за «юнкерсом» на зюйд-вест.

Еще несколько минут, и на заливе стало тихо. Штилевая стылая вода рябилась под слабым ветерком, отгонявшим пороховую гарь. Дудки снова вызвали людей на работу, и катер возвратился разгружать продукты.

Ковалев даже выиграл во времени, так как катер получил приказание идти прямо в Мурманск. Шлюпка доставила двух выловленных из воды немцев. Лейтенант, сидевший на корме шлюпки, поздравил «Упорный» с победой.

— Зато «Умный» никак не поздравишь, — проговорил Бекренев, стоявший на шкафуте с Игнатовым. — Дымзавесу ставили нормально, а поорудийную стрельбу вели безобразно.

На Севере тогда — в позиционной обороне — пленные попадали не часто. На флоте их было еще меньше. И поэтому летчика и стрелка, очень молодого и явно перепуганного парня, рассматривали с любопытством. К этому примешивались ненависть и презрение. Считали, что все летчики фашистов являются членами гитлеровской партии, все способны хладнокровно уничтожать беззащитное население и являются убийцами по призванию. Показания некоего Мюллера, которого Герой Сафонов вынудил к посадке на нашей территории, укрепляли в таком мнении. Мюллер заявил, что военная авиация — особый род спорта, он не задумывается о целях и средствах войны, осуществляемых по диктату фюрера. Бекренев, который заметил, что немцы продрогли в намокшей одежде и дрожат от холода и, вероятно, от страха за свою судьбу, поспешил скрыть чувство жалости грубыми словами:

— Обсушить этих обезьян надо. А то и для допроса не будут годны. Да накормите их горячим, что есть на камбузе.

Показывая немцам путь в кубрик, Ковалев усмехнулся. Его выстрел заставил врагов попасть к нему же в плен. Не часто выпадает артиллеристу такой случай! Он пропустил вперед откормленного летчика.

— Такому не вредно и сбавить вес на работе. Пускай восстанавливает разрушенные кварталы Мурманска, — сказал Ковалев.

Он повернулся к стоявшим у борта миноносца матросам, а машинист Бушуев торопливо подхватил:

— Семьсот граммов хлеба, значит? А нам, товарищ старшина, они давали семьсот? По-моему — за манишку их да на дно.

Вспомнив выражение лица Бушуева перед стрельбой, Ковалев неохотно отозвался:

— А ты не кипятись. Нам с фашистов примера не брать.

Бушуев смущенно мялся, видимо собираясь о чем-то просить. Ковалев подумал, что парень прибыл недавно из оккупированной немцами области, не успел еще хорошо освоиться на корабле. Возможно, бледнел перед стрельбой от волнения новичка, а не из трусости. Подобрев, буркнул:

— Ну, что еще?

— Я к вам с просьбой, товарищ старшина. Письмецо у меня готово, а из Мурманска скорее дойдет, — попросил Бушуев.

— Давай твое письмецо, — Ковалев протянул руку и поднес к лицу конверт. — Скажи, пожалуйста, зачем ты со своей Полиной Ивановной секретную переписку затеял? — продолжал он, разглядывая адрес. — Почему адрес до востребования, а не на корабль?

— Так приятнее, товарищ старшина. Цель есть, когда на берег отпросишься.

— Придумал. А коли месяц не уволят?

Бушуев удивленно посмотрел на Ковалева.

— Почему же, если я хорошо служу?.. — И столько искренней веры в свою хорошую службу было в голосе Бушуева, что Ковалев смутился и упрекнул себя в недоброжелательности к парню.

«Хорошо, что не успел сделать ему замечание. Да и кто в первый раз не трусит!»

3

Долгановы уселись в ложе, и Наташа взглянула в зал, залитый светом. Она сначала заметила лишь ровные ряды стриженых голов и синих воротников. Офицерские кителя с золотом погон и цветные платья женщин были вкраплены маленькими островками в синее море. Эти люди пришли сюда повеселиться после походов, чтобы снова, может быть, через несколько часов, идти навстречу опасности. Наташа хотела сказать Николаю Ильичу, как ощутима здесь сила моряков, и повернулась к нему, но Долганов внимательно слушал летчика — своего соседа слева, и в выражении его лица была та исключающая все постороннее сосредоточенность, которую Наташа знала еще до войны и любила ее, и, однако, испытывала к ней ревность. Наташа нетерпеливо откинулась на спинку стула. Это движение осталось не замеченным Долгановым, зато она встретила быстрый, упорный взгляд летчика и смущенно отвернулась.

Из угла ложи сверкали непомерно большие, карие глаза Клавдии Андреевны. Она заговорщически улыбнулась. Наташа догадалась, что Клавдия Андреевна видит, как бесцеремонно рассматривает ее собеседник Николая, видит ее смущение, и улыбка соседки означает: «Привыкайте. Это ничего. Пусть себе любуется». И хотя она продолжала чувствовать на себе упорный взгляд, но стала спокойно прислушиваться к разговору.

Летчик обстоятельно отвечал на вопросы Долганова о полетах над Норвегией и на караванных морских путях противника, но в самой обстоятельности, сухой и не к месту детальной, Наташа с некоторым тщеславием обнаружила хитрое стремление сохранить благодаря разговору выгодную позицию для наблюдения за ней.

В антракте Долганов познакомил Наташу с майором Кононовым. Он был очень доволен этой встречей, знаменательной после предложения командующего разработать набеговую операцию. Кононов был командиром полка разведывательной авиации, и именно с ним следовало прежде всего установить контакт.

Кононов предложил Наташе пройти в танцевальный зал, и Николай Ильич, не умевший танцевать, сказал:

— Конечно, Наташа, покружись. Но с тобой, Виктор, мы еще сегодня должны кое-что запланировать, прежде чем я к тебе выберусь.

Наташа хотела было отказаться, но почувствовала на своем локте крепкую руку майора и невольно шагнула к двери.

Давно не испытанное наслаждение захватило Наташу. Она дала вести себя, не заботясь о том, что нужно делать. Кононов крепко обнял ее, может быть, немного крепче, чем следовало. Он уверенно выходил из затруднений, в которые ставили его соседние пары, стеснившиеся в маленьком зале. Наташа танцевала, подчиняясь ловкой руке, опустив глаза, и видела две полоски цветных ленточек и над ними Золотую Звезду на груди Кононова. Ей было безразлично, что майор продолжает пристально изучать ее лицо, и она плохо слушала то, что он торопливо говорил. Сейчас ей было все равно, с кем танцевать, лишь бы чувствовать такую уверенную руку, лишь бы продолжалось это скольжение в каком-то полном веселом самозабвении.

А Кононов, угадывая, что скоро окончится танец, возбужденно говорил. Он благодарил судьбу за этот вечер и за этот танец. Наташа будет в его памяти. Она не может остаться чужой ему, не должна. Он закончил совсем бессвязно, нелепо, что томительно ждал ее.

Что-то в тоне майора мешало Наташе назвать его признание пошлостью. Она не могла сердиться и не могла высмеять его, потому что Кононов был искренне взволнован.

— Почему вы отмалчиваетесь? — резко спросил майор, когда они возвращались в ложу.

— Мне не следовало вас слушать, но как остановить, я тоже не знала, — быстро сказала Наташа. — Я убеждена, что вы оскорбляете меня несознательно. От душевного голода, должно быть.

Она шепнула эти слова, уже входя в ложу, и Кононов не успел ответить. Им завладел Долганов, стоявший с Петрушенко в дверях.

— Давай обсудим, Виктор, — сказал Николай Ильич, тесня летчика обратно в коридор и протягивая ему портсигар.

Стараясь не выдать своей смятенности, Кононов закурил. Так вот оно что! Дошел до такого состояния, что женщина его жалеет. Женщина, которой он признался в том, что она ему нравится… Пожалуй, больше, чем нравится… Его решительное, обгоревшее на ветрах лицо омрачилось.

Папироса сломалась, он швырнул ее в урну и вытащил свой портсигар. До него дошел голос Долганова:

— Поэтому нам важно застигнуть противника на рассвете.

И хотя из всех объяснений Кононов больше ничего не слыхал, он кивнул головой:

— Понимаю: переход должен быть в темное время.

— Виктор Иванович — разведчик. Вы знакомы, Федор Силыч? — спохватился Долганов.

Петрушенко стоял, как на палубе, широко расставив ноги, и выжидательными глазами изучал летчика.

— Наслушан. Это вы, майор, летали позавчера над немецкими рейдерами?

Летчик все еще не справился со своим волнением, но разговор постепенно возвращал его к действительности.

— Я и вас тоже искал, — неохотно буркнул он.

— Мы скрывались от самолетов трижды, может быть, и от вашего, — усмехаясь, сказал Федор Силыч. — И уходить под воду было досадно, потому что на ходу исправляли повреждения рулей. Но тут уж некогда разглядывать, чьи самолеты. Лишь бы не залепили бомбу.

— Торпеда — хорошее оружие, — неожиданно сказал Кононов и повернулся к Долганову. — Я не буду для тебя разведывать, Николай. Я перехожу в минно-торпедный полк.

В зале выключили свет, и Николай Ильич, оглянувшись назад, с досадой сказал:

— Зачем же ты раньше не сказал, Виктор? Или ты сейчас решил?

— Совершенно верно. Сейчас. Вот сейчас захотелось новой славы. Нет, не пойду в зал. Попрощаюсь с вами здесь.

Торопливо, на ходу, застегивая реглан, Кононов сбежал по лестнице и распахнул дверь на улицу. Мокрый снег падал хлопьями. Вся котловина со зданиями поселка исчезла в белой мутной завесе. Странно звучала в этой пустыне музыка.

Майор поднял воротник реглана и направился к пристани. Звуки следовали за ним от репродуктора к репродуктору, то ослабевая, то вновь победно нарастая. И Кононов вспомнил далекое время, когда он даже не понимал, что человек может тосковать.

У него были жена, ребенок, мать. Он охранял их в ленинградском небе. Он и его товарищи охраняли Ленинград. Но настал роковой день, и бомба разрушила дом, в котором жила семья Кононова. Опять в ленинградском небе дрался Кононов, но защищал уже жизни других семей. Все близкие были схоронены на кладбище, куда ему даже не удалось попасть. Сначала непрерывно летал, потом часть перевели на заозерный аэродром, а потом откомандировали на Север. Из истребителя стал торпедоносцем, наконец — разведчиком. Все виды работы в воздухе Кононову удавались. Он был заряжен тяжелой ненавистью, толкавшей на дерзкие дела и не ослабевавшей от постоянных успехов. Но Кононов не только воевал и ненавидел — он тосковал и в нелетные дни боялся, что тоска раздавит его.

Между полетами и работой в штабе он видел много женщин. Они работали в госпитале, в столовой, на аэродромах, в базовой мастерской, служили на зенитных батареях. Которую из них можно полюбить, чтобы избыть свою тоску? Разве узнаешь по лицу, по речи?

Кононов пришел на спектакль с особенно острым ощущением тоски. Когда майор кружил над кораблем немцев, петляя между разрывами снарядов, чтобы лучше рассмотреть результаты труда Петрушенко, он был занят своим делом и только делом. Но, возвратись и отрапортовав о выполнении задания, почувствовал себя очень одиноким. Он посмотрел на Наташу сначала с чувством зависти к Долганову. Она побывала на земле, захваченной немцами, и все-таки осталась жива, тогда как его жена погибла. Но вот Наташа повернула голову. Ему показалось, что он давно знает это лицо с грустными глазами и высоким лбом, много раз видел эти покатые плечи. Это ее он искал среди многих женщин. А она сказала что-то о душевном голоде. Да, конечно, она все понимает. Именно поэтому он полюбил ее сразу.

Нет, не стоит жалеть, что в бедных и прямых словах он открыл ей свои чувства. Она сумела понять его с первой встречи. Она не сможет не полюбить его…

Он уже забыл, что сейчас считал себя униженным. Он совсем не помнил теперь, что Наташа — жена его товарища.

«Зачем я сказал, что снова ухожу в торпедоносную? — вдруг спросил себя Кононов и сам себе ответил: — А почему бы и нет? Раз мне генерал предлагает».

Ни разу со дня смерти жены не было у Кононова такого молодого задора перед боем. По-юношески размечтался о том, что будет напоминать Наташе о себе портретом, статьей в газете, изустной славой, которая, от человека к человеку, долетит, обязательно долетит к ней.

Наташа заметила исчезновение Кононова и несколько раз оглянулась на дверь. Теперь ей казалось, что она его обидела. Потому он так стремительно, не попрощавшись, ушел.

Смущенная и взволнованная, она приникла к Клавдии Андреевне, которая, стоя рядом с мужем, излучала горделивое спокойствие. Наташа была счастлива, что, кроме них, в ложе никого больше нет. Адмиралу что-то помешало прийти на спектакль, и это было хорошо, потому что сейчас на любой вопрос незнакомого человека она отвечала бы невпопад.

— Пойдем, покажу своего героя, — сказала Клавдия Андреевна в следующем антракте, уверенная, что для Наташи не может быть ничего интереснее.

Большой бюст Петрушенко высился на площадке лестницы. Это был натуральный Федор Силыч с широким, тяжелым профилем, но, как ни мало видела подводника Наташа, она ощутила, что перед ней только внешне верный портрет. Скульптор добросовестно вылепил отдельные черты, но не передал спокойной силы, светившейся в некрасивом выразительном лице.

Наташа еще старалась понять, что не нравится ей в бюсте, когда они вошли в зал и Клавдия Андреевна показала витрину фотографий экипажа гвардейской подводной лодки. Петрушенко был здесь в группе и на мостике, один и со своими подчиненными. Наташа почувствовала, что фотографии, запечатлевшие Федора Силыча в деловой обстановке, были, безусловно, ближе к правде, чем образ, созданный скульптором.

Она сказала:

— А тут больше сходства.

И Клавдия Андреевна с торжеством подтвердила:

— Заметила?! Я уже говорила!

Рядом была витрина героев-летчиков, и, рассеянно взглянув на нее, Наташа отметила строгое, даже гневное лицо.

— Хорош? — спросила Клавдия Андреевна.

— Хорош. И знаете, я его где-то видела.

— Но этак он не хмурился, — заметила Клавдия Андреевна.

— Да это сегодняшний майор, — пробормотала Наташа. — Непонятный человек, — помолчав, определила она. — Странно разговаривает, капризно покидает общество. А тут кажется таким сильным.

— И вовсе не кажется, Наташа. Во всем Советском Союзе таких летчиков сотни не наберется!

— Я говорю о характере, — тихо сказала Наташа.

Хотя было близко к полуночи, но после театра Клавдия Андреевна настояла, чтобы Долгановы ужинали у нее, — так было условлено раньше. Пироги она напекла еще утром, стол накрыла, а Сенцов поджидал у крыльца:

— Хоть ночью, но раз обещали пироги, — извольте угощать.

Все уселись за круглым столом и по знаку хозяина подняли рюмки «за тех, кто в море». Наташа встретила восхищенные глаза Сенцова, и ей вдруг захотелось, чтобы здесь был ее странный майор. Она ужаснулась этому желанию и обещала себе рассказать Николаю Ильичу все, что говорил летчик. Но наваждение не проходило, и когда завели патефон и она стала танцевать поочередно с Сенцовым и Петрушенко, навязчиво встал в памяти Кононов, так уверенно управлявший ее движениями. Наташа перестала танцевать. Она хотела скорее остаться с мужем. Но Долганов долго не возвращался из коридора, что-то оживленно крича по телефону.

Он, наконец, вернулся со счастливым лицом и сообщил, что говорил со своим помощником и, оказывается, действительно Ковалев сбил два самолета, а Бекренев сам на ночь перешел к пирсу. С такими людьми можно быть вполне спокойным за корабль.

«Николя, милый труженик. Ему так нужно душевное благополучие, а я собираюсь попусту его тревожить, тревожить с первого дня…» И она решила, что ничего не надо рассказывать. Как она могла смутиться из-за такой чепухи? Ведь любит Николая, и никого ей не нужно, кроме него! Что этот самоуверенный герой? Наташа незаметно прижалась щекой к руке Николая Ильича, лежавшей на спинке дивана…

— Очень хорошо, когда так любят, правда, Федя? Только бы не избаловали ее влюбленностью. Два дня здесь — и уже два поклонника, — сказала Клавдия Андреевна, когда гости ушли.

— А в году триста шестьдесят пять дней, — усмехнулся Федор Силыч. — Все замечаешь, Клашенька. Ну, замечай напоследки. Еще один поход, — а там уложимся и пойдем с тобой за границу за новыми кораблями.

Клавдия Андреевна расчесывала волосы перед зеркалом. Она тряхнула головой, и блестящие волны упали ей на плечи.

— Ты прошлый поход называл последним, а теперь еще один.

— Лодку принимает помощник, значит, в одном походе должен быть обеспечивающий командир.

Федор Силыч испытующе посмотрел на спокойное лицо жены в зеркале. Оно не выражало недовольства и огорчения.

— Ничего, Клаша! Все будет ладно. Я хочу уехать с уверенностью, что моим матросам, кораблю хорошо без меня.

Она быстро повернулась к нему и взяла его голову в свои руки.

— Хорошо без тебя? Вот в это не верится. Нам всем отлично только с тобой, командир. Сегодня смотрела на чужую любовь, Федя, — и моя стала еще больше.

Шестая глава

Дни стали гораздо длиннее. На сопках заметно оседал снег, обнажался влажный гранит, зачернели пласты шифера, желтыми пятнами выбился к солнечным лучам прошлогодний мох, и уже наливались соками ветви карликовых деревьев на южных склонах увалов. Выдавались ясные теплые дни, когда море блестело, как атлас. Но настоящая весна еще долго отвоевывала место у зимы. За погожим днем следовала снежная буря, снова разыгрывались штормы, и моряки возвращались из походов уставшими от напряженного труда в студеном море.

А Николаю Ильичу приходилось плавать чаще прежнего. Он принял дивизион и ходил то на «Умном», то на «Уверенном», то на «Увертливом», и только на «Упорном» не появлялся в продолжение нескольких недель. Он ходил в походы на других кораблях не только потому, что хотел ближе узнать командиров и офицеров миноносцев своего дивизиона, но также из деликатности по отношению к Бекреневу. Ему казалось, что новому командиру «Упорного» трудно было бы на его глазах перейти от роли помощника к самостоятельному руководству. Но что бы ни делал Долганов, он беспокойно думал о своем корабле. Может быть, его решение ложно и, наоборот, нужно находиться там, чтобы Бекренев не сломал налаженную организацию? Дело ведь не только в управлении маневрами корабля, чему Бекренев хорошо выучился еще в должности помощника.

Эти тревожные мысли погнали, наконец, Долганова на «Упорный».

Придя на свой старый корабль, Николай Ильич испытал сложные чувства. Все говорило о том, что он возвратился в родную семью, где о нем помнят, где по нему соскучились. Но в продолжение дня, наблюдая за Бекреневым, слыша его приказания, а главное, присматриваясь к жизни корабля, Долганов с удивлением и некоторой ревностью заметил, что ничего не изменилось со дня его ухода. Бекренев распоряжался именно так, как распорядился бы он сам, и люди работали так же, как при нем, может быть, даже с некоторым подъемом, будто каждый на своем посту ощущал возросшую личную ответственность.

«Упорный» становился в плановый ремонт. Бегло просмотрев ведомости работ по боевым частям, Долганов убедился, что офицеры предусмотрели все важные мероприятия и даже оказались в некоторых частностях смелее и требовательнее его самого. Кулешов хлопотал о том, чтобы была уничтожена креповая девиация, хотя прежде в планово-предупредительном ремонте ограничивались уничтожением полукруговой. Он вынес на берег для проверки все магнитные компасы и очень тщательно подготовлялся к определению скорости на мерной миле. Штурман мечтал, что после дока корабль будет иметь большую скорость на максимальных ходах. Механик умудрился варить и клепать в таких местах корабля, о которых Долганов думал лишь в связи со средним ремонтом.

Николай Ильич и Бекренев засиделись в салоне допоздна. Бекренев, как обычно, петушась, быстро говорил:

— Вот, Николай Ильич, я записочку составляю о вещевом довольствии. Непрактичные эти ватники и ушанки. Нужно подобрать такую одежду, чтобы люди лучше владели своим телом. Башлык, старый русский башлык надо вернуть в жизнь. Спецовки черные или синие — опять же для однообразия, в котором и состоит военная красота. Белое хорошо было, когда работа шла в парусах.

Поутру Николай Ильич услышал, как новый помощник, его любимец Игнатов, выговаривал боцману за небрежно брошенный мушкель у шлюпки левого борта:

— Где же ваш глаз, Кийко? И тряпки засунуты под шлюпку. Зрелище!

Конечно, несколькими минутами позже опытный, старательный боцман сам заметил бы огрехи. Но Игнатов был прав в своей требовательности.

Эта подробность подтверждала вывод Долганова: люди на всех кораблях хорошие, но они становятся настоящими работниками, если от них требуют и показывают, что и как делать, пока они не научатся самостоятельно разбираться в задачах.

Этот вывод был приятен, но вместе с тем Николай Ильич не мог отделаться от неожиданной и смешной досады, что и без него корабль может жить и воевать не хуже.

Последние три недели Долганов провел преимущественно на «Умном». Впечатление было грустное. Как только «Умному» давали задачу по боевой подготовке, непредвиденную офицерами, управление на корабле разлаживалось: между Неделяевым и командиром боевой части, между этим командиром и его боевыми постами исчезало взаимное понимание.

При постановке учебных мин команда правого борта в окончательном приготовлении отставала на две минуты. При калибровой учебной стрельбе была совершена грубая ошибка в исчислениях. Артиллерист и штурман сваливали друг на друга вину за неудовлетворительную стрельбу, и пришлось делать подробный анализ их записей, чтобы доказать ошибки обоих. Люди слонялись без дела часами, а Неделяев жаловался, что времени на тренировку не хватает.

Николаю Ильичу не удавалось вырваться домой, и, хотя очень хотелось очередной выходной день провести с Наташей, он решил снова уйти в море на «Умном». Он должен подтянуть корабль на уровень «Упорного».

Среди других учебных задач предстояло отражение атаки подводной лодки. В двустороннем учении участвовала лодка Петрушенко, и Долганов напомнил Неделяеву, кто его противник.

— А пусть хоть сам черт. Я его огрею так, что будь здоров! — откликнулся Неделяев.

Миноносец шел полным ходом на противолодочном зигзаге. На ноках реи трепетали пестрые флаги. Но даже на поворотах, когда взлетали сигналы «Люди» и «Покой» и корабль круто ворочал то влево, то вправо, штилевая вода быстро смыкалась за кормой. Высоким куполом поднимался голубой и розовый небосвод с мраморными прожилками облачности. Форштевень корабля разрезал слепящие лучи, багрянцем вспыхивали стекла рубки, выплывал черно-рыжий крутоскалый берег с белыми пятнами нерастаявшего снега в морщинах камней; пролегали на воде дрожащие тени, и снова блестящее золотое отражение солнца застывало перед кораблем.

— За перископом наблюдать внимательнее. В тени берега особенно, — напоминал Неделяев вахтенному офицеру.

Он тщательно изображал вежливое безразличие к присутствию на мостике комдива. За три недели в его отношениях с Долгановым многое определилось. Сначала он старался показать, что незачем комдиву зазнаваться. «Умный» не хуже «Упорного». Но плохая работа была явственна, и спесь Неделяева облезла, как дешевая позолота. Окончательно он вынужден был признать неблагополучие в своем руководстве кораблем после партийного актива соединения.

На повестке многолюдного собрания был только один вопрос — о состоянии партийной работы по укреплению старшинского состава. Когда были названы члены президиума и к столу прошли, кроме Долганова, два других командира миноносцев, Неделяев развернул газету с видом незаинтересованного наблюдателя: «А ну, посмотрим, подождем, когда будет что-нибудь интересное». Раньше его непременно избирали в президиум и раньше с ним советовались, подготовляя такие собрания.

Поверх листа газеты командир «Умного» поглядывал на Николая Ильича. Вот к нему склонил голову начальник политотдела. Неужели не скажет Николай: «Напрасно мы обидели Неделяева»? И сердце стеснилось от сознания, что Долганов, несомненно, считает правильным не избирать в президиум командира, которого следует на сегодняшнем активе критиковать.

Неделяев напряженно слушал доклад начальника политотдела. Но докладчик, называя корабли, на которых были достижения в повышении знаний старшин, и упоминая также другие корабли, где к росту старшин продолжали относиться равнодушно, ни разу не назвал «Умного».

Николай Ильич не выступал до перерыва. На катере — они вместе отправились на «Умный» обедать — Неделяев спросил:

— Собираешься громить меня, Николай Ильич?

Долганов спокойно ответил:

— Жду, что вы со своим заместителем расскажете активу.

Неделяев, конечно, не хотел выступать и своему заместителю тоже не советовал. Зачем упражняться в словесности? Разумнее после актива взяться за дело и «дожать». К нему огонь не подобрался, так чего ради бить в набат? Может быть, «Умный» и не на таком плохом счету, а в президиум его не избрали только потому, что на этот раз хотели поощрить молодых командиров.

— Там увидим, — сказал он Долганову, неопределенно улыбаясь. А за обедом, выпив стопочку, повеселел и успокоился.

Пожалуй, можно и не идти на собрание на вторую половину дня, потому что больше нечего ожидать. Но Долганов, надев шинель, стал у двери и поторопил одеваться, будто само собой разумелось, что уклониться от присутствия на активе нельзя. И командир «Умного» недовольно надвинул на голову щеголеватую фуражку с широкой тульей и нахимовским козырьком. Приходилось подчиниться комдиву.

На активе Неделяев, чтобы скоротать время, подсел к флагманскому связисту, и они оживленно зашептались. Дружный хохот в зале напомнил им, что собрание продолжается.

— Мой мичман веселит народ, — одобрил Неделяев. — Надо послушать, — добавил он, но уже в следующую минуту пожалел о своих словах.

Теперь нельзя было притворяться безразличным или не слушающим. Речь мичмана была горьким упреком Неделяеву, и смех в зале вызван был не веселыми, а очень желчными словами. Мичман говорил о своей неудовлетворенности после двенадцати лет службы. С каждым годом молодежь приходит на флот все более и более знающей. Не учась, старшина отстает от подчиненных и в общей культуре, и в знании специальности, не поспевает глубоко и основательно знакомиться с новой техникой. А отстающему трудно быть властным командиром.

— И выходит, старшина не командир, а плохонький бригадир, который стесняется приказывать. Офицеры на других кораблях занимаются со старшинами, знакомят их с теорией, а через нее поднимают и практику. Почему этого нет на «Умном»? Я служил на «Буяне», когда наш командир корабля был командиром боевой части, то есть по минно-торпедному оружию. Помню, как он меня засадил делать чертеж всего торпедного аппарата. Я по несознательности, конечно, в душе ругал командира. Но вышло то, дорогие товарищи, что я аппарат теперь знаю лучше, чем свое лицо, на всю жизнь знаю и любую аварию могу сразу понять. Очень хороший способ учить. Почему теперь на «Умном» нет такого учения? Почему такое послабление? Вот что меня интересует. Не хочу я, товарищи, дожидаться такого дня, чтобы сын мой пришел служить и сказал: «Ничего-то ты, папенька, не знаешь и не умеешь». А потом, то есть раньше всего, война идет. Без настоящих знаний и дисциплины можно случаем корабль погубить, дело в бою проиграть.

Конечно, после речи мичмана Неделяеву пришлось выступить. С необычным для него косноязычием он говорил, что трудно со старшинами, которые не кончили школу младших командиров, а выросли на корабле и не могут избавиться от панибратства, а панибратство вредно, недопустимо на службе. Тут глаза его встретились с проницательным взглядом Долганова. Он вспомнил о своем недовольстве новым командиром дивизиона как раз за то, что Долганов панибратства не допускает, и запутался. Конечно, закончил уверением, что на «Умном» офицеры при содействии партийной организации воспитают старшинский состав…

На обратном пути Николай Ильич просто и доброжелательно сказал Неделяеву:

— Вот и хорошо, что ты сам сознался, как плохо на корабле.

Неделяев только руками развел и хмыкнул:

— С кем не бывает! Поправим, товарищ комдив. Ты меня знаешь.

— Водочку придется по боку.

Они еще шли по дороге к причалу и сзади грохотал грузовик. Неделяев сделал шаг к обочине, остановился и изумленно посмотрел на Долганова:

— Вот что? Считаете меня лично поврежденным? Разложился, по-вашему? Прямо говорите.

— Водка мешает. Сумбур в твоей голове. А главная беда, Семен, в чванстве и самоуспокоенности. Некоторые думают: в свое время мы учились, приобрели права на звание, ордена, высокие посты, у нас такие-то и такие-то заслуги, — как же смеют нас обходить? Об обязанностях, заметь, в этих рассуждениях ничего нет. Подразумевается, что обязанности не столь важны. Согласись, тут все шиворот-навыворот.

— И я из этаких?

— Отчасти. У тебя были хорошие дела, блестящие, особенно в арктической операции. Но наградили тебя — и успокоился. А надо быть беспокойным, постоянно искать средства воевать лучше. Не сердись, Семен, но нужно избавиться от ребяческого легкомыслия, быть взрослее, основательнее, что ли…

Неделяев хотел по привычке капризно раскричаться, но понял, что Долганов его вспышку прямо назовет ребячеством. Хотел перевести разговор на другое, но побоялся, что Долганов обвинит его в малодушии. Сдержался и терпеливо выслушал все. Только, садясь в шлюпку, сказал:

— Ну, и баня. Кажется, мы с тобой к курсантским временам вернулись.

Неделяев начал улучшать службу на корабле, стараясь, чтобы комдив не заметил его рвения. К учению с подводной лодкой подготовился тщательно и скрытно от Долганова. Он был готов к самому дерзкому поведению Петрушенко, но волновался необычайно. Тактика неповторимых оригинальных ударов Петрушенко была известна всему флоту.

Наступило время для появления подводной лодки. Зенитчики отстреляли по конусу, который буксировал самолет, было проведено учение «человек за бортом», поставили и выбрали параваны,[4] а лодка не показывалась. Низко повисшее солнце зашло за мыс, и вода блестела у берегов, как вороненая сталь. Появилась зыбь.

Неделяев приказал усилить наблюдение. Ему стало очевидно, что хитрый Федор Силыч радуется этой поре, так как сейчас перископ труднее заметить. Эх, если бы прощупать подводные глубины… Но вахта акустика была закрыта. По теме задачи «Умный» имел только обычные средства ближнего наблюдения.

Николай Ильич мешал командиру. Он стоял в кормовом секторе мостика и пускал клубы дыма, слушая какой-то длинный рассказ представителя штаба Сенцова. Но Неделяев знал, что комдив следит за всем происходящим и осудит малейшее проявление суетливости и нервозности. А между тем Неделяев не мог оставаться на месте и не мог молчать. Ему казалось, что наблюдатели равнодушны к задаче и прозевают лодку, хотя всеми богами и чертями он заклинал их быть внимательными. Его ноги в теплых унтах пришли в движение. Долганов увидел их рядом с валенками связиста, но не поднял головы.

«Ого, разбирает», — только подумал он и обратился к Сенцову:

— Значит, нас снова перебазируют для арктической работы?

— Ну, не так уж скоро, месяц еще пройдет.

— В новом военном году?

— Да, вероятно, так.

Валенки и оленьи унты разошлись, и неожиданно Долганов услышал злой срывающийся басок Неделяева:

— Лодка не вышла на позицию, товарищ командир дивизиона.

Николай Ильич посмотрел на свои часы.

— У Петрушенко еще восемь минут, Семен Семенович.

Он не глядел в лицо Неделяева, и без того понимая теперь, что давеча командир «Умного» только играл роль беспечного, что Неделяев до предела напряжен и взвинчен.

— Иди, иди к телеграфу, каждая секунда дорога.

Неделяев тоже не смотрел на комдива. Его притягивало море, поднимавшееся за плечом Сенцова. На воде плясали беляки, и один из них показался ему слишком широким и длинным.

«Бурун! Бурун!»

Неделяев будто перелетел через мостик и сжал рукоятки телеграфа раньше, чем наблюдатели доложили о перископе. Он повторил про себя отчетливое донесение наблюдателей и изменил курс, чтобы «таранить» лодку на самом полном ходу, прежде чем Петрушенко предпримет атаку.

Если бы Неделяев стал отворачивать от лодки, конечно, торпеды догнали бы длинный корпус корабля. Но Неделяев недаром изучал атаки Петрушенко и контрманевры германских эсминцев. Миноносец летел теперь, как торпедный катер: со свистом расступался воздух, и вода бурлила вокруг корабля, расходясь крупными волнами.

Он не спрашивал рулевого, как на румбе, и не смотрел на стрелки тахометра, которые показывали быстрый рост оборотов. Всем чутьем настоящего моряка он ощущал: маневр удался и буек сброшен точно в том месте, где появилась лодка.

— Подводная лодка всплывает, — доложил вахтенный командир.

— Лево пятнадцать, — сказал Неделяев и отпустил рукоятки телеграфа, поставив обе машины на «малый». Он выставил голову из рубки и задорно спросил:

— Ну как, Николай Ильич?

— Твоя взяла! Вон подводник пардона просит.

— Ага, это ему не «маасы» сшибать, — хвастливо сказал Неделяев, а сам поежился, потому что в атаке взмок от лихорадочного напряжения и теперь на ветру его пробирал озноб.

Седьмая глава

Хотя Петрушенко пришел в гавань часом позже, на стоянке он нагнал Долганова, и домой они пошли вместе. Чайки с пронзительным криком носились над водой, а под крышами верещали летние гости — ласточки. Лишь комендантские обходы указывали, что в жизни Главной базы наступили часы ночного отдыха.

Они шагали молча. Наконец, Федор Силыч спросил:

— Что невесел, Николай? Петрушенку победили. Должен быть весел.

— Лучше бы тебе удалось атаковать, — проворчал Долганов. — Просто беда с этим Неделяевым. Одну задачу выполнил хорошо, так обо всем остальном не хочет помнить. Просится на сутки в Мурманск. Я говорю — нельзя. Он настаивает. А до сих пор без замечаний шел.

— Ну вот, и пора сделать первое, да покрепче. Шишки на лбу ему полезны.

…В комнате на столе белел узкий листок. Николай Ильич хмуро прочитал записку Наташи: она дежурила до утра и огорчалась, что он ее не дождется. Не снимая шинели, он сел, положил локти на стол, зажмурился под лучами незаходящего солнца. За стеной у Петрушенко шептались, прорывался смех Клавдии Андреевны.

«Федору Силычу можно позавидовать. У него все правильно устроено на службе и дома, в мыслях и чувствах. А тут приходишь, смятенный, усталый, в месяц раз… и Наташи нет», — с досадой подумал Долганов.

Комнатное тепло быстро размаривало. Раздвинув локти, он уронил голову на руки. Он не сразу понял, что в стену стучат, приглашают пить чай.

— С коньяком, — поманил Федор Силыч, когда он, наконец, отозвался.

Николай Ильич поблагодарил и крикнул, что собирается идти к Наташе. Он удивился, что это решение не пришло ему сразу.

Поспешно выходя из комнаты, Долганов у дверей заметил конверт. Он поднял его, прочитал: «Наталье Александровне» и, не задумываясь, положил в карман шипели, чтобы передать Наташе.

Долганов свернул под гору. Весь склон, стиснутый темно-синими скалистыми стенами, казался убранным пестрым ковром. Солнце успело перебраться через пролив: оно согревало перепревшую, рыжеватую от торфяных остатков, тщательно разрыхленную почву.

Острые стебельки овса выбивались вверх ярко-зеленой щетинкой, по которой пролетали золотые искры света. За низкой оградой на стадионе кружил велосипедист. Спицы машины и загорелые ноги спортсмена мелькали по кругу, выбеленному известкой. Николай Ильич огибал стадион, поднимаясь по трапу. Наконец, площадка осталась глубоко внизу, замкнутая скалами. Наверху, к трапу, примыкали деревянные мостки; перекидываясь через узкие протоки, они соединяли цепь островков. Мостки отделяли тесный заливчик от гавани и вели на мысок к метеорологической станции. Преодолевая свой постоянный страх высоты, Николай Ильич нагнулся и уперся грудью в шаткие перила.

От пирса уходил торпедный катер. Струя сиреневой лентой рассекала весь бассейн до далекого выхода в залив. Могучая красота севера захватила Долганова, хотя не в первый раз он видел все это. Он стоял и думал о творческой силе человека. Тысячи лет так же колесило солнце, украшая камни и воду, а человек был здесь ничтожной деталью пейзажа, терялся в нем со своими редкими домами-срубами, деревянными судами. А теперь… Город еще не выстроен, но большие корпуса заполнили каменную пустыню, и белые коттеджи между красными массивами скал наметили будущие оживленные улицы. Даже война не остановила строительства. Острым глазом Николай Ильич проследил грузовики с крупным камнем, которые ползли на пристань, чтобы забутить площади, отвоеванные у моря. Он прислушался к частым взрывам. Это рвали гранит: в котлованах — для новых зданий, а под землей — для укрытия складов, госпиталя, жилых убежищ.

«Еще нет и десяти лет нашему флоту на Севере, а сколько вложено труда, чтобы прочно стать у ворот в океан».

Недаром немцы бросили на мурманское направление свои лучшие горные дивизии. Бросили, рассчитывая на молниеносный захват, а пришлось закопаться в скалах вдоль Западной Лицы. Отстояли Мурманск, базы флота, Рыбачий полуостров. Скоро можно будет перейти от обороны к нападению. И его, Долганова, набеговая операция, может статься, начнет новый этап войны за Петсамо, за освобождение Северной Норвегии…

Наташа шла от площадки измерительных приборов к дому, нагруженная журналами метеозаписей. Она с крыльца заметила приближающегося офицера и по особенной, быстрой походке и вскинутой голове узнала Николая Ильича. Лицо ее светилось, когда, положив на ступеньки свое имущество, она бежала навстречу.

— Вот хорошо, Коленька. Я словно знала…

— Хорошо, очень хорошо, — повторял и он, целуя ее глаза и руки.

— Ты о чем?

— О жизни и о нас. О чем же?

— Нет, хорошо, что пришел.

— И это хорошо. Ты отдыхать собиралась?

— Что ты! Обрабатывать материал надо. Но недолго.

— Никаких перемен в погоде?

— Никаких.

— Значит, олень не подвел? — с легкой насмешкой спросил Николай Ильич.

В прошлую встречу Наташа важно сказала, что лето будет жаркое, так как олени «шибко линяют», и его умилила быстро приобретенная ею вера в лопарские приметы.

Наташа ответила в том же тоне:

— Как видишь, не подвел. Становится жарко, и на всех участках штиль. Можешь спокойно отправляться в дальний поход.

— Вот как? Ты меня выпроваживаешь?

— А какая разница? За десять миль находясь, ты тоже не появляешься, — мягко упрекнула Наташа, вводя его в комнату. — Садись здесь в кресло и можешь разговаривать — это мне не помешает.

— Не наврешь?

— Сегодня нет.

— В работе тоже хорошо, Наташа?

Не поднимая головы от записей, Наташа протянула:

— Как тебе сказать. Начальник мой, Чика, немножко надоел, философствует скучно. А сказать ему об этом — жестоко. Но, кажется, скажу.

— Ну, бог с ним. Лишь бы погодой занимался дельно. Не было бы другой печали!

— Если б больше не было! — опять протянула Наташа.

— А что? — встревожился Николай Ильич.

— Особого ничего. Пока я пишу, ты рассказывай о себе.

— У меня самое трудное время. Конвоев новых нет. Обламываю бездельников. Помнишь, на корабле был у меня Неделяев?

— Помню.

— Вот и все. Нет, ты о себе продолжай. Ты что-то не договариваешь?

— Я скажу, Коля, скажу! — Наташа захлопнула толстый журнал. — Если хочешь, можем пойти домой. Следующие наблюдения делает Чика. Ладно? Только сторожиху разбужу, чтобы заперла.

Наташа вышла из комнаты, а он вытащил трубку, табакерку с табаком, давешний конверт, найденный на полу у двери. Как всегда, когда мысли были в разброде, он не курил, а лишь жевал мундштук. Что случилось? Больна она, что ли?

— Идем!

— Прости, я твое письмо захватил, а отдать забыл.

— Письмо?

Она очень бегло взглянула на конверт, но не взяла и пошла вперед.

— Об этих письмах я с тобой и хотела говорить. Ты прочитай. Не стесняйся, прочитай. Мне совет нужен, настоящий, серьезный.

Николай Ильич растерянно разорвал конверт и вытащил мелко исписанный листок. Вверху обращения не было. Письмо начиналось с фразы: «Вы продолжаете мне не отвечать», а внизу стояла четкая подпись: «Кононов».

Николай Ильич покосился на Наташу. В ее лице выразились страдание и недоумение.

— Читай, — нетерпеливо попросила она.

Судя по письму, после каждого своего боевого вылета Кононов посылал Наташе своеобразный рапорт. Он сообщая, что уничтожил сторожевой корабль и транспорт немецких войск. «Этой победой опять обязан вам…» «Пока знаю, что вы не думаете обо мне плохо, я бросаю машину в атаку, не сомневаясь в успехе. Завесу было трудно проскочить, но я обманул расчеты немцев, пройдя за линией огня и сделав резкий разворот. Штурман потом спрашивал, что я шептал. Сказал, что ему это показалось. О том, что люблю и иду в бой с вашим именем, никто не узнает, пока не позволите. Никому не открою, что ваш образ стоит между мной и трассами немецких снарядов…»

— Он очень просит разрешения встретиться с тобой, — осторожно сказал Николай Ильич, все-таки возвращая письмо.

Наташа опять не взяла его и поспешно сказала:

— Да, да. Одно и то же в каждом послании. Мне делается страшно. Он болен этой выдуманной любовью. Переложил на меня ответственность за свою жизнь. Я боюсь ответить ему резко…

— Ты говорила с ним?

— Когда же? Помнишь, ты познакомил нас в театре? Он объявил мне о своем чувстве, как только мы начали танцевать. Я сказала, что это оскорбительно.

— Вспоминаю. И он разнервничался, объявил, что опять будет летать в торпедоносной, и сбежал… Вот оно что!..

— Да, с того времени письма и письма. Это мучительно, Коля. Он тайно ходит за мной. Письма всегда под дверью, без почтовых штемпелей. Значит, приносит их. Я готова сбежать отсюда.

— Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— Ты? Это убьет его. Убьет уже одним тем, что я выдала его чувство. Он не понимает, что ты для меня. С его точки зрения, ты некий третий, сторонний.

— Муж?

— Вот именно, муж. Будто это не все! Он одержимый.

— Но если такими одержимыми окажутся еще несколько офицеров? Один — с торпедного катера, другой — с подводной лодки.

— Не шути, милый! Это очень серьезно.

— В таком случае, как все это ликвидировать?

— Если бы ты сообщил командованию, что Кононов болен, что надо послать его лечиться…

— Кто мне поверит? Прежде всего, я сам не вижу никакой болезни. Кононов — ас. Ну, пришло ему в голову расцветить свои переживания в полете. Кому до этого дело? Он командует полком превосходно. У него повышенная нервозность, но разве он обнаруживает ее в чем-нибудь, кроме этих писем? Наташа, милая, мне очень неприятно… но нельзя лишать всех нас одного из храбрейших летчиков.

— Значит, я должна жить в постоянном страхе?

Николай Ильич промолчал. Пугавшее его выражение страдания не оставляло лица Наташи. Оно было таким, когда Наташа рассказывала о Брянске… Может быть, он переоценил ее силы? Ее душа слишком отзывчива на все страдания. Кононов заставил ее думать о нем, беспокоиться за его жизнь, следить за его подвигами.

Удивительно было, что Николай Ильич не чувствовал вражды к Кононову, хотя не мог понять, что это у Виктора — блажь или глубокое чувство. Он припоминал, что в последние месяцы слышал, как осуждали Кононова за бесшабашную нерасчетливость, нежелание превратить случайно, по чутью, примененные новые боевые приемы в точное мастерство.

Говорили, что Кононов нелюдим и к нему в экипаж идут неохотно, что он бывает невнимателен к подчиненным и даже придирчив. Николай Ильич помнил летчика другим.

— Я знаю Виктора давно, — сказал он, взяв Наташу под руку и помогая ей спускаться по трапу. — Он впечатлителен. У него в Ленинграде погибла семья… Но, если ты по-прежнему не станешь отвечать, не век же он будет надоедать тебе.

— Ты не сердись, Коленька. Надо было давно сказать, а все не решалась и от этого вдвойне мучилась. И почему это Клавдию Андреевну никто не мучает? Она такая красивая, интересная…

— Представь, сегодня и я позавидовал Федору Силычу, — отозвался Николай Ильич. — Правильно у них все выходит, как-то особенно правильно.

От пристани навстречу поднимался летчик. Наташа вздрогнула и, когда он прошел, опять упавшим голосом спросила:

— А что, если он сам придет? Не дождется ответа и сам придет?

Николай Ильич нахмурился.

— Это уж черт знает что, Наташа. Ну, придет и уйдет. Чего ты боишься? Себя боишься? — Он чувствовал, что этот разговор отравляет его. И крикнул: — Тогда бы с этого и начала. Красивый парень, не отнимешь. Герой!

— Коля! — испуганно воскликнула Наташа. — Коля, что ты говоришь? Как ты можешь?!

Он понимал, что напрасно обвиняет. Но что-то мешало немедленно сознаться в несправедливости своих слов. Продолжал еще запальчивее и злее:

— А что я сказал? Разве знаю?! Может быть, нравится! Может быть, ты дала повод надеяться. Ни с того ни с сего — кто решится приставать к женщине со своей любовью?!

— Я тоже думаю, что виновата, — вдруг отчетливо сказала Наташа и остановилась, будто запрещала ему идти с ней дальше. — Но… помимо своей воли, Коля. Пойми…

Николай Ильич смешался:

— Не надо, Наташа. Ну, забудь… Я не знаю, что на меня нашло… Ведь я в тебе никогда не сомневался. Светик, Наташенька, чем же я могу помочь тебе? Да, да, я гадостей наговорил. Прости.

— Что уж… Ты тоже устаешь… Я забуду. Забыла! Не волнуйся. Я со своим страхом справлюсь. — Наташа положила свою руку на его локоть. — Пойдем домой, Коля. Пойдем, — сказала она очень нежно, но как-то покровительственно, точно после его вспышки осознала, что незачем ей было искать поддержки и это она должна опекать большого, умного мужа.

— Нет, правда, ты простишь, забудешь? — повторил он упавшим голосом.

И, как ласковая старшая сестра, она ответила:

— Ну, конечно, простила. И забыла. Не думай об этом. Хочу быть с тобой, и все…

Восьмая глава

1

Утро на «Упорном» начиналось с проверки готовности к бою. Как всегда, Колтаков сверил хронометры, тщательно осмотрел барографы и компасы. Гремели элеваторы, поднимая боезапас. Проверялось состояние погребов и орудий. С низким гулом проворачивались машины. Все оказалось в порядке, и помощник командира Игнатов рапортовал Бекреневу, что происшествий на корабле нет и продолжается авральная работа по ремонту. Он уточнил с командиром распорядок дня и ушел в хлопотливые повседневные дела.

Веселая сила Игнатова не ослабела к полудню. Он подгонял группы бойцов, работавших на причале и на корабле, и, казалось, — день пройдет в спорой, дружной работе без особых происшествий.

Но как только Игнатов вбежал в пятый кубрик и повернул голову к дневальному, ожидая рапорта, он сразу нахмурился. Несмотря на рабочее время, два матроса лежали на койках и трое в замасленных робах о чем-то болтали за столом. Увидев помощника командира, вся компания засуетилась и за спиной Игнатова хотела ускользнуть на трап.

На корабле шла авральная покраска, в котельном заканчивалось щелочение, заново вооружались шлюпки. У Игнатова не хватало людей, а здесь в одном только кубрике пять пар рук отлынивали от дела. Игнатов записал фамилии и строго обратился к дневальному:

— Вы свои обязанности знаете? Почему позволили располагаться в кубрике?

У дневального забегали зрачки.

— Я — матрос из молодых, разве послушают? И зашли ненадолго. А на койках — которые вахту отстояли.

— Какую вахту?

— Первую.

— А сейчас стоит какая?

— Ну, третья.

Игнатов почувствовал в этом «ну» вызов. Он сухо сказал:

— Нарушаете инструкцию, дневальный, да еще оправдываете нарушение порядка. О нормальном отдыхе личного состава без вас есть кому побеспокоиться. Пошлите ко мне дежурного по низам.

В ожидании дежурного Игнатов осмотрел шкафчики, нашел мусор, мокрую тряпку, грязную бумагу. Столы тоже не были чистыми. Отвратительное несение службы и при этом дерзкий ответ, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие у свидетелей. Игнатов перебрал в памяти все, что знал о дневальном. Экзамен на специалиста-машиниста сдал неудовлетворительно. С берега вернулся пьяным. А по началу службы был исполнительным, скромным.

Он колебался: отправлять ли дневального на гауптвахту?

Игнатов редко прибегал к наказаниям. Поэтому, уходя, он еще раз подозвал дневального и доброжелательно спросил:

— Поняли свою ошибку?

Но молодой матрос буркнул в ответ: «понятно» — с таким явным вызовом, что Игнатов махнул рукой и торопливо поднялся наверх, отдав приказание дежурному по низам:

— Пять суток гауптвахты!

— Золотого человека обидел. Он же тебе простить хотел, — сказал дневальному один из матросов. — Эх, идиот!

— Чего ругаешь? — иронически поддержал другой. — Человек к образованию стремится, чувствует, что без гауптвахты не разберется в службе.

В соседнем кубрике дневалил другой молодой машинист, Бушуев. Он выглядел щеголем в аккуратно пригнанном обмундировании с медалью «За боевые заслуги». Игнатову образцовый вид кубрика и ловкий рапорт Бушуева должны были вернуть хорошее настроение. Он подумал, что не все молодые плохо усвоили дисциплину и требования службы, но почему-то от этого не стало легче. Чем-то ловкость Бушуева не понравилась ему еще больше, чем распущенность наказанного сейчас дневального. Он сам не мог понять, чем же именно. Следовало несколькими словами поощрить матроса, а Игнатов, скользнув взглядом по лицу Бушуева и молча кивнув головой, пошел к выходу.

На палубе Игнатову показалось, что он был слишком сух с Бушуевым. «Несправедливо! Тем более парень уже отличился в расчете Ковалева», — сказал он себе, повернулся было, чтобы позвать дневального, но не сделал этого и поспешно занялся другим делом.

Потом Игнатову пришлось мирить двух офицеров. Инженер-электрик хотел выключить линию боевого питания и заняться проверкой кабелей. А артиллерист решительно возражал, потому что торопился с тренировкой главного калибра для стрельбы в присутствии флагманского артиллериста. Игнатов знал, что, хотя оба офицера по-своему правы, надо найти решение, верное для корабля в целом. Он предложил выключить линию на несколько часов, чтобы с пятнадцати артиллерист мог начать свое учение. Но тогда оба офицера сказали, что на двух стульях нельзя сидеть разом и такое решение не позволит ни одному из них выполнить план дня.

Игнатов, у которого еще не улеглось раздражение, вспылил. Офицеры не хотели слушать доводов, важных для общего корабельного распорядка, и он резко повторил свое решение, как приказ, и тут же объявил его дежурному офицеру.

Наскакивавшие друг на друга артиллерист и электрик сошлись за его спиной на том, что парень самодурствует, и Игнатов это почувствовал. Настроение его окончательно испортилось за обедом, потому что артиллерист угрюмо катал хлебные шарики и намеренно громко говорил, что некоторые офицеры пренебрежительно относятся к артиллерии…

Игнатов делал вид, что это заявление не имеет к нему отношения, но не задержался в кают-компании, хотя одна партия в шахматы после обеда между ним и артиллеристом была традиционной и в это время все свободные члены кают-компании толпились вокруг, подсказывая ходы и обсуждая планы игроков. Игнатов любил этот час отдыха с шутками и веселым азартом. Так как в это время на корабле делать было нечего, Игнатов отправился к соседу на «Уверенный».

С помощником «Уверенного» они были сослуживцами на «охотниках» и торпедных катерах, а сейчас у них было много общих интересов — как получить в порту краски, ветошь и разное шкиперское имущество, как лучше выполнить планы штаба соединения. Когда Игнатов шел к товарищу, он рассчитывал договориться также об обмене двумя матросами, потому что «Упорному» нужен был портной, а у Игнатова был лишний хороший сапожник. Потом помощник «Уверенного» пошел провожать гостя. После двух рюмок у Игнатова было самое беззаботное настроение, и они еще поболтали на шкафуте «Уверенного». Но — странное дело! — как только Игнатов взбежал на палубу «Упорного», нахлынули все давешние заботы, и прежде всего мысль о том, чтобы артиллерист мог вовремя начать учение. Игнатов посмотрел на часы. До пятнадцати было еще сорок минут. Все же он направился разыскивать инженера, чтобы убедиться в исполнении своего распоряжения. Но рассыльный перехватил его. Помощника срочно вызывал командир.

У Бекренева сидели заместитель и командир пятой боевой части; по напряженным, сумрачным лицам и общему молчанию Игнатов догадался: случилось что-то неприятное.

— Где вы ходите, Игнатов? — раздраженно сказал Бекренев. — Служба у нас отвратительно налажена. Боевое питание выведено из строя.

— Какое питание? — переспросил Игнатов.

— Да какое же! Э-не-р-ги-ей.

— Мы же выключили питание до пятнадцати, — успокоился Игнатов.

Бекренев рассердился.

— Вы разучились понимать. Я вам говорю ясно — испорчено. Выключили, а этим воспользовался враг и в двух местах перерезал магистраль. В двух — обнаружили, а может быть, еще есть, черт бы его драл…

Небывалое происшествие окончательно испортило день. И Бекренев и Игнатов знали, что скоро все линии подачи энергии будут восстановлены и что во время ремонта попытка врага — мелкая и никчемная затея. Но они были угнетены, словно их заставили дышать отравленным воздухом. Нельзя было глядеть с прежним доверием в лицо каждого бойца и тех немногих рабочих ремонтного завода, к которым на корабле относились, как к своим людям.

Бекренев, отпустив офицеров, не мог приняться за очередную работу. Почему такого случая не было, когда командовал Долганов? Тогда каждого человека они знали и могли с уверенностью сказать, кто на что способен. Первая ошибка — пополнение не изучено… А пополнение, пришедшее из учебного отряда, набирали в освобожденных областях. Для большинства там была закалка. Но для отдельных субъектов, для скрытых врагов? Он вспомнил краснодарский процесс и русские имена среди фамилий фашистских палачей…

Тревога погнала его из каюты по кораблю. На полубаке под присмотром Кийко заканчивалась покраска палубы и стоек. Звенья якорь-цепи блестели, как черное дерево, палуба выглядела, как свежий зеленый линолеум.

Боцман доверительно сказал:

— Для Архангельска у меня запас есть, товарищ капитан-лейтенант. Как жених, будет наш «Упорный».

— О новеньких что скажете, боцман? Каковы в работе?

— Молодцы, хорошо работают. По две вахты кряду. Ничего, ребята справные, на фашиста растравленные.

— В самом деле?

— Крепко растравлены!

Бекренев спустился по трапу в ленинскую каюту. Она была открыта, и за столом сидели читающие. Он увидел несколько мало знакомых лиц, впрочем, совсем такие же, как и лица старослужащих, — только немножко более молодые, немножко менее определившиеся.

«Поди узнай его», — подумал Бекренев о затаившемся враге, рассматривая в каюте витрины с газетными вырезками.

— Колтаков, — позвал он старшину, уходя на шкафут. — Старые газетные вырезки у нас висят. Вы бы о действиях в море сделали подборку. С Кулешовым посоветуйтесь. Наблюдение, содержание машин, несение готовности… Понятно?

— Сделаем, товарищ командир. У нас толковый паренек есть для этого, из новеньких.

— Из новеньких? Ну, как они вообще, новенькие?

— Архангельские, конечно, лучше: на море не жалуются.

— Нет, насчет политики. Сознательный народ?

— А я ж говорю — одинаковые. Какая тут может быть разница?

— Ну, ну, присматриваться следует, — многозначительно сказал Бекренев, отпуская старшину.

Он прошел в пятую палубу к музыкантам. Но привлекавшие его звуки оборвались, внизу раздалась команда «Смирно», и Бекренев, поспешно сбежав по трапу, скомандовал «Вольно».

— Разрешите репетировать? — спросил радист и постучал палочкой, как заправский дирижер.

Музыканты подняли флейты, кларнеты и трубы. Радист взмахнул руками, нагнулся вперед и полуоткрыл рот. Всем кубриком подхватили:

Вот за валом седым, вот за валом крутым

Новый вал накатился на бак.

Говорит командир: «Там противника дым,

Враг не выдержит наших атак».

В музыку, только что спокойную и грустную, ворвался тревожный высокий голос саксофона, залязгали под глухую дробь барабана медные тарелки.

Бекренев сидел в затемненном углу кубрика, но невольно приосанился, будто и в самом деле он с мостика видел дымы противника, приказал играть тревогу и готовиться к атаке. Он тихонько притоптывал ногой в такт оркестру, а беспокойная мысль вызывала воспоминания о чужаках на флоте. Да, еще в начале войны экипаж одного линкора требовал расстрелять труса, который в продолжение сорока часов почти непрерывного боя с самолетами прятался в нижних помещениях корабля.

«В сорок первом один был против тысячи… А теперь народ еще более проверенный, еще более закаленный. Чего же я, в самом деле, расстроился?» — облегченно подумал Бекренев. И про себя, в ритм шагая по трапу, запел:

Вот за валом седым, вот за валом крутым Новый вал накатился на бак…

Песня взбодрила его, потянула к деятельности. Он по-хозяйски проверил артиллерийские погреба, котельное, послушал работу дизеля и всюду, встречаясь с работающими и отдыхающими матросами, решал: нет, никто из этих молодых людей не может быть скрытым врагом. Он был в это время наивно убежден, что враг должен выделяться поведением и каким-то особым обликом.

Группа матросов за пирсом играла в волейбол и весело перебрасывала мяч через сетку. Бекренев сбежал по сходням мимо лихо вытянувшегося дежурного и вмешался в группу болельщиков.

Он стоял и завидовал беззаботному веселью. А в другое время он сам пустил бы мяч свечой или дал бы такой удар, что пришлось бы бежать за ним на осушку.

А впрочем, скоро он и в самом деле увлекся, стал поощрять ослабевшую сторону, а когда мяч оказался поблизости, ловко подпрыгнул, словно повис в воздухе, и сильным ударом послал мяч за сетку. Его удару зааплодировали,

— А ну, Алексей Иваныч, давай сразимся, я таким ударам завидую, — услышал он за собой голос Долганова.

Николай Ильич перебежал на другую сторону, на ходу сбрасывая реглан.

— Два очка вперед даю, — прихвастнул Бекренев и повторил свой прыжок, будто в воздухе имел невидимую точку опоры.

Но длинноногий и длиннорукий Николай Ильич отбил удар, и Бекренев увидел мяч уже на своей стороне. Он летел по косой, и достать его мог только Ковалев.

— Спасай! — азартно закричал Бекренев.

Командор ударил по мячу, и раздался гул пушечного выстрела. Но опять руки Николая Ильича оказались на линии полета и отбили мяч с такой стремительностью, что два игрока, бросившиеся наперехват, столкнулись и шлепнулись на пыльную землю.

Не кончалась бы игра! Происшествие еще тяжелее было вспомнить, когда Бекренев пошел с Долгановым на корабль, и мимо них проскочили вперед оживленные участники игры.

— Полегче, полегче! — крикнул он сердито, потому что не знал, с чего начать, и отбросил уже десяток неудавшихся вступлений.

— Значит, завтра будете готовы выйти на мерную милю? — спросил Долганов и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Это хорошо. Мы на днях всем дивизионом отработаем совместно артиллерийскую стрельбу. Вы людей держите на корабле, Алексей Иванович. Послезавтра с полуночи переходите на часовую готовность.

— С гауптвахты придется своих забрать, — сказал Бекренев, почти радуясь, что распоряжение командира дивизиона наводит на трудную тему и сейчас, конечно, комдив спросит, кто и за что на гауптвахте, а отсюда будет легко перейти к рассказу о случившемся.

Но Николай Ильич подтвердил только, что придется забрать наказанных, и начал объяснять, как задумал стрельбу. Бекренев так и не сумел по пути начать неприятный доклад.

2

Узнав подробности происшествия и принятый Бекреневым план, Николай Ильич решил, что нужно также собрать и коммунистов корабля.

— Для нас эта история — сигнал, что непосредственные начальники, младшие офицеры и старшины плохо знают свой личный состав. Надо предупредить коммунистов? Надо. О формах работы с молодыми надо говорить коммунистам? Надо.

В кают-компании «Упорного» было тесно, и многим пришлось стоять. Конечно, комдиву было приготовлено место рядом с председателем и докладчиком, но Николай Ильич предпочел поместиться на широком подлокотнике кресла у шахматного столика. Здесь он был в гуще рядовых участников собрания и мог свободнее наблюдать. Соседями его оказались лейтенант Кулешов, старшина первой статьи Колтаков, штурманские электрики и рулевые. В первой боевой части все были партийными, и «штурманские» держались с некоторым самодовольством, будто происшествие их не касалось.

Когда Кулешов, поддержанный своими подчиненными, что-то подобное высказал Долганову, он пригрозил:

— Вот я ваших людей возьму и распишу по другим кораблям, чтобы чванства не было. Хороши коммунисты, которые не работают с беспартийными потому только, что не имеют их в прямом подчинении! А честь корабля тоже вас не касается?

— Не надо, товарищ капитан второго ранга, — взмолился Кулешов. — Слово даю, сегодня же переговорю с парторгом о нагрузке.

В начале войны штурман перед практическими задачами терялся. Училище его вооружило знанием классических способов определения места корабля, а в войне этих знаний оказалось недостаточно. Теперь Кулешов стал дельным офицером, но сколько труда потребовалось, чтобы воспитать в нем навыки к самостоятельности, укрепить волю. Долганов заставлял штурмана работать с одографом. Кулешов утверждал, что прибор на циркуляции отстает от курса и вообще бесполезен, «снять его надо». А потом не только приучился, но и предложил такой способ, который сделал одограф отличным контролером при разборе боевых эволюции.

Да, на штурмана можно положиться. Можно положиться здесь на многих, потому что пережитое с ними говорит об их настойчивости и смелости. Вот мичман Кийко. Он скромно стоит в дверях, в привычной готовности выскочить первым, если на корабле что-нибудь случится. У Кийко курсант Долганов получал первые навыки моряка. На учебной шхуне во время шторма скис мотор, сорвало паруса, якорная цепь лопнула, и шхуну понесло на скалы. Кийко приказал надеть спасательные пояса и плыть к берегу. А Долганову было страшно расстаться с палубой — островком спасения — и броситься в бушующее море. И Кийко сказал, вероятно заметив его страх:

— Первый раз всегда страшно. Ничего — ветер попутный, волна поможет.

Сколько офицеров и матросов с благодарностью вспоминают морского учителя — боцмана Кийко!

А гордость артиллеристов — Ковалев? Кто поверит, что этот Ковалев раньше стеснялся приказывать, на приборке швабрил палубу, сам чистил замок орудия, в то время как его подчиненные стояли без дела. Быстро растут люди.

Рыженьким востроносым лейтенантом Сидориным не нахвалится сейчас Бекренев, а ведь он еще недавно на курсе к якорной стоянке, при встречном ветре, не знал, как брать пеленг, чтобы определить возможный снос корабля.

Собрание еще не начиналось, и Долганов продолжал здороваться со старыми сослуживцами.

— Привет изобретателю! Над чем работаете, Балыкин? — спросил он вошедшего командира отделения котельных машинистов.

Старшина Балыкин давно привлекал внимание Долганова. В одном из походов вышла из строя крылатка вентилятора, обслуживающего котел. А время было такое, что тыловой завод не мог скоро прислать новую крылатку. Тогда Балыкин дерзко решил сделать крылатку на корабле. Вместе с инженер-механиком Долганов с удивлением рассматривал чертеж и расчеты, принесенные Балыкиным. Им было предусмотрено все — придуман пресс для штамповки лопастей, разработан метод кузнечных работ в топке вспомогательного котла, рассчитано, как уравновесить лопасти. Крылатку Балыкина проверили в длительном шторме — она работала с полным напряжением и перекрыла заводские нормы.

Балыкин смущенно улыбнулся:

— Некогда изобретать. Водогрейные трубки текут. Их надо бы из металла другого качества ставить.

И начал высказывать Николаю Ильичу свои соображения, входя в технические детали и разбирая сорта стали с осведомленностью металлурга.

«Ну, разве таких людей можно смутить идиотской выходкой какого-то негодяя?» — думал Долганов, пока избирали руководителей собрания и оглашали повестку дня.

Доклад заместителя командира можно было бы назвать хорошим, потому что в нем о значении бдительности было сказано все, что следует говорить. Но докладчик не указал, что следует делать сейчас на корабле, чтобы за словами о бдительности пошли дела. Чувствовалось, что заместитель поверхностно знает корабль и специальные службы. Не может примерами иллюстрировать общие положения. Собрание заскучало.

Николай Ильич пожалел, что сел далеко от руководителей собрания. Доклад явно не давал материала для обсуждения. Как только докладчик закончит, все будут ждать предложений и объявления, что собрание закончено. И верно, едва докладчик уселся, а Бекренев предложил записываться для участия в прениях, раздалось несколько голосов:

— Все ясно…

— Прочитать постановление надо.

— Есть проект решения? — спросил Бекренев и вдруг спохватился. — Однако ж обсудить надо, товарищи, мы по конкретному случаю собрались.

Николай Ильич видел, что началось движение между старшинами, заступающими на следующую вахту, и одним из первых стал протискиваться к выходу Ковалев, у которого на форменке ярко выделялся недавно полученный орден Красного Знамени.

— И все, Ковалев? — с упреком остановил его Николай Ильич.

Ковалев угрюмо ответил:

— Здесь не о том, товарищ капитан второго ранга, толкуют…

— Именно не о том, а вы скажите, о чем надо, — перебил Долганов и громко обратился к Бекреневу: — Алексей Иванович, дай слово Ковалеву.

— Ковалев хочет? — подхватил Бекренев. — Пожалуйста, Ковалев.

Командир орудия не спеша приблизился к столу.

— О том, что у нас случилось, здесь капитан-лейтенант объяснил. Что же тут еще сказать? Конечно, у нас много людей. И каждый старшина может сказать: это не из моего отделения. А ежели из моего? А ну-ка, много у нас таких командиров отделений, что за каждого бойца, как за себя, поручатся? В прошлом году один торпедный катер с боевого задания не вернулся. Слыхали? Перед выходом несчастье у них случилось: катер в готовности, и ему обязательно надо идти, а командир больной. Его, значит, подменили другим лейтенантом. Ну, не в этом дело. Оба, сказать правду, друг другу в смелости не уступали. Оба рискованные, дерзкие и дело свое знали — в этом разницы не было. Я об этом говорю потому, что судьба вышла страшная — командиру без своего экипажа остаться в живых. Он три дня не в себе был, все поджидал дружков. На скалу поднимется и на море смотрит. «Это ничего, — говорит, — они проскочат. Это ж орлята, а Митяй орел!» Митяем он своего сменщика называл. Но вот все-таки стало ясно, что не придут. И тогда, товарищи, лейтенант обстоятельно доложил, как могли себя вести и его друг Митяй, и боцман, и радист, и моторист. Он их поведению дал полное объяснение на основании близкой с ними жизни и заключил: ни в коем разе никто из них перед врагом флага не спустил. Если без рук и ног остались, то зубами, понимаете, зубами они подрывной патрон открыли бы… «Можете, — сказал лейтенант, — помянуть всех погибших героями». И все это было не голословно, товарищи, а весьма убедительно… Раз сам командующий поверил, значит, убедительно… Так я рассказал, товарищ старший лейтенант Игнатов?

— Так, — глухо сказал Игнатов, и многие поняли, что Ковалев рассказал о нем и что у веселого помощника было свое горе.

— А теперь я о себе скажу, — перевел дух Ковалев. — В последний раз, когда я командовал стрельбой по самолетам, показалось мне, что подносчик снарядов дрожит. Обязан я был в этом разобраться? Обязан. Но как все обошлось благополучно, я на это подозрение махнул рукой, и человека не проверил. До сих пор не знаю, как в самом деле он поведет себя в бою. А ему, может, раненному, ползком придется снаряды на орудие подавать! Вчера, значит, спохватился, иду к старшине Балыкину, у которого мой подносчик служит. А хотите знать наш разговор? «Ну, как он?» — спрашиваю я. — «А так», — отвечает Балыкин. — «Как так?» — «Да как все». И из «как таков» мы с Балыкиным не вышли.

— Я тебе сказал, что он партизан! — сердито крикнул из угла Балыкин, стараясь перекрыть побежавший по кают-компании смех.

Ковалев резко повернулся к смеющимся.

— Не смешно, товарищи. Может, он и был в партизанах, но проверять людей в деле надо. Этот Бушуев меня просил письмо отправить с ответом до востребования, и, когда я ему сказал, что лишнее это, не легко с корабля вырваться на почту, — удивился: «Я ж хорошо служу». Высокое мнение имеет о себе. А вообще — гладкий какой-то или, лучше сказать, скользкий…

— Наверно, девица, которая до востребования пишет, разобралась, — пошутил кто-то.

— Точить лясы давайте в другой раз. Тут не до шуток… Случай тяжелый на корабле. Теперь говори о корабельной дружбе на «Упорном» с оглядкой, пока не вышвырнем врага!

Собрание оживилось после речи Ковалева, и Николай Ильич убедился, что главная цель достигнута. Теперь каждый пытается разобраться в новых людях с такой основательностью, с какой моряки привыкли изучать вверенные им механизмы.

Николай Ильич ушел с корабля удовлетворенным. Но уже на следующий день на него обрушились новые неприятности.

Из политотдела с таинственным видом прибыл на «Упорный» инструктор для расследования. Прогулялся к местам аварии, покритиковал протокол и в особенности короткое постановление партийного собрания. Инструктор написал докладную на семи страницах с резкими выводами, и она попала к начальнику политотдела в неблагоприятную минуту: он только что прочитал политдонесение об ослаблении дисциплины на «Умном», неумении Неделяева укреплять ее и безобразном поведении этого командира.

Девятая глава

Перед тем как «Упорный» поставили на ремонт, корабли дивизиона Долганова участвовали вместе с отрядом английских кораблей в обстреле укрепленного островка

Вадсе у входа в Варангер-фиорд. Эта короткая операция скорее имела значение демонстрации боевого сотрудничества союзников. Она не внесла никаких изменений в оперативную обстановку; и раньше в этом районе советские легкие силы с успехом атаковывали немецкие конвои, направлявшиеся в Киркенес и Петсамо.

На период операции капитан второго ранга Долганов, естественно, вступил в подчинение старшему в звании офицеру, каким был британский контр-адмирал. Отличная сплаванность кораблей в десятках походов позволила Долганову с ценимой моряками изящной точностью выполнить все сигналы контр-адмирала и в походном ордере, и при ведении артиллерийского огня. Контр-адмирал отметил это в приказе об итогах операции. Он посетовал, что командиры британских эсминцев не держали строя и производили перестроения не с такой точностью, какая наблюдалась в движениях русских. Англичанин также отметил, что русские артиллеристы открыли огонь раньше и полностью уложились в назначенное время, а стрельба их была весьма эффективна. Копия приказа была доставлена офицером связи вместе с приглашением на завтрак. Долганову и командирам кораблей пришлось сменить повседневную одежду на парадную форму с орденами и наносить визит.

Конечно, при этом пили, но пили умеренно. Николай Ильич скромно отвел новые комплименты и выражения признательности, пригласил англичан в гости на соединение и поднялся, ссылаясь на то, что корабли к ночи должны быть готовы к походу. По правде сказать, он беспокоился, что Неделяев выпьет лишнее, но этого не случилось. Неделяев даже имел светский успех, сколотив ко времени несколько английских фраз, в которых упомянул о содружестве британских и русских моряков в Наварринском сражении.

— Спасибо, Сенечка, не подвел, — сказал Долганов на катере. Очень довольный, что сковывавшая его процедура встречи закончилась, Николай Ильич в неслужебной обстановке позволил себе вернуться к старым дружеским отношениям.

И напрасно. Неделяев немедленно ухватился за возможность обрести на целый день свободу.

— Пустяки, Николай. Но после бренди неплохо выпить русской. Отпусти меня в Мурманск.

— Как же я тебя отпущу, несуразный человек? В ноль часов уходим в море.

Оказалось все же, что Неделяев успел выпить лишнее. Он стал в позу рапортующего, взял под козырек и нарочито низким баском официально повторил:

— Вновь прошу разрешения, товарищ командир дивизиона, на поездку в Мурманск.

— Разрешения дать не могу, — ответил Долганов, досадуя на комедианство Неделяева в присутствии других командиров.

— В таком случае разрешите отлучиться до полуночи в Главную базу.

Николай Ильич промолчал. Больше всего ему хотелось доставить Неделяева на борт «Умного». Два часа отдыха в каюте — и Неделяев будет в рабочей форме. Долганов заметил, что Бекренев и командир «Уверенного» перестали обмениваться впечатлениями и с недоброжелательным любопытством рассматривали напыжившегося Неделяева. Долганов решил, что новый отказ окончательно уронит Неделяева в глазах товарищей. Делать нечего — надо оказать доверие. Он отпустил Неделяева до двадцати двух.

Неделяеву, собственно, нечего было делать в Главной базе. Он ткнулся к одному — другому собутыльнику, но в середине рабочего дня, конечно, не застал их. Буфет в Доме офицеров тоже был закрыт. Однако «под ложечкой сосало», как любят жаловаться пьющие. И, недолго поразмыслив, Неделяев двинулся к знакомому связисту в Старую Гавань.

На солнце припекало и, поднимаясь на перевал по крутой дороге, Неделяев взмок. Сердито швырнув шинель на камень, он опустился и стал раскуривать трубку. Она оказалась забитой, не тянула, и Неделяев шилом своего универсального перочинного ножика заковырял в ней, сердито посапывая. За этим делом его увидела компания утренних знакомцев, направлявшихся в клуб военно-морской миссии. Они как будто чрезвычайно обрадовались Неделяеву. У одного офицера был с собой набор щеточек для чистки трубки, другой торжественно набил ее кэпстеном, третий поднес Неделяеву спичку. Все они не чинились, как давеча за завтраком, и явно было, что после ухода советских офицеров осушили до дна бутылки, выставленные гостям. Неделяеву еще больше захотелось выпить. И его легко уговорили снова стать гостем, он отправился, искренно считая, что обязан исправить ошибку Долганова, державшего себя слишком сухо с такими славными ребятами. Надо же, чтобы англичане увидели искреннее расположение советских людей к тем союзникам, которые действительно воюют.

Посмотрели в клубе фильм о боевом пути английского миноносца. Неделяеву пришелся по душе финальный эпизод гибели корабля. Он вспомнил крушение корабля, на котором служил помощником, и люди его профессии, сидевшие в маленьком зале, показались ему близкими и простыми. С таким чувством он чокнулся в первый, во второй раз, и скоро потерял счет выпитому. Компания увеличилась. В ней появился офицер-переводчик, о котором раньше Неделяев слышал, что он сын крупного белоэмигранта. Переводчик вместе с Неделяевым пел «Раскинулось море широко» и «Вечер на рейде». Потом Семен Семенович вздумал петь свою коронную «Едет, едет в лодочке», но язык ему плохо повиновался. Он понял, что его разбирает тяжелый хмель, и озлился. Причина была, конечно, в нелепом обычае иностранцев пить без основательной закуски. Он вышел и освободился от тяжести в желудке по испытанному восточному рецепту, и первой трезвой мыслью его было, что пора проститься. Но за ним уже явился обязательный переводчик и, взяв под руку, увлек к столу, на который стюард поставил горячий кофе.

Ах, если бы после кофе Неделяев отправился восвояси! Но разговор, до сих пор не касавшийся каких-либо общих тем, вдруг стал таким, что Неделяев ощетинился.

— По-видимому, — сказал один из офицеров, полистав пачку английских газет, — немцы оправились от сталинградского разгрома. В Средней России инициатива снова переходит в их руки, и на Украине тоже. Что вы думаете, мистер Неделяев?

В вопросе не было ничего оскорбительного по форме, но равнодушие, с которым спрашивавший допускал задержку оккупантов на советской земле, и особенно реплика офицера-переводчика, что перелом в войне обеспечат операции союзников в Европе, взорвали Неделяева. Он как-то сразу увидел хитрую лисью мордочку переводчика и респектабельно-безразличные холеные лица других офицеров. Только один коренастый полный офицер с обожженным и перерезанным шрамом лицом, недовольно глянувший на своих коллег, представился ему достойным ответа. И он задорно сказал:

— Господа, Советская Армия не прекратит наступления, пока не очистит от фашистов всю территорию нашей страны. Это вопрос не только стратегии. Народ наш не может допустить дальнейших страданий своих братьев и сестер под игом гитлеровцев. И смешно слышать уверения, что можно создать перелом в войне топтанием ваших и американских войск перед десятком дивизий врага. Этот перелом уже есть, наша армия сковывает четыре пятых всех сил Гитлера и создает ваше благополучие.

— О, так вы не думаете. Вы лишь повторяете пропаганду ваших коммунистов, — с усмешкой сказал офицер-переводчик.

Именно в эту минуту остатки хмеля вновь ударили в голову Семена Семеновича.

— А я кто ж, по-вашему? — крикнул он, нехорошо длинно выругался и, совсем забыв о дипломатическом такте, прибавил:

— Знаем планы некоторых влиятельных у вас лиц. Немцев победить, но так, чтобы настоящий победитель — СССР — оказался истощенным, лег на операционный стол. Не выйдет так, хоть совсем не откроете второго фронта…

За исключением офицера со шрамом, хозяева сочли себя оскорбленными, и этот единственный разумный человек тщетно пытался потушить скандал. Неделяев его не слышал. Он резко парировал реплики лисьей мордочки, который, вероятно для утверждения своих прав на британское подданство, что-то кричал о великих жертвах Англии, сражающейся в Азии и Африке, накопляющей силы под фаустснарядами; переводчик также утверждал, что без заморских транспортов, оружия и снаряжения советские войска давно вынуждены были бы сложить оружие.

— Как же, — послал последний залп Неделяев, надевая фуражку и козыряя с порога, — очень обязаны вам за «Харрикейны», но наши летчики с этих ваших гробов, слава богу, пересели на свои «илы». И всего хорошего; не забудьте, пока вы в нашей стране, присмотреться к жизни без черных стекол.

Инцидент стал известен на дивизионе, потому что Неделяев откровенно рассказал о случившемся Николаю Ильичу. Но корабли проводили очередной конвой, а когда вернулись, командование уже должно было считаться с жалобой, принесенной англичанами. Начальник политотдела получил приказание вразумить Неделяева. Это означало, что Неделяев должен принести извинение иностранцам. И тут Ручьев, информированный начальником политотдела, увидел случай для удара по Долганову.

Он не выдвигал Долганова в командиры дивизиона. Он считал, что Долганов, хотя в отчете о потоплении немецкой лодки и не упомянул о приказании Ручьева прекратить преследование, сделал так с целью какого-то сложного подвоха, резервировал оружие против него. И наконец он просто боялся, что Долганов является в глазах командующего кандидатом на его, Ручьева, место. Уж слишком часто при его докладах начальство спрашивало, как думает Долганов, не выполнит ли задачу Долганов.

— Ну вот, — сказал он начальнику политотдела, — плоды работы Долганова. Неделяев — его рупор. Он поощряет все выходки Неделяева. Вообще в дивизионе развал. Уж не говорю о потере бдительности… о диверсии… Концов Долганов не нашел. У меня еще куча замечаний флагманских специалистов. Дивизион отстает по боевой подготовке, хоть садись на корабли со всем штабом и нянчи.

«Куча замечаний» относилась в основном к тому времени, когда Долганов еще не принял дивизиона, и отвечать за эти неполадки следовало самому Ручьеву, но Ручьев вовсе не хотел считаться с датами.

Начальник политотдела сказал, перелистывая свою записную книжку:

— Есть грешки за Долгановым. Он на «Уверенном» все темы политзанятий недавно переделал и тоже не представил. А впрочем, может, по неопытности. Молод и горячится. Я пойду на корабли дивизиона, укажу.

— Нет, погоди, — перебил Ручьев, — мы разве няньки? Я лучше вызову его и проберу, а ты поглубже копни по своему хозяйству.

Получив срочный вызов, Николай Ильич сразу отправился на флагманский корабль.

— Ужинали, командир? Отлично, прошу садиться. Вы давно не были, — быстро говорил Ручьев, с преувеличенной любезностью предлагая кресло, а глаза его упорно смотрели в сторону, и он озабоченно листал папку с бумагами.

— Вчера докладывал начальнику штаба, товарищ капитан первого ранга, о готовности кораблей к походу, — сказал Долганов. — «Упорный» на мерной миле показал нормальную скорость. Занимался преимущественно «Умным», и дело там выправляется.

— Выправляется? С чего вы взяли, что выправляется? Дебош в военном порту, а вы говорите — выправляется.

— Старое дело, товарищ капитан первого ранга.

— Ничуть не старое. Может быть, и вредительское выступление на вашем «Упорном» тоже старое?

Николай Ильич понял, что вызван для «раздрая», и выжидательно промолчал.

— Вы там миноносцы проектируете, тактические принципы разрабатываете — все в масштабах!.. А мне работа ваша нужна по-все-днев-на-я, чтобы офицеры рядовыми занимались и старшинами. И чтобы вы ваших дружков-командиров не покрывали. Один пьянствует, позорит флот перед иностранцами, другой только на жену глядит, а корабли беспризорные, именно бес-при-зор-ные-е!

Долганов мог возразить на каждое обвинение, но знал, что его начальник взвинчивает себя: надо потерпеть, пока он выговорится.

А Ручьева еще больше раздражало сдержанное спокойствие Долганова.

— Вы планы политработы меняете! Что — командиром отдельного соединения себя вообразили? Неделяева списать за историю с англичанами надо, а вы его корреспонденту «Красного Флота» расхвалили.

Долганов перевел глаза на раскрасневшееся лицо Ручьева и сказал:

— Неделяева надо и бить и поощрять. В статье, по-моему, правильно отмечены слабые и сильные стороны Неделяева.

— В печати других офицеров надо показывать.

— Почему же, если пример Неделяева поучителен?

Ручьев движением руки остановил Долганова.

— Вам кажется, что вы все знаете, командир дивизиона. Вам кажется… О Неделяеве у меня составилось определенное мнение, и я доложу его командующему.

— Тогда прошу разрешения написать свои соображения о Неделяеве и доложить мое особое мнение командующему, — сквозь стиснутые зубы медленно проговорил Долганов.

Ручьев забарабанил по столу и выразительно хмыкнул:

— Пишите, но я не обещаю вам…

Николай Ильич поднялся и словно отрапортовал:

— Я официально прошу, товарищ капитан первого ранга, довести мое мнение до командующего флотом.

Ручьев помолчал, закуривая папиросу, бросил портсигар.

— Кстати, напишите ваши объяснения о вредительском выступлении на «Упорном».

Долганов вспыхнул.

— Такая формулировка марает честь корабля. О трусливой вылазке скрывающегося негодяя и об отношении к ней личного состава «Упорного» я напишу.

— Вы решительно ни с чем сегодня не хотите согласиться, товарищ Долганов?

— С чем прикажете согласиться, товарищ капитан первого ранга? Что я только дома время провожу? Вы этого не повторите сами. Что я академическими вопросами занимаюсь? На сей счет есть оценка адмирала и Главного штаба.

— Значит, я к вам несправедлив. Так, что ли?

— Я не обсуждаю поступков старшего начальника, — сказал Долганов, продолжая стоять в напряженной строевой позе.

Ручьев сжал в кулак короткие волосатые пальцы.

— Завтра вы уйдете с «Упорным» и «Умным». Будете старшим офицером конвоя. Возьмите приказ у начальника штаба.

«Еще две — три такие передряги, — думал Николай Ильич, дожидаясь начальника штаба, — и мне придется уходить из соединения».

Столкновение с интересами, мелкими и сторонними большому делу войны и флотской службы, всегда вызывало у Долганова чувство горького недоумения. И теперь, после перепалки с Ручьевым, у него остался неприятный осадок. Захотелось уйти от всего хоть на несколько часов. К несчастью, одна дорога к Наташе должна была отнять два — три часа… Между тем впереди совещание с капитанами транспортов, предварительная прокладка генерального курса, составление документов на поход. Вот Ручьев уже говорит, что он слишком часто бывает дома… Но он представил себе тронутые летним загаром легкие руки Наташи, милые веснушки, будто услышал ее радостное восклицание и решил идти.

Десятая глава

Чем-то молодым, задорным, но и уютным, теплым веет от корабля в большую утреннюю приборку. Мускулистый корпус устремился вперед, и эту готовность к быстрому движению еще больше подчеркивает широкая труба, откинутая назад, словно голова спринтера. Но горячий воздух почти недвижно дрожит над ней — время покоя для спрятанных в корабле могучих сил. Стальная поверхность скатанных палуб отражает солнечный свет. Тихо журчит вода, заполняя шпигаты. Весело сверкает натертая медяшка поручней и разных приборов. А на отмытые добела, пахнущие лесом рыбины, так и тянет прилечь. Но особенно хороши полуголые, побронзовевшие под щедрым полярным солнцем, упругие тела работающих матросов.

В это утро все замечательно. И небо, спорящее голубизной и бездонной ясностью с прозрачной штилевой водой. И корабли, усеявшие рейд недвижными громадами. И самолеты, с воркованием кувыркающиеся в воздухе. И светлая зелень, победно одевшая камни до крутого увала. Даже черный работяга — буксир, что тащит длинную сплотку бревен, трудится, как бы играючи.

«Ну вот и кончилась хлопотливая неделя дрязг, можно приняться за настоящее дело», — подумал Николай Ильич, вспоминая вчерашний разговор о Неделяеве с членом Военного совета, «стариком», как уважительно звали его на флоте. Ничего из дрянной затеи Ручьева не вышло.

— Я только хочу, чтобы вы, Долганов, дали себе отчет — нет ли за вашей защитой этакого устремления не выносить сора из избы? — сказал «старик».

— Нет, — твердо, без проволочек ответил Долганов. Нет, сора в дивизионе он не хотел иметь и не хотел припрятывать его в уголках. Но вместе с сором не хотел выметать человека. Мы сами виноваты, если человек, поставленный в руководители (а командир эсминца — наставник многих десятков людей), оказывается не достигшим душевной зрелости. Разве Неделяев вконец испорченный или, того хуже, чужой человек? Отвечал он иностранцам, что думал, и, в общем, думал верно. И не с того ошибка началась, что сопроводил верный ответ ненужной руганью. Беда произошла, когда он бездумно перешел границу, необходимую в общении с представителями другого класса. Вот это и есть отсутствие зрелости. Либо пренебрежительно фыркаем на иностранцев, не умеем объективно и благожелательно относиться к союзникам, либо — панибратство! Неделяев затесался в чужой круг без мысли о том, что полного взаимопонимания не может быть. Легкомысленное мальчишество, фанфаронство, которое выражается у Неделяева и в том, как он носит фуражку с нахимовской тульей, и в том, что для молодечества считает долгом выпить и покуражиться. Всё одного порядка. Да, вытаскиваем такого парня на вышку, восхваляем за способности, а забываем, что своевременно жестко не пошлифовали, не научили партийности.

— Что понимаете в этом случае под партийностью? — быстро спросил «старик».

Долганов удивился вопросу. Он привык считать партийность принципом и мерилом своего поведения, всех своих поступков, мыслей и чувств. Но не формулировал для себя, каким содержанием следует наполнить это слово; чтобы объяснить свою мысль, ему надо было время.

— Большое слово, его кстати надо применять, — недовольно напомнил член Военного совета, но в его глазах Долганов прочитал и искренний интерес и поощрение.

Да, он знает, что речь идет не о правильности суждений по политическим вопросам и даже не о прямом выполнении командирских обязанностей по уставу, который, конечно, имеет партийную основу. Но полагает — к партийности относится все, что составляет нашу жизнь, жизнь коммунистов. Как мы любим, как ценим наших товарищей, сослуживцев, подчиненных, как отдыхаем. Да, даже как отдыхаем. Потому, что нельзя проложить черту — вот в этих вопросах твое коммунистическое мировоззрение должно сказаться, а тут ты можешь делать что хочешь.

— Ну, а учить-то как?

— Это самое трудное, — согласился Николай Ильич. — И для этого надо, чтобы учителя не только понимали, что есть партийность, но и руководствовались ею сами, чтобы она была их плотью и кровью, чтобы поправляли таких, как Неделяев, не имея сторонних и непартийных соображений.

— Тут я с командующим уже поправил ваше начальство. Вам больше в работе мешать не будут. Неделяева еще сам пожучу. От одного хочу вас предупредить, Долганов… Чтобы ты, — «ты» прозвучало отечески наставительно, — не идеализировал свою требовательность. Готовыми для коммунизма людей не получаем, да и сами не всегда по-коммунистически поступаем… Можешь ошибиться.

— Могу, — сказал Долганов, но тут же уверенно добавил: — Однако не побоюсь ошибку исправить.

— Ой ли? — со стариковским сомнением улыбнулся собеседник. — Во всяком случае желаю успеха. — Он поднялся в знак того, что беседа закончена. — Но смотри, в другой раз покажутся наши программы политзанятий неподходящими, обращайся в Политуправление, ко мне. Не подменяй политработников. Ясно?

Николай Ильич еще в середине ночи зашел в штаб соединения за документами на поход, и тут его порадовал начальник штаба. Этому ничего не надо было объяснять. Он хорошо знал Ручьева и сам был в шкуре Долганова до нового назначения. Склонив над столом дубленное морскими ветрами лицо, сверля Николая Ильича хитрыми глазками из-под набухших век, он спросил:

— Сцепился с самим? Долетело, не глухой. Да, тебе — в бенефисный день, а я в страде денно и нощно…

— И чего ему надо?

— Ревнует. Он зашелся, что корреспондент «Красного Флота» на тебя ссылается. Ведь корреспондент у него был… Соперника видит.

— Так вас ему бояться больше.

— Меня? На старую клячу ставку не делают, — рассмеялся начштаба.

Прощаясь, попросил Долганова поутру, по пути в базу, зайти на пирс по соседству.

— Там некий майор ВВС будет дожидаться. Я уж пообещал к девяти, зная, что ты пойдешь. Специально катер гонять неохота.

И сейчас, вбежав на катер, Николай Ильич поторопил старшину идти за пассажиром. Никак не думал он, что пассажир-летчик омрачит прекрасно начавшийся день.

Никак не думал, что начштаба под неким майором может разуметь всем известного Героя Советского Союза.

Николай Ильич в последний месяц не думал о Кононове. После его вспышки и поспешных извинений Наташа больше не жаловалась. Она была заботлива, хотя и поглощена своей работой. Казалось, увлечена радостями полярного лета — прогулками по ягоды, рыбной ловлей — и встречается только с Клавдией Андреевной и Сенцовым. Николай Ильич решил, что предсказал верно: не получая ответов, Кононов, видимо, перестал беспокоить Наташу вздорными письмами. Правда, Николай Ильич не спрашивал Наташу, боясь быть заподозренным в ревности. Но был убежден, что Наташа сама рассказала бы о новых письмах. Он считал, что десятилетний опыт воспитания людей сделал его недурным психологом и в Наташе ему все ясно.

Итак, майор не занимал мыслей Николая Ильича, и он не думал, что встретиться с Кононовым будет неприятно и стеснительно. Неприятной же встреча оказалась прежде всего потому, что Николай Ильич питал отвращение ко лжи, а перед Кононовым должен был скрывать свою осведомленность. Приучив себя к сдержанному выражению чувств, к внутреннему равновесию, Николай Ильич, кроме того, восставал против неуправляемых страстей. Что Кононов полюбил Наташу, это было его право, но, преследуя ее своей любовью и не подавляя своего чувства, он проявлял распущенность. Он делал что-то недостойное мужчины и попадал в глазах Долганова в общий ряд безответственных людей, вместе со спотыкающимся Неделяевым и завистливым Ручьевым.

— Здорово, Николай. Час целый жду. Вы не торопитесь, товарищи морячки! — развязно заговорил еще на трапе Кононов.

— Здравствуй, — сказал Долганов, пожимая горячую твердую руку летчика и соображая, что Кононов успел приготовиться к встрече.

— Начальник штаба не назвал тебя. Велел быть к девяти, захватить майора.

— Да ладно, я не спешу. На два дня в отпуск!

Кононов бросил реглан под голову и лег на скамью.

— Отдыхаю после крейсерства на новой машине. Доложу тебе, умнее нельзя быть в атаках — разворотлива, легка. Погробил я на ней фрицев!

Всегда скупой на описание своих боевых вылетов, летчик сейчас торопливо рассказывал и хвастал, словно отгораживаясь от тем, в которых могла быть названа Наташа. Николай Ильич принял эту позицию и помог Кононову вопросами. Сначала делал это с вежливым равнодушием, но потом взыграл профессиональный интерес, и он стал добиваться рассказа, уточняющего тактику германских конвойных кораблей. Стремятся ли немецкие моряки получить широкое маневренное пространство перед охраняемыми транспортами? Какова методика их артиллерийской обороны, когда торпедоносцам удается снизиться для выхода в атаку?

— А ты слетай со мной и увидишь эволюции, — вдруг оборвал свои объяснения Кононов. — Ну, вьемся, вьемся, ищем щель в обороне. Ставка — жизнь, тактика — избежать смерти, и все тут, — с досадой бросил он и увял, заложив руки под голову. И тогда отчетливо выступили запавшие, лихорадочно блестевшие глаза, обтянутый сухой кожей нос с горбинкой, побелевшие губы. — В самом деле, попросись, я возьму.

— Спасибо, у меня головокружение от высоты, — отшутился Николай Ильич. Но убеждение в том, что Кононов распустился, укрепилось и вызвало раздражение. — Надеюсь, эту ерунду о жизни и смерти ты не преподаешь своим офицерам?

— Ясно. Твержу о горках, штопорах, планировании, — усмехнулся Кононов.

«Пожалуй, Наташа права. Ему нельзя летать», — решил Николай Ильич.

— Контрпредложение, Виктор: перебирайся на корабль отдыхать. Прогуляешься, авось удастся тебе показать, как мы фашистских летчиков расстреливаем. В прошлом году я от шести торпед отвернул и одну машину сбил.

Кононов поднял руки, точно защищаясь:

— Чтобы я пошел по доброй воле на миноносец? Господь с тобой! А качка? А подводные лодки? Мины, бомбы! Уволь. Ни одной минуты спокойного сна!

Он так естественно выразил свой мнимый страх перед морской службой, что обоим на мгновение стало смешно и легко.

— Не смейся. Вот я действительно боюсь высоты, а ты все врешь, Виктор. Правда, пора тебе отдохнуть — нехорошо выглядишь.

Кононов опять помрачнел и встретился тоскующими глазами с добрым взглядом Долганова. Он хотел отвести свой взор и не мог. Ему стало стыдно, и стыд вызвал кривую улыбку.

— Кажется, меня надо подвинтить, — пробормотал он. — Поеду в Москву — и женюсь. Ей-богу, женюсь. Ты счастлив, что женат, Николай?

Он спросил неожиданно для себя и испугался, что сейчас Николай все, все поймет.

Николай Ильич утвердительно кивнул головой.

Мотор катера, подходившего к пристани, заглох, и в томительной тишине Кононов повторил:

— Разумеется, счастлив.

Не прощаясь, волоча за собой по трапу реглан, летчик пошел наверх. Он одевался на палубе и путал петли. От Николая Ильича упорно отворачивался. Лишь на причале козырнул и спросил, уходя в противоположную сторону:

— Встретимся в клубе?

— Нет. Буду в море, — ответил Николай Ильич и подосадовал на свою откровенность: весь следующий день Кононов будет в городе и, может быть, захочет навязать Наташе встречу.

Шагая домой, он приходил к выводу, что должен нарушить молчаливый уговор с Наташей и предупредить ее о появлении Виктора…

Николай Ильич обманывался. Он замечал только одну сторону жизни Наташи.

Живой интерес Наташи к раскрытию тайн «кухни погоды», ее ровная нежность, исчезновение как будто скорбных морщинок в углах губ и беспокойства в глазах, — все внушило Николаю Ильичу уверенность, что жизнь Наташи идет правильно, и она нуждается в его помощи меньше, чем люди на кораблях. А на самом деле Наташа жила напряженно. Письма Кононова приходили с точностью оперативных сводок и нагоняли новые страхи. Но Наташа теперь понимала, что может рассчитывать только на свои душевные силы. Она не упрекала Николая. У него были свои большие мужские заботы, и в своей мужской цельности он не мог быть ее опорой.

Именно в цельности была его слабость. Он просто не сознавал, что чужое страдание может стать непосильным грузом. Наташа не раз порывалась откровенно потолковать с Клавдией Андреевной, но ее останавливало опасение: ее смятенное состояние может быть неверно истолковано. И оттого ей с каждым днем становилось тяжелее. Слушала радио и обмирала. С тревогой просматривала флотскую газету. Подолгу держала в руках очередное послание Кононова, уговаривая себя, что лучше не читать. И все же читала, чтобы узнать: Кононов жив и не совершил еще никакого безумства.

Слова Николая Ильича, что чувство Кононова — блажь и без поддержки скоро погаснет, нисколько не успокоили Наташу. Наоборот, его же рассказ о прошлом летчика заставил ее понимать, как велика и жадна в несчастье Кононова его потребность любить и добиваться любви. То страшное, что она вынесла в одиночестве, делало страдания летчика близкими, почти своими. Ведь она потеряла ребенка, не успев его увидеть и даже не привыкнув к мысли о своем материнстве. И в самые безотрадные минуты знала, что существует Николай, что встретит любимого. А Виктор Кононов сразу потерял всех близких — жену, мать, ребенка. И вот, чем чаще и победнее дрался он в воздухе, чем больше растил свою ненависть к врагу, рискуя жизнью, тем больше разрасталась его тоска по любви, по тому человеческому теплу, которое щедро дает любимая женщина. Не Наташу он полюбил, а свою мечту о Женщине наделил чертами Наташи. Это была случайность, но случайность, какую уже нельзя было устранить, не изменив всей обстановки жизни Кононова; тем меньше было надежды на это, что привычка властвовать и иметь успех мешали ему трезво и разумно оценивать свои поступки.

Наташе по-прежнему нужен был Николай, и лишь его она любила. Она знала, что с Кононовым могла быть счастлива совсем другая женщина, скорее Клавдия Андреевна, чем она, Наташа. Ведь Кононову, как и Петрушенко, не было дела до собственной жизни их подруг. Но рядом с возмущением против эгоизма Кононова в Наташе росло чувство жалости к сильному, душевно не устроенному человеку. Ни пренебречь его любовью, ни оставаться безразличной Наташа не могла.

«Я должна, должна помочь Кононову», — твердила себе Наташа. А не зная, что и как сделать для того, чтобы этот человек перестал ее мучать и вновь обрел спокойную и расчетливую силу, она приходила в отчаяние.

У Наташи часто бывал Сенцов, и она догадывалась: Сергей Юрьевич тоже любит ее. Но чувство Сенцова нисколько не беспокоило. Было ясно, Сенцову хорошо оттого, что любит, как хорошо бывает человеку, когда он оберегает в себе прекрасное. Сенцов не отделял Наташу от Николая и в беседах с ней часто рассказывал о том, какой Николай справедливый и мужественный.

Сенцов, сам того не зная, помогал Наташе преодолевать внутреннее смятение. Он не был мастерским рассказчиком, но сообщал о Николае то, что Наташа от самого мужа никогда не слышала и не могла услышать. Она узнала, что Николай оставался на мостике тонущего корабля, пока спасательные катера не забрали всю команду. Узнала, как корабль погиб, потому что Николай хладнокровно повернул на торпеду, предназначенную врагом крейсеру, более важному для мощи флота. Николай был награжден первым орденом за три похода через минные поля Финского залива к Ханко. Во втором походе бомба упала возле мостика, но, раненный, он не покинул своего поста и лечить ногу стал только после успешного окончания всей кампании. Здесь, на Севере, матросы и офицеры беззаветно верят ему. Кажется, нет обстоятельств сложнее тех, в которые попадали миноносцы под его командованием. Один раз Николай привел в базу корабль с оторванным полубаком. А главное, никто, кроме, может быть, Петрушенко, не заботится так о своих боевых товарищах. Он — в переписке с моряками, переведенными на другие флоты, с инвалидами, с десятками советских учреждений, которым напоминает о нуждах своих бойцов и их семей.

Сенцов также рассказал Наташе о корабельных проектах Николая Ильича и сделанных ему предложениях работать в Москве. Николай отказался. Конечно, потому, что до конца войны хочет быть боевым офицером.

— Нас всех удивляло, как может Николай вести в своей каюте образ жизни, который впору ученому конструктору где-то там, в тылу. Математика между бомбежками, технология после дуэли с немецкой береговой обороной, вопросы тактики вперемежку с расчетами десантов! — говорил как-то Сенцов.

Наташа слушала его, сложив руки на своей вышивке, и удивленные глаза ее глядели в окно.

— Вы знаете, кто нам разъяснил Николая? Командующий. Он как-то сказал, что наша советская черта — неуемная любовь к жизни. Сказал: «Посмотрите на Долганова, на его творческую работу». Конечно, тут еще талант. Николай после войны без всякой ломки будет продолжать свою работу. А ведь есть офицеры, которые говорят, что после войны служить на флоте скучно будет, и думают о других занятиях.

Для Наташи эти слова Сенцова были особенно важны: она впервые серьезно задумалась о том, как страдал Николай Ильич в ужасный год, когда она для него умерла, хуже чем умерла. Вдруг вспомнила: три года назад, узнав о ее беременности, Николай пошел с ней в детский универмаг и стал покупать все, что попадалось на глаза: костюмчики, распашонки, плюшевых собак, погремушки. Он так хотел быть отцом, но о своем горе молчит.

Конечно, и ему бывает страшно горько, но он черпает силы в творческой мысли, в сердечной близости с товарищами. Он — настоящий. Его любовь — настоящая. А вся эта неумеренность Кононова — от душевной нищеты, и ее святая обязанность — сказать летчику в лицо правду.

Придя к такому выводу, волнуясь и сомневаясь, Наташа решила объясниться с Кононовым.

Кононов получил ее письмо перед встречей с Долгановым. Прежде всего обрадовался, что Наташа, наконец, ответила; сначала уловил только, что она сомневается в серьезности его чувства. Это было первой победой, и он решил закрепить ее личным свиданием. Но в ожидании катера, дважды перечитав письмо, он открыл истинный смысл Наташиных слов. Вот почему его поведение так удивило Долганова. Наташа требовала, чтобы он был другим, но… что значит быть другим? Он не хотел никому подражать…

Николай Ильич быстро взбежал на крыльцо и с порога крикнул:

— Это я, Наташа!

А она уже узнала его по походке и торопилась навстречу, протягивая руки. И, еще не разбирая быстрых восклицаний между поцелуями, он почувствовал, что какая-то преграда, стеснявшая Наташу много недель, сломана и в этом непередаваемое счастье. Сразу забылись Кононов, неприятности последних дней и все предстоящие заботы. Сдержанность его рухнула, как в памятный день встречи на корабле…

Опустив ресницы, медленным движением прохладных рук Наташа гладила его лоб и щеки, точно хотела в пальцах оставить осязательную память об его чертах.

— Почему ты не делишься со мной, не рассказываешь о страшном — там, в походах?

— А что же страшного у нас? Обыкновенные плавания. Ничто не мешает мне мечтать в море… что ты опять так же встретишь меня.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Ты так редко бываешь дома…

— А разве в мирное время мы чаще были вместе? Пора привыкнуть, жена моряка!

— Я не привыкну и не желаю привыкать. Каждая встреча будет у нас первой.

Раздался настойчивый телефонный звонок.

— Подожди, — шепнула Наташа. — Клавдия Андреевна подойдет.

Они прислушались. Волосы Наташи прикрывали лицо Николая Ильича. Он смотрел сквозь их золотую сетку и улыбался.

— Наташа, вас к телефону, — пропела за стеной Клавдия Андреевна.

Волна волос скользнула по лицу. Перед глазами возник серенький потолок. Хлопнула дверь. Он поднялся, набил трубку, зашагал по комнате, стараясь не слушать, что говорит Наташа. Но грудной глубокий звук ее голоса был отчетлив.

— …Я написала все, что думала. Больше мне сказать нечего… Нет, видеться нам не следует.

«Нет, видеться нам не следует, — повторил он машинально. — Кто же это? Кононов! Значит, Наташа ему писала и скрыла. И сегодня он ехал с ее письмом в кармане…»

Он стиснул спинку стула и услышал шум приливающей к сердцу крови.

Совсем издалека донесся глубокий голос:

— Нет! Тем хуже, если не поняли. Научитесь жить, как ваши товарищи, как Вербицкий, Петрушенко. Да, и как Николай…

Он облегченно вздохнул, кровь уходила от сердца, возвращалась к ритмичному течению.

Наташа вошла со странной жестковатой усмешкой в лице и взглянула на Николая. Что-то она успела уловить в его глазах, тревожное, неуверенное, настороженное. И тогда от глаз и губ ее побежали морщинки, а на ресницах блеснули слезы.

— Коля! Ты мог?.. Ты мог подумать…

Она не договорила и заплакала: то ли оттого, что была обижена подозрительностью мужа, то ли оттого, что сама обидела сейчас, непоправимо обидела чужого ей, но, несомненно, несчастного человека.

Одиннадцатая глава

Бушуев переоделся в рабочее платье и рывком поднял крышку шахтного люка. Балыкин торопил, нависая над ним на скоб-трапе, — время было заступать на вахту а разводить в котле пары. Поступило приказание готовить корабль к походу.

Бушуев занял свое место у нефтяного насоса. Он работал вяло, угрюмо молчал, не слушая разговоров товарищей. Ходили поршни, и шумно дышали топки; котельное помещение наполнил ритмичный рабочий гул. Внизу становилось жарко; были введены в действие три форсунки и, хотя с верхней решетчатой площадки задувал прохладный ветерок от нагнетаемого вентиляторами воздуха, температура повышалась непрерывно.

Балыкин досадовал на предыдущую вахту, осматривая форсунки и диффузоры. В последней партии топлива были механические примеси, и при горении они спекались в кокс, который способствовал дымности. Кокс сняли недостаточно тщательно, и Балыкин приказал резаками и ломиками удалить коксовую корку полностью. Несколькими ловкими движениями он показал, как лучше делать эту работу. Потом стал обходить другие посты, и Бушуев не сразу заметил, что старшина остановился рядом и внимательно следил за его действиями.

Упрек Ковалева на партийном собрании Балыкин запомнил, и он обещал себе присмотреться к Бушуеву, но ничего плохого не замечал за исполнительным матросом. А вот сейчас Бушуев работал неладно. Он не смотрел на приборы, и в лице его была отчужденность от дела, непозволительная на военном корабле.

«Неужели не видит, что насос неправильно работает, в неполную силу тянет?»

— Бушуев, надо быть внимательнее на вахте. Прибавьте пару, подкачайте воздух, регулируйте давление, — приказал Балыкин.

Он выжидал и терпеливо следил за действиями подчиненного. Паузы в стуке поршней на минуту исчезли, но затем возник какой-то хлюпающий звук.

— Ну, — спросил Балыкин, — теперь лучше работает?

— Теперь лучше, — равнодушно повторил Бушуев.

Балыкин с сердцем отодвинул его в сторону и нагнулся над насосом; он пытался отрегулировать подкачку воздуха, но ничего не получалось. Хлюпающий звук возрастал.

Бушуев ухмыльнулся, услышав, что Балыкин по телефону вызывает командный пункт части, просит разрешения остановить насос и перейти на резервные средства.

Он получил практический урок, как вывести агрегат из строя, и эта мысль даже оживила его. При вскрытии насоса он хлопотал больше, чем обычно, задавал вопросы и сам попросился ставить новые кольца. Это смягчило Балыкина:

— В другой раз слушайте звук. Как голос нарушится, вроде как спирает, прерывается, значит — надо лечить. А сейчас поршни у нас заговорят нормально.

Бушуев осторожно вставил:

— Хорошо, что в начале вахты случилось, а то бы поход задержали.

— Из-за таких пустяков? — удивился Балыкин. — Водогрейные и паровые трубки на ходу глушим, так это… — Он пренебрежительно махнул рукой. — Однако стыдно. Надо, чтобы вахта была без происшествий. У меня давно происшествий не было на вахте, и надо работать так, чтобы предупредить их.

Запустили насос, и в котельном восстановилась размеренная, скупая на движения и слова работа ходовой вахты.

Миноносцы и охраняемые суда, очевидно, уже вышли в открытое море. Слегка покачивало, и ощущалась равномерная дрожь корабля, быстро пробивающего себе путь в тяжелых массах воды. Горение теперь шло в шести форсунках, и во всех пламя было светло-оранжевого цвета, означавшего, что воздуха поступает не мало и не много, как раз столько, сколько нужно, чтобы над широкой трубой миноносца не появлялась шапка дыма. Стрелка манометра показывала, что пар держится на марке, в соответствии с заданным давлением. Но Балыкин не чувствовал себя спокойно. Полбеды — принять вахту с неполадками в механизме, но две беды — сдать вахту, когда нарушен нормальный ритм работы. Он то нагибался к форсунке, то прислушивался к звукам циркуляционной помпы, то проверял в ней охлаждение масла. Его томило предчувствие, что неблагополучно начавшаяся вахта еще принесет ему неприятности. И верно, только решил он присесть, как встревоженный матрос позвал к водомерному стеклу.

В котле был мазут. На прозрачной поверхности водомерного стекла поблескивала тонкая маслянистая пленка. Балыкин отвернул пробку, и струящаяся по трубке вода заиграла цветами радуги. Балыкин выругал себя за хвастливость: похорохорился — и накликал настоящее несчастье. Котел выведен из строя на много часов! Его надо основательно промыть. Его надо остановить. А если кораблю понадобятся в операции все котлы? Он пошел теперь к телефону гораздо медленнее, обдумывая напрашивавшееся решение и опровергая доводы, которые могли быть не в пользу его плана. Он еще постоял у аппарата, раздумывая, но, начав докладывать, уже был тем неутомимым, уверенным, изобретательным Балыкиным, которым гордился весь экипаж «Упорного».

Нельзя было не принять предложения Балыкина, позволявшего через два — три часа вернуть котел в строй, и Бекренев, узнав о том, что берется сделать Балыкин, разрешил пока ввести третий котел.

В шахту спустили доски, а также наскоро сделанные марлевые сачки. Балыкин уже успел снять крышку котла, и из отверстия поднимался тяжелый влажный жар. Изогнувшись, уйдя с головой вниз, он изловчился окунуть привязанную к палке сетку в тусклую зеркальную пелену и зачерпнул коричневую жирную жидкость.

— Поторопитесь, товарищи, поторопитесь! — крикнул он.

Вытаскивая доски и устраивая их над поверхностью воды, матросы шутили:

— Будем бабочек ловить!

— Сливки, теплые сливки снимать, — возразил машинист, позванивая ведром, в которое надо было выжимать мазут.

Оттого, что прекратились гудение воздуха и движение механизмов, голоса звучали необычно гулко.

Бушуев не принимал участия в общем оживлении и опасливо посматривал на котел.

«А если с доски — да в воду? Сваришься сразу, как рак. Ишь, смеются! А небось каждый думает, что другой полезет. Я ни за что…»

Но Балыкин просто сказал, что работать будет тяжело. Надо устроить смену попарно. Первым полезет он, а с ним — кто желает?

Он осмотрелся, и Бушуев, бывший ближе всех, почувствовал на себе поощряющий взгляд старшины.

— Пожалуй, я, — сказал Бушуев против воли, надеясь, что Балыкин не расслышит, что его перебьют другие голоса, что его отставят.

— Так, значит, надевай ватник, мажь лицо вазелином, — сказал старшина.

И Бушуев понял, что вовлечен в опасное дело и надо пройти испытание. Он утешился мыслью поднять себя в глазах командования, заставить забыть об оплошности у нефтяного насоса; получит благодарность, и строгий командир отделения будет его рекомендовать как преданного бойца.

Однако ноги Бушуева дрожали и колени подгибались, когда он вплотную подошел к котлу. Он сразу покрылся крупным обильным потом и отпрянул, как только нагнулся к горловине.

— Смелее, смелее! — крикнул уже устроившийся на досках Балыкин. — Смелее, Бушуев, нельзя время терять!

Судорожным усилием Бушуев перекинул тело, зажмурил глаза и с облегчением почувствовал, что его приняли крепкие руки командира.

— Становись, осматривайся, не поджимай ног.

Начали работать. Бушуев старался не отставать от Балыкина. Они черпали сачками воду и держали их на весу, чтобы стекла вода и осела тяжелая маслянистая жидкость. Потом подносили сачки к ведрам и выжимали марлю руками. Десятки раз повторялись эти движения, а в ведрах коричневый слой был еще на дне, и на поверхности котла не уменьшалась тусклая пелена мазута.

Глаза пощипывало от едких испарений, в носу невыносимо щекотало. Бушуев проклинал все на свете и особенно своих далеких хозяев — могли избрать для него не такую тяжелую службу.

А Балыкин находил обстановку удобной для воспитательного воздействия. Нынче же объявит Ковалеву, что Бушуев — парень, из которого будет толк. И настойчиво внушал:

— Это тебе, товарищ, боевое крещение. Еще в топку слазишь, в коллектор — трубку глушить (оно, конечно, труднее) — и исправный матрос. А это, товарищ Бушуев, приятно — получить полное уважение от экипажа, от командования.

«Как же, нуждаюсь я в вашем уважении. Я бы тебя пихнул с доски — бултых, и нет героя», — злобствовал про себя Бушуев.

Балыкин сказал, что они вылезут, набрав полные ведра мазута. Но как ни старался Бушуев, Балыкин уже передал свое ведро наверх, а у Бушуева и на три четверти не заполнилось. Балыкин стал помогать ему.

«Работа дураков любит», — подумал Бушуев и сказал:

— Ладно, товарищ старшина, сменяйтесь, я сам закончу.

Протестовал он, однако, не сильно, чтобы Балыкин не вздумал и впрямь оставить его одного. Через несколько минут, когда оба вылезли, Бушуева распирало от презрения к старшине: работает, когда может только командовать!

Почти шесть ведер мазута выбрали из котла, сохранив драгоценную в походе котельную пресную воду. Она уже не отсвечивала цветами радуги, и в трубке за водомерным стеклом глаз с трудом различал линию на ее прозрачной поверхности. Вахта, задержанная происшествием на три часа, гурьбой отправилась мыться, переодеваться и отдыхать.

Бушуев спал плохо. Беспокоил храп соседа, но больше мешали спать тревожные мысли. Он вспоминал недавнее прошлое, перебирал в памяти фамилии фашистских офицеров, представлял себе их лица, их обещания, все убийства, которые совершал вместе с фашистами.

Он вспомнил отца, матерого зубра древних дворянских кровей. Вспоминал, как удачливо складывалась жизнь в первые два года войны, как близок был он к осуществлению своей старой мечты о праздности и богатстве, утерянном родителем, — все обещали ему немцы, если будет усердно служить… И это исполнится! Неужели сила Гитлера уже истощилась и погибла?!

Перед ужином он хмуро подошел к переборке, на которой в аккуратной рамке был вывешен свежий номер боевого листка.

В двух заметках он прочел, что краснофлотец Бушуев добровольно вызвался на работу в раскаленном котле и что он же, Бушуев, отлично работал на срочном ремонте нефтяного насоса. «На флоте молодой краснофлотец хочет быть передовым бойцом, каким был на партизанском фронте против подлых врагов нашей Родины».

— Как же, держи карман шире… — прошептал Бушуев, отходя от боевого листка.

Двенадцатая глава

Перед выходом «Упорного» в конвойную операцию Ковалев снова получил увольнение в Мурманск. Он так ценил минуты встречи с Лизой, что с досадой посматривал на старшину катера, медленно подводившего свою посудину. Не стал дожидаться, когда закрепят концы и положат сходни, торопливо прыгнул на пирс и пошел для сокращения пути к полевой почте через выгоревший квартал. На пустырях, возникших после бомбежки и пожаров в первые месяцы войны, уже давно были протоптаны тропки, и движение на них было людное, как в уцелевших центральных кварталах.

Ковалев ходил и сам, и с Лизой по этим тропам довольно часто и сейчас шагал уверенно, пока неожиданно не ткнулся в изгородь из железного хлама.

Он подумал, что, занятый своими мыслями, свернул нечаянно в сторону, и осмотрелся. Участок впереди на большом расстоянии был занят под огороды. Между темно-зелеными рядами капустной листвы и белыми цветами картофеля торчали оголенные печные трубы и углы фундамента. Однако груды кирпича и железных балок, ржавые листы, что осенью гремели под порывами ветра, исчезли. Что за чудо? Справа — большой Дом моряков в лесах, слева — вниз сбегает дорога к вокзалу и рыбному порту, по ней снуют грузовики. Все так и не так.

Только теперь Ковалев заметил, что по дорожке он шел один — мурманцы уже отвыкли шагать не по улицам.

Досадно было, что по своей невнимательности отдалил встречу с Лизой, но, может быть, иначе он не заметил бы, что город быстро возрождается.

Да, война шла к концу. Над Мурманском уже год не появлялись немецкие самолеты, если не считать одиночку, сбросившего ночью бомбу на пруд.

Люди выходили из землянок, восстанавливали обрушенные стены, настилали потолки и полы, вставляли застекленные рамы. И жителей становилось заметно больше. Они приезжали с каждым поездом, везли обратно нехитрый скарб из Колы, Мончегорска, Кеми и Архангельска. Пора было подумать о том, как устраивать жизнь после войны, когда Лиза снимет морскую форму и перестанет сортировать почту, направляемую в части действующего флота. Она, конечно, вернется на учебу в техникум. А он?..

Трудно было ответить себе на такой вопрос. Но факт, что для Лизы не безразлично, чем он станет заниматься. Еще в прошлый приезд он хотел об этом говорить, но умолк. У Лизы сидела подружка, фитюлька, у которой язык работал скорострельно, и оплакивала судьбу девушек, выходящих замуж за моряков: мужья приходят, будто в гости, и покидают семьи снова на неизвестное время…

Лиза, правда, храбро посмеялась: «Видишь, какую я глупость сделала», — но, может быть, она в душе согласна с этой болтушкой…

Недавно Андрей беседовал с братом-подводником. Сначала они одинаково тосковали по привычной жизни в семье и работе в затоне, по всему укладу их верхневолжского городка. А потом им по складу пришелся размеренный порядок военного корабля, полюбилось ходить в море. Они оба были здоровые, мускулистые парни, выросшие на воде, и, когда товарищи кляли штормы и холод, у них рос азарт бойцов. Андрею нравилась его артиллерийская специальность. Она знакомила с законами физики, оптикой, а он был любознателен и понимал, что работа в башенной артиллерии на крейсере или линкоре еще занимательнее. Когда спустят на воду новые корабли, его, разумеется, возьмут… Брат одобрял планы Андрея. Однако свой выбор, свою профессию подводника Иван считал более интересной, свое торпедное оружие — более умным, более грозным…

Подходя к почте, Андрей твердо решил, что приведет Лизе неотразимые доводы в пользу военной службы.

Он посторонился, услышав гудок машины, но автомобиль вдруг остановился.

— Товарищ старшина, вы что не признаетесь?

Под насмешливым взглядом девушек, сидевших на тюках почты, Андрей полез в кузов и несмело посмотрел в зеленые сощуренные глаза Лизы.

— Я к тебе на почту шел.

— А мы на бот сдадим почту, и буду свободна. У меня теперь половина комнаты есть, Андрюша. Даже дерево под окном.

Он кивнул головой, продолжая смущаться, и плохо слышал Лизу, потому что машина прыгала на булыжниках и выбоинах и тюки ездили с борта на борт.

— Бесхозяйственные вы, — сказал Андрей, — на корабле за такое всыпали бы.

Но девушки дружно ответили, что в их работе главное — скорость, и он не ввязался в спор, радуясь присутствию Лизы.

— Хорошо? — спросила Лиза, вводя его через барачный темный коридор в побеленную комнату с цветами в банках, занавесками на окнах, с аккуратно застланными кроватями и книжной полочкой над столом.

— Хорошо, — одобрил Андрей и подошел к окну.

Хилое северное деревцо под окном Лизы напомнило Андрею о комнатке сестры Машеньки в далеком доме. У нее под окном росла яблоня. И, может быть, только яблоня эта уцелела… Он помрачнел и, вздохнув, погладил вымазанную штемпельной краской руку жены. А Лиза посмотрела на него и прижалась головой к плечу.

— Так и знала, что тебе будет грустно в домашней обстановке. Уж лучше бы я осталась в общежитии.

— Что ж, привыкать надо…

Он избегал называть вслух мать и сестру, но Лиза и без слов догадывалась, когда Андрея мучило воспоминание о них. Нельзя забыть, как загубили фашисты семью, угнали мать и сестру на каторгу, отступая из городка.

— А ты опять Ваню не привез? Не хочет братишка знакомиться? — спросила Лиза.

— Не пришлось увидеться. Мы от их базы далеко.

— Может быть, в поход ушел?

— Нет. Впрочем, не знаю. А вообще он охотно приедет.

Странное дело. Ведь в мыслях Андрея Лиза была стержнем новой семьи, а сейчас коробило произнесенное ею «братишка». Слишком запросто, буднично заступала Лиза на место Маши. Муж, брат… Конечно, для Лизы не существуют воспоминания о приволжском домике, о пепелище, из которого угнали любимую мать и сестру. Он заставил себя погладить руку Лизы, но не ощутил обычно охватывающего его чувства умиления, тепла.

«Может быть, я задала вопрос, на который нельзя ответить? Так и сказал бы, без стеснений. Ведь свои…» Рука Андрея стала тяжелой, и она высвободила свои пальцы. «Он даже не заметил мозолей, волдырей от последних разгрузок, ничего не спрашивает, как живу. Значит, не дорога».

Лиза тряхнула кудряшками и, сощурив серо-зеленые глаза, пристально всмотрелась в Ковалева. Он так радостно встретил ее, а сейчас в лице тени, упрямая губа обиженно опустилась, от виска пролегла косая морщинка. Нет, тут что-то не связанное с ней. Она сдержанно попросила Ковалева отвернуться и начала переодеваться. Она не любила показываться Андрею в некрасиво обтягивающей грудь гимнастерке, особенно в кирзовых сапогах, на голенищах которых сбивалась юбчонка, смятая в поездках и разгрузках.

Ковалев всегда любил это ее преображение, нетерпеливо спрашивал — можно ли уже смотреть, а получив разрешение, жмурил глаза, хлопал в ладоши и голосом фокусника восклицал: «Раз, два, три, сейчас из куколки вылетает бабочка!» Но теперь Лиза успела переодеться, и убрать на вешалку под простыню свою форму, и собрать на стол нехитрое угощение, а Андрей продолжал смотреть через пустырь между оцинкованными кровлями рыбзавода на кромку залива. Как-то вскользь Лиза сказала, что в Мурманске самой почетной является профессия рыбака. Им квартиры в первую очередь, и об их успехах всегда газеты пишут. Может быть, она за него уже решила… Но нет, он с флотом не расстанется. Он не подчинится. Он-то Лизе не препятствует в ее планах.

— Иди к столу, Андрюша, — тихо сказала Лиза за его спиной, но не дала ему подняться и, сжав ладонями щеки, повернула к себе его лицо.

— Ты сегодня какой-то странный, молчишь и молчишь. О чем забота?

Он невпопад, первое, что пришло в голову, сказал:

— Ваня остается на сверхсрочную.

— Ну, а ты разве не останешься?

Их глаза встретились, и он увидел в ее зрачках свое отражение.

— Я?

Голова Лизы приникла к его лицу, ее руки скользнули на его плечи.

— Я в прошлый раз заметила, что тебя напугать легко. Скажи, ты подумал, что я захочу… Ну, когда говорили о женах моряков, подумал, что не захочу быть женой моряка?

— Не совсем, но…

— Думал, думал! — Она обдернула его воротник, расправила ладонью. — Человек должен делать то, что любит, иначе становится злым и скучным. Я из всех твоих рассказов давно поняла, что Ковалевы моряками останутся.

— Лизонька! А я тебя убеждать хотел.

— Ну, конечно, Андрюшенька, политзанятие надо провести со мной о значении флота?!

В самом хорошем настроении вернулся Ковалев на «Упорный» и еще больше обрадовался, когда корабль перед операцией перешел на причал рядом с базой подплава. Он мог навестить Ивана.

На пирсе подплава в группе моряков возвышался Федор Силыч Петрушенко. Андрей Ковалев направился к нему, но вынужден был дождаться, пока Федор Силыч доругается с инженерами и интендантами. Было время той напряженной страды, которая всегда предшествует сборам подводной лодки в боевой поход. По рельсам узкоколейки катились тележки с боезапасом, стучал мотор электрической лебедки, и концы талей раскачивались над палубой корабля.

Официально Федор Силыч сдал корабль помощнику и мог не присутствовать на приемке артбоезапаса, торпед и мин. Но с самого утра его грузная фигура появилась на пирсе, маячила у вскрытых люков: он провожал спуск в лодку каждого снаряда и с пристрастием допрашивал о выверке приборов Обри, испытании торпедных механизмов, приготовлении мин. Он наблюдал, как, подхваченные стропами, блестящие от смазки торпеды скрывались в аппаратах; как вкатывались минные тележки в трубы, а снарядами заполнялись лотки; в погребе осматривал ряды осветительных, фугасных, бронебойных снарядов.

В трех последних походах мин на лодку не брали, а поэтому бывалые подводники с уверенностью определяли, что лодке предстоит форсировать заграждения противника и поставить минные банки на фарватерах военно-морской базы немцев. Знали, что эта задача сложна, опаснее торпедной атаки в открытом море, и риск слепого движения в заставленных минами узкостях велик. И, конечно, кое-кто смущался, тщетно успокаивал себя и товарища мыслью, что на войне, как на войне… Да, екало сердце; щемила тяжкая мысль о смерти, что может внезапно обрушиться на лодку, в таком случае даже не узнает никто, где и как погибли. Но ни словом, ни жестом не выдавали подводники переживаний. Каждый старался упорнее работать. А иной шуткой вызывал у товарищей смех, от которого самому становилось легче.

— Э, чего беспокоиться, если Силыч будет с нами! Силыч хитрее самого хитрого противника.

— Ко мне? — спросил Петрушенко, заметив старшину с ленточкой «Упорного» и припоминая, почему его лицо кажется знакомым.

Ковалев объяснил, зачем пришел. Федор Силыч тепло сказал:

— Похож, похож на брата. Конечно, передайте дежурному, что разрешаю.

От Федора Силыча не ускользнуло, что минер Иван Ковалев в последние дни был чем-то подавлен. Иван Ковалев работал, как всегда, внимательно, дельно и даже опускался в легководолазном костюме за борт проверять крышки минных труб. Но в работе вдруг к чему-то прислушивался, и губы у него вздрагивали. Раза два посматривал на командира, точно хотел обратиться с вопросом, но не решался. В обеденный перерыв Федор Силыч услышал голос Ковалева, просившего штурмана показать ему на карте один норвежский островок. Почему ему понадобился этот островок?

— Расстроен что-то ваш брат, Ковалев. Нехорошо перед походом. Узнайте в чем дело, и, если что серьезное, скажите мне. Он — хороший моряк, ваш брат, и смелый боец.

Иван молча повел брата в конец пирса. Был отлив, и почерневшие влажные бревна поднимались высоко над водой. Иван сел на дощатый настил, спустил ноги и протянул Андрею листок.

— От Маши, — сказал он с трудом и смахнул слезу.

Чайки с криками поднимались у их ног, кружились и падали на волну. Белое и черное оперение их было строго, траурно, и жаловались они высокими голосами. «Будто оплакивают Машу, — подумал Андрей, и рука со скорбным листком упала на колени. — Радоваться надо, жива сестренка. А что же нет радости? Жутко, жутко».

Ветер рванул письмо, и оно затрепетало в пальцах Андрея Ковалева. Он перечитал короткие торопливые строчки. О матери ничего не знает. С ней разлучили еще на русской земле. Повезли вместе с большой партией девушек через Германию. Второй год она и Нюра Шаповалова на каторге, остальные померли. Седая совсем стала…

Как путешествовало это письмо, доверенное смелому сердцу норвежского патриота?! Как колесило оно по Европе, в каких морях и землях побывало, прежде чем попало на родину?!

Чайки не уходили, стонали, жаловались, кувыркались над водой, раскрывая хищные клювы.

— Посмотрел я на карте этот остров. Недалеко, — сказал Иван.

— А хоть бы и далеко. Отовсюду их выкурим.

— Так она же не доживет!

— Она? Если писать решилась — доживет. Не сломится.

— Может быть, я возле того острова пять раз ходил, а что толку. Рядом томится сестренка, Андрюша, рядом! Разрешили бы мне — вплавь к лагерю доберусь.

— Ваня, — попросил Ковалев, — не мучай себя, Ваня. Воевать надо с холодной головой. — Он поднялся на ноги. — Пойдем отсюда: душу выворачивают чайки.

Иван продолжал сидеть, зло отозвался:

— Не болит у тебя сердце за Машу, чужой девушке отдал. А она…

И заплакал.

Ковалев беспомощно повторял: «Ваня, Ванюша», обнял брата за плечи, но заслышал шаги и обернулся.

— В чем беда? — тихо спросил Петрушенко и взял протянутое Ковалевым письмо.

— Вот оно что! — Петрушенко сложил и отдал письмо Андрею. В светлых глазах его появился жесткий блеск. — Иван Артемьич, что же ты ко мне не приходишь? Я тебе такое тайное слово шепну, что у тебя злость вместо тоски взыграет. Слышишь, Иван Артемьич?

Он легонько оттолкнул Андрея, грузно опустился рядом с плачущим, потрепал его по плечу широкой ладонью.

— Можно и мужчине поплакать. Это ничего, если не размокнешь.

— Извините, товарищ командир, — пробормотал Иван. — Нет такого слова, чтобы выручить Машу.

— Есть. Всех выручит, Ковалев, победа. А когда в победу, в будущее освобождение сестренка ваша поверит, легче ей будет? А разумеется! Гляди, пишет: «Если бы только знать, что с проклятыми фашистами скоро расправятся…» Мы, Ковалев, такую весть дадим на этих днях… Понимаешь? Больше сказал, чем можно. И вы, старшина, ничего не слыхали. Ясно?

— Понятно, товарищ капитан второго ранга.

Иван все еще сидел неподвижно, но плечи его перестали вздрагивать. Он вдруг протянул не своим, недобрым голосом, представляя себе, как враг взрывается на минах:

— Фонтан на сто метров вверх, гул на десять миль кругом…

— То-то! — поддержал Петрушенко.

Они медленно возвратились к кораблю, возле которого продолжалась кипучая работа. Петрушенко теперь заговорил с Андреем Ковалевым о его службе. Он делал это намеренно, чтобы дать Ивану время справиться с горем.

Тринадцатая глава

«Упорный» в походе вторые сутки. Но в вахтенном журнале никаких чрезвычайных событий. Скупые отметки сделанных определений места. Еще скупее записи о погоде. Да, несмотря на май, на безветренный, бесконечный весенний день, враг не тревожил в плавании. Ни самолетов противника, ни подводных лодок.

Экипаж облетела весть, что миноносцы на несколько дней зайдут в Архангельск. Это оживленно обсуждали как в кают-компании, так и в кубриках.

Мысли о городе, где существует прочный уклад жизни, почти забытый уют семейных домов и милые девушки, вызывали у молодежи праздничное настроение.

Боцман Кийко воспользовался этим, чтобы сверх нормы рабочих часов заново произвести покраску на верхней палубе, — потеки от соленых брызг и влажного дыма нарушали красоту боевого корабля. Боцман получил от Игнатова на все свои требования «добро», но остался недоволен. К окраске миноносца, как и ко всем боцманским работам, помощник командира должен относиться с энтузиазмом, входя во все детали. Так привык Кийко за свою долголетнюю службу, и так велось до сих пор на «Упорном». Когда помощником вместо Бекренева стал Игнатов, он порадовал боцмана своей придирчивостью, настойчивостью и детальным щегольским знанием морской практики. Еще до выхода в море Игнатов распек Кийко за то, что номер шлюпки был написан не на месте. Кийко пытался возражать, ссылаясь на устаревший учебник морской практики, но Игнатов решительно оборвал его: «Мичман, кто вас учил рассуждать, когда отдаются приказания?»

Кийко полюбил Игнатова. Он увидел в молодом человеке моряка и командира настоящей военной школы. Он заранее смаковал удовольствие обсудить с помощником детали покраски. Но Игнатов, слушая доклад боцмана, смотрел в бумагу и продолжал что-то торопливо черкать, отделываясь общими указаниями. Конечно, Кийко мог обойтись совсем без инструкций старпома, но в отсутствии их был обидный непорядок. Равнодушие зрителя убивает вдохновение артиста, а Кийко был артистом службы и выходил из себя, когда не ощущал ее суровой слаженности.

Он обходил ют, и его свисающие усы сердито шевелились. Обежав вокруг четвертого орудия, боцман сказал:

— После двенадцати приступите к окраске, Ковалев. Материал получили?

— А почему не завтра утром? Разъест до порта, — сказал Андрей.

— Завтра подновите, если понадобится. Весь ют портите своим видом. Артиллеристы! Стыдно вам должно быть, что без напоминания не взялись. Смотрите, как порыжела звезда. Разве узнают архангельцы, что это краснозвездное орудие?

— Хорошо, — покорно сказал Ковалев, — пообедаем и приступим.

Андрей Ковалев отвечал Кийко так же безразлично, как Игнатов, и боцман отнес это тоже на счет помощника. Ведь он задал тон! Если бы Игнатов прошел с Кийко по заведованиям и напутствовал старшин, все было бы иначе. Уже сбили бы лупившуюся краску, клали подгрунтовку… Эх, любо смотреть на движения широких кистей, из-под которых выступает свежая окраска, будто новая кожа корабля!

«Мечтает!» — вознегодовал боцман. Оглянувшись, он увидел, что старшина стоит без дела и разглядывает пенистый след корабля.

А Ковалев не мечтал. Думал о брате, о сестре. Неотступно вторые сутки беспокоила его их судьба. И чем дальше уходил миноносец от базы, тем тяжелее становилось у Андрея на сердце. Он повторял злые упреки, которые слышал от брата, и час от часу они казались ему справедливее. Даже настоящих слов не нашел для Ивана, а вот капитан второго ранга Петрушенко нашел…

Прибежав от брата, Андрей занялся швартовыми работами и даже глазами не поискал Ивана на пирсе подводных лодок, когда миноносец проходил мимо к выходу из гавани… Не послал брату привета и пожеланий успеха… Словно сбежал в плавание от брата-мстителя. Иван отправится не сегодня-завтра топить врагов и, может быть, не вернется… Иван будет ставить мины в водах врага, возможно, на виду острова, где мучается сестра. А он будет окрашивать свое орудие и выводить над стволом звезду в знак прежних побед.

Ковалев давно знал, что традиционные порядки усиливают боевую мощь корабельного оружия. Он всегда презирал разговоры о том, что миноносцы мало воюют. он знал, что конвоирование своих и союзных кораблей относилось к числу серьезных морских операций, и труд на коммуникациях был не менее важен, чем победа в жарком бою. Но сейчас было тяжело мириться с будничными обязанностями.

За обедом Андрей услыхал шумные разговоры в группе старшин вокруг Колтакова. Рулевой показывал карточку своей жены и звал товарищей отпраздновать рождение сына. Склоняясь над тарелкой, Андрей думал:

«Мы с Колтаковым одного сорта. Только Колтаков стремится к жене в Архангельск, а я — в Мурманск…»

Расчет Ковалева загрунтовывал ствол, и замочный, балагуря, начал накладывать шаровую краску, когда на юте появился Долганов.

Николай Ильич с утра воспользовался отдыхом от службы для своей проектной работы, порядком запущенной в последние недели. Несколько часов занятий за рабочим столом, и он испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение. Да, работа сдвинулась с мертвой точки. Сегодня он рассчитал, что проектируемый миноносец выдержит увеличение артиллерийского вооружения и, таким образом, сможет огнем противостоять любому лидеру.

Николай Ильич приветливо поздоровался с бойцами.

— Приятно, Ковалев, накрашивать звезду. А? — И так как Ковалев молчал, добавил: — Да еще, чтобы в кружке была новая цифра.

Краснофлотцы перестали красить и ждали слов своего командира. Молчать становилось неловко, и Андрей ответил, глядя в сторону:

— Так точно, товарищ капитан второго ранга. Готовы стрелять метко.

В его словах невольно прозвучала горечь, и это не ускользнуло от внимательного слуха Долганова.

— Продолжайте работать, — сказал он, перейдя на левый борт, и добавил: — Пойдемте со мной, Ковалев.

Миноносец кренился на крутом повороте, но Долганов не останавливался: у него была твердая походка моряка, привыкшего к скользкой палубе миноносца. И все, кто был на палубе, приветствуя комдива, провожали Ковалева сочувственными взглядами. Очень многих вот так же уводил к себе на исповедь капитан второго ранга, когда командовал кораблем…

Ковалев не замечал этих взглядов. Он готовился к предстоящему разговору, потому что ясно было — командир разобрал в его ответе больше, чем он хотел сказать, и теперь не укроешься.

«Попрошу, чтоб меня откомандировали на подплав или на тральщики. Нет, обязательно на действующую подлодку», — решил Ковалев, подымаясь по трапу в каюту комдива.

Но разговор начался не сразу. Долганов скрылся за портьерой и сказал оттуда:

— Садитесь, Ковалев. Берите со стола папиросу. Сейчас приду к вам.

Он полоскался над умывальником, с наслаждением фыркал и фальшиво напевал песенку о бароне фон Пшик, а Ковалев тем временем рассматривал чертеж, изображавший миноносец. Его привлекли прежде всего орудия, попарно размещенные в башнях.

— Нравится? — спросил за его спиной Николай Ильич, и Ковалев встретился с его несколько насмешливыми, но добрыми глазами.

— Легкий крейсер? Сильный получился корабль.

— Не совсем крейсер. Но по дальности района действий перекроет «Упорный» в четыре раза. Значит, крейсерские операции выполнять сможет. Имейте в виду — корпус никакой броней не отяжелен, скорость сохранена, а водоизмещение только на двести тонн больше.

Долганов объяснял Ковалеву, как равному, знающему моряку, раскатывая новые чертежи и скручивая просмотренные. Потом откинулся в кресле и набил трубку.

— А без нашего опыта в плаваниях ни за что бы не определить, Ковалев, какой миноносец нужен на Севере. С этим миноносцем можно громить противника дальше Тромсе и Нарвика. Но вас эта перспектива не устраивает, как я понимаю. Хочется убивать фашистов сегодня, сейчас? С «Упорного»?

— Или уйти туда, где их убивают. Долганов согласно кивнул головой.

— Я это понял, Ковалев, еще на палубе, но не хотел беседовать при ваших подчиненных. Что случилось? В сорок втором году, когда мы перестали списывать с миноносцев в пехоту, вы были одним из лучших наших агитаторов. Вы умели доказать, что флот без штыка и снайперской пули тоже бьет врага. Что произошло сейчас?

Ковалев потупился:

— Я не думаю, что флот воюет мало. Ну, а наше соединение — действительно… Изредка топим подводные лодки, порой уничтожаем самолеты. И все.

— Не все, Ковалев. Вы же хорошо знаете, что без нашего конвоя много транспортов лежало бы на дне Баренцева моря. Страна теряла бы грузы, которые нужны армии, промышленности. Что у вас произошло? Лично у вас? — настойчиво повторил Долганов.

И Ковалев должен был рассказать о брате, о письмо сестры из фашистского плена, о том, что сказал Ковалеву Федор Силыч Петрушенко, и, наконец, о словах брата Ивана.

Долганов слушал, расхаживал по каюте, изредка глядя в иллюминаторы. Он помогал Ковалеву вопросами, когда тот останавливался, и даже подсказывал, когда Андрей замолкал в замешательстве. Потом Николай Ильич вытащил из-под стекла на столе карточку Наташи и положил перед Андреем.

— Вы видели мою жену, Ковалев. Она тоже хлебнула горя в оккупации. Поверьте, я страдал, как вы, как ваш брат, и также хотел немедленного прямого дела.

Андрей сам говорил брату, что надо воевать с холодной головой, но теперь у него вырвалось нетерпеливое восклицание.

— Подождите, Ковалев. Вы же не в тылу, — продолжал Николай Ильич. — Почему вы забыли о своем мастерском залпе, на котором мы учим артиллеристов флота? Сколько ваших учеников мы послали старшими специалистами на новые корабли?

Ковалев уперся локтями в колени и безостановочно вертел свою бескозырку. Самого главного не говорил комдив, да и не мог он просто заявить, как сказал Петрушенко: «Пойдем в море, и ваша сестра услышит наши залпы».

Николай Ильич почувствовал, что не переломил старшину.

— Будете подавать рапорт, Ковалев?

— Да, товарищ капитан второго ранга.

— Спишу вас, но… только на крейсер или линкор.

Ковалев поднял голову и привстал:

— Почему, товарищ командир дивизиона?

— А потому, что флоту нужна ваша сила артиллериста, а на малых кораблях вам некуда ее девать, — спокойно пояснил Николай Ильич.

Андрей вздохнул и вытянулся.

— Разрешите идти?

— Идите, Ковалев, и подумайте, что получится, если мы гуртом побежим с больших кораблей на катера и подводные лодки.

Долганов сердился на себя за то, что не нашел дороги к сердцу старшины. Очевидно, нужны были какие-то совсем другие слова. К чему, например, он разговорился о своем творчестве? Зачем расхвастался перед человеком, у которого такое горе?

Он сбрасывал в ящик стола чертежи и тетрадки, будто они жгли его руки, и недовольно откликнулся на стук в дверь, но обрадовался, увидев ладную фигуру Игнатова. С жизнерадостным старпомом он всегда ощущал себя более молодым.

— С чем пожаловал, Петр Алексеевич?

— По личному вопросу, товарищ капитан второго ранга. Сочинял несколько часов рапорт, извел бумагу и решил с вами объясниться устно.

Долганов насторожился.

— В отпуск захотел?

— Нет, не в отпуск. Хочу, чтобы вы помогли мне списаться с корабля.

Николай Ильич раздраженно повторил:

— Списаться? Только что став помощником? Не ожидал, Игнатов.

— Да мне и самому неловко. Но судите сами. Что меня после болезни направили на миноносец, я возражать не мог. Катеров было мало, а жить на базе в резерве — скука. А теперь положение совершенно другое. В прошлое воскресенье повидал я новый катер… Игрушка! Птица! Маневрен. Мореходен. В дозоре сутки может ходить. Средства связи — удивительные. Аж плакать захотелось, что я, катерник, со стороны должен глядеть. Ну, прокатили меня до бригады. Там этих игрушек — десяток. И еще лучше того, на котором шли. Я дорвался, пустили к штурвалу. Повинуется чудесно, кажется… и за самолетом угонится. Словом, комбриг меня запрашивает через офицерский отдел, предлагает отряд.

— Понимаю: вы за моей спиной сговорились.

— Сговорился. Виноват, товарищ капитан второго ранга. Знаете, на каких кораблях начнешь служить, такие полюбишь на всю жизнь.

— Не деликатничайте, Игнатов. Ни при чем тут первая любовь. Попросту вы считаете, что миноносцы воюют мало. Не дорвались до торпедного залпа на «Упорном», а на катерах возможности широкие… Так?

— И это тоже, — покорно подтвердил Игнатов.

— Черт вас подери, сговорились вы сегодня, что ли? Одному я уже отказал. Категорически отказал. Пять минут назад.

— Товарищ капитан второго ранга! — взмолился Игнатов. — Если вы будете против, я пропал. Контр-адмирал откажет.

— Обязательно откажет…

— Ах, если бы вы увидели эти катера! О них песни надо складывать. Даже моторы, когда их заведут, призывают в атаку. Такая музыка… Вы бы тоже просились, если…

— Будь я помоложе? Ясно, Игнатов. Нет, я от школьной скамьи миноносник, штурман, командир корабля; отсюда мне одна дорога — в старости на берег, передавать свой опыт молодежи в училище. Но глядите — не продешевите миноносцы. Будет и на нашей улице праздник. Когда эскадра, взаимодействуя с наступающей Красной Армией, пойдет на запад, вы нам позавидуете. Честное слово, позавидуете!

К этому взрыву надежд Игнатов остался равнодушным, но ухватился за последние слова, в которых уловил косвенное обещание:

— Значит, отпустите меня, товарищ капитан второго ранга, как вернемся в базу?

Николай Ильич невольно рассмеялся:

— Вам только это важно. Остальное пропускаете. Добро, Игнатов, при одном условии: вы должны заслужить звание Героя Советского Союза. В этом году. И никого больше с миноносцев не тащите. Для вас делаю исключение, для катерника по выучке. Понятно?

Игнатов широко заулыбался и поклялся, что не будет никого сманивать, хотя одного — другого торпедиста, конечно, забрал бы. А что касается звания Героя, то на таких корабликах просто заработать славу. Можно идти к Маккауру, а в Варангер-фиорде до самого Киркенеса катерники — полные хозяева. Какие сотворили знатные дела! Взяли в плен вооруженный почтовый мотобот немцев. Высаживают диверсионно-разведывательные партии в Норвегии. Дают залпы у входов в Петсамо-вуоно и Бек-фиорд. И враги не могут препятствовать дерзким ударам! Ни береговая артиллерия, ни сильные эскорты, ни воздушные прикрытия не спасают их кораблей. А теперь пошла полоса комбинированных операций с авиацией. Увеличиваем число катеров, действующих группами.

— Сам Макаров порадовался бы, Николай Ильич, он прозревал появление такого оружия, предвосхитил его тактику.

— Ну, Макаров был и отцом миноносцев, Игнатов. У Макарова на Северном флоте есть продолжатели, вот что главное. Наш адмирал знает, где, когда и как использовать все рода оружия. И это меня утешает. Адмирал даст активное дело и нам. Раз сказал мне, что поведу корабли в набеговую операцию, значит, она состоится. Раз начал комбинированные операции, значит, включит в них и миноносцы. Катера с кораблями и авиацией мы еще не использовали достаточно широко. А здесь есть интересная перспектива. — И Николай Ильич, уже рассматривая Игнатова, как представителя другого рода оружия, поделился с ним планом набеговой операции. Не заметил, как пролетел час, и, только случайно взглянув на хронометр, сказал:

— Засиделись мы. Пора на мостик… Скоро должен быть Мудьюг.

Игнатов радостно потирал руки.

— А мне и в голову не приходило, что катера можно поддерживать большими кораблями. Это должно здорово получиться.

Николай Ильич пропустил Игнатова вперед и в дверях уже сказал с шуточным возмущением:

— Никогда не думали, а скоропалительно отвели миноносцам роль обеспечения. Разве не может быть более сложного взаимодействия? Удар одной группой крупных кораблей и рокировка за фланг второй, хотя бы из катеров. Да и всякие другие варианты… Всякие другие варианты… — повторил он задумчиво, вдруг поняв, что случайно наталкивается на важное открытие: катера в роли дымзавесчиков, авиация прикрытия над кораблями — и набег можно делать полярным днем, не дожидаясь далекой еще ночи.

Он охотно сбежал бы сейчас в каюту и сделал расчет на бумаге, но невысокий яр мыса Корец уже остался за кормой. Обрыв освещало низкое солнце, и в косых лучах багровели на горизонте дальние леса. Надо было последить за Бекреневым, который в первый раз самостоятельно вел «Упорный» в Двину. Надо было дать распоряжение по конвою — транспортам брать лоцманов и следовать вперед…

Николай Ильич диктовал приказания и слушал ответные донесения. Он проверял, не путает ли штурман мудьюгские створные башни с памятником жертвам интервенции; заметил, что рулевого вовремя сменил опытный Колтаков, что к востоку остались черные бакены с нечетными номерами и белые вехи с черными голиками раструбом вниз и, следовательно, корабль идет правильно; его морской глаз улавливал еще много других мелких и значительных признаков налаженности службы. Но «всякие другие варианты» не выветривались из памяти, и мысль возвращалась к ним.

Четырнадцатая глава

1

По надводному расписанию в походе Иван Ковалев был наблюдающим и заступал на вахту, как только корабль всплывал для зарядки аккумуляторных батарей.

Мирную тишину подводного плавания задолго до всплытия нарушали нетерпеливые курильщики. Они заготовляли кручёнки и часто посматривали в пустующий дизельный отсек: нет, мотористы еще лежали на койках с книгами или резались в «козла». Потом лодка всплывала на перископную глубину. Это становилось ясно и без показаний глубиномера, потому что корабль покачивался с борта на борт, и незакрепленные предметы начинали шевелиться, а струны мандолины на койке электрика Маркелова неожиданно звенели.

Иван выходил в центральный пост. Колонка перископа с мягким шорохом скользила вверх. Молодой командир быстро цеплялся за рукоятки и, пригнувшись к окулярам, обегал взглядом всю окружность горизонта. Иван стоял рядом с Федором Силычем, который с виду был безучастен и мурлыкал «тихо и плавно качаясь», а на деле внимательно ко всему прислушивался и приглядывался.

Наконец, командир корабля обращался к Петрушенко:

— Думаю всплывать.

Так он выполнял долг вежливости перед старшим, опытным офицером, своим командиром до этого похода.

Федор Силыч пригибался к окулярам и в момент, когда колонка перископа снова уходила с цокающим звуком вниз, утвердительно говорил:

— Всплывайте…

Стрелка манометра поднималась к нолю. Сразу нарушали тишину удары стремительно выброшенной балластной воды, журчание струи вдоль корпуса, тонкие высокие звуки от меняющегося давления, шум помп и стук моторов. Глотнув опьяняющего свежего воздуха, жмуря глаза от резкого дневного света, падавшего через горловину люка, Иван торопился по трапу вслед за командиром. Еще держалась крупная капель на крыше люка, еще стекали ручейки с решетчатой палубы, еще козырек мостика и тумба перископа блестели от влаги, — и прикосновение к прохладной стали было прекрасно. Море, бескрайное, выпуклое, празднично сверкало под горячими лучами низко плывущего солнца. Палуба быстро обсыхала, размеренно стучали дизели, вода лизала борта, и все вместе убаюкивало…

Но на зюйд-весте туманной полоской простирались гранитные кряжи. Оттуда прислушивался, всматривался в море настороженный враг. Оттуда поднимались клубящиеся облака и заволакивали небо белесыми рваными полосами. Надо было пристально смотреть в просвет между тучами. Черная точка, принятая за птицу, через мгновение могла превратиться в самолет.

Иван боялся препятствий на пути корабля к норвежскому берегу. Руки его холодели при мысли, что могут произойти какие-то дурные события. С особой зоркостью наблюдал он за воздухом и поверхностью моря.

Товарищи сочувствовали Ивану Ковалеву. На коротком сборе экипажа, перед тем как снялись со швартовов, Федор Силыч, рассказав о задачах похода, прочитал бойцам письмо Маши Ковалевой. Теперь норвежское побережье никому на корабле не представлялось обычной позицией в морской войне. Гвардейцы шли туда громить тюремщиков, донести гул мощных взрывов до стен тюрьмы, где томились родные люди.

В боевом листке поместили наивное и пылкое обращение в стихах к «Девушке Маше». Маркелов, самый молодой подводник на корабле, обещал отдать свою жизнь за свободу Маши; ей посвятили первый торпедный удар, и даже штурман обещал отметить на карте будущую минную банку не номером, а именем Маши…

К узкому устью фиорда корабль подошел в сетке дождя, на свежей волне, разведенной шквальными ветрами.

Иван Ковалев ждал — лодка погрузится, и его призовут к минным трубам начинать постановку мин. Но Федор Силыч и командир после погружения потребовали домино и стучали косточками, будто у них не было другого занятия до конца суток. Оказалось, что предстоит длительное изучение фарватеров, которыми ходит противник. Следовало прежде выяснить все изменения в навигационной обстановке, какие могли произойти за то время, когда сюда не наведывались советские подводные лодки. Одним словом, операция требовала всесторонней и основательной разведки.

Иван стоял на вахте. Проницательные глаза Петрушенко остановились на его хмуром лице.

— Что, Иван Артемьич, не нравится? Терпи, матрос, злее будешь. Не к тетке в гости пришли! Надо все обмозговать как следует.

Федор Силыч и командир проводили у перископа много часов. Следили за ботами и вспомогательными кораблями, шмыгавшими в залив и из залива. Вычертили два фарватера и отыскали входные створы в порт. На карту нанесли прожекторную и артиллерийскую батареи, разгадали по движению кораблей несколько сообщений береговых постов.

Федор Силыч не вмешивался, когда для продолжения разведки требовалось рискованное приближение к постам и дозорам врага. Бывший помощник маневрировал дерзко и смело, в духе своего учителя.

Шел пятый день позиционной жизни. Федор Силыч, занимавший теперь каюту помощника, отдернул портьеру в каюту командира и сел на койку.

— Лежи, лежи, — проговорил он. — Я на минуту… Пожалуй, можно приступать к работе.

— Угу, — сказал командир. — Только предварительно хочу как следует зарядиться. Мало ли что… Миль на двадцать уйти, побегать.

— Обязательно, — Федор Силыч помолчал и зевнул. — Так, значит, решено. Схожу в матросский отсек, если что — покличь.

Он застал в отсеке оживленный спор: можно ли до минной постановки открывать себя торпедной атакой или нельзя?

— Почему ж, Ковалев? — спросил Петрушопко, разобравшись, что решительным противником торпедной атаки является Иван.

— А если под глубинками заклинятся крышки минных труб?

— Вот оно что, — засмеялся Федор Силыч. — Ты — вроде автономной единицы. Теперь электрики скажут: смотрите, как бы нам не разлили электролит. Комендоры предупредят, что боятся за артиллерийский погреб. Как тогда воевать?

Иван покраснел; все, кто поддерживал его, смущенно улыбались.

— Ну, не беспокойся, Иван Артемьич, сегодня в ночь мины ставим и как раз там, где твоей душе приятно.

— А потом? — спросили разом несколько голосов.

— А потом будет хитрое дело. Но его надумал командир корабля, и пускай сам рассказывает…

— Левая! — в последний раз нараспев скомандовал офицер и посмотрел на секундомер.

В чуть слышное цоканье перекладываемых рулей вошел глухой всплеск. Мина стала на место. В минном посту были прохладно и сыро, но Ивану после напряженных рабочих минут казалось, что воздух совсем парной, и он расстегнул ворот бушлата.

— Поглядеть бы, кто ткнется в забор, — пробормотал он почти про себя.

Но Федор Силыч услышал и подхватил:

— Не увидим, так услышим. Еще погуляем, Ковалев.

Лодка медленно и бесшумно удалялась. Командир поднял перископ и довольно крякнул — ни одна из мин не всплыла на поверхность. Шаровые тела мин будут покачиваться на минрепах, словно чудовищные цветы подводной флоры на длинных и прямых стеблях.

— Хотите взглянуть, Федор Силыч? — спросил командир.

— Вы Ковалева пустите. Пусть запомнит это место.

— Идите, Ковалев.

Иван приник к окулярам. Вода, подернутая рябью, сверкала в солнечных блестках. Справа, выше делений на стекле, каменистый берег, крыши домов поселка, взбегающего на гору. Дымится высокая труба. Длинное темное здание, — может быть, казарма, может быть, склад…

Перископ с мягким звуком пошел вниз, и Иван забрался на койку. Он лежал на спине, упираясь в колено воздушной магистрали, закрыв глаза. Воображение приближало пейзаж островка: причал в рыбьей чешуе, с пирамидой бочонков, с рельсами, по которым женщины катят вагонетки. Потускневшие волосы выбились из-под платков. Охранник грозит… Все виделось отчетливо, будто был рядом. Только Машу не мог себе представить.

Маркелов, тихо наигрывая какую-то печальную мелодию, сказал:

— Знаешь, Ковалев, если так сделать… В дождь с туманом. Надели маски, задраились в рубке, пустили воду… потом вышли наверх… осторожно на берег…

— Одного часового задушили, другого заставили вести в лагерь — и так далее, — сердито перебил Иван. — Вздор все это. Спать надо.

Маркелов обиженно вздохнул, дернул струны:

— И вовсе не так… вполне возможное дело…

Ковалев долго еще раздумывал о сестре. Уже пора было вставать, когда он действительно задремал.

Его разбудил Маркелов. В отсек внесли дымящуюся кастрюлю кофе, тарелки с нежно-розовой ветчиной и желтым сибирским маслом.

Иван тщательно помылся и, освеженный водой, ощущая во рту мятный привкус зубной пасты, впервые за прошедшие часы подумал, что свою задачу в походе выполнил без сучка и задоринки. Мины, на приготовление которых ушло столько времени в базе, гладко вышли из труб и теперь притаились, поджидая корабли фашистов.

— Ну-ну, кружку побольше — и за работу, — сказал он с той живостью в голосе, от которой уже сам отвык, и нацепил на вилку ломоть ветчины.

— За успех мы чарочками чокнемся, — возразил старшина мотористов, — а к водочке гуси жарятся, праздник будет отменный. Маркелов, смотри, стихами тост напиши, иначе на клотик отправим чай нить.

Маркелов пренебрежительно ответил:

— Что-нибудь новое придумать трудно, так вспоминаешь анекдоты с бородой!

— Человек неделю в море, можно сказать, просолился, а вы его за молодого считаете, — лукаво заступился Иван.

В ошеломляющем грохоте и скрежете утонул смех. Толчок подбросил лодку и с дифферентом на нос накренил влево. Погас свет. Кружки с кофе покатились по вставшему дыбом столу. Какие-то предметы срывались с креплений и вместе с верхними койками сыпались на матросов. От толчка Ковалев опрокинулся навзничь; кто-то барахтался на нем, давил коленом в живот. В темноте невозможно было разобраться.

— На мине подорвались, — плачущим голосом пролепетал Маркелов.

— Чего раскис?! — рассердился Ковалев, разглядев, что это Маркелов придавил его. — Твое дело электрика — включай аварийный свет. Шляпа!

Он вылез из-под Маркелова и уже мягче объяснил:

— На скалу напоролись, килем по камням проехали.

Через глазок из центрального поста донесся голос вахтенного командира:

— Осмотреться в отсеках.

Маркелов, стыдясь товарищей, поторопился взять прибор и юркнул в люк аккумуляторной ямы. Ковалев стал у двери, ухом приник к глазку. В центральном посту щелкали рубильники, разносились команды. Потом что-то говорил Федор Силыч, и командир приказал:

— Продуть среднюю!

Под килем загрохотали камни, корпус затрясся, нос развернуло влево, но что-то держало корабль. Ковалев услышал новые распоряжения: продувать концевые балластные и приготовиться принять в среднюю цистерну, если лодка стремительно пойдет вверх. Снова за бортом раздались удары сжатого воздуха, снова загрохотали камни… И вдруг корабль легко повис на ровном киле…

Пробоин ни в одном отсеке не было. Отделались неопасной вмятиной по левому борту, да в двух ящиках расплескался электролит.

Убрали осколки плафонов и разбитой посуды, разбросанные вещи. Испытали лодку на разных режимах моторов — рули слушались и винты оборачивались без стука.

Штурманский электрик ввел гирокомпас в меридиан, допил кофе и объявил:

— Желудки, конечно, в убытке остались, зато определенная польза гидрографии.

— Почему? — спросил Ковалев.

— А как же, новую подводную банку на карте отметим. Здесь глубины показаны не меньше ста метров, а мы ткнулись на тридцати.

Вероятно, это происшествие не сохранилось бы в памяти и действительно осталась бы о нем лишь заметка в вахтенном журнале. Но почти сейчас же последовали события одно другого серьезней. Будто лодку тряхнуло на камнях, чтобы отделить многодневное спокойное плавание от часов отчаянной борьбы…

Всего на две — три мили отошел корабль от подводной банки, когда акустик услышал шумы на весте. Довольно быстро в видимости появился конвой. Мертвая гладь моря не позволяла долго держать перископ над водой. Поочередно сменяясь у перископа, Федор Силыч с командиром обменивались отрывистыми замечаниями:

— Танкер вторым идет.

— Угу… Восемь — девять тысяч тонн.

— Транспорт — тоже не плохой кусок. Такие у них ходили на линии Гамбург — Буэнос-Айрес.

— Сюда сворачивают, и не иначе назначены в Киркенес.

— Тральцы впереди. Еще мины нащупают, а?

Об охранении сказано было только для записи в журнал боевых действий: три миноносца, восемь катеров-охотников, два тральщика. В бою подводная лодка не считает врагов. Половина катеров проскочила у самого борта, и торопливые обороты их винтов гулко ударили в подволок. Перископа немцы не заметили.

— Подверни влево десять.

— Нехорошо, еще пяток, — говорил Федор Силыч и снова поднимал перископ. — Вот теперь в самый раз.

Привычно раздался призыв к бою «Торпедная атака». Возбуждение охватило торпедистов и остальных людей в наглухо задраенных отсеках. Слова срывались почти беззвучным шепотом. Ступали на носках, осторожно, чтобы не пропустить сообщений акустика и приказаний командира. Еще раз с оглушительным ревом промчались над головами катера. Бывалые усмехались — шумите, шумите, так лодку не прослушаете.

«Кого же атакуют? Приказано приготовить все носовые аппараты».

— Сами лезут на меня, в уступ поворачивают! — воскликнул командир и, сдерживая дыхание, рапортовал: — Мое решение — стрелять шестью торпедами, по две, с правильными интервалами.

«Волнуется. Первая самостоятельная атака, — подумал Петрушенко, на секунду прильнул к перископу и разыскал на скрещении нитей миноносец; вправо от него выползали конвоируемые корабли. — Волнуется, а соображает, что можно в трех разом попасть».

— На румбе?

— Сто шестьдесят пять.

— Расчет верный. Первые торпеды по миноносцу.

Он быстро глянул в записную книжку помощника. «Молодцы, не на глазок работают. Классическая атака. Из трех возможных два верных».

Скорее, чем он мысленно одобрил своего ученика, пробасили ревуны, и торпеды парами пошли в атаку…

Петрушенко ошибся. Из трех возможных верными оказались три. Это была партия, какую не пришлось играть еще ни одному подводнику Севера. Открылась новая глава истории гвардейской лодки.

На воде бушевало пламя разливавшегося мазута. С расколотого взрывом транспорта высоко в небо рвались синие пороховые языки. Остатки миноносца уже покрылись вспененными волнами. На поверхности торчала красная корма танкера с оголенными винтами.

Однако надо было спасаться от контрудара. Охранение стремилось ответить на успех гвардейцев. Полетели бомбы. Катера по широкой дуге шли навстречу миноносцам, и взрывы, заглушенные слоями воды, доносились со всех сторон. Взрывы стягивали кольцо вокруг лодки. Выскользнуть из него было трудно, как зверю уйти от своры наседающих собак. Федор Силыч щурился над картой. Вдруг сложился дерзкий план. Он поднял широкое спокойное лицо и с минуту раздумывал, обводя зоркими глазами людей в центральном посту. Молодцы! Работают без суеты. Трюмные удифферентовали лодку, и помпы не визжат. Электрические приводы выключены — управляют рулями вручную. Смена наготове. Одного рулевого уже сменил Иван Ковалев. Мускулы под тельняшкой минера сразу вздулись буграми. Что говорить — тяжелая работа, но надо идти бесшумно, не выдавая себя немецким слухачам. Особенно опасны вражеские миноносцы с их обновленной акустической аппаратурой.

Федор Силыч предложил командиру:

— Оторваться без хитрости не удастся. Веди лодку под нашу минную банку, потом попытаемся выскользнуть вторым фарватером.

— Под мины? Ясно.

На крутом повороте еще тяжелее стало рулевым, но взрывы в воде подгоняли. Лодка проходила, будто сквозь огромный сталепрокатный цех, в котором непрерывно ударяли по металлу мощные паровые молоты. Вот-вот тело корабля расплющит удар. Качаясь, как коромысло, под вихревым напором сдавленной воды, лодка шла дальше и дальше между упорными преследователями.

«Врешь, после такой победы и жить будем и снова бить будем!»

И Федор Силыч совсем шутливо сказал:

— Ну и рубильники у вас, механик. Так в нашем клубе кино показывают — в каждой части десять обрывов.

Механик, освещая щит слабого тока аккумуляторным фонарем, включал рубильники, но свет появился только в двух плафонах. Опять полопались лампочки. Боцман другим фонариком осветил выбивающегося из сил Ковалева и приказал сменить его. Иван пощупал набухшие руки и стал в сторону. Нормально! Через несколько минут он отдохнет и будет в состоянии снова вертеть штурвал.

Свет прибавлялся, и из мрака выступили теперь все углы отсека. Механик, хлопнув рукавицами, оседлал скоб-трап, как норовистого коня. С запозданием ответил:

— Если бы в нашем клубе так мешали механику, — вы ни одного кадра не посмотрели бы, товарищ капитан второго ранга.

— Да, лютуют фрицы, — согласился Петрушепко. — Где находимся, штурман?

— Пять минут до банки.

— Глубина?

— Пятьдесят пять.

— Отлично. Послушаем, как шуршат наши минрепы.

Бомбы продолжали рваться. Сыпалась лупившаяся краска. Загрохотали по палубе отсека сорвавшиеся часы. Подволок под ударами воды вибрировал. Из-под крышки рубочного люка при каждом ударе врывались струйки воды.

Но через томительные четверть часа минная банка осталась позади, и штурман предупредил: — Входим в узкость.

2

Вместе с Федором Силычем командир рассматривал на карте узкий клин фиорда. Глубины в нем резко менялись. Придется непрерывно идти с эхолотом. Положим, сейчас время полной воды, но через три часа она устремится в море… Надо проворить течение.

— Стоп моторы!

Это до предела увеличило тишину в лодке, и звуки бомб стали резче.

— Лодку разворачивает вправо, — доложил вахтенный командир.

— Пойдем левой стороной фарватера, чтобы нас не прижало к берегу.

Начали маневрировать. Разрывы, наконец, улеглись. Теперь будто безвредные камешки бултыхались в стеклянном сосуде. Немцы бомбили уже для очистки совести. Их катера бегали в устье фиорда, словно ищейки. Те, потеряв след, тоже суетно и бессильно лают. Однако акустик сообщил о приближении миноносцев. Если пойдут этим фарватером (а должны пойти: по второму только мелочь шныряла), — уткнутся прямо в мины.

Федор Силыч остановил взгляд на Ковалеве. Иван, сменив рулевого, напряженно вертел штурвал.

Встречное течение сбивало лодку с курса, несмотря на быструю реакцию рулевого, на его огромную силу. Вот-вот вздувшиеся буграми, натруженные мышцы перенапрягутся. Но, встретив взгляд своего старого командира, Ковалев не пожаловался, не попросил смены. Беспокойство в его налитых кровью глазах, в мокром от пота, бледном лице вызывалось другой причиной. Он думал, что пора последовать взрывам. Хоть один взрыв должен же произойти.

Но, может быть, тральщики раньше лодки прочесали фарватер, обнаружили и подсекли всю банку… Может быть, корабли идут, предупрежденные тральщиками… Эсминцы типа «Антон Шмидт» — вспомнил Ковалев. Их выпустили позже «Ганса Леберехта» или раньше? Во всяком случае, хорошая добыча. Комдив был доволен, что один «Антон» торпедой угроблен. Если б еще одного…

А ритмичные удары винтов разносились громче, увереннее, победнее. Уже волнение, вызванное кораблями гитлеровцев, охватило толщу воды и создало килевую качку. «За компасом смотри, работай!» — приказал себе Ковалев. Но левым скошенным глазом увидел толстый палец Федора Силыча на карте и испугался: сейчас этот палец поднимется, с укоризной уставится на него. И командир скажет вслух: «Ну вот, уснули наши мины на дне, то-то мы не задели ни одного минрепа».

От ярости и отчаяния Иван перестал чувствовать боль в предплечьях и спине. Боль позора овладела им нераздельно. «Мины приготовлял я. По моей вине они не освободились, не поднялись на минрепах, как положено. Нечего сказать — отомстил за Машу…»

Стрелка на картушке прыгала, с толчками отходила назад, вновь шла вправо. Приноравливаясь к ней, руки Ивана упрямо сжимали штурвал, а левый глаз все так же косил в сторону комдива. Палец упирался в карту и, казалось, рос. Чудилось в напряжении, что он стал больше руки. Вот Силыч что-то быстро сказал командиру лодки. Наверно, о минерах, о нем. Что? Услышать, однако, нельзя было. Казалось, объясняются немые. Звуки винтов надводных противников заполнили отсек.

«Еще спишут в базе с корабля», — в отчаянии решил Ковалев.

Внезапно высокий, ровно вибрирующий звук оборвался. В перепонки вдавился низкий долгий гул. Цепко держал Ковалев руки на баранке штурвала, но сотрясение, бросившее лодку на борт, оторвало его. Когда ухватился вновь, что-то ударяло в палубу, выбивая ее из-под ног. И в то же время толща воды рушилась сверху. Водоворот?

Во внезапно наступившей тишине Иван услышал веселый голос комдива, и вслед затем командир крикнул штурману:

— Отмечайте место гибели эсминца на мине.

Ковалев растерянно прислушивался. Так-таки сработали? И никакого водоворота? Лодка в радиусе разрыва! И вот этот глухой удар, наверное, означает, что взорванный корабль утонул! Усталый голос акустика подтвердил:

— Концевой миноносец упал на дно.

— В последнюю гавань вошел, на мертвый якорь! — крикнул старшина трюмных.

Однако на шутку никто не отозвался. Петрушенко и командир были озабочены. На ручном управлении не одолеть течения, а место гибели «Шмидта» надо скорее оставить. Ковалеву разрешили идти отдыхать: легко защелкали рукоятки механического управления рулями.

Только сейчас матрос почувствовал, что силы его на пределе. Ноги подкашивались, руки онемели — в них была многопудовая тяжесть. Он прошел к своей койке, но почувствовал такой озноб, будто попал под ледяные струи. «Надо к генератору, — подумал он, — к электрикам, там сухо и тепло».

Он вновь побрел, пошатываясь и все еще не замечая ничего вокруг себя.

— Иван, пособи, — вдруг позвал его старшина.

Старшина стоял на ящике под крышкой подволочного люка. Бомбежка ослабила зажимы, и в щели проникали струйки воды. И это была не единственная беда. Как это Ковалев раньше не заметил!

Ноги скользят в воде. Хрустят осколки стекла. По палубе катаются огнетушители, куски пробки, патроны регенерации. У электриков не хватало рук для борьбы с повреждениями. Здесь был дважды выбит автомат электромагистрали, а сейчас едва держится панель станции, и Маркелов уперся в рубильник спиной, чтобы панель не рухнула.

Несколько часов назад Маркелов струсил при ударе о банку. И стыд за свой панический выкрик теперь, в часы настоящей опасности, — для него мучительнее всего. Маркелов не мог укрепить панель и обрадовался приходу Ковалева, свидетеля давешней его позорной паники… Маркелов счастлив, что есть с кем спасти станцию.

Войдя под струи, вырывавшиеся из щелей, Ковалев понял, что мечты об отдыхе преждевременны. Он ловко перенял зажимы крышки из ослабевших рук старшины.

— Спасибо, вовремя ты…

Помахав окоченевшими руками, старшина быстро нашел стальной конец и подтянул крышку. Но все-таки Ковалев успел вымокнуть. В мокрых тяжелых робах они вместе вставили держатели щетки, вылетевшие из трюмной помпы, и запустили ее на осушение. Потом Ковалев помогал укрепить панель и что-то делал еще. А когда можно было считать, что все пришло в порядок, он присел на корточки у главного мотора и заснул.

Весьма и весьма тяжелым был этот сон.

Опять все в лодке грохотало, прыгало, скрежетало, будто корпус резали металлические пилы. Иван больно стукнулся головой о тумбу электромотора. Однако он продолжал спать. Он понимал — и звуки, и боль не настоящие. Они снятся, потому что уже раньше были и грохот и боль. Он сделал усилие, чтобы освободиться от дурного сна, и ему удалось, хотя и не сразу, избавиться от тряски и грохота.

Но какие-то несвязные картины ползли и прыгали перед ним, как рваные кадры киноленты при слабом напряжении света. Потом в фокусе оказалось зимнее поле. Он с товарищами идет по снежной дороге с минощупами. Неосторожный сосед подрывается на мине, а в его голову впивается острый осколок. «Так это было в первый год войны, — успокоил он себя. — Хочу совсем другого сна, без войны хочу». И не удивился, что может вызвать сон по своему желанию: вот он очутился на давно покинутой родине…

Товарищи, свободные от авральной аварийной работы, проходили к койке и пытливо всматривались в лицо метавшегося Ковалева.

— Ну что?

— А я доктор?! — бурчал лекпом, меняя окровавленные бинты.

Но вот хмурое воспаленное лицо раненого с лихорадочно блестевшими, никого не узнававшими глазами приняло безмятежно-довольное выражение, и здоровый сон крепко смежил веки. Тогда на очередной вопрос лекпом ответил мягко и гордо:

— Проснется, будет здоров. Подержи-ка шприц, всажу ему еще разок для успокоения.

А Ковалев в это время был далеко, в высокой траве, и щурил глаза на пестрые ситцы кустов душистого горошка. Ветер принес свежий запах яблонь и Табаков, любимый запах Маши. Где-то она пела и кликала: «Ваня, Ваню-юш!» Сейчас он встанет и расскажет сестренке о диком видении разморенного жарой мозга. Будто нагрянули на родину фашистские полчища, и танки растоптали сад, и снаряды сожгли дом, а самих хозяек, маму и Машеньку, уволокли на муки.

— Маша, Машенька, — прошептал Ковалев и открыл глаза. Вместо голубого неба над ним был подволок с трубами магистралей, странно скошенный, будто лодка взбиралась на гору. «Это опять что-то снится. Или я болен?» Он поднял руку и провел по лбу. Голова звенела. В затылке, стянутом повязкой, толчками пульсировала кровь.

— Очнулся, Ковалев? Порядок. Сейчас порошочек примешь, чтобы температура спала.

— Что случилось? — спросил Иван, припоминая, как сел на корточки у электромотора.

— Треснулся шибко. Крови потерял порядком.

— Отчего? — Он огляделся и прислушался. Глазом и ухом бывалого подводника попытался определить, что происходит с лодкой. — Почему дифферент? И не двигаемся… На грунте?

Фельдшер кашлянул и засопел:

— Тут, брат, долго рассказывать.

— Долго?

Ковалев вдруг понял, что прошло много часов. Он услышал слабое жужжание машинки регенерации и увидел на всех койках молчаливо лежащих товарищей…

* * *

Форштевень лодки таранным ударом порвал несколько колец противолодочной сети, но многочисленные ячейки кольчужной преграды сопротивлялись прорыву, сильно и тесно уплотняясь вокруг корпуса корабля; с металлическим царапающим звуком они сжимались на обшивке.

Зажатая стальной упругой паутиной, подводная лодка не могла высвободиться. Напрасно взбивали воду винты. Напрасно устраивали общие перебежки на корму, чтобы толчком создать перевес и вырваться. Металлический скрежет усиливался, лодка немного провисала, однако оставалась в тенетах.

Офицерам и матросам еще некогда было размышлять об обстановке и делать выводы: они укрепляли сброшенные приборы, исправляли механизмы, оказывали первую помощь раненым.

Очередная перебежка людей в корму была сделана после ликвидации пожара в четвертом отсеке, вызванного замыканием проводов. Обожженные люди возвратились в нос, медленно, с трудом дыша. Воздух в лодке стал тяжелым. Кровь билась в висках с неровным стуком. В ушах застревал назойливый шорох. Для жизни оставалось слишком мало кислорода и слишком много было углекислоты.

Когда за последним проходящим с кормы бойцом звякнула тяжелая дверь, командир зябко повел плечами и тихо сказал:

— Они вернутся и разбомбят нас.

— Неправильно, старпом, — жестко сказал Федор Силыч. Хоть он назвал так своего преемника невзначай — по старой привычке, командир почувствовал укол и обиженно добавил:

— Ни одного шанса.

Федор Силыч ответил не сразу. Он сидел на койке, борясь с ознобом и головной болью, и ему хотелось пожаловаться на усталость, но это было невозможно. Единственное место для его жалоб было в уютной комнате на Главной базе. И единственный человек мог услышать такие слова от него без вреда для службы. Неужто не увидит больше Клашу? Он вспомнил ее непоколебимую веру в него… Да, не вернуться теперь — значит обмануть ее. Столько лет Клавдия без колебания шла за ним, отказавшись от собственной жизни. Не вернуться — значит выбить из-под ее ног опору. Не следовало так безусловно подчинять Клавдию своей власти, своей судьбе…

— Вы помните, что я должен первого уезжать в Америку? — вопросом перебил свои мысли Федор Силыч.

— У каждого из нас были какие-то планы, — сказал командир.

— Бросьте этот тон. И бросьте рассуждать в прошедшем времени. Обстановка тяжелая, но лодка будет управляться, только вырвать ее из сети.

— Мы не можем вырваться, — с упорством отчаяния повторил командир.

Он не трусил. Он хладнокровно использовал все известные ему средства спасения. Он многократно повторил бесплодные попытки. И теперь, не видя выхода, хотел умереть достойно, пока еще есть силы. И у него, наверно, так же трещит и немеет голова.

Федор Силыч зевнул и сказал:

— Прикажите сделать регенерацию, воздух испорчен. Пусть люди восстановят силы. Потом обдумаем один вариант. Есть шанс, как вы выразились.

Он усмехнулся, и молодой командир тоже попытался улыбнуться.

— Ладно, устроим кислородный праздник.

— Только не праздник. Будем экономить запас. До базы еще не близко.

— Вы хотите перевести балласт в корму? — спросил командир поднимаясь. Он прочитал ответ в светлых, по-прежнему ясных глазах Петрушенко и быстро добавил: — Я сам об этом думал. Но лодка пойдет камнем на дно, обломаем винты.

— Потом, потом, в свежем воздухе поспорим, — сказал Федор Силыч и закрыл глаза.

Из-под опущенных век он смотрел в угол подволока, где быстро вращались лепестки прибора регенерации. Освежающая струя достигла рта, обвеяла щеки. Он облизал губы и свободно вздохнул.

Без восстановления сил людей безнадежно делать намеченный маневр. Наверняка при ударе о скальный грунт отлетят лопасти винтов. В том-то и дело, что нужно свершить невозможное — удифферентовать лодку, пока она не коснется дна. Риск очень велик. От уменья использовать секунды зависит успех. Но надо верить в людей и верить в корабль. Его живучесть и непотопляемость куда больше, чем это кажется людям, знающим о подводных плаваниях понаслышке… В конце концов, он сам виноват, что свою уверенность не внушил преемнику, плохо воспитывал его на трудных случаях. Как раз сейчас завершит образование.

Очищенный воздух ускорял ход мыслей. Федор Силыч уже отчетливо видел детали освобождения. Под килем сто пятьдесят метров. Надо постепенно освобождать носовые цистерны и увеличивать балласт в корме. Как только в первом отсеке услышат, что лодка сдвигается, сразу резко ликвидировать дифферент, гнать воду из кормовых цистерн, принимать в носовые.

Уже охваченный азартным нетерпением, Федор Силыч посмотрел на часы. До конца срока, назначенного на отдых, оставалось десять минут. Где командир? Где механик?

Петрушенко вышел в кают-компанию. Офицеры дремали за столом, положив голову на руки.

— Приказали будить, как подниметесь, — сказал дневавший Маркелов.

— Погодим еще десять минут, — сказал Федор Силыч и спросил: — Как там раненые?

— Нормально. Ковалев сильно ослабел, без памяти был. А остальные — нипочем. Меня вот тоже обожгло. Ну, вроде охромел сначала, а теперь опять ничего. Кислород помог.

— Хорошо, если нормально, — одобрил Федор Силыч, плеснул на донышко стакана немного вина, выпил и закусил шоколадом.

Дневальный, круглолицый, белозубый, продолжал внимательно смотреть на Петрушенко. И Федор Силыч догадался, что у молодого матроса есть еще что-то, но парень не решается сказать.

— Вы ели, Маркелов, или вас не сменяли?

— Заправлялся. Я, товарищ капитан второго ранга, хотел спросить, долго еще на фашистском якоре стоять?

— Да, не выбирается якорь.

— А в команде старые матросы говорят, вы знаете, как уйти. Еще не такое бывало.

— Не такое?

— Ну да, пострашнее, говорят, бывало. Под парусом из соседнего фиорда будто выходили.

Федор Силыч довольно хмыкнул, но лукаво заговорил о другом:

— Так. А ты бы что посоветовал, Маркелов? Вот, положим, ты остался за старшего. А? Раскинь-ка мозгами, поэт. Придумай.

Маркелов отвел глаза. Его уже огрел Ковалев за дерзкие фантазии. Нашел время командир шутить. У него в самом деле была мысль, пусть фантастическая, пусть похожая на то, что делал капитан Немо, когда «Наутилус» был в ледяных тисках… Так ведь, когда Жюль Верн писал свой роман, кажется, тогда еще подводных лодок не было.

Маркелов напряженно кряхтел, одергивая свой сырой бушлат.

— Так что же, Маркелов? — повторил вопрос Федор Силыч и незаметно махнул рукой поднявшим головы офицерам, чтобы не смущали парня.

Маркелов решился:

— Выйти из лодки надо, пропилить проход в сети.

Он выпалил свою фразу, уставясь в палубу, и столько было мальчишеского самолюбивого задора и одновременно стеснительности в его голосе, что в эту минуту офицеры забыли о положении лодки. Не помнил об этом и Маркелов, чувствовавший себя лишь школьником перед строгим экзаменатором.

— Вот и еще вариант, опасный и длительный по исполнению, но совершенно реальный, — сказал раздельно Федор Силыч. — Молодец, Маркелов. Если придется использовать твой план, пойдешь резать?

— Прошу, товарищ капитан второго ранга, — быстро сказал Маркелов, поднимая опущенную голову и еще сомневаясь в том, что Петрушенко говорит серьезно.

— Добро! А пока позови к нам штурмана. Пусть захватит карту.

Именно в это время, когда уточняли план спасения корабля, очнулся Иван Ковалев. Голова болела, но он мог, внимательно вслушиваясь в звуки, представлять себе, что делают в центральном посту. А потом в отсек с новостями вернулся Маркелов. Уселся рядом с Иваном и торопливо рассказал о своей беседе с капитаном второго ранга и что решили на совещании офицеров. Он не надеялся убедить товарищей в серьезном отношении Петрушенко к своему проекту. Но два подводника сказали:

— Эге, такой совет уже давали. Механик на этот случай приготовил водолазов и режущий инструмент.

Может быть, потому, что Ковалев ослабел и беспомощно лежал на койке, он смотрел на товарищей, как сторонний наблюдатель. Его удивляло их спокойное внимание, сдержанность, обыденность поведения. Будто никто из находившихся в отсеке не верил в возможность гибели.

Перед койкой, в углу у компрессора, усердно трудился старшина машинной группы. Вымокшие при осушке трюма товарищи доставали, сухое белье, натягивали выцветшие рубахи. Штурманский электрик даже брился, на цыпочках подтягиваясь к зеркальцу.

— Нет, Маркелов, — сказал он, направляя бритву, — твой план чересчур, так сказать, героический. Силыч задумал проще и с уважением к технике.

— Какое ж у меня неуважение?

— Обыкновенное. Неучет способности подводного корабля ре-а-ги-ро-вать, — он так и сказал для отчетливости мысли по складам, — на законы механики. Управление балластом, брат, тонкая штука, фи-зи-ка. Обязательно выручит.

— Ну и хорошо.

— Слышь, Маркелов, — обернулся от компрессора старшина и для привлечения внимания легонько стукнул разводным ключом, — не обижайся: по твоему способу, по другому, лишь бы нам здесь навек не остаться.

Какой-то скептик с верхней койки мрачно вмешался:

— Не вмер Данило, болячка задавила. По любому способу хлопочи, конец один — могила.

На этот раз старшина постучал ключом по лбу и выразительно ткнул им в койку скептика.

— Ну, ну, Васенька, выше клотика не лазь.

Электрик щегольнул пословицей:

— Просится на берег, а лезет в воду. В общем, струсил.

Скептик не унимался:

— Погляжу, как носы повесите, когда чудеса не произойдут.

Ковалеву боль мешала принять участие в возникшей перепалке. Он только переводил глаза с одного товарища на другого, силился увидеть лицо напуганного и тихо улыбался. Это даже хорошо было, что один спасовал. Ярче стала видна общая душевная сила.

Регенерацию окончили, и из центрального поста велели задраить отсеки по-боевому. Сразу смолкли разговоры. Матросы тихо разошлись по койкам. Только Маркелов остался у глазка, плотно прижался к нему ухом.

— Вы тише, ребята, — попросил он, — буду все докладывать.

Теперь из центрального поста последовал приказ внимательно прислушиваться. Со стороны носа зашумела вода, вытолкнутая напором сжатого воздуха.

— Ну-ну, — поощряюще прошептал электрик. Его левая рука пошла вверх, правую он энергично опустил вниз, словно хотел помочь изменению веса в частях корабля. Вдруг сквозь визг помп прорвался новый звук; он шел от киля, неприятный металлический скрежет. Почти тотчас же корпус дрогнул, лампочки переместились.

— Дифферент увеличивается. Движение началось, — сказал старшина.

— Падаем, падаем! — хрипло крикнул скептик Васенька, свисая из койки.

— Ничего, уже обратно балласт берут, — ободрил Маркелов.

Нет, под килем, судя по доносившимся передачам от штурманского эхолота, количество воды быстро уменьшалось. Сто тридцать. Девяносто два. Тридцать шесть. Конец? Нет, тут лодка заболталась, упорно сопротивляясь падению. Чуть подняла корму. И Маркелов порадовал:

— Пятьдесят восемь, порядок!

Но в следующую секунду показалось, что ни инерцию падения, ни крен нельзя одолеть и задержать.

— Двадцать один, — дрогнув, шепнул Маркелов.

«Винты, голубчики, винты, не выдайте», — взмолился про себя Ковалев, ухватившись за поручни, чтобы не выпасть из койки, стоявшей почти вертикально.

И вдруг корабль, выбросив тонны воды, понесся вверх.

Иван свободно откинул голову и поднял похолодевшие руки. Подволок уже не убегал вверх — лодка была удифферентована, плавно уходила из опасных вод.

— Легче? — спросил Маркелов.

— Совсем хорошо, — чужим, но радостным голосом ответил Иван. — А ты огорчаешься? Не довелось?

— Водолазом? Ладно, что обошлось. — И новая нотка, новая интонация зрелого, много пережившего человека была в этом коротком ответе. — Правду говорили о комдиве, — добавил он после раздумья, — герой.

Немцы, должно быть, продолжали бомбить район сети, еще не подозревая, что добыча ускользнула из ловушки. Далеко уже были продранные ячеи. Оттуда разрывы доносились чуть слышно: бултых-бултых. Так стучат камешки, когда их встряхивают в стеклянном сосуде.

Пятнадцатая глава

1

Теплый грибной дождь промочил легкие платья Наташи и Клавдии Андреевны. Женщины взобрались на гладкую вершину скалы, щедро обогретую солнцем. По расселинам сбегал чахлый северный лесок. Низкие деревца простирали свои ветки с мелкими и тонкими листочками над самой землей.

Наташа не отрывала глаз от озерной глади. Вода узким серпом прорезала ущелье; под левым берегом была голубой и розовой, а под правым — почти черной в тени отвесной гранитной стены.

Клавдия Андреевна подбирала букет. Блеклые северные краски во всех цветах; и в букете было что-то грустное, схожее со стареньким выцветшим ситчиком.

— Как тяжко в этот раз дожидаться Федора Силыча! — неожиданно сказала Клавдия Андреевна. — Затемнюсь на ночь, и до утра — ничего. А встану — и каждый пустяк напоминает: трудно ему, и ничего этого у него нет. Сейчас нас дождик вымочил, сидим на камнях, вольны остаться, вольны пойти, куда глаза глядят. А он?! Вы счастливы, Наташа, что Николай Ильич не подводник.

От озера крикнул Сенцов:

— Форель клю-ну-ла-а!

Наташа не отозвалась, переспросила в раздумье:

— Счастливая?

— Ну да, вам не страшно, как мне. Только почему раньше этого не было? Может быть, предчувствие…

— Стыдно, Клавдия Андреевна. Вы совсем не умеете жить без Федора Силыча. Так нельзя, дорогая. Вот насилу вытащили вас из комнаты. Сидите в одиночестве, ну и лезут в голову глупые мысли.

— И напрасно пошла…

Наташа положила руку на локоть Клавдии Андреевны.

— Каждый моряк может не вернуться. И мне страшно. Но мы не должны поддаваться этому чувству.

— Вы не умеете любить. Или вы слишком рассудочны…

— Против такого обвинения трудно защищаться, — тихо сказала Наташа. — Но если мне дорого каждое слово Николая, если я больна уже оттого, что по его лицу прошла тень, если мне хорошо, когда он приходит, значит — люблю… Сенцов рассказывал, как Николай был близок к смерти и победил смерть ради своих товарищей… Что ж, обстановка может повториться… И не так счастливо… Хотя Федор Силыч и Николай разные, но в этом они одинаковы! И куда вы девали вашу веру в Федора Силыча, вашу гордость тем, что он — герой?

— У народа тысячи героев, а у меня Федя… один.

— Вот увидите, еще неделя, и опять услышим его салют!

Клавдия Андреевна благодарно приложилась щекой к руке Наташи.

— Не уезжайте, девочка. Только вы меня и успокаиваете. Вы бесстрашная…

Наташа чуть усмехнулась при мысли, что ее, обуреваемую тайным страхом перед Кононовым, Клавдия Андреевна считает бесстрашной и безмятежной. А она обрадовалась командировке в Архангельск — средству на время прервать встречи с летчиком.

С озера упрямо аукал потерявший своих спутниц Сенцов. Наташа откликнулась, поднялась, рассыпая вокруг цветы, и обняла Клавдию Андреевну.

— Рыбак наш скучает. Мы ведь на озеро отправились за форелью.

— За кумжей, — поправила Клавдия Андреевна.

Наташа пошла вперед, легко ступая по мягкому торфу. Клавдия Андреевна нехотя следовала за ней. Она несла свой букет бережно, отводя локоть, стараясь не помять лепестков. Если часто менять воду, цветы проживут несколько дней и с ней вместе встретят Федора Силыча…

Сенцов продолжал подавать голос, пока не расслышал шороха в ветвях и скрежета гальки под ногами женщин. Он совсем не был страстным рыболовом, прогулку затеял, чтобы видеть Наташу, и чувствовал себя обиженным. Смешно оттопырив губы, делая вид, что следит за поплавком, он покосился в сторону Наташи, и приготовленные злые слова показались ему несправедливыми. С руки Наташи, которой она перебирала в ведерке рыбу, стекали капли воды, и несколько серебряных чешуек приклеились к розовой коже. И это восхищало его.

Наташа ласково сказала:

— Не сердитесь, Сережа. Вы — труженик, а мы — тунеядцы. В награду буду варить, жарить и мариновать столько рыбы, сколько… наловите. Только не сегодня, — поправилась она. — Сегодня надо делать легенду к рабочей карте погоды, готовиться к докладу. Пир — перед нашим отъездом, завтра. Хорошо?

Сенцову, очевидно, суждено было стать Наташиным дорожным покровителем. Он тоже уезжал в командировку, до Архангельска они могли ехать вместе.

— Добро, — ответил Сенцов с нарочитой сухостью, но, против воли, обиженное выражение сбежало с его лица. — Берите лески и устраивайтесь. Сейчас самое время лова, а рыбе здорово полюбились мои черви.

Наташа наладила удочку Клавдии Андреевны и ловко забросила свою. От поплавка разошлись круги, и почти сразу жадная кумжа, забившись на крючке, потянула леску.

— А у меня не тянет, — капризно сказала Клавдия Андреевна. — Отчего бы, Сережа? Ах, нет, тащу! — воскликнула она и в радости вскочила на ноги. — Ой, помогите, не то выпущу!

Солнце пронизывало воду до дна, рыбы играли в световых столбах и медленно шевелили острыми плавниками. Вот так в необозримых глубинах океана скользит сейчас лодка Петрушенко — вверх, вниз, поворот… Наташе сделалось страшно за большого, сильного Федора Силыча, которого ловят враги. Хорошо, что Клавдия Андреевна азартно считает свой улов, болтает с Сенцовым, сумела забыться. Наташа продолжала глядеть в воду, различала рыбу, спавшую в камнях, и рыбу, ходившую стайками, своевременно вытаскивала добычу, однако мысли ее были далеко от этих занятий. Теперь у нее была еще одна тайна, великая тайна матери. С минувшей недели Наташа поняла, что у нее снова может быть ребенок, и решила беречь себя, чтобы не повредить будущему человечку. Его развитие должно быть с самого начала спокойным и радостным. Надо выключить из души все уродливое, недостойное жизни. Если она будет верить в военное счастье Николая, маленький Коля унаследует мужество отца, его волю, удачливость и смелость. Наташа верила — будет мальчик, с тем же разлетом серых внимательных глаз, с прямым крупным носом и вьющимися над высоким лбом светлыми прядями.

— Вы, наверно, думаете о своем сообщении на конференции синоптиков? — спросил Сенцов.

— Почему?

— У вас в лице торжество.

— Я не убеждена в победе, — сказала Наташа. — Придется спорить с Чикой и его единомышленниками.

— Вы мне дорогой расскажете?

Наташа благодарно взглянула на Сенцова.

— Непременно, если не станете мне советовать не начинать войны с метеорологами флота. Я ведь собираюсь критиковать документы станций и бюро погоды. Слишком очевидно, что синоптические карты выпускаются с искажениями. Лучше переоценить резкие изменения погоды, чем без достаточных оснований обещать морякам благоприятные метеорологические условия.

Сенцов одобрительно кивал головой, радуясь горячности Наташи. А она, поощренная его вниманием, и в самом деле увлеклась.

Она поставит в докладе проблему изучения местных ветров. Слишком мало запускают шаров-пилотов, слишком мало изучают влияние рельефа местности на образование тумана и облачности. Наконец, надо уточнять местные конкретные признаки штормов, циклонические изменения.

Рыба воспользовалась ее рассеянностью и съела наживку. Но и без того улов был велик.

— Кончаем? — оборвала себя она. — Я вас задурила и рыбу лекцией распугала.

Клавдия Андреевна заворчала. Она только вошла во вкус ловли. Но Сенцов покорно нанизал рыбу на стальное кольцо, ополоснул ведерко и попросил:

— Давайте не спешить. Эту красоту не каждый день видим.

Солнце теперь светило в лица. Волосы женщин вспыхивали в красных, почти горизонтальных лучах. Дальние сопки в фиолетовой дымке казались рамой долины, прорезанной изумрудными искрами.

— И в самом деле, — одобрила Наташа, — не торопитесь. А я все равно не домой, так пойду вперед.

Не дожидаясь согласия, Наташа вышла на верхнюю тропу и ускорила шаг.

Она была довольна, не застав на станции Чику. Славно проведенный день обещал хороший рабочий вечер. С наслаждением вытянулась в кресле. Прикрепленная со вчерашнего дня желто-голубая карта с иероглифами разных метеоданных выглядела собранием хитрых шарад. Когда-то, в институте, эти многочисленные значки приводили Наташу в отчаяние. Но теперь они были для нее несложной азбукой. Извилистая палочка, похожая на бактерию под микроскопом, сразу говорила ей о равномерном падении давления. Опрокинутый гребешок с пятью зубьями — о десятибалльном шторме, черный кружок с. двумя узкими прямоугольниками по вертикали через центр — о сплошной облачности. Она свободно расшифровывала алгебраические знаки, треугольники со звездочками, прямоугольники, похожие на косточки домино, и прочитанный текст говорил ей о сложной борьбе между тропическим и арктическим воздухом. Наташа, казалось, видела охлаждение, уплотнение и оседание громадных масс воздуха над Баренцевым морем.

По этой карте Чика сделал вывод, что в восточной части моря ожидается короткий неопасный циклоп. Между тем циклон распространяется несколько суток, разросся на сотни миль, и нет оснований рассчитывать, что область пониженного давления быстро рассеется.

Наташа поняла главное: линии изобар прокладывала равнодушная рука. Тот, кто сидел над картой, не ощутил размеров восходящего движения воздушных масс в районе циклона. Анализируя борьбу воздушных потоков, Наташа будто поднялась в верхние слои тропосферы и наблюдала великий вихрь. Понизу, в центр циклона, не могло притекать столько воздуха, сколько его уходило вверх. Этот циклон углублялся, и в конечном счете на его пути должны были возникнуть очень сильные и опасные бури. И они действительно возникли. На застигнутых порывистыми и шквалистыми ветрами кораблях есть жертвы. Один корабль ударом волн разломило пополам. С невероятными усилиями тральщики спасли часть экипажа. Понадобилось нечеловеческое напряжение, чтобы уберечь другие суда и выйти за пределы циклона.

Наташа вздрогнула при мысли, что такой циклон может застать «Упорный» в походе, а моряки не будут предупреждены сводкой бюро погоды.

Помнится, в детстве она шла полем по пыльной дороге. Стояла душная жара, и воздух был совсем недвижим. Страшно сверкало солнце, а все в природе поникло, замерло, и в какой-то особенной, томительной тишине перестали щебетать птицы, не жужжали осы, не стрекотали кузнечики. Внезапно сизое крыло тучи укрыло солнце, на землю легла черная тень — стало до озноба холодно, и резкий порыв ветра взвихрил пыль. Прикрывая лицо руками, Наташа видела, как высоко в небо уходил спиральный темный столб воздуха, а в нем беспомощно кружилась бабочка…

Циклон — такой же внезапный вихрь, только в миллион раз сильнее. Линия его фронта может тянуться на сотни километров, и большой корабль с машинами в десятки тысяч лошадиных сил для него — та же беспомощная бабочка. Выводы по этой карте сделаны ошибочно. Когда Наташа была здесь в первый раз, Чика тоже ошибся, только в другую сторону — преувеличил циклонические явления. Да, этот человек не на своем месте!

Из старинных степных часов вынырнула кукушка и прокуковала девять раз.

Наташа стояла над картой больше часа, а к легенде не приступила. Она решительно придвинула чернильницу и принялась за работу.

2

В Архангельск приехали накануне открытия конференции метеорологов. Проявив необычайную энергию, Сенцов с боем добыл для Наташи номер в лучшей гостинице. Даже искушенные во встречах со знатными постояльцами служащие вообразили, что Сенцов в роли адъютанта сопровождает не то члена правительства, не то видного представителя науки или, что, казалось им, еще важнее, супругу какого-то адмирала. Наташе немедленно приготовили ванну, которой другие жильцы дожидались по неделе, а едва она вернулась в номер, к ней вызвали официанта из коммерческого ресторана.

Но Сенцов сделал ей подарок, в сравнении с которым все его бытовые хлопоты должны были померкнуть. Пока Наташа отдыхала, он успел навестить штаб флотилии и узнал, что «Упорный» стоит в военном порту. Он вернулся в гостиницу и, подавляя желание выпалить эту новость, предложил Наташе познакомиться с городом.

— Вам надо поглядеть северную Венецию, острова с лесными складами, пристани. Здесь еще есть постройки петровского времени, — сказал он, придавая своему голосу интонацию любезного гида.

Наташа согласилась на прогулку, но, когда они садились в трамвай, хитрый план Сенцова чуть не провалился: Наташа увидела на улице группу матросов «Упорного» и выставила голову в окно.

— Сережа, наши. Честное слово, наши!

— Ясно, наши. Только не стоит из-за них падать. Ребята в отпуске, — не сморгнув, солгал Сенцов.

— Я думала, может быть, есть знакомые, — смутилась Наташа.

— Ясно, ясно, — сказал Сенцов, — могут быть и знакомые.

Доехали до трамвайного кольца, откуда им предстояло переправиться через рукав реки на остров. С пригорка открылась широкая перспектива. Слева, на главном плесе, бегали буксиры и катера, чуть покачивались плоты, медленно разворачивался океанский транспорт, вверх и вниз по реке за крышами и заводскими трубами поднимался частокол мачт. Берег круто обрывался к протоке, забитой лесом. Наташа не хотела уходить от этого простора, напоминавшего Ленинградский порт, но Сенцов нетерпеливо посматривал на часы. В штабе ему сказали, что Долганов во второй половине дня уедет. Затеянный для Наташи сюрприз мог обернуться нелепой детской выходкой.

— На Двине вы еще не то увидите, — пообещал Сенцов, увлекая Наташу к парому. — Архангельск надо осматривать с Соломбалы. Там положено начало нашему флоту.

До «Упорного» пришлось идти почти два километра по скучной, плохо застроенной улице со скверными деревянными мостками.

— Что же здесь интересного? Увел от воды домишки смотреть, — жаловалась Наташа, не поспевая за Сенцовым.

Он отшучивался, пока они не оказались перед старинным красным зданием. Глухой забор отделял площадь от реки. Здесь Сенцов забормотал, что у него небольшое дельце в одном флотском учреждении и он задержит Наташу ровно на пять минут. Они вошли в ворота, потом по мощенному булыжником двору свернули в узкий коридор между складами. Простерлась гладь воды, и неожиданно прямо перед Наташей оказался знакомый корабль.

— Сережа, негодник! — вскрикнула Наташа. — Уши вам надрать мало.

Она вскинули счастливые глаза на мачту. Брейд-вымпел развевался по ветру. Николай был здесь.

— Я его сейчас сюда вытребую, дорогуша, — сказал Сенцов и поторопился к сходням.

Оставшись на виду команды корабля, Наташа чувствовала себя неловко. Но людям было не до нее. Из широкой трубы с резким шумом травился пар, и эхо отзывалось где-то за домами. С двух грузовиков на борт таскали тяжелые ящики, и матросы-грузчики ловко пробирались между толстыми кабелями. Матросы-мастеровые сваривали, клепали, стучали молотками. Матросы-прачки терли жесткими щетками парусину. Раздавался резкий визг металла. Слышалось гудение искрящих сварочных аппаратов на палубе корабля.

Грузовики задним ходом наезжали на Наташу. Отступая перед ними, она оказалась подле маленького автомобиля необычного вида. Наташа только издали видела «виллисы» и с любопытством обошла вокруг машины. Под мотором на животе лежал человек, и она чуть не наступила на его ноги. Тяжелые ботинки, упираясь носками в доски причала, ползли к Наташе. Снова отступив, она увидела, как человек выползал из-под автомобиля.

Ей почему-то показалось, что все это уже было. Так же выгибалась спина человека и так же осторожно, по-змеиному, подымалась голова с жестким бобриком полос на плоском, словно срезанном затылке. Сейчас вот человек вылезет из-под машины, повернет голову, и у него обязательно окажутся холодные, злые глаза. И тогда случится что-то мерзкое. Ей малодушно захотелось бежать прочь, но она осталась на месте, и ее глаза настойчиво озирали плоский затылок. Она была почти уверена, что знает этого человека, но не смела верить своей догадке, вся холодея.

Человек сел, не поворачивая головы, и вытер ладони о штаны. И этот привычный шоферский жест был тоже знаком Наташе. Она ступила еще шаг вперед и нагнулась. Человек мог бы сейчас оглушить ее ударом кулака.

— Гриша! — тихо позвала Наташа, сама удивляясь имени, сорвавшемуся с губ.

Ухо, приплюснутое к голове, дрогнуло. Несмотря на корабельный шум, Наташа услышала неровное дыхание. Это был он, и он был испуган.

— Взгляните на меня, Орлов! Не ожидали встречи?..

Орлов-Бушуев продолжал сидеть, не поворачивая головы.

Так отлично все шло. Он был признанным передовиком боевой части. Сегодня на авральной работе во второй турбине потребовалась помощь котельных машинистов,

и он сумел незаметно бросить гаечный ключ в ротор. Когда рабочие лопасти под напором пара начнут стремительно вращаться, ключ будет колотиться о них, и лопасти, одна за другой, полетят к черту! Он торжествовал и вышел на стенку с чувством человека, заслужившего отдых. Покурил и пошел посмотреть на машину. Надо же было!

«Засыпет! Что ей надо от меня? Неужели пронюхала о моем прошлом? Но как, откуда?»

Он решительно не узнавал женщину.

— Орлов!.. — задыхаясь, повторила Наташа.

— Ошиблись, барышня. Вам шофера с этой машины? Я же с миноносца, — деланно равнодушно протянул Бушуев и торопливо встал на ноги.

Наташа растерялась. На робе был боевой номер, и она в самом деле не раз видела этого матроса. Галлюцинация?!

Но Бушуев слишком рано решил, что отбился и выиграл. Не надо было усмехаться. Эта усмешка снова напомнила Наташе шофера Орлова. И, уже не сомневаясь, она воскликнула с торжеством:

— Не лги, Орлов! Я тебя узнала!

Бушуев сжал за спиной кулаки, но с деланным недоумением усмехнулся. По палубе с дежурным офицером шел комдив, а впереди офицеров по сходням бежал наряд с винтовками. Только бы они удалились!

Наташа закрыла глаза. Она будто вновь ощутила страшный удар сапога Орлова по животу. Сейчас она упадет… Шум корабельных работ вернул ее к действительности. Она не одинока, та жуткая ночь не повторится! Он не посмеет!

Но все же инстинктивным жестом матери она вытянула руки перед собой, и теперь Орлов тоже вспомнил свою первую расправу с советским человеком, с проклятой командирской женой в далеком Брянске.

— А, сво-лочь! — процедил он сквозь зубы. Оглядываясь, как затравленный зверь, он вдруг догадался, что матросы, оцеплявшие двор, идут за ним. Ударил кулаком по пальцам Наташи и выскочил на площадку. С другой стороны тоже открыты двери. Он скроется между штабелями леса, сумеет убежать. Но хлопнул винтовочный выстрел, пуля шмякнула в камень, и на него посыпалась пыль. Животное чувство страха победило. Орлов быстро бросился ничком на теплые доски, приник к ним сухим ртом.

— Его убили? — крикнула Наташа. — Коля, они убили Орлова!

Чуть погодя, когда арестованного увезли к следователю, она сидела на ящике, сжимала руку Николая Ильича, смеясь и плача, пила воду, принесенную Сенцовым, и повторяла:

— Столько раз видела Орлова на корабле, столько раз! И как он не боялся, что узнаю.

— За ним следили последний месяц. Под новым именем негодяй готовился вредить на флоте. И кое в чем успел.

Долганов помог Наташе подняться:

— Пойдем, родная, полежишь в каюте. А об этом мерзавце забудь. Незадачливый диверсант.

— Незадачливый, а все же чуть не вывел из строя корабль, — буркнул Сенцов.

Николай Ильич пожал плечами:

— Ты о другом подумай. О том, что в коллективе людей, верящих друг другу, он вызвал отвращение еще до разоблачения. Великое дело — дружба, боевое братство.

3

Дружеские отношения Долганова с Колтаковым имели свою историю. Колтаков служил на «Упорном» со дня подъема Военно-морского флага, но в начале 1942 года был списан на «охотник». Тогда Николай Ильич был на Севере новичком и временно командовал дивизионом катеров. «Охотники» часто высаживали на занятом тирольскими егерями берегу Мотовского залива десантные группы разведчиков и снимали их под огнем противника.

Однажды операция затянулась. Катера Долганова ожидали группу разведчиков, просочившуюся в тыл немцев за «языками», а погода резко ухудшилась. Перейдя на подводный выхлоп, головной катер, который вел сам Долганов, нырял в тяжелые волны. На всем побережье вплоть до островков, черневших на входе в узкую бухту, стояла угрюмая тишина. Сделали несколько галсов, но на берегу разведчики не появлялись. Проплывали белью заснеженные сопки, черные пятна осушки у подножья отвесных скал, а людей нет и нет. Потом внезапно над сопками разорвались осветительные снаряды. Звездные люстры медленно опускались, окрашивая воду, корабли и скалы зловещей желтизной. И в этом мрачном освещении появились, наконец, долгожданные разведчики. В маскировочных халатах бежали они по склону горы, и десятки цветных трасс скрещивались над их головами. Долганов прикинул, где могут быть немецкие пулеметные гнезда, и открыл орудийный огонь. В ответ по катеру начали стрельбу артиллерийские батареи дивизии «Эдельвейс».

Вскоре голоса докладывавших бойцов утонули в разрывах фугасок и визге мин. Катера отстреливались, уходя на середину залива, и снова возвращались к берегу. Они вертелись, не сбавляя оборотов. Долганов целиком ушел в управление огнем, предоставив Колтакову вести катер. Но, несмотря на спокойную сметливость рулевого, невозможно было избежать потерь и повреждений. Мотористы, обжигаясь, сбили пламя, охватившее масляный бачок. Утащили в кубрик раненого боцмана. А на трапе у мостика сигнальщик был убит наповал. Осколками того же снаряда Колтаков был ранен в ноги. Долганов хотел заменить рулевого, но Колтаков, тая боль, стал уверять, что справится. Малоопытный рулевой мог погубить катер, промедлив на перемене курса, и потому Долганов не настаивал на выполнении своего приказа.

Наконец, удалось подойти к разведчикам, и с двух катеров перебросили сходни, хотя вода клокотала от разрывов. Кое-кто из разведчиков сам пробежал по зыбким сходням, других вытащили на палубы грубые дружеские руки, но в общем задачу решили. Оставалось поспешить под прикрытие батарей Рыбачьего полуострова и возвратиться в базу. Но тут Долганов замертво свалился у тумбы телеграфа. Он только что хотел принять штурвал от Колтакова, а теперь израненному рулевому пришлось взять на себя и обязанности командира.

О последнем этапе боя Долганов узнал в госпитале. Колтаков не оставил штурвала; умело меняя курс, то увеличивая, то уменьшая скорость, он без новых потерь увел катер из зоны огня.

Долганов упросил главного врача поместить Колтакова рядом с ним. Оба поправлялись медленно и коротали время в беседах, делились планами на будущее.

Николай Ильич сначала решил: Колтакову надо подзаняться и сдать экзамен на должность помощника командира «охотника». Он готов был и хлопотать об этом перед командующим, и помогать в занятиях. Но перспектива стать командиром на катере не увлекла Колтакова. Он долго уклонялся от объяснений, но потом сознался, что хочет быть квалифицированным моряком дальнего плавания.

— Я ведь учился в мореходке и не начнись война — имел бы диплом штурмана. На миноносец возвращусь — там для меня практическая школа.

— Того же рулевого? — поддразнил Долганов.

— Ну, тот, да не тот. Хоть бы радиус плавания. Если в мирное время придется вести траулер или пароход совторгфлотский, весь опыт пригодится.

— Мне нравится, что так далеко смотрите, — одобрил Долганов.

А Колтаков заалелся и смущенно объяснил:

— Девушка моя, товарищ командир, землячка, тоже архангельская… научила. Государство наше по плану живет, и каждый из нас должен иметь свою часть в этом плане.

— А общий план у вас есть с девушкой? — быстро спросил Долганов.

Колтаков смутился. Да, если бы его не перевели на катер, в очередной заход корабля в Архангельск он намерен был сходить с Наташей в загс.

Через неделю после этого разговора Долганову сообщили о назначении на «Упорный». Он немедленно разбудил Колтакова и шутливо объявил:

— Итак, я исполняю ваше желание. Но не забудьте позвать меня на свадьбу.

С тех пор прошло два года.

До неожиданного появления Наташи с Сенцовым на пристани Долганов и Бекренев обещали Колтакову посмотреть его первенца. В суматохе, вызванной арестом Бушуева и волнением Наташи, Николай Ильич, конечно, об этом забыл. Он уже думал отвезти Наташу в гостиницу, когда Бекренев предложил:

— Нагрянем к Колтаковым с вашей женой, Николай Ильич. Вот она и отвлечется от воспоминаний об этом мерзавце.

— Как ты, Наташа? Согласна? Не устанешь от дальней прогулки? — нерешительно спросил Долганов.

Наташа даже вспыхнула при мысли, что увидит молодую мать и младенца. Для такого дела она отправится даже за десять километров. Но непременно нужно ребенку и матери приобрести разные вещи, — решительно объявила она. Поехали с Бекреневым и Сенцовым в торговые ряды, и Наташа нагрузила своих спутников множеством пакетов, не слишком нужных матери и ребенку — в магазинах больше было бесполезной завали, но не возвращаться же с пустыми руками. Мужчины растерянно спрашивали друг друга о назначении непонятных вещей, и Наташа развеселилась. Наконец, пошли с центральных улиц в сторону жилья Колтаковых. На узких деревянных мостках, где Бекреневу и Сенцову рядом с Долгановыми не было места, Наташа оживленно зашептала:

— Ох, Коленька, как замечательно. Ты непременно возьмешь малыша на руки. Я хочу посмотреть — сумеешь ли ты…

Долганов не понял намека.

— Не доверят. Колтаков жаловался, его самого под контролем держат. Бабушка там свирепствует, чтобы мужчины чего доброго не сломали.

— А я бы тебе доверила, — тем же таящимся шепотом продолжала Наташа.

— Ну вот и вступись за нашего брата, за Колтакова, — все еще не понимая жены, попросил Николай Ильич.

Наташа прижала локоть мужа к себе и вздохнула:

— Милый мой, несмышленый… Я о нашем ребенке говорю… Когда ты будешь отцом…

Он рывком повернулся к ней, загородил дорогу, и она увидела в его лице такое восторженное мальчишеское выражение, такое заразительное счастье, что ей стало стыдно попытки объясниться намеком.

— Наташенька, это правда?

— Идем, идем, я не хочу, чтобы нас слышали товарищи.

— Но когда же? Скоро? Может быть, тебе надо лежать? Ему, то есть тебе, не повредит эта поездка?

Удивляясь и радуясь наивной непосредственности Долганова, всегда такого сдержанного и уверенного, Наташа остановила поток его вопросов, сомнений и советов. Ей нужно много движения. Занятия на станции нисколько не мешают. И потом это произойдет не скоро, в конце полярной ночи. Рожать будет в базе. Она уже расспросила — отличные условия. Одним словом, он может не беспокоиться и спокойно заниматься своим делом.

— Спокойно? Ну уж нет. И не думаю, что ты этого хочешь, Наташенька, — пригибаясь к ее лицу, заговорил Долганов, продолжая сиять от счастья. — Беспокойно, очень беспокойно буду работать. Но уверяю тебя, что результаты будут самые лучшие.

Домик Колтаковых, коренной поморской семьи, стоял на окраине, и путь к нему был долгий. Все те же шаткие и узкие мостки, кой-где расхищенные тунеядцами на топливо или подмостья в свои дворы. Болотная жижа с запахом торфяной прели выпирала в щели, проваливалась под ногами. Но Наташа не замечала ни трудностей дороги, такой не похожей на гранитные тропы в базе, ни времени, хотя уже солнце низко скатилось и под легкую блузку проникал вечерний холодок. Ей было хорошо и дорого все, что говорил Николай. И особенно, что впервые он сообщил ей о своих новых в морской тактике идеях, которые высоко оценил адмирал. Она перебивала мужа вопросами, и сама также рассказывала о циклонах, не заботясь о связности и ясности, в неосознанной, но безусловной уверенности, что важнее их слов то, что стоит за ними. Любовь. Надежды. Счастье с тем новым существом, сыном или дочерью, которое, возникнув из их близости, отныне будет увеличивать, углублять эту близость, укреплять ее.

Николай Ильич чувствовал почти то же. У калитки дома торопливо, чтобы не расслышали товарищи, признался:

— Это так хорошо, когда в войне есть ощущение прочного тыла. До твоего приезда я не имел тыла.

Радостная тайна Долгановых увеличила их внимание к счастью в семье Колтаковых. Едва познакомясь, обе Наташи прониклись тем взаимным доверием, которое мгновенно связывает молодых женщин, объединенных материнскими заботами. Пока они таинственно шептались, пока Наташа расспрашивала, как часто кормят маленького и чем прикармливают, пока рассматривала распашонки и чепчики, стараясь запомнить покрой, маленький Колтаков переходил из одних мужских рук в другие. А бабка Колтакова, подставляя ладони с настороженной готовностью в любую минуту прийти на помощь, строго наказывала мужчинам, как брать, как держать, как поворачивать ребенка. Но старые глаза ее любовно следили за лицами моряков. Много моряков видела она на своем веку и знала, как ценят они семью, как нежно и трогательно любят детей. Недаром так вот и крутятся вокруг новорожденного, умиляясь при взгляде на крошечное существо…

— С тебя нянька знатная выйдет, — заявила она Сенцову. — Не женат? Ой, напрасно. Тебе десять сынов иметь надо и десять дочерей — всех справишь и в люди выведешь.

— А мне что скажете? — заинтересовался Долганов, оглядываясь на Наташу.

— А тебе, батюшка, что тосковать? Первенец не за горами, и есть с кем совет держать. Ну, ты! — набросилась она на Колтакова, пытавшегося поднять ребенка. — Это тебе не колесо крутить. Растопырил руки…

— Никакого у вас понятия, мама, о нашем штурвале, — притворно обиделся Колтаков. — У нас не колеса, а рукоятки. Ну, как в трамвае.

— Еще того лучше. Оторвешь ненароком ручку ребенку.

Когда Колтаков отошел к жене, она шепнула Долганову:

— Люблю парня, а только нельзя иначе — забалуется ваш брат от ласк быстро.

Бекренев спросил Колтакова:

— Товарищи были у вас?

— Некоторые уже два раза прибегали. Женатым охота младенца посмотреть. Вот только Ковалева словно подменили. Мрачный что-то…

— Воевать хочет, — пояснил Долганов, — жалуется, что мало воюет корабль.

— Наташин браток, мальчишечка, все пристает: расскажи про морской бой. А что расскажу? — сказал Колтаков.

— Будет, будет что рассказывать, — многозначительно сказал Долганов.

Наташа, взяв на руки ребенка, встревоженно взглянула на мужа. Она лучше всех уловила тайный смысл обещания и вспомнила, что говорил ей Николай по дороге. Но тут маленький Колтаков, до сих пор равнодушно переходивший из одних рук в другие, вдруг потянулся к Наташе вытянутыми и жадно открытыми губками.

— Учитесь, Наталья Александровна. Чай, скоро свой будет, — громко сказала бабка. Наташа покраснела под ее пытливым взглядом и ответила такой горячей, хотя и немой, просьбой сохранить ее тайну, что старуха в свою очередь смутилась.

Но ревность догадлива и чутка. Едва хозяйка разлила в рюмки ягодную настойку, как Сенцов потянулся с рюмкой к Наташе и предложил тост за счастливых матерей и радостное детство, преданно глядя в ее глаза. И Наташа не захотела ему лгать. В общем шуме неторопливо и ласково ответила:

— Спасибо, Сереженька.

Уже затемно они распростились с хозяевами и друзьями, и Николай Ильич пошел с Наташей в гостиницу. Долго молчали, соединив руки и ощущая их родное тепло. На высоком берегу Двины Наташа предложила посидеть. Она накинула на себя шинель мужа и прижалась к его плечу. Чудесно глядеть на небо, где среди звезд плывут огоньки самолетов, и слушать плеск воды под винтами бессонных, покрикивавших при встрече буксиров.

— Не холодно, хорошо? — спросил Николай Ильич.

— Очень хорошо, очень тепло, — благодарно шепнула Наташа. — Ты за меня не бойся. Я крепкая стала, и умнее, что ли.

Он поцеловал согревшиеся в его руке пальцы.

— Пришла наша зрелость, Наташенька. Общая народная зрелость наступает. И, кажется, сил хватит не только на разгром Гитлера, но и для ускоренного развития после войны. Хочется думать, что солоно придется разным Ручьевым, вообще чинушам и эгоистам.

— Знаю их, — вздохнула Наташа, — по своему коллеге Чике. — И вдруг неожиданно для себя спросила: — А эта твоя, по твоей идее операция, очень опасна?

«Почему рядом с радостью должно быть страдание?» — на секунду возмутилась в нем любовь. Он обнял Наташу, сознавая, как было бы милосердно ответить ей, что никакой особой сложности в задуманном им бою нет. Но тут же ему стала противна жалость. Она унижала и любовь, и веру в силы Наташи. Нет, он не мог лгать. Он должен был внушить ей ту силу жизнестойкой уверенности, в которой жил сам. И опять сжал ее похолодевшие пальцы.

— На войне всегда опасно, Наташа. Но смерть боится жизни.

…На второй и третий день после этой встречи Наташа была занята на совещании. Она выступала с успехом и даже скептического Чику заставила признать, что надо изменить методологию сводок погоды. Она еще надеялась встретить Николая Ильича, но получила только прощальную записку. Из-за срочного выхода кораблей в высокие широты ни он, ни Сенцов не могли ее навестить.

Шестнадцатая глава

1

Ледоколы, тральщики и черные, тяжело груженные транспорты ворочали на запад. Под опекой миноносцев Долганова остался один огромный теплоход. Со своими высокими белоснежными надстройками, ярко окрашенными трубами и взвитыми к клотику сериями еще более ярких флагов, как бы вывешенных по случаю праздника, он не выглядел судном, нуждающимся во внимательном и сильном эскорте. К тому же море в этот день тоже простиралось праздничной штилевой гладью. Необозримая пустыня его с мостика казалась перевернутой круглой чашей, центр которой неизменно занимают три корабля — бело-желтая многоярусная «Ангара» и серо-голубые, шаровые, проникшие к воде резвые эсминцы. На краях чаши синь воды переходила в синь высокого неба, и только мириады бликов, в которых отражалось незаходящее солнце, обозначали их зыбкую границу.

Только на третьи сутки в этом пейзаже кое-что изменилось. Синь неба на северо-востоке стала белесой — значит где-то близко объявились ледовые поля. Отдельные разломанные льдины архипелагами плавучих островков, то плоских, то торосистых, стали проплывать обочь конвоя.

За войну Сенцов не был на путях к Новой Земле. И теперь хлопотливые птицы напомнили ему о счастливых месяцах плавания на гидрографическом судне. Серые буревестники парили над самой поверхностью воды, упорно плыли за кормой, терпеливо выжидая часа, когда за борт выбросят объедки. Моевки и белые хитрые «бургомистры» взмывали над неуклюжими, короткокрылыми соперниками. Выкрик «рот-тет-тет» перебивался плачем чаек. Щурясь от косых лучей солнца, Сенцов наблюдал полет большой стаи казарок. У крыла мостика камнем пал на воду поморник. У него были длинные рулевые перья темно-бурого цвета и белая грудь. «Ю-ю-ю-ю», — с каким-то присвистом крикнула птица почти над ухом Сенцова, и он невольно отпрянул.

— Совсем как штурмовик! — одобрил Колтаков. — Вот люрики и чистики — те больше в дрейфе лежат, как дозорные суда.

Сенцов подумал, что война вторглась даже в представления о природе. Теперь он сам, заметив пенный след на воде после пробега резвой касатки, сравнил его с движением торпеды и встревожился. А ведь легко сделать непоправимую ошибку — принять торпеду за касатку.

Он хотел сказать об этом Николаю Ильичу или Бекреневу, но услышал доклад наблюдающего и убедился, что эта же мысль владеет всей вахтой.

В этот день Сенцов почти не видел Николая Ильича. Пользуясь затишьем, Долганов продолжал разрабатывать план удара миноносцев по неприятельскому конвою в комбинации с торпедными катерами и авиацией. Он успел просмотреть в Архангельске и в плавании стопку наставлений. Параграф за параграфом вырастала записка о будущем бое. Ему, однако, не хватало предметного знания тактико-технических средств катеров, и он подосадовал, что в Архангельске поспешил отпустить Игнатова в бригаду торпедных катеров. С его консультацией предположения и выводы были бы надежнее.

Когда Сенцов вошел перед ужином в каюту, Долганов обрадовался:

— Ну, новый инспектор боевой подготовки, что знаешь о торпедных катерах?

Он донимал Сенцова дотошными вопросами о скоростях, маневренности, дымовой аппаратуре и средствах связи, и Сенцов отвечал обстоятельно и полно, будто на этих катерах, лишь несколько недель назад поступивших на вооружение флота, прошла его командирская жизнь.

— Ты — настоящий штабной офицер. И откуда у тебя такая универсальность?!

Сенцов был польщен, но упрямо отмахнулся:

— Если мое мнение для тебя что-нибудь значит, так послушай, Николай, брось мудрить. Честное слово, при всем уважении и любви к тебе… твой план — озорство в наших условиях.

— Почему?

— Мы не можем рисковать миноносцами для дел, с которыми в конечном счете управятся и торпедные катера, и разные виды авиации.

— Не можем рисковать миноносцами?

— Да, да. И, пожалуйста, без насмешки и негодования. Миноносцам достался будничный труд. Десятки конвоев, конечно, вам приелись. Но в результате обеспечены наши коммуникации по всему Северному пути.

— Мне это известно, Сережа, — отозвался Николай Ильич.

— Боюсь, ты забываешь, что миноносцев у нас не так много и их надо беречь для важнейших оперативных заданий. Брось свою затею.

— Чепуха! Адмирал сам имеет в виду набеговые операции миноносцев.

— В темное время — пожалуйста!

— А кто сказал, что я отбрасываю фактор скрытности и внезапности? Катера с дымовыми завесами, сковывающие противника, ломающие, дезорганизующие его походный ордер, разве не средство заменить темноту? Лучше всякой темноты?.. В конвоях мы отражали и авиацию и подводные лодки. Не прибедняй нашу конвойную работу. Зенитной обороной отбили у немцев охоту устраивать массированные налеты. И научили немецких подводников опасаться атак на миноносцы. Нашим людям кажется — слишком спокойно плавали, но это потому, что походов много — и только на пятом, даже на десятом, приходится сталкиваться с врагом. Вопрос в том, чтобы эффективно использовать наше главное оружие — торпеды, использовать в морском бою.

— Почему же обязательно миноносцы? Катерники и подводники имеют более выгодные условия для торпедных атак.

— Голова садовая! Да ведь выгодные условия создают! Давно ли предусматривались атаки торпедных катеров лишь в ночное время?

Оба начали горячиться. Николай Ильич против Сенцова мобилизовал адмирала Макарова и цитировал его «Рассуждения по вопросам морской тактики». Он стучал ногтем по карте Варангер-фиорда и твердил: «Без массированных ударов всеми средствами флота невозможно полностью закрыть вход и выход из фиорда, а в этом — важнейшая из задач». Но Сенцов упрямо отстаивал свою позицию осторожного использования больших кораблей.

— Ты меня Макаровым не пугай. Отлично знаю, корабли назначены для войны. Но вопрос в целесообразности. Надо конкретно учитывать обстановку театров. Вот японцы в начале этой войны имели преобладание в линейных силах на Тихом океане, а попытались их использовать далеко от баз, не обеспечив авианосцами, и потерпели поражение.

Николай Ильич вертел вокруг пальца линейку. Внезапно он сердито бросил ее на стол. Хороший парень Сенцов а, поди ж ты, к вопросам тактики подходит не так, как надо. С оговорочкой. Чуть что: не надо было браться за оружие. Он резко сказал:

— Беру свою похвалу обратно, Серега. Энциклопедические знания и способность рассуждать, оказывается, могут не совпадать. Твои мысли не поспевают за тихоходным тральщиком. Тебя убеждать надо делом.

— Усы закладываю, моя правда.

— Ой, потеряешь усы! Нечего будет крутить, когда станешь смущаться.

Сенцов фыркнул, но спора не возобновил. А Николаю Ильичу принесли метеосводку. Он прочитал вслух о быстром приближении мощного циклона и сказал:

— Будто и не по сезону. Правда, птицы что-то учуяли. Заметил, Сергей?

— Ничего не заметил, летают, — ответил Сенцов и усмехнулся: — Сводке верю, Наталья Александровна работает.

— Верь, да проверь, — сказал Николай Ильич, очень довольный высокой оценкой работы Наташи.

Он подошел к барографу и постучал по стеклу. Сенцов невольно поглядел в сторону прибора и увидел кривую, круто идущую вниз. Долганов нахмурился и досадливо передернул плечами. Лучше, если бы Наташа сейчас не занималась метеорологией. Вероятно, она, составив карту погоды, затревожилась, а ей нужен сейчас покой.

— «Ангара» — прочная посудина, — сказал Сенцов. — Ты чего беспокоишься?

— Я не беспокоюсь, — ответил Николай Ильич.

— Нет, я чего не понимаю, — возвратился Сенцов к прерванному разговору, — почему ты такой ненасытный? У тебя завидное положение, интересный кораблестроительный проект, ордена, любовь подчиненных, наконец — семья.

— К чему ты? — неохотно отозвался Николай Ильич.

— Командующий рекомендовал тебя как творческого офицера, а ты ставишь свою репутацию, весь свой боевой опыт на одну сомнительную карту.

Николай Ильич брезгливо сморщился и ответил уже из-за портьеры, одеваясь по штормовому:

— От тебя не ждал таких рассуждений!.. Подумай, Красная Армия комбинирует удары всех видов оружия, и всем это кажется естественным. Мы должны делать то же на море. Вот и все! Очень хорошо иметь для этой цели больше кораблей, но надо и наличным средствам дать новое тактическое применение. Так поступали Ушаков и Макаров. В этом наше творчество.

— Творчество? — усомнился Сенцов.

— А конечно! Черт возьми тех, кто по-ручьевски сводит роль офицера к механическому исполнительству. Офицер должен изобретать, конструировать, быть мыслителем, педагогом, ученым.

— Прежде всего реалистом-практиком.

— Ну, конечно же, железным практиком. Но практиком-новатором! Мы на лаврах почивать не будем, к черту иогоним ограниченных исполнителей, казенные души без искры воображения и дерзости.

Сенцов упрямо покачал головой:

— Все это хорошо и верно в принципе! Но твой проект не выполним, авантюрен.

— Поживем — увидим, — сказал Николай Ильич, появляясь готовым к непогоде и распихивая по карманам платок, кисет, трубку, часы, карандаши и блокнот с уменьем человека, проведшего на мостике корабля половину своей жизни.

За час, который Сенцов провел в каюте с Долгановым, море стало неприветливым. Все живое, кроме одиноких буревестников и круглоголовых глупышей, уже скрылось от непогоды. Безветренная тишина казалась особенно зловещей, потому что из темной дали медлительно катились высокие валы.

Волны, хотя воздух совсем оцепенел, свободно перекатывались через шкафут и проникали в горловины. Мимо Сенцова пробежал мокрый Кийко. Пригибаясь под ударами воды, мичман проверял задрайки горловин, люков, командовал спешной уборкой каких-то предметов с ростров. Вокруг штурманской рубки тоже гуляла вода, а когда Сенцов поднимался на мостик, по его фуражке хлестнул язычок большого гребня. Следующий гребень окатил сигнальщика левого борта и с грохотом разбился на поручнях. Потоки воды стекали с зачехленных приборов и тумб пулеметов, пока капитан-лейтенант пробирался под защиту козырька рулевой рубки. Здесь он осмотрелся и увидел, что с норд-веста, насколько мог охватить глаз, наступали глянцевые, будто вороненые, высокие валы. Они вздымались и рушились, нагоняемые и теснимые задними шеренгами. В их ускоряющемся движении обозначалось грозное приближение циклона. Полоса солнечного света еще пробивала тяжело нависшие облака, но с минуты на минуту она становилась слабее и уже. И вдруг мрак окружил корабль. Транспорт, державшийся в кильватере за «Упорным», заволокла серая пелена. Длинный, прямой и широкий след миноносца оборвался в нескольких метрах за кормой в мрачной и гладкой пропасти. Корабль полез вверх по волне и ринулся в пучину. Выставив голову с крыла мостика, Сенцов попытался разглядеть концевой «Умный», но тот уже совсем исчез из поля зрения.

Он решил для своих инспекторских наблюдений спуститься в «низы» и полез в отвесный шахтный колодец первого котельного.

В этот момент люди занимали боевые посты. Отделение Балыкина быстро поднимало пары в своем котле, и старшина объяснял новичку, еще не бывшему в шторме, как держать пар «на марке», чего бы это ни стоило. Он говорил: «Корабль будет плохо слушаться руля. Для удержания его на курсе придется основательно подрабатывать машинами». Гул от захлебывающихся воздуходувок, чавканье насосов заглушали голос Балыкина, но молодой матрос, видимо, понял старшину.

Сенцов пожелал озабоченному Балыкину успеха и выбрался наверх. По палубе он шел теперь не без труда.

Вода обрушилась на мостик и забурлила у ног вахтенных. Внезапный порыв ветра сбил сигнальщиков в кучу, притиснул Бекренева и Долганова к телеграфу, бросил Сенцова на рубку акустика. После долгой тишины вой и свист ворвались в уши вестниками атакующей стихии.

Теперь корабль заметно потерял скорость, и Колтаков едва удерживал его на курсе. Обернувшись к рулевому, Сенцов увидел незнакомое суровое лицо и вспомнил шутливое объяснение между Колтаковым и старухой тещей. «У нас, как в трамвае», — пояснял Колтаков. Сейчас, во всяком случае, «трамвай» сошел с рельсов. Рулевого то толкало к компасу, то отбрасывало назад на переборку, но руки его не сдавались килевой качке и уверенно лежали на рукоятках штурвала.

Второй порыв шквала с визгом приблизился из холодного сырого мрака. Мачта, беспрерывно очерчивавшая порывистые полукруги, завибрировала и застонала. Натянутые, как струны, фалы тонко загудели.

Сенцов поглядел за борт и окликнул Николая Ильича. Море было в белой кипени. Под ней излучался голубовато-зеленый свет. От этого потаенного света горизонт вдруг расширился, и на бугристой равнине воды появились на мгновение «Ангара» и «Умный». Затем корабли исчезли, черная туча пролилась дождем, и, казалось, во всей вселенной не осталось ничего, кроме мостика «Упорного». Мрак и яростный рев теперь прочно овладели морем на многие часы.

Сенцов отыскал себе удобное место за спиной Колтакова. Здесь он следил за трудной обороной против шторма. Волны перекатывались с грохотом, в пене от чудовищной ярости. Они трясли корабль и вжимали его в воду, когда у «Упорного» не хватало проворства быстро перелезть через гребень. Они подбрасывали корабли весом в три тысячи тонн, как шлюпку, и тогда «Упорный» — во всю свою стометровую с лишним длину — провисал над пропастью, удерживаясь лишь носом и кормой на гребнях двух гигантских валов. Создавалось ощущение, что корабль изгибается. Все крепления подвергались такому давлению, какого не предусмотрели строители, и казалось, сейчас корабль сломится пополам. Но в следующую секунду «Упорный» как бы упирался винтами в водную толщу, взбирался на волну и упрямо пробуравливал путь в шедшем навстречу водопаде.

После яростных ударов, после взлетов на гребень, после падений в пустоту вдруг наступал миг обманчивой тишины, и этот миг представлялся более опасным, чем самое неистовое движение. Постепенно Сенцовым овладела непреоборимая усталость. Несколько раз он смыкал глаза, и его сознание выключалось, хотя он продолжал покачиваться на отяжелевших ногах, цепляясь за стойку. Пробуждал то телефонный звонок над ухом, то особенно мощный накат волны. Он вздрагивал и, с трудом различая фигуры Долганова, Бекренева, Колтакова, всматривался в маленький мирок, живший, вопреки слепой ярости моря, по заведенному порядку. Движение по кораблю, который волны накрывали от носа до кормы, было трудным и опасным. Давно уже не сменялись вахты. Люди работали и отдыхали там, где их застал натиск бури. Видя все те же лица, в одних и тех же напряженных позах, Сенцов потерял ощущение времени.

Должно быть, под утро Сенцова окончательно вывел из дремоты настойчивый долгий звонок. Он снял трубку и выслушал радиограммы. В первой из них капитан «Ангары» сообщал, что у него вышло из строя рулевое управление. Вследствие аварии правой машины «Ангара» не может управляться и дрейфует на зюйд-ост. Во второй радиограмме Неделяев просил разрешения взять «Ангару» на буксир.

Сенцов обнял Николая Ильича, иначе не мог прижать свои губы к его уху и передать сообщение, требовавшее решения Долганова. Он ждал ответа, но Николай Ильич только кивнул головой и, притираясь к стене рубки, скрылся за ней. Он решил сам продиктовать радисту свои распоряжения.

В течение десяти дней, проведенных в Архангельске, Долганов наблюдал погрузку «Ангары». Теплоход принимал в свои трюмы продовольствие и оборудование для военно-морской базы. На нем были боеприпасы, топливо и запасные части для самолетов. Наконец, на «Ангаре» были люди, которые шли сменить зимовщиков.

— Берегите «Ангару» как зеницу ока, Долганов. Если немцы утопят транспорт, едва ли мы успеем в этом году собрать снова необходимое, чтобы упрочить положение, — сказал командующий флотилией.

Накануне ухода из Архангельска Долганов был у капитана транспорта. Этот человек не станет зря сеять тревогу. Ему очень туго, если так радирует… И еще припомнились доверчивые взгляды и приветствия сотен мужчин и женщин — пассажиров «Ангары»:

«Наш охранитель»…

«С гвардейцами спокойнее, чем у Христа за пазухой»…

«В базе устроим вашим экипажам праздник»…

С тягостным чувством Долганов припоминал сейчас десятки добрых слов, какими его напутствовали, когда он спускался в катер.

А теперь шторм распространился на сотни миль. Корабли попали в окружение непогоды. К ним никто не пробьется. Надо справиться своими силами, надо победить циклон, выстоять, пока ураган не выдохнется. Главное, люди. Сотни людей, беспомощных пассажиров, с семьями.

Долганов приказал Неделяеву идти к «Ангаре», объявил, что сейчас повернет на всякий случай и «Упорный». Потом набил трубку и зажал ее в углу рта.

— На «Ангару» передавать будем? — спросил радист.

— Да, информируйте. Впрочем, радист ее услышит ваш разговор с «Умным».

Легко было пообещать Неделяеву и командиру «Ангары», что «Упорный» ляжет на обратный курс, но ворочать надо было против ветра, против стремительных отвесных валов. Исполнительный Бекренев, сказав сквозь зубы «есть», позвонил механику и выслушал его доклад. Услышав: «Доложите, когда закончите», — Николай Ильич понял, что выполнение маневра задержится. Действительно, Бекренев хмуро пояснил:

— В районе второй машины дает себя знать старая трещина. Придется подождать с поворотом, пока закончат постановку распорок.

Долганов кивнул головой, позвал связиста и продиктовал новую радиограмму на «Умный». Неделяев должен подать конец на корму транспорта и заменить ему руль. Потом Долганов сообщил капитану «Ангары» в выражениях, которые должны были успокоить пассажиров, что миноносцы приготовляются к буксировке.

2

Обычного несения вахты на орудиях не было с того часа, когда миноносец стала накрывать до верхних надстроек бушующая волна. Артиллеристы и минеры скучали в кубриках, спали, грызли воблу, предотвращая приступы морской болезни, или просто валялись в койках, томясь от духоты, грохота волн и безделья.

Ковалев и его расчет опередили товарищей, когда понадобилось укреплять переборки и конопатить в районе течи. За этой работой они вымокли и выпачкались. Ледяная вода, смешанная с мазутом и маслом, клокотала. Эжекторы не успевали ее выкачивать. Каждую царапину остро щипала разъедающая морская соль. Однако артиллеристы радостно выполнили нужное дело. Легкий озноб после прогретого воздуха кубрика был почти приятен. Поработав, матросы почувствовали голод, и веселый замочный вызвался принести хлеб и консервы.

Ела группа Ковалева с шуточками и прибауточками, потешаясь над теми, кто выказывал отвращение к еде.

— Главное — устойчивость. С полным грузом невозможно перевернуться, — тоном лектора объяснил замочный, придерживая ускользавшую на край стола банку.

Ковалев, как обычно, говорил скупо, но все чувствовали, что аврал встряхнул, оживил старшину.

Когда по трансляции сообщили об аварии «Ангары» и предстоящей буксировке, Ковалев оказался первым помощником боцмана Кийко. Он хлопотал, чтобы люди оделись потеплее в непромокаемое, чтобы никто не выходил наверх без рукавиц. Наставлял, как лучше пробираться подветренным бортом на корму, чтобы не смыло волной. Он азартно и ловко вместе с матросами боцманской команды волочил бухту стального троса и приготовился бросить проводник.

В ожидании подхода к «Ангаре» группа Ковалева разместилась за щитом орудия. Люди тесно прижимались друг к другу, когда волны накрывали их с головой, а потом, фыркая и моргая покрасневшими глазами, прикидывали расстояние до транспорта и спорили, кто раньше подойдет. «Умный» был ближе, но ему мешала встречная волна. «Упорный» был дальше, но, описав большую дугу, он снова шел с попутным ветром.

В расчеты спорщиков вносило путаницу неправильное движение транспорта. Огромная неуправляемая коробка болталась между валами, покорно разворачиваясь то влево, то вправо, ложилась на борт, черпая воду, или зарывалась в волну носом. Тогда через ее полубак низвергался поток, заливая грузы на палубах и разбиваясь на струи в надстройке спардека. Страшно было подумать, что эту громаду потащит едва видный на волне «Упорный».

Даже любивший лихачить Неделяев два раза проскочил, не подав буксирный конец, из опасения получить удар в борт всей тяжестью «Ангары». Ему пришлось возвращаться, описывая большой круг, и в это время более осторожный Бекренев, регулируя скорости и давая задний ход правой машиной, прошел на расстоянии, позволившем забросить проводник. Теперь надо было удержаться на близкой дистанции, чтобы вытянули буксир, и в то же время избежать столкновения с транспортом. Обычная работа машинами «враздрай» — одной вперед, другой назад — сейчас плохо помогала удерживать корабль на месте. Колтаков должен был непрерывно переводить рукоятки штурвала. И почти так же непрерывно телеграфные сигналы меняли режим машин.

На носу транспорта работали бывалые арктические моряки, и трос скоро вытащили к высокому форштевню. Но в тот момент, когда Бекренев заметил несколько рук, протянувшихся к стальному тросу, яростный вал кинулся на транспорт, швырнул его в сторону, проводник лопнул, и трос начал тонуть.

«Упорному» грозило наматывание каната на винты. Кийко заставил немедленно перетягивать трос по борту подальше от кормы. Матросы проделали эту работу, встречая грудью жестокие удары волн. Ветер теперь был позади траверза, и люди, тащившие трос, попадали в неистовый водоворот, в страшные быстрины. Порой волны тащили их за борт, и они покачивались вокруг спасательного троса, ожидая, когда новая волна кинет их снова на корабль.

Николай Ильич подосадовал, что передоверил трудный маневр молодому командиру. Надо было заходить навстречу дрейфующему транспорту. Теперь в борьбе с морем новый маневр затянется больше чем на полчаса, а может быть, и на весь час. Следовало также прикрепить к тросу три бросательных конца с анкерками. С транспорта их легко взяли бы кошками. И, наконец, надо соединить стальной трос с якорь-цепью для большей прочности буксира.

Охватив плечи Бекренева и пригибаясь вплотную к его уху, Николай Ильич прокричал свои соображения.

Бекренев слушал, закусив губы, с выражением обиды. Конечно, он и сам все это знал, но положился на артиллерийского офицера и мичмана Кийко. Подвели. Теперь Неделяев натянет нос и будет с месяц хвастать, как у него все ловко делалось, а на «Упорном» в шторм пытались подать буксир по-рейдовому.

Обрывки слов долетали к Сенцову, и он решил спуститься на ют. На трапах ветер бил в спину, и двигаться было сносно, но, дойдя до шкафута, он невольно отступил.

Впереди бурлили водовороты, и только штормовой леер изредка выходил из волны, указывая, что здесь не пучина моря, а палуба корабля.

Сенцов встретился с Ковалевым.

— Путешествие здесь может быть с приключениями, — прокричал он.

Ковалев, приложив ко рту ладони рупором, гудел:

— И не ходите! Команда отдыхает, пока снова не подойдем.

В тесном проходе к каютам офицерского состава и умывальникам, у двери в ленинскую комнату, отбивали чечетку промерзшие матросы. По рукам путешествовал объемистый кисет, и теплый махорочный дымок одолевал соленый запах воздуха, наполненного мельчайшими брызгами воды.

Сенцову показалось, что в обращении старшины к нему звучит некоторая снисходительность опытного моряка к береговику. Захотелось проявить свою морскую умелость. Но транспорт был действительно далеко, и гребни огромных водяных гор часто совсем закрывали его высокий борт. Капитан-лейтенант вошел в коридор. Занавеска из штурманской каюты была отдернута, и оттуда доносился свист с всхрапыванием Кулешова. Штурман спал на спине, в толстой канадке, спустив с головы капюшон. У него хватило сил снять лишь резиновые сапоги, и они катались теперь вместе с транспортиром в лужице воды. Грохот волн в каюте отдавался ощутимее, чем наверху. После каждого удара казалось, корабль протаранен и разламывается на части. Но к Кулешову никакие звуки не доходили. Сон после тяжелой вахты владел им безраздельно.

Сенцов пошел дальше. И в других каютах был такой же беспорядок и так же, не раздевшись, спали мертвым сном свободные от вахты офицеры.

В кают-компании перевернутые и связанные кресла порвали путы, но, стиснутые между колоннами пилерсов, скопом, с глухим шумом ползали на узком пространстве. Чугунная статуэтка девушки со светочем в обнаженной руке, которую приобрел для кают-компании еще Долганов, лежала ничком, закутанная во флагдук, и рука ее сиротливо взывала о помощи. Сенцов подошел к барографу: давление продолжало резко падать. На такой низкой шкале Сенцову еще никогда не приходилось видеть перо барографа, и он подумал, что корабль, наверное, в самом центре циклона. Потом его поманило лечь на широкий кожаный диван. Он поспешил избавиться от соблазна и, подавляя зевок, вернулся на палубу.

Транспорт теперь дрейфовал с другого борта. К нему подходил «Умный» и что-то сообщал прожектором. Глядя на «Умный», можно было представить себе, как выглядит «Упорный». Над водой выступали только мостик, широкая труба и надстройки. Торпедные аппараты, носовые и кормовые орудия были в клокочущей пене.

Часть отдыхавших артиллеристов начала пробираться по шкафуту на ют, и Сенцов решил идти с ними до энергопоста. Он ухватился за штормовой леер и побежал, пользуясь минутой, когда волна отхлынула с подветренного борта. Но на середине пути встала темно-зеленая стена воды, холодный гребень выгнулся над людьми, и Сенцов, не успев даже втянуть голову в плечи, очутился под водой. Стремительный напор оторвал его ноги от палубы, швырнул вверх, с размаху бросил на переборку и перевернул вниз головой, так как Сенцов не хотел выпустить троса. Отплевываясь от горькой воды, поддержанный чьей-то товарищеской рукой, он, наконец, стал на ноги. Вода схлынула. Можно было продолжать бег к спасительной рубке механика.

Несмотря на то, что дверь от энергопоста открывалась прямо на палубу, здесь было тепло и сухо, и мокрый Сенцов смущенно остановился за комингсом.

— Хотите картошки? Чаю? Ничего не хотите? Тогда сушитесь!

Механик спустил ноги с дивана, очищая для гостя место перед электрической грелкой, и забрюзжал;

— Долго еще эта чертова канитель будет длиться? Хоть бы уж взяли посудину и пошли вперед. Маневровые машинисты с ног валятся. Смотрите, — он показал на светящиеся в панелях зеленые, белые и красные кружки, — какое рабочее напряжение. Почти без резерва работаем. А если еще пар сядет?

— Авось не сядет, — обнадежил Сенцов.

— Хм… Если паропроводные трубки потекут, на такой качке не легко будет заглушины ставить. Машинисты и так изжарились. Ну, конечно, там на мостике знают одно — мы с «Упорного».

— Это же ваша любимая присказка, механик: «Мы — с «Упорного».

Офицер опять хмыкнул и обмяк.

— Моя. И никто, кроме БЧ-пять,[5] не имеет на нее прав. Мои лошади везут. Но…

Он пригнулся и сказал шепотом, хотя они были в посту одни:

— Ежели провозимся сутки, нам не хватит топлива до ближайшей базы. По примеру неких умников жечь в котлах мебель и книги? Решетом воду носить?

— Справимся скорее. Еще час-другой — и заведем буксиры. Стыдно, двум миноносцам не управиться.

— А про шторм забыли? — чуть ли не с торжеством сказал механик. — За всю службу я в таком шторме третий раз. Первый раз, когда на поиски папанинской льдины ходили, второй — рыбаков на траулерах выручали, и вот — третий. Да этот, пожалуй, чище. Обыкновенный шторм на все голоса поет, а этот — который час уже — тянет одну волчью ноту без передышки. Одна у меня надежда, что на «Ангаре» механики исправят повреждения.

— А если «Ангара» не пойдет самостоятельно? Пропадем, что ли?

Механик усмехнулся.

— Эх, Сергей Юрьевич, будь ты чужой человек, я бы тебя пугнул. Но ты знаешь то же, что и я. Пока на мостике Николай Ильич, можем, не рассуждая, делать свою работу. Он вывезет.

Сенцову всегда приятно было слышать похвалы Долганову, но он сердился за давешний разговор и ворчливо заявил:

— Непогрешим римский папа. А у нашего Николая Ильича бывают заскоки. Мы вчера крепко поспорили. Хочет с миноносцами в светлое время идти в набег к норвежским берегам.

Повторяя свое мнение о плане Долганова, Сенцов вдруг понял, что боится за его жизнь, и, злясь на себя, упрямо буркнул:

— Озорства не люблю.

Механик покрутил головой и посвистел. Наконец сказал:

— Озорство? А я даже по своей специальности с комдивом не спорю.

Корабль резко лег на борт, и в дверь не вошел, а влетел командир машинно-котельной группы.

— Беда! — угрюмо доложил он, торопливо отряхиваясь и стирая воду с лица. — У Балыкина водогрейные трубки лопнули.

— Сейчас спущусь к нему, — неторопливо сказал механик. — Останьтесь на посту и передайте в другие котельные, чтобы поднимали пар до максимума. А за доклад не по форме, товарищ старший лейтенант, арест на сутки при каюте. В базе, конечно.

Балыкин успешно справлялся с работой, несмотря на то, что держать пар «на марке» было трудно. Давление в циркулярной помпе ослабевало, масло охлаждалось, турбовентиляторы захлестывались волной, а болтанка мешала разглядеть подлинный уровень в водомерном стекле. Балыкину приходилось носиться от одного поста к другому и неустанно проверять показания приборов, доверяясь прежде всего чутью. Он ожесточался, без конца пил воду, но не очень тревожился. Конечно же, шторм должен пойти на убыль, а как только окончится качка, обнажающая винты, — и работать станет легче. Течь в водогрейных трубках была досадной неожиданностью, и он нетерпеливо дожидался разрешения механика открыть лаз над топкою и забить аварийные трубки. Почему командир группы не решился сам принять его предложение и убежал к командиру части? На доклады уходило дорогое время. Недоставало, чтобы по поводу аварии беспокоили командира корабля! Балыкин облегченно вздохнул, когда механик спустился и, выслушав его соображения, приказал действовать.

Торопливо надевая ватник и обмазывая лицо жиром, старшина спросил, что наверху.

— Слабеет ветер?

— Ну да!.. Вьюшку со стальным тросом сейчас вывернуло вместе с кронштейном. К вам вплавь добрался, — коротко определил обстановку механик. Он не сказал, что при этом ударе шторма покалечены люди. Механик не сомневался в мужестве Балыкина, но, стремясь скорее попасть в шахту котельного, не успел разобраться в происшествии.

Зато Сенцову, прихлопнувшему за механиком крышку люка, довелось увидеть, как потащили в лазарет бойца с размозженной ногой и другого бойца с разбитой и залитой кровью головой, и тут же он увидел, как исчезает в волнах беспомощное тело третьего матроса. Прежде чем корабль взял курс на утопающего, его накрыл огромный вал, и он больше не показался на поверхности. Ползком, прижимаясь к переборке, Сенцов настиг группу матросов, ухвативших вьюшку с тросом. Люди упорно сопротивлялись качке. Корабль в неистовом рывке летел с волны в пропасть, а вьюшка с намотанным тросом яростно прыгала, затем корабль становился дыбом, и стальной груз тащил матросов к корме на скользкие бомбоскаты. Сенцов вмешался в толпу и присоединил к общим усилиям свои. Давняя отвычка от физической работы сказалась сразу. На коже появились ссадины, ладони защипала солоно-ледяная вода.

Потом, едва они заарканили и принайтовили увертывающуюся вьюшку и обвели трос вокруг платформы орудия, раздалась команда приготовиться к заведению буксира.

Увлеченный работой, Сенцов забыл об опасности, забыл о цели трудных маневров корабля и удивился, когда рядом вырос высокий борт транспорта. Теперь артиллерист, у которого были умелыми помощниками Кийко и Ковалев, хорошо расставил бойцов, и три проводника с бочонками полетели на «Ангару». Там кошками ухватили анкерки, и мощный стальной канат сразу выскочил из воды гибкой змеей. Матросы сноровисто потравили еще несколько десятков метров каната, и транспорт, преодолевая встречную волну, пошел за «Упорным». Правда, он еще вилял из стороны в сторону, пока с его кормой сближался «Умный». Но когда Неделяеву удалось завести второй буксир и заменить своим кораблем рулевое управление транспорта, буксировка сразу облегчилась. Сцепленный караван двинулся вперед, хотя казалось невероятным, что у миноносцев хватит сил направлять и тащить высокую неуклюжую громаду транспорта.

Сенцов и позднее не мог понять, как это в дьявольски трудной работе, в водоворотах, с креном, доходившим до сорока градусов, снова никого не смыло. Теперь же он не думал; его хватало только на то, чтобы травить трос и цепляться за все, что было на расстоянии руки. Это удавалось не каждый раз. Случилось, что вытянутая рука оказалась в воде, и хлестнувшая в грудь волна сбила его с ног, завертела на своем гребне. Его уже сносило за борт, когда вдруг ворот куртки схватила сильная рука. Она принадлежала Ковалеву, который необычайно легко и ловко увернулся от удара волны и, казалось, сросся с раскачивающейся палубой.

Слова благодарности Сенцова ветер унес вместе с колючими брызгами, а признательного взгляда Ковалев не увидел — он был слишком занят. Чтобы закончить подготовку буксира, всем артиллеристам пришлось, подобно альпинистам, обвязаться одним канатом. Это не создавало особых удобств, но уже ни одного человека волна не смогла смыть.

Сенцов помогал соединить такелажной скобой буксирный трос и якорь-цепь. Затем участвовал в обноске якорь-цепью всех кормовых кнехтов, шпилей и платформы четвертого орудия. Долганов потребовал этой невыносимо томительной и кропотливой работы, стремясь распределить тяговое усилие на максимальное количество точек.

Тут Сенцов выдохся. Но попытался скрыть свою усталость и, встретившись с Долгановым, крикнул:

— Новое в морской практике и полная победа!

— Не спеши, — сказал Николай Ильич. Он не хотел говорить о своих опасениях.

3

За многие часы штормовой непогоды корабли недалеко ушли от центра ураганных ветров. Направление стремительных и упругих потоков арктического воздуха

все время менялось, описывая окружность. И если в первой половине суток ветер гнал корабли с беспомощным транспортом почти по курсу к Новой Земле, то к концу суток он зашел на сто восемьдесят градусов и вынудил склоняться к норду. На вторые сутки Долганову стала ясна вся роза ветров. Самым длинным вектором ее был первый — и он же был самым сильным. Но с розой ветров не совпадала роза волнений. Волны распространялись в нордовом направлении наиболее яростно, и в восьмилучевой звездочке, которую он нарисовал на столе Кулешова (думая об интересе Наташи к метеокапризам полярного климата), стрела, обращенная к северу, была самой жирной, с хищной закорючкой острия. А ведь на деле она была куда грознее схематического изображения. Огромное, открытое от берегов материка до льдов у архипелага Франца-Иосифа, пространство великого полярного бассейна покрылось непрерывно шедшими к полюсу отвесными валами. В их бесконечной череде мгновенно исчезали пропасти, узкие, как горные ущелья. Удивительное и величественное буйство миллиардов тонн воды, ставших плотными, будто ртуть, и напитавших мельчайшими брызгами воздух! В этой беснующейся стихии корабли казались пассажирам «Ангары» обреченными на гибель. Они представлялись щепками между острых гребней. При каждом размахе, круто клавшем миноносцы то одним, то другим бортом на воду, после того как они зарывались в толщу тысячетонной малахитовой стены, люди ждали конца. Но чудесные создания человеческого гения — корабли вновь и вновь вставали, вновь и вновь карабкались по крутым увалам, выбирались из пропастей. Стихия была могуча, но стойкие моряки обладали еще большим могуществом — знанием оружия врага и отбивали атаку за атакой.

На «Упорном» давно были сорваны, разбиты и слизаны морем шлюпки.

Во внутренних помещениях книги, белье, тяжелые сапоги, кружки, тарелки катались на палубах, удивляя людей своей стремительностью. Выбившиеся из сил моряки спали на банках, тесно вжимались в койки, располагались для безопасности на мокрой палубе.

Весь расчет Ковалева тоже спал, но самого Ковалева вывело из дремоты какое-то щемящее чувство. Он открыл глаза. В лампочке, забранной сеткой, вздрагивали золотые нити. Тусклый круг света, не проникая в углы кубрика, вырывал из темноты желтые лица. Стараясь не наступить на руку товарища, разметавшегося во сне, Ковалев сделал несколько осторожных шагов. Качка кинула его назад и притиснула к переборке. Он выждал, когда корабль поднимется, и пробрался к трапу.

Вода вихрилась и пенными конусами подпирала низкое темное небо, била в лицо колючими брызгами, кружилась и колотила по ногам, струилась с надстройки. В ее завесе смутно выступала «Ангара», и, лишь долго вглядываясь, можно было разглядеть тучи, мчавшиеся с невероятной быстротой.

Ковалев укрылся под брезентом за щитом орудия и невольно вспомнил о брате и сестре. Это студеное море странным образом вместило на своей шири три их жизни, не так давно еще заключенные в бревенчатые стены домика на спокойной русской равнине. Оно бросалось на скалы острова-тюрьмы Маши, оно сейчас изматывало его и брата. Бесстрастный, жестокий враг. Хорошо любить море с берега. Хорошо слагать о нем стихи тем, кто не испытал тяжелого труда в плавании.

— К черту! — раздался вдруг голос над его ухом. — После войны уйду и на воду глядеть не стану!

Ковалев узнал Балыкина и устыдился своих мыслей.

— Глотки, однако, у тебя хватает…

— Чего хватает? — крикнул Балыкин, цепляясь за колени Ковалева и проталкиваясь к месту наводчика.

— Голоса хватает шторм перекричать.

— Я перекричу, я такой… Я сейчас котел ввел, две трубки глушил. Он меня в трубе кидал-кидал, подпаливал. Подпалишь, черта с два! Я ловчее, хитрее.

— Ан, не сильнее, если службу оставить хочешь.

— И кину! Человек я мастеровой, не марсовой.

— Врешь на себя, Балыкин. Слабость подходит — и врешь. Я тоже сейчас думал — море мне враг. А послушал тебя — стыдно стало… Чепуху городишь… — Ковалев не кричал и не особенно заботился, чтобы его слова дошли до собеседника. Просто явилась потребность высказаться, и он говорил, хотя целые фразы исчезали в вое ветра и грохоте волн. — Такой, Балыкин, как наша профессия, нету. Просторная работа.

— Проклятая работа!

— Мужская, самая мужская. На корабле и мастерство нужно, и мужество. Вот море мечется, а мы буксир подали, и «Ангара» за нами идет.

— Пока тащим.

— Что?

— Идет, говорю, пока буксир не лопнет. Разве такую махину выдержит стальной трос? Обороты даем на четырнадцать узлов, а идем меньше четырех.

Это заявление встревожило Ковалева.

— Пойду посмотрю буксир, — сказал он, пробираясь под брезентом. Балыкин двинулся за ним. — Ты сиди, я вернусь, сюда вернусь.

Балыкин в темноте покрутил головой,

— Нет, я враз обратно, надышался, прохладился. Пойду, пока не разладилось.

У шпилей мотались в такт с раскачивающимся кораблем два человека. Они нагибались под ударами воды, ощупывали канаты, якорь-цепь. Ковалев подошел к ним вплотную.

— Вы чего, Ковалев? — крикнул Николай Ильич. — За мной, нет? Давайте отсюда, мы уже проверили крепления. Пойдем в энергопост, мичман, там орать не придется! — крикнул он обнявшему его Кийко. — И вы с вами, Ковалев.

Механик поднялся при входе комдива и отрапортовал. Во втором котельном пар поднят до марки.

— Отлично, — сказал Николай Ильич. — Но тонн двадцать топлива потеряли, а это уже плохо при нашем балансе. Нам надо рассчитывать, что в море можем быть сутки сверх плана. И больше, если буксир лопнет.

Он сел и стал объяснять, помогая жестами уяснить движение корабля:

— Дело в чем? При ударе гребня волны по форштевню скорость «Упорного» замедляется. Если во время такого удара «Ангара» находится на подошве волны, она двигается с прежней инерцией; расстояние между кораблями уменьшается, а буксир провисает. Это не беда. Но вслед за тем происходит обратное. Мы попадаем на подошву волны и идем быстрее, а очередной вал бьет в форштевень транспорта и тормозит его движение. Тогда буксир натягивается до предела. Рывки, мичман, какие мы сейчас наблюдали, от этого. И, значит, буксир может разорвать.

— Два раза потравливали канат, — мрачно вставил Кийко. — С «Ангары» должны бы сообщить, как подогнать длину.

Николай Ильич утвердительно кивнул.

— Я просил капитана транспорта проследить, чтобы мы всходили на очередную волну одновременно. Но волнение продолжает расти; качка так велика, что точное наблюдение трудно. Надо и нам присмотреть за поведением транспорта. Кстати, у Ковалева хороший морской глаз. Сменяйтесь с ним, да почаще.

— Я из котельного пятнадцать минут назад, бегом и то замерз под непрошеным душем, — пожаловался механик. — Пора шторму уняться. Законный срок вышел, правда?

Николай Ильич усмехнулся:

— На то есть поговорка; «Не помутись, и море не уставится».

Объяснив свою тревогу боцману, Николай Ильич как-то успокоился. У моряка должен быть запас стоицизма. Одними теоретическими выкладками нельзя предотвратить неприятные сюрпризы. Сейчас, пробираясь во мраке по накрененному, залитому водой шкафуту, он думал о борьбе с циклоном и шире и глубже.

Выдержать сейчас низкое давление, справиться с циклоном перед задуманным боевым делом — моральная основа будущего боевого успеха. Нет средств лучше проверить упорство, дисциплину, выносливость и смелость экипажа, чем в такой трудной обстановке, когда опасность грозит каждому и всем разом.

Шли часы. Изнуренные люди, обвязываясь канатами, под руководством Кжйко и Ковалева дважды травили буксирный трос. Но больше этого нельзя было делать. Стальной канат и без того чересчур провисал, когда «Упорный» и «Ангара» сближались. Канат мог попасть под винты. А между тем волнение продолжало крепчать, а порывы ветра не ослабевали. Уже и вплотную пригибаясь к уху собеседника, невозможно было передать слово. Ветер перемалывал в своем низком вое все звуки. Длина волн перешла через мыслимый предел. Миноносцы теперь не поднимались из воды, они пробивались в ее толще, как подводные корабли. Скорость движения конвоя стала ничтожно малой. Штурман не мог сказать с уверенностью, что корабли идут вперед. Казалось, несмотря на обороты винтов, они топчутся на месте. Делали рывок вперед, а будто сползали к подошве той самой волны, на которую взбирались. Рывки буксира заметно усилились. Двенадцать тысяч тонн устремлялись в противоположную сторону от стремящегося вперед «Упорного». Стальной конец внезапно размашисто прорезал пенистую воду и взлетал из морской пучины от кормы миноносца до носовых клюзов «Ангары», пружинился, рвался из креплений…

И снова, подвергаясь опасности, цепляясь за шпили, Долганов с боцманом изучали поведение троса. Старый трос выдерживает натяжение, пока корму «Ангары» направляет «Умный», пока она под наблюдением Неделяева остается в кильватерной линии «Упорного». Но и там все зависит от силы сопротивления троса ударам моря.

Одинаково плохо. Какой бы ни порвался трос — беда.

По движению губ командира Кийко понял, что Долганов спрашивает о качестве запасного троса, и ответил кивком головы с жестом в сторону принайтовленной бухты: «Есть. Годен». Не время было распространяться, что запасной буксирный совсем новый, что энергичный Игнатов с боем взял его в шкиперском складе и потом его проверяли по всем инструкциям. Но Долганов понял из быстрого ответа старика даже это. Он знал, что Кийко не примет в свое хозяйство предмет, который не может нести службу, как ее понимает боцман.

Вдруг между Долгановым и боцманом протянулась рука Сенцова. Она бессильно рубанула воздух, сигналя о несчастье. И Долганов увидел, что катастрофа, которой они боялись, уже произошла. «Умный» вылез вправо от «Ангары», и люди на нем спешили выбрать оборванный стальной трос. «Ангара» же, не сдерживаемая больше с кормы, возобновляла свой беспорядочный дрейф. Вот рывок, еще рывок сотрясает корабль, заставляет дрожать все стойки. Вот трос «Упорного», неистово гудя, выскакивает из воды, прыгает по гребням, и, словно в матросской игре «кто перетянет», два корабля, один — мощью своих машин, другой — силой своего веса, тащат трос в разные стороны.

Кийко яростно выругался. Обмотанные канатом, он, Ковалев и Сенцов бросились к шпилю, чтобы отдать еще несколько кругов троса. Они работали с лихорадочной быстротой, но до нового рывка не хватило времени.

Сенцов не мог ничего сказать о том, как это случилось. Внезапно корабль рванулся вперед. Сенцов спиной грохнулся об угол бомботележки и увидел над собой страшный черный бич оборванного троса. Со свистом, изгибаясь спиралью, трос занесся над его головой, он зажмурил глаза и услышал вскрик. Тогда Сенцов вскочил, и тяжелое тело Ковалева упало ему на руки.

Ковалев спас ему жизнь, но сам получил смертельный удар.

Старшину уложили на диване, в кают-компании. Он слышал грохот, дребезжание предметов. Диван ходил под неповоротливым теперь, разбитым, онемевшим телом. Он чувствовал, что жизнь покинула его руки и ноги, а мысли и чувства — полнее и ярче, чем всегда. Обострился слух — до него донесся из коридора голос Кийко, заверявший, что новый трос урагану не порвать. Он разбирался: если боцман здесь, значит, буксир уже заведен снова.

«Это хорошо», — сказал он себе.

Затем уловил шорох, повернулся и увидел неподвижные фигуры Колтакова и Балыкина.

Безнадежно его дело, раз старые друзья здесь. Но все же он обрадовался им. В памяти возник далекий день на Онежском озере, когда все они были еще молодыми краснофлотцами и спорили о том, чья специальность важнее для корабля. Как они были глупы в своем мальчишеском задоре!

— Просторная мужская работа, — медленно проговорил Ковалев. — Я все-таки прав, Василий.

— Помолчи, Андрей, — попросил Колтаков, — вредно тебе.

Ковалев улыбнулся одними глазами. Теперь уже ничто не могло ему повредить. Они это знали, иначе не пришли бы в кают-компанию.

— Павлуша, у Балыкина морская душа, а он врет на себя. Привыкли мы своих чувств стесняться. И зачем?

Балыкин зашмыгал носом. Не стал вытирать показавшиеся слезы и сказал ворчливо:

— Кто в море не бывал, тот горя не хлебал.

— Лучше спел бы, Василий, — мягко продолжал Ковалев. — Больно хорошо у тебя выходит… «Товарищ, не в силах я вахту стоять…» И песня правильная. В работе и песне твоя душа, а слова — это так…

Он говорил прерывисто, останавливаясь, когда усиливался грохот, а Балыкин морщился, прикрывал рот рукой, будто боялся, что у него невольно вырвется рыдание. И все, кто были в каюте, — замполит, и новый фельдшер, и много смертей повидавший Кийко, и старавшийся быть сдержанным Бекренев, — хмуро уставились на палубу.

— А я бы напоследок песню послушал. Николай Ильич меня понял бы. Но придет Николай Ильич?

Он звал не начальника, а любимого товарища, связанного с ним морским братством.

— Сейчас товарищ Долганов будет. Задерживается на мостике вместо меня, — пояснил Бекренев и шагнул к раненому. — Бодрись, товарищ Ковалев, еще вместе послужим.

Опять грохотали валы, ударяя в киль и борт, обрушиваясь на полубак. Подволок трясся и дребезжал, и свои слова Бекренев выкрикнул.

Потом наступила тишина. Корабль, зажатый волнами, на миг оцепенел, и голос Ковалева прозвучал отчетливо, спокойно:

— Спасибо, товарищ командир. На «Упорном» начал и окончу…

Он не продолжал, инстинктивно экономил силы для разговора с Долгановым. Бекренев понял это, поцеловал бескровные, холодеющие губы и быстро пошел по коридору.

Когда Николай Ильич спустился, фельдшер обтирал шприц после укола. Захлопнул ящик с медикаментами и красноречиво показал на часы;

— До полудня самое большее.

Он вышел, и Долганов остался с раненым один на один.

Николай Ильич присел на краю дивана. Было трудно принять эту гибель от удара безликой стихии. Неясное чувство какой-то вины перед Ковалевым овладело им. Столько раз вмешивался он в жизнь этого парня! И значит, всегда невпопад? Не сумел уговорить остаться на катерах. Потом решил его судьбу, забрав на миноносец. Еще раз решил за Ковалева, не отпустив его воевать, как тот хотел. Может быть, он и позвал, чтобы напомнить, Но нет, и в последнюю свою минуту Ковалев не упрекнет. Не такой человек…

Ковалев молчал. Из груди его вырывались хрипы, и в уголках губ пузырились капельки крови. Небритый подбородок в непроизвольных движениях головы выдвигался вперед, а глаза туманились, словно их затягивала тонкая пленка. Щеки уже втянулись, и тени во впадинах подчеркивали гипсовую белизну лба и заострившегося носа.

Смерть, которую он часто видел за три года войны, никогда не представала перед Николаем Ильичом в таком страшном обличье. Он тихо позвал:

— Андрей!

Веки раненого дрогнули.

— Пришли… Вот как вышло… Беда!..

— Беда, — эхом откликнулся Николай Ильич и бережно взял в свои ладони свисавшую руку. А себе сказал: «Он не умрет, пока будет служить «Упорный». На каждой вечерней поверке первым назовут Андрея Ковалева…»

— Поддержите моих хорошим словом, Николай Ильич. Пускай дружат Лиза и брат; потом сестренку, если выручат, тоже… Вам понятно, Наталья Александровна испытала…

— Не сомневайся, Андрей. Я Машу разыщу.

— Вы мне тоже брат, старший вроде.

Он попытался улыбнуться, но лицо лишь исказилось гримасой страдания.

— Помолчи, Андрей. Боль растишь.

— Нет, что уж беречься. Еще вот жалко — не увижу вашего корабля. Пусть тоже будет «Упорный». Не охладеете к мечте?

Он спросил это даже с какой-то строгостью и требовательностью. И от того, что старшина первой статьи Ковалев в последнюю минуту помнит не только о близких, что он заботится о его мечте, беспокоится о народном деле, у Николая Ильича дрогнули губы и он не сдержал слез.

— Буду работать, Андрей, буду.

Расслышал Ковалев это, прозвучавшее клятвой, обещание? Кто скажет! Ковалев уже не мог заставить свой голос звучать. Непонятно шевелились его губы, и Николай Ильич напряженно всматривался, пытаясь угадать слова, и все не выпускал холодеющую руку. И сколько длилась через рукопожатие эта последняя связь Ковалева с жизнью? Кто скажет! Неистовый удар моря под киль приподнял корабль, рванул тело умирающего с дивана. В последний раз он всхлипнул кровью, поднялись в удивлении брови и упрямо сжались губы.

Сколько еще минут простоял Николай Ильич на коленях, вновь уложив мертвого на диван, не отрывая от него своих рук? Его прощание с умершим прервал Кийко. Механически приняв из руки незаметно вошедшего боцмана сырой от воды сверток, Долганов, не вставая, развернул белое полотнище с голубой каймой, простер его от груди до ног Ковалева. Потом поднялся, козырнул флагу и усопшему и быстро пошел наверх…

И на третий день продолжалась качка, но циклон умчался. Качка была от крупной мертвой зыби, и транспорт продолжал делать суматошные движения — то натягивая буксир, то рыская вперед. Но начинались корабельные будни. Под стон чаек с палуб сгоняли воду, снимали для сушки чехлы, обтирали металл, проверяли хода орудий.

Обычные деловые будни вернулись во все помещения корабля. А в лазарете, где лежал обернутый в простыни и закрытый флагом Андрей Ковалев, косые лучи солнца пробивались между холмами воды через иллюминатор. Они бродили по лбу, по лицу, хранившему какую-то высокую мечту. Сенцов, только что оставив койку, с вывихнутой рукой на перевязи, долго силился разгадать смысл этого выражения. Потом поднялся к Николаю Ильичу и спросил, о чем говорил Ковалев в последние минуты.

— Если я повторю слова, будут ли они такие весомые, такие большие? Нет, не возьмусь, Сергей. Ковалев меня научил, что, как хорошо мы ни думаем о наших матросах, в чем-то мы просчитываемся, чего-то недооцениваем. Есть еще у нас определения — простой матрос, простой рабочий. Барские нотки в них. Если человек, то никак не простой он — весьма сложный.

Он помолчал, набил трубку, затянулся и повторил:

— Вот Ковалев был бы за операцию, которую ты осудил.

— Ну, до циклона, — виновато сказал Сенцов. — Кажется, ветром меня изрядно продуло.

Семнадцатая глава

Лицо Наташи встало перед Кононовым в затуманенном мокром стекле кабины. При последнем телефонном разговоре он угадал это презрительное и злое выражение. «Научитесь жить и работать!..»

Она была права! Оказалось, плохо усвоил уроки войны.

Самолет трясся, будто не летел, а полз по кочкам. С усилием Кононов резко вытянул руку, с усилием провел рукавицей по стеклу. Избавился от навязчивого представления, но в раненой ноге при движении остро резанул осколок, и его охватило тошнотное головокружение. Инстинктивно, до синевы ногтей, сжал рукоятку штурвала, перевел руль высоты вниз.

Когда опять посмотрел вперед, самолет на крутом крене врезался в дождевое облако, за стеклом струилась вода и смывала укоряющий образ.

— Правый мотор дымит, и вытекает масло, — сказал штурман.

— Убираю газ до малого, перевожу винт на большой шаг, — хрипло ответил Кононов.

Штурман говорил спокойным, деловым тоном, но уж лучше бы упрекнул. Небрежность в момент, когда вражеский истребитель подбил мотор и из всасывающих патрубков высунулся язычок пламени, была явной. Десятилетнему мальчугану станет ясна его непростительная глупость. Надо было быстро развернуть машину вправо, и стрелки легко отразили бы атаку. А он растерялся, сделал что-то совершенно несуразное, и немец всадил еще два снаряда. Расстрелял Ладо за бронированной спинкой. Повредил правую сторону руля высоты.

Мало думал о товарищах. Ой, мало! И вот привел их к гибели; чудесных парней, веривших в него, в его честь. Едва замечал их. А теперь лезут в память десятки случаев, когда они показали себя самоотверженными, добрыми, преданными, выносливыми друзьями… Почему так плохо ценил их? Почему позволил себе забыть, что рискует не только своей, но и их жизнью?.. И еще было мучительно, что из его смерти сделают героическую легенду. Никто и не узнает, как опозорился Кононов в этом вылете. Внезапно он принял решение. Если неповоротливую теперь машину нагонят немцы, он даст радиограмму о своей преступной ошибке. Надо умереть честным человеком.

С этим решением вернулась ясность мысли. Он стал обдумывать положение, пока самолет, тяжело гудя, рассекал полосу дождя.

Выход из торпедной атаки происходил на форсаже. Когда транспорт взлетел на воздух, моторы работали на полную мощность и температурный режим был на максимально допустимом пределе. Надо было увеличить смазку, а доступ масла в правый мотор резко сократился, вызвал быстрый перегрев, падение оборотов. Он правильно сделал, что убрал газ и перевел винт на большой шаг. Тряска уже уменьшилась.

— Им теперь не до преследования. Лишь бы перышки сохранить в бою с «яками», — нарушил молчание штурман.

Кононов не отозвался. Казалось, видит штурмана, оторвавшегося от карты и обдумывающего, как осторожнее помочь командиру восстановить душевное равновесие. Гордость Кононова возмутилась. Он малодушно молчит о своей вине, а штурман притворился, что не презирает его за малодушие. Впервые за много-много месяцев он сознавал чье-то бесспорное превосходство над собой и никуда не мог укрыться от сознания своей душевной бедности. Но он столько времени жил одиноко и замкнуто, оградившись от людей, что сблизиться с ними, понять их, подойти к ним с открытой душой — ему уже казалось невозможным. Не поймут его нового отношения. Истолкуют как слабость после сегодняшней ошибки.

Он застонал, и штурман с беспокойством спросил:

— Трудно? Может, мне взять штурвал?

— Нет, ничего, я неловко повернулся. Посмотрите, еще дымит мотор?

Торпедоносец заметно снизился. В разрывах облаков росло море. Оно было в белых прожилках, синело и вздувалось, растекалось бесконечной равниной. И берегов не было. Не было! А торпедоносец тащился, как безрессорный рыдван.

— Мотор перестал дымить. Пожалуй, можно рискнуть и прибавить газ, — доложил штурман.

Кононов удовлетворительно кивнул. Он этого и хотел. Но нужно было создать дополнительную тягу, чтобы сохранить высоту, иначе машина скоро перейдет на бреющий полет, а затем упадет. Он приказал стрелку выбрасывать тяжелые вещи.

— Оставлять только совершенно необходимое, оружие и приборы.

Облегченная машина тяжело набирала высоту. Кононов увеличивал число оборотов поврежденного мотора постепенно, опасаясь резкого повышения температуры. И все же тряска быстро возобновилась! Давление масла продолжало уменьшаться.

Нога Кононова стыла, будто ее обложили снегом. А голове было жарко. Из-под шлема на лоб стекали капли пота.

Штурман не пытался вновь вступить в разговор. За двадцать минут Кононов услышал лишь доклад стрелка о том, что выброшено все согласно приказанию. Кононов уловил в докладе стрелка жалобу человека, которому страх как плохо в продырявленной кабине рядом с трупом товарища, в неизвестности, удастся ли спастись.

— Тамбовский, — сказал Кононов, — выпейте и закусите. Согрейтесь. Лететь еще долго.

— Через полчаса дотянем к берегу, — вмешался штурман. — Запросить разрешение на посадку у Осыки?

Аэродром Осыки был много ближе своей базы, но Кононов чувствовал, что и туда дотянуть будет трудно. Наверное, правый мотор откажет. Он выжимал из него последние силы. Впрочем, все сроки для возвращения вышли. Все равно надо доносить свое место и обстановку. Он спросил:

— Разве прием есть?

— Приема нет. Я сообщил об этом командованию. На аэродроме увидим, поняли нас или нет.

— Ладно, напишите и прочитайте, — согласился Кононов.

Тряска возрастала непрерывно. Но Кононов не снижал оборотов поврежденного мотора. Пускай к черту выходит из строя, но он использует мотор до предела. Вести торпедоносец на одном моторе почти невозможно.

Альтиметр показывал высоту около восьмисот метров, когда Кононов заметил береговую черту. Но стрелка дрожала и рывками устремлялась вниз. Правый мотор теперь работал со всхлипами и делал последние обороты с перебоями. Уже не приходилось спрашивать, дымит ли он. Едкие запахи проникали в кабину. Дымок застилал надвигающиеся плоские каменные гольцы и трещины, заполненные сероватым прошлогодним снегом.

Семьсот, шестьсот метров высоты. И больше нечего выбросить, чтобы создать дополнительную тягу. Самолет упадет на скалы…

Кононов повернул обратно в море. Левый мотор работал безотказно, но правый неистовствовал в дыму, и надо было совсем убрать газ. Путешествие заканчивалось. Торпедоносец обречен.

— Планирую на воду, — оповестил Кононов сдержанно. — Приготовьтесь оставить самолет, захватите документы.

«В бортовых баллонах воздух не израсходовали. Машину затянет не сразу, если волна не велика. Но дальше все равно гибель», — подумал Кононов.

Море проваливалось синей волнующейся стеной, а слева уходили вверх тучи и вставал неприступный берег.

Триста, двести пятьдесят метров. Двести! Самолет все-таки слушался Кононова, даже когда он выключил второй мотор и стал планировать. Но что с того! Впереди — неизбежная гибель.

Кононов резко окликнул штурмана:

— Если спасетесь, доложите командованию: тяжелые повреждения самолет получил по моей небрежности. Стрелки не могли отогнать противника.

Штурман попробовал отшутиться:

— У нас одинаковые шансы, товарищ командир. Да и не совсем так было.

— Это не просьба, а приказание! — оборвал Кононов.

Штурман смутился. Он начал летать с Кононовым недавно, и летчики предупреждали, что у прославленного героя в экипаже долго никто не держится. Кононов требовательный и холодный человек! А оказывается, командир прежде всего предельно требователен к самому себе. Умирать собирается, а хочет, чтобы на его ошибках учились.

Что-то рябило в воде. Штурман приник к стеклу и радостно вскрикнул:

— Торпедные катера! Идут и сигнализируют. Вправо глядите, товарищ подполковник.

На воду легли широкие пенистые дороги, потом за стеклом поднялись утлые корабли — один и другой. Они шли в одном направлении с самолетом. Торпедоносец медленно обгонял их, снижаясь к воде. Как под стеклом, в ней громоздились камни. Это осушка!..

— Выбирайтесь на левую плоскость, — сухо сказал Кононов. — И запомните мое приказание.

Гул катерных моторов и шум моря ворвались в самолет. Перед самолетом встал бурун, обрушился на кабину и крыло. Кононов снял руки со штурвала и уперся ими в ручки кресла, но нога не повиновалась, острая боль снова вызвала тошнотворное головокружение. Он рванул от себя дверь, и брызги воды на секунды вернули сознание. Штурман и стрелок бежали по плоскости с какими-то чужими людьми. Он слышал странно знакомый командующий с катера голос и опять хотел встать. Но голова перевесила тело и упала на плечо штурмана…

Кононов проснулся в землянке. Тусклый свет пробивался через узкий верхний фонарь. За фанерной дверью сдержанно шептались. Скрипели шаги по сухим половицам.

Поднявшись на локтях, летчик осмотрел свою плотно забинтованную ногу и прикрылся пушистым одеялом с чувством давно не испытанного уюта. Боли в ноге почти не было. Только тупое, саднящее ощущение. Он попытался припомнить, как попал в эту землянку… Он лежал на палубе катера, и возле него на корточках сидели штурман и стрелок. В стороне было неподвижное тело Ладо. Очнулся, когда его тряхнули на носилках, внося в санитарную машину… Затем, кажется, вытаскивали из ноги осколок…

Землянка ничем не похожа на госпитальную палату. Три телефона на столе, пачка книг, карта на стене. Скорее — полевой штаб. И постель со свежим бельем явно принадлежит офицеру, обосновавшемуся здесь прочно, надолго.

Один из телефонов зазвонил, и тогда с противоположной стороны стола кто-то, невидимый Кононову, шумно двинул стул и протянул руку к трубке.

— «Каталина» поднялась? Очень хорошо. Когда увидите ее в воздухе, отправим экипаж самолета и еще одного пассажира.

Осторожно ступая, говоривший пошел к двери. Кононов окликнул:

— Товарищ!..

К нему повернулось молодое улыбающееся лицо.

— Капитан-лейтенант Игнатов, командир отряда торпедных катеров. Будем отправлять вас на Большую землю, подполковник. Не дают погостить у нас, выслали за вами «Каталину».

— Кажется, гость и так доставил вам много хлопот, — вставил Кононов, немного оглушенный звонким жизнерадостным голосом.

— Тащить вас с тонущей машины было действительно нелегко. Но, видите, все обошлось благополучно.

— Если не считать, что торпедоносец лежит на дне моря.

— Э, было бы кому летать, самолетами обеспечат. Бывает хуже в Варангер-фиорде. Бывает, что не возвращается экипаж… Однако перед дорогой надо закусить. У нас готов ужин. Я доложу капитану второго ранга, что вы проснулись.

— Ваш начальник?

— Бывший начальник и тоже гость, помогал мне поутру. Мы ведь возвращались из операции, когда получили радиограмму командующего организовать поиск. Николай Ильич взвалил вас на плечи, как куль. Никогда не думал, что он так силен.

— Николай Ильич?

— Ага, Долганов. Говорит, вы — старые друзья. — Игнатов взялся за ручку двери. — Сейчас его позову.

Кононов вдруг испугался встречи с глазу на глаз с человеком, в представлении которого он должен выглядеть незадачливым вором.

— Помогите мне подняться, — удержал он Игнатова. — Я попробую выйти на воздух.

Морщась, летчик торопливо выпростал ноги, натянул брюки и сапоги — рана была выше колена, и сейчас ясно было, что она пустячная. Прихрамывая, он проковылял на вторую половину землянки. Катерники и его люди сидели за столом. Раскрасневшиеся лица их выражали полное довольство.

— Время не потеряно? — пытаясь шутить, спросил Кононов.

— Нельзя же не выпить за спасителей, — серьезно ответил Тамбовский. — Спирт из нашего неприкосновенного запаса, товарищ подполковник.

Не останавливаясь, Кононов пошел за Игнатовым по темному длинному коридору, пробитому в скале.

— В первую зиму немцы частенько прилетали бомбить. Другой бухты для позиционной стоянки нет, и поневоле пришлось здесь основательно устраиваться, — объяснил Игнатов. Он включил фонарь, но в конце коридора уже заблестел дневной свет.

Кононов глубоко вдохнул свежий воздух и сел на теплый камень у входа.

— А это — Пиратка, постоянный страж нашей позиции. Каждую весну приплод сам-пят, — сказал Игнатов, лаская за ушами крупную собаку с узкой мордой и добрыми преданными глазами. — Я пришел сюда на прошлой неделе, но она меня узнала, хотя не видела почти год.

Он что-то еще рассказывал о надписях на скалах в память боев и показывал пальцем на памятные воронки, но Кононов не слушал. Он смотрел на тропу, поднимавшуюся между валунами. По ней быстро шел морской офицер в фуражке с золоченым обводом козырька. Кононов догадался — Долганов.

«Зачем он здесь? По какому капризу судьбы я встречаю его разбитый, опять униженный? Чтобы он мог рассказать Наташе, как вытаскивал меня из кабины самолета? Чтобы я именно ему признался, как глупо ткнул машину под удар?»

Он вскочил, готовый снова укрыться в землянку. Но Долганов уже заметил их, приветливо замахал рукой. А устыдил совсем по другому поводу:

— Катерники выкопали могилу для твоего стрелка, Виктор. Если не возражаешь, можно сейчас хоронить.

Кононов вздрогнул, отступил и вдруг порывисто обнял Николая Ильича.

— Николай, — сказал он. — Я бы хотел вернуть твое уважение… твое и… твоей жены.

— Наташа будет счастлива, что ты жив.

— Нет, нет! — бледнея, запротестовал он. — Я знаю, она меня презирает. И права.

Долганов кивком головы попросил Игнатова удалиться и усадил Кононова рядом с собой,

— Не будь мальчиком, Виктор. Иначе наделаешь новых глупостей. Что ты наговорил своему штурману? Прошил стрелка четвертый «фокке-вульф», заходивший с тыла. Без твоего случайного разворота могло быть хуже. Но допустим, ты ошибся. Кто воюет, кто живет без ошибок? По какому праву ты считаешь свои переживания самым важным на свете? Даже важнее твоего участия в войне?

— Да, да, вина во мне самом, — признался Кононов. — Я это сам понял. Сегодня в полете. Черт знает, как вышло… Я разучился думать о людях, об их судьбе. Так, крутился в собственной тоске, и все…

Николай Ильич нагнулся и поднял неуклюжего щенка, тыкавшегося в ногу черной мокрой мордочкой.

— Вот и ему нужна ласка. Поскуливает и трется о руки. А твоего одиночества не замечали. Иногда мы много говорим о заботливости к человеку, а обходим тех, кто особенно нуждается в душевном участии.

Николай Ильич положил щенка на колени летчика, и щенок стал лизать пальцы Кононова.

— Самые правильные люди делают ошибки. Петрушенко вернулся из последнего похода после дьявольской трепки, дважды заглянув смерти в глаза. И говорит жене: шесть лет ты жила моей жизнью, и так больше нельзя! Вернусь из Америки, — его командируют для приемки кораблей, — надо что-то менять. И, представь, Клавдия Андреевна, которая ничего в эти шесть лет не знала, кроме Федора Силыча, в радости сразу в театр побежала, все ноты переворошила, поет и плачет, плачет и поет. Она, оказывается, о том же думала, да сама не понимала, как ей этого хотелось…

Долганов умолк, вспомнив о прекрасной смерти Андрея.

Нельзя было не вспомнить сейчас о Ковалеве. Но и нельзя было рассказать о нем Кононову. И без того Виктор видит себя неприглядным. А ежели сравнит себя с Ковалевым, совсем падет духом. Да и хватит морализировать. Человека выправляют не слова, а дела, заразительный пример общего труда.

Щенок повизгивал в полноте чувств, облизывая острым язычком пальцы Кононова и покусывая их мелкими, неокрепшими зубами. Кононов легонько щелкнул его в холодный влажный нос, и щенок обиженно тявкнул. Летчик невесело усмехнулся, виновато сказал:

— Расскажи о своих делах, Николай. Говорили, у тебя нелады с Ручьевым. Из-за Неделяева будто.

— С него началось, а дальше — больше. Впрочем, кажется, все это окончилось. Военный совет не согласился с выводами комиссии. Бог не выдаст, свинья не съест.

— Однако ты не в своем дивизионе?

— Это — что меня здесь застал? Думаешь, погнали проветриться? Нет. По своему желанию. Ведь новые торпедные катера с большим радиусом действия. С радиолокацией. Их можно любопытно использовать в операции с взаимодействием.

— Наши разведчики и истребители уже работают с ними.

— Знаю. Но хочу это взаимодействие расширить. Чтобы третьим элементом, и притом основным, были мои корабли.

— Вот оно что! Ты мне весной еще говорил… Ведь так? Для большого внезапного удара в море? Для сражения, от которого фашистам нельзя будет увильнуть?

Кононов оживился. Задавая вопросы, чтобы лучше вникнуть в планы Долганова, перегнулся к нему и спустил щенка на землю.

Николай Ильич пожал плечами.

— Как говорят гражданские, текучка мешала. Ручьев — надо не надо — дивизион направлял в конвои. А то меня старшим посылал в эскорт с чужими кораблями. Ну вот, задержался в разработке планов. Но теперь уже могу командующему доложить все расчеты. Что важно — соединение глубокой разведки с оперативной активностью, широкого маневра с комбинированием плотности и мощи боевых средств.

— По-моему, в таком деле нужны и штурмовики и торпедоносцы! — воскликнул Кононов и сразу увял: — Ах, не вовремя потерял я свою машину.

— Хочешь вместе поработать, так я тебе другую задачу предложу.

— Ну? Наверно, штабную консультацию, — Кононов покачал головой. — Ничего не выйдет из этого, я исполнитель в воздухе.

— Конечно, исполнителем ты можешь быть отличным. Но не пора ли тебе посмотреть на свой опыт не с личной точки зрения, а с государственной?

Николай Ильич перебил летчика с такой сухостью и резкостью, что к Кононову сразу вернулось ощущение своей вины. Он как-то покорно сказал:

— Я очень хочу участвовать в твоем замысле, Николай, очень. Не сердись и реши сам, чем, в какой роли я могу быть полезен.

— Да это же ясно, Виктор. Ты и разведчик, и истребитель, и штурмовик, одним словом, в авиации универсал. А на командном пункте рядом с руководителем операции нужен общий авиационный начальник.

Кононов свистнул — до того неожиданно и лестно было предложение.

— Ну, брат, высоко поднимаешь. В штабе вэвээс найдутся на такое дело почище специалисты, академики!

— Ты только не трусь взяться. А назвать командующему кандидата — мое дело.

Кононов задумался и сказал, будто проверяя себя:

— Отработать связь без нескольких тренировок — трудно. Ведь главный командный пункт будет на корабле?

— Главный — командование флота, а оперативный, разумеется, на флагманском корабле, в походной колонне. И, само собой, должен быть по существу главным. Значит, по рукам?

— Ну, по рукам, — вздохнул Кононов.

Из землянки гурьбой высыпали катерники и летчики. Все пошли в гору к могиле. Место выбрали рядом с остовом сгоревшего немецкого самолета — лучшего временного памятника юноше нельзя было придумать. Кононов первым приложил губы к запрокинутому холодному лицу и обнажил голову. Один из катерников махнул флажком, и у причала откликнулись тремя очередями пулеметчики дежурного катера. Пока могилу забрасывали торфом и камнями, люди, не имевшие лопат, молчаливо стояли вокруг ямы. Потом Тамбовский и штурман обложили холмик большими кусками дерна и надвинули плиту с короткой надписью.

Кононов подошел, прикоснулся ладонью к холодному камню, и вдруг лицо его сморщилось и губы задрожали. Он нахлобучил шлем и, прихрамывая, почти побежал вниз, к дороге.

«Каталина» медленно и величественно пролетала над бухтой к аэродрому. На дороге нетерпеливо гудела полуторатонка.

— Поехали, — сказал нагнавший летчика Долганов.

— Прощайте!

Кононов крепко сжал руку Игнатова.

— Увидимся, товарищ Игнатов, в деле. А тогда можно будет и веселее вспомнить первую встречу.

Игнатов озорно шепнул:

— Вы поторопите Николая Ильича с операцией. Не то удеру на свободную охоту, а там — ищи ветра в море.

Восемнадцатая глава

1

Грустная пора в Заполярье — осень. Все в природе становится сереньким и грязно-бурым. Холодно и тоскливо из-за туманов. Влажная пелена стоит над водой, проникает в улицы, садится на такие веселые летом, недавно еще серебрившиеся оцинкованные крыши, совсем закрывает нижний квартал многоэтажных домов и пирсы. Даже скалистый кряж обволакивают низкие тучи. Теперь до зимы — со сполохами, расцвечивающими небо, с голубой пуховой шубой снегов, — когда вновь откроются просторы суровой земли и студеного моря, невольно займешься подведением итогов года. А уж если приходится лежать на койке, подчиняясь строгому режиму госпиталя, то от такой работы и отвлечься трудно.

В лодке у Федора Силыча для этого не было времени. Все последние дни требовалось сосредоточить силы на том, чтобы добраться в базу. Приборы врали. Топливо, из-за течи в цистернах, дизели прикончили на траверзе мыса Нордкин. Правда, здесь лодку встретил эскорт и в ночной темени благополучно снабдил соляром. Тут Федор Силыч категорически отклонил предложение перейти на корабль, который быстро доставит его в госпиталь. Он попросил забрать раненого Ивана Ковалева. Как покинуть лодку, когда она скрипит и стонет, когда помятый и избитый корпус пропускает воду и непрерывно нужна работа помп. Преодолевая слабость, вызванную тяжелой формой желтухи, Федор Силыч протерпел даже час встречи на пирсе, с речами и с традиционными призовыми поросятами — торжество для команды без него было бы неполным.

Но в госпитале он имел право снять тормоза. он лежал перед окном, выходившим к стадиону. Если туман и не поднимался на короткий период после полудня, глядеть тоже было не на что. Фанерные листы, которыми были обшиты арки и трибуны, набухли и пожухли, сливались с общим тусклым пейзажем оголенной бескрасочной земли. Никли мокрые флаги и кумачовые транспаранты. Сосед по палате не надоедал. Федор Силыч с некоторой завистью думал о том, что летчик Кононов сохранил, несмотря на ранение и гибель самолета, деятельную силу. И правда, Кононов исчезал из палаты на многие часы. Ковылял по коридорам и лестницам, тормоша больных и раненых летчиков расспросами о новых машинах, звонил то Долганову, то в штаб ВВС и часто забирался в дежурку писать какие-то полетные расчеты и проекты наставлений. Он, как скоро понял наблюдательный Федор Силыч, был увлечен идеями Николая Ильича.

Еще могли бы отвлечь и развлечь книги. Но они нетронутой стопкой лежали на тумбочке. Невозможно следить за чужой мыслью, если надо разобраться в своих делах и прийти к обязывающим выводам.

О чем же думал Федор Силыч, щуря глаза с побуревшими от болезни белками? Тогда в фиорде, перед лицом вероятной смерти, больно стало от сознания, что Клавдия Андреевна отучена им от жизни для людей, от творчества. Но этим сознанием он не мог уже сейчас ограничиться. Он усомнился в безошибочности своих командирских навыков. Приходилось сознаться, что он заботился о своих товарищах — подчиненных лишь в меру практических и прямых требований службы. Хорошо приучал личный состав к исполнению, воспитывал в дисциплине и верности долгу. Но являлись ли они для Федора Силыча людьми со своими особенными чертами? Помогал ли он росту их воли, инициативы? В чрезвычайных обстоятельствах обнаружил способности Маркелова к подвигу, а до того считал лишь, что надо использовать умение Маркелова писать стихи для боевого листка. А случай с Ковалевым? Третий год был парень на лодке, пришел уже в отчаяние, когда он, Петрушенко, спохватился, что человеку нужна активная душевная поддержка. Да и сейчас еще Федор Силыч так и не подобрал ключа, чтобы вернуть ему настоящее жизнелюбие. И наконец, кто виноват во взрыве малодушия молодого командира лодки? Опять он.

Так в чем же порок? Спросить об этом было некого. Клавдия так привыкла, что он распоряжается ее жизнью, что нового этапа в их отношениях не заметила, хотя от унылого прозябания в квартире между его отлучками в море и перешла к хлопотливой, загруженной с утра до ночи деятельности в театре. Она стала необходимой и молодому режиссеру и всему театральному коллективу. Клавдия живет иначе, но не знает, почему это произошло, не знает, что это он захотел быть иным. Она не способна критически отнестись… Такая уж ее любовь!

«А ведь критическую мысль в Клаше я подавил, приучил на все смотреть своими глазами. Но это значит, что я привык властвовать. Хорошим и полезным было в молодости чувство уверенности, но оно перешло в самоуверенность…»

Ну, конечно, он подавлял окружающих, бездумно позволил уважению к нему перерасти в какое-то преклонение. Принимал восхваления, которые перешли должную границу. Скульптурный портрет… По меньшей мере раз в месяц фотографии в газетах от многотиражки соединения до центральной печати… Клаше не нравились очерки, тоже состоявшие из одних громких, пышных слов. Конечно, изображали его этаким сверхчеловеком, как она говорит, «железным шкворнем». Но то-то и ужасно, что он стал равняться на этот нелепый образ.

— Ах, черт, это же безобразно, стыдно! — сказал он вслух, не заметив, что Кононов лежит на своей койке.

— Что безобразно, Федор Силыч? — отозвался летчик.

— Так, знаешь, — замялся, помолчал и все же признался: — Свои павлиньи перья заметил.

Кононов уже лежал под одеялом, но тут сел и с любопытством посмотрел на подводника.

— Тебя, друг, по крайности, люди уважают. А мои перья в авиации надоели до чего! Пока самолет с бортмехаником не угробил, пока Николай мне мозги не прочистил, вовсе себя не понимал. А теперь все-таки думаю, что не только такие нарядные птицы, как мы с тобой, виновны, но и обряжающие. Пропаганда, печать наша чересчур на героев курс держат.

— Война, воодушевляют. — Мысль Кононова была для Федора Силыча новой, но он не хотел за нее хвататься, потому что она в какой-то мере переносила ответственность за собственный его кривой рост на других людей.

В тот же вечер в палате побывал Николай Ильич. Он пришел с новостями. Уже составлены списки офицеров и матросов, командируемых принять новые корабли.

Транспорт, назначенный доставить в Скапа-Флоу необычных пассажиров, спешно разгружают и оборудуют кубрики. Выписываться Федору Силычу и Ивану Ковалеву придется прямо на транспорт. Кононов съязвил:

— Так, значит, морячки решили обзавестись своими «Харрикейнами»?

Федор Силыч из-под насупленных бровей посмотрел на насмешника и пожал плечами.

Что ж поделаешь! Летчикам меньше года пришлось воевать на неуклюжих, слабо вооруженных иностранных машинах. С великим напряжением советский народ перевооружил авиацию. Но для развития боевых средств флота, для постройки кораблей нужны гораздо большие сроки, а воевать надо сейчас. А если надо, то при упорстве, отличном знании своего дела, высокой требовательности людей и с не очень совершенной техникой можно организовать победу.

— Вы что-нибудь слышали о «Л-55»? — спросил он летчика.

— Как же, ведь я балтиец, — сказал Кононов, — это английская лодка, которую потопили возле Кронштадта в гражданскую войну, потом подняли и отремонтировали.

— Предыстория, — перебил Федор Силыч. — А история началась после ремонта, после подъема советского флага. Пока создавали свои новые и более совершенные подводные силы, на «Л-55» обучались наши кадры, целое племя подводников… Так вот, что бы нам ни дали по ленд-лизу, в хороших руках любая посудина сможет бить врага.

Летчик смутился, но не обиделся. Кононов на каждом шагу убеждался, что, замкнувшись в своем мирке, стал неприятно ограниченным, против желания делал ошибки самого разного порядка. Теперь вот непроизвольно сеял презрительное недоверие к кораблям, на которых морякам предстояло пересечь океан и сразу вступить в борьбу с противником, имеющим превосходное вооружение. Хорошо, что сказал об этом не кому-нибудь, а Петрушенко, человеку с кругозором, с ясностью мысли, какой ему надо учиться и учиться.

— Прости, Федор Силыч, сморозил…

— Ничего, брат. Жизнь всех нас учит.

Когда Кононов вышел, Николай Ильич сказал, что пришел к Федору Силычу за поддержкой. Надо повлиять на Ивана Ковалева. В соединении эсминцев предстоит вручение ордена Отечественной войны вдове Андрея Ковалева. Бекренев хочет устроить встречу экипажа «Упорного» с убитой нежданным горем Лизой возможно теплее. Он рассчитывал на поездку с представителями корабля и брата Ковалева. Но Иван обескуражил миноносников решительным отказом. Грубо объявил, что не знал Лизы, а теперь, тем более, не находит нужным знакомиться с ней. Много де таких «полевых» жен, рассчитывающих на деньги по аттестату моряка. А как погибнет, так «жена» сразу находит нового дружка. Федор Силыч, выслушав Долганова, удивился:

— А зачем нам вмешиваться? Парень серьезный. Потерял мать и сестру, теперь брата, ну и не хочет кем-то замещать утрату.

— Но нельзя же пройти мимо такой душевной черствости, циничного отношения к хорошей молодой женщине!

— Иван Ковалев после письма сестры с трудом входит в колею.

Теперь удивился Долганов:

— Это несерьезно, Федор Силыч! Неужели, обедняя свою душу, ожесточаясь, советский человек может хорошо воевать?

Федор Силыч помолчал. Может быть, Николай Ильич и прав.

— Оттаивать парня надо, — сказал он, отвечая на свои мысли.

Николай Ильич поддержал:

— Точно, согреть надо. И сам он Лизу может согреть. Женщина очень хорошая.

— Ну что ж, не поленись, спустись в семнадцатую, пригласи Ковалева сюда, он ходячий…

Ковалев охотно последовал за командиром покойного брата. Он думал, Федор Силыч сообщит время отъезда, что-нибудь новое о кораблях, которые будут принимать. Возобновление просьбы, с которой уже обращались к нему сослуживцы Андрея, его озлило. Он вновь упрямо повторил свой отказ. Нет, не хочет принимать участия в комедии, оскорбляющей смерть моряка. Знают ли товарищи командиры историю вручения ордена Отечественной воины одного погибшего моториста? Был совсем юный паренек, бесстрашный, сметливый. За три месяца службы его дважды наградили боевыми орденами. Сам командир бригады торпедных катеров сказал, что паренька надо послать в военно-морское училище. Он спас людей своего катера, закрыл телом пробоину. Но на несчастье команду с того катера забрали на другой, который возле бухты Владимира взлетел на воздух. Взорвался, когда зажигательная пуля попала в бак с бензинными парами. Парнишку выбросило на берег таким, что и мать бы не узнала. Но матери у него не было! За орденом приехала ма-че-ха. Настоящая сорока! Переводчица из архангельского Дома моряков. Воспользовалась несчастьем, чтобы бегать здесь несколько недель на американские фильмы и упражняться в болтовне с англичанами из миссии, всякими стюардами, телефонистами, коками. Пока ей начальство вежливо не напомнило, что пора уезжать.

— Ну, наплел, — неодобрительно сказал Федор Силыч и развел руками: — Что с тобой делать?

— Погодите, — сказал Николай Ильич. Он не сдался перед упрямством парня. Он увидел в ссылке на этот эпизод неуважение Ивана к памяти брата. Почему Иван сомневается в человеке, которого любил Андрей? Разве брат был пустым парнем и легкомысленно относился к самому серьезному в личной жизни — к женитьбе?

Он пристально смотрел в лицо подводника и не позволял ему уйти от своего взгляда. Да, русыми волосами, зачесанными назад с высокого лба, пухлым носом, широко расставленными глазами, упрямым ртом, всем обликом Иван походил на Андрея. И все же он был иной, не имел спокойной силы Андрея.

«Скор, опрометчив, не устоялся».

— Да, Иван Артемьич, — ворчливо сказал Федор Силыч, подтягивая одеяло к подбородку и пряча под него озябшие руки, — ты вроде вошел в тихую заводь и боишься, как бы тебя в ней не потревожили.

— Я и Андрею говорил — теперь война. Я себя для ненависти берегу.

— Дешево стоит такая ненависть. Настоящая ненависть из большой любви растет, из беспредельной любви к людям. — Николай Ильич развел руки и соединил их, сплетая пальцы. — Ну вот, — сказал он проникновенно. — Ленин! Сколько у него было суровых трудных обязанностей. Но он не упускал случая, ни одного случая, когда требовалось оказать поддержку человеку в горе. Читали вы письмо Владимира Ильича писателю Серафимовичу, потерявшему на фронте сына?

— Нет, — выдавил, хмурясь, Иван.

— А вы девушку, которая вашему брату помогала идти самым чистым и верным путем, облили грязью, вместо того чтобы ее братским словом поддержать.

— Очень ей нужно…

— Не будь нужно, стал бы я вас убеждать? Хотя нет — стал бы. Вам она больше нужна, чем вы ей. Ее любовь к вашему брату действенна. Она уже доказала это… Маленькая слабая женщина, скромный почтовый работник, берет на воспитание сироту, хочет вырастить для Родины, для флота смену Андрею Ковалеву.

Иван вдруг закрыл лицо руками, низко опустил забинтованную голову и выбежал из палаты.

— Пронял ты его, Николай. Здорово пронял. Поедет…

Федор Силыч помолчал и добавил:

— И в моем хозяйстве порядок навел. Спасибо тебе.

— Ну вот еще, — смущенно отозвался Долганов.

2

Тайно от Андрея Лиза собирала в альбоме вырезки из газет с заметками об «Упорном». Она стала это делать задолго до прославленного залпа, уничтожившего два самолета гитлеровцев. Она мечтала когда-нибудь с торжеством положить альбом на стол возле других памяток о войне — осколка бомбы, попавшего в почту, жетона «Эдельвейс», подобранного ею в командировке у Западной Лицы после разгрома наступления гитлеровцев, старенькой ленты с бескозырки Андрея. Славно будет вспоминать с Андреем, как они познакомились, и все дни, проведенные ими вместе, и все разлуки. После награждения Андрея в альбоме появились его фотографии у орудия и групповой портрет расчета артиллеристов и очерки из флотской и центральной газет. Для Лизы стало привычкой поутру после прибытия почты забегать в газетную экспедицию и просматривать газеты с ножницами в руках. И в то страшное утро, увидев под заголовком новый портрет Андрея, только прочитав «В борьбе с Циклоном», она раскрыла ножницы, но тут же они выпали из ее омертвевшей руки. Заметка говорила о смерти Андрея.

На следующий день Лиза вышла на работу и стала выполнять ее с обычной добросовестностью. Она опять просматривала газеты. Только уже ничего не вырезала, и рука ее с газетным листом дрожала, когда читала о труде миноносников. Острая тоска охватывала ее в сортировочной, когда попадались конверты с номером полевой почты Андрея.

Вечером, окончив работу, она со страхом входила в свою комнату; здесь некуда было скрыться от горя. Лиза лежала, уткнувшись в подушку мокрым лицом, подавляла рыдания, чтобы не разбудить подругу.

Однажды Лиза осталась на ночное дежурство. Она была одна и пыталась читать газету. Глаза остановились на заметке о нахимовских училищах. В углу газетного листа улыбались ребята. Они были в аккуратных форменках, и эти форменки делали ребят какими-то очень близкими. Может быть, через несколько лет Андрей учил бы их своему делу… Она стиснула голову горячими ладонями.

Зачем береглась от материнства?! У нее мог быть сын, она вырастила бы второго Андрея Ковалева, гордого воспоминаниями об отце.

Эта мысль отяжелила ее горе. Будто она сразу потеряла и мужа и ребенка. Она не могла подавить возникшее материнское чувство и растравляла боль; вот рос бы мальчуган, она приучила бы его гордиться профессией отца, мечтать о морской форме и, наконец, он пошел бы в морскую школу.

Все это мучало ее до поры, пока она не нашла действенного выхода, не решила стать матерью сироте. Ее еще подстегивало для такого решения чувство обиды. Ее нет среди людей, которые увековечили память Андрея на флоте. Андрея Ковалева море отняло совсем только у нее, а его товарищам и начальникам досталась морская душа Ковалева — он в почетных списках корабля, в списках неумирающих героев флота. Лиза сделает больше — возвратит флоту нового Ковалева.

Она легко получила разрешение своего командования взять на воспитание и усыновить сироту и собралась выехать в детский дом за город, когда ее вызвали к Ивану.

Он ждал Лизу, сознавая, что ничего, кроме неловкого и холодного любопытства, не испытывает. И, помимо всего, трудно сердечно встретить незнакомую женщину в этих обтрепанных стенах, под однотонный, скучный стук штемпелей по бумаге, под гул голосов и шарканье ног.

А Лиза, как сказали, что ее спрашивает подводник, бегом пустилась по коридору:

— Ваня! — крикнула она и бросилась к нему.

И, прежде чем он понял, кто эта тоненькая женщина с большими грустными глазами, она заплакала на его груди, и он неловко обнял ее худенькие вздрагивающие плечи, и что-то в нем дрогнуло.

— Сестренка, сестренка! — сказал он и вспомнил с умилением Машу. И на ее лоб упали его крупные горячие слезы.

А потом они шли по улицам, и Лиза объясняла, почему берет мальчика, а не девочку, и как это будет радостно иметь возле себя маленького Андрюшу.

Он молчал, скованный, стесненный недавним чудовищным презрением к ней, сейчас такой родной и близкой. Где ей догадаться, какой он подлец. Вот твердит:

— Ты и молчишь, как Андрей. Ты так похож на Андрюшу.

Он опустил голову, но сейчас же поднял ее и решительно объявил:

— Все это не так, Лизонька. Не так, сестренка. Хорошо, есть отличные люди, наши командиры. Вправили мне мозги. А теперь ты мне… будто другое сердце вложила. За племянником я сам с тобой поеду, и к морю приохочивать буду. Только условимся: как единственный дядюшка — на полных правах участвую в воспитании.

Она опять сжала его руку и благодарно прижалась к плечу.

— А из заграничного плавания, само собой, привезу Андрюшке подарки.

Девятнадцатая глава

1

Зенитки транспорта еще в чехлах. Несмотря на причудливый камуфляж высоких бортов какими-то зелено-бурыми зигзагами, с вписанными в их сеть синими и белыми треугольниками, у парохода вид мирного пассажирского судна. Да, точно так в незабываемое время службы Федора Силыча на «торгашах» перевешивались за борт пассажиры, что-то горланили провожавшим и размашисто приветствовали их снятыми фуражками.

Клавдия Андреевна не спускала глаз с мужа. Его плечи были почти вровень со стрижеными головами матросов, и она угадывала его скупую улыбку, обращенную, конечно, к ней. Сложила руки рупором и крикнула, чтобы не забывал фотографировать. Пусть эта просьба напомнит ему, что она не боится, смотрит в их будущее с уверенностью и надеждой. Он быстро надел фуражку и взял под козырек: значит, ее голос долетел и поручение принято к исполнению.

Вдруг транспорт показал корму и стал уходить за выдвинувшийся мысок. Разогнанная его корпусом вода приподняла катер и повалила с борта на борт.

— Ушел мой командир, — сказала Клавдия Андреевна, опираясь на руку Наташи, — а я что-то не грущу. Нехорошо?

— Очень хорошо, — сказала Наташа. — Он ведь везучий. Обратно придет еще с боевым успехом.

— Спасибо, Наташенька.

Обе одновременно поглядели на Лизу. Вскочив на бухту каната, вытягиваясь, она продолжала размахивать пестрым платочком.

Наташа помогла Лизе спуститься на трап и предложила:

— К нам пойдем, Лизонька. В Мурманск успеете первым утренним рейсом.

— Что вы! — даже испугалась Лиза. — Андрюшу я подкинула подружке на часок. Ей в ночное дежурство.

— Клавушка, помогите ее уговорить. Пусть посмотрит вас в театре.

Лиза быстро и виновато попросила:

— Нет, уж в другой раз, Андрюша…

— Отпустим, отпустим маленькую маму, — нараспев заявила Клавдия Андреевна. — Тем более вечером я буду в той же роли. Опять буду прощаться с мужем, уходящим в море.

Катер пошел к штабной пристани, выскочил из узкого прохода в скалах на простор бухты, — и Наташа засветилась в радости. «Упорный» с брейд-вымпелом комдива медленно подходил к пирсу другим проливом из-за острова.

— Кому провожать, кому встречать, — шутливо заметила Клавдия Андреевна.

— Некогда, а, правда, очень хочется, — откровенно созналась Наташа.

— На свою «кухню» надо? — И для Лизы, с гордостью за Наташу, Клавдия Андреевна пояснила:

— Ведь Наталья Александровна у нас теперь главный повар погоды. Вот и нашим пообещала, что в Англию дойдут без шторма.

Наташа укоризненно покачала головой. Не следовало при Лизе говорить об этом. На только что оживленное лицо Ковалевой набежала тень. Конечно, она вспомнила о жестоком шторме, отнявшем у нее Андрея. Но Лиза спокойно сказала:

— Мы с Ваней решили, что надо и мне стать ближе к морю. Я хочу поступить в техникум по вашей специальности, Наталья Александровна. Конечно, это уже после войны.

— Можно и иначе, — предложила Наташа, — возьму вас в штат, будете получать практические навыки, и помогу заочно проходить курс. Приезжайте в воскресенье с сыном, потолкуем.

С пирса Наташа быстро пошла в гору, но непрестанно поглядывала вниз, на корабль. Там уже грохотали якорь-цепи, и звук их сливался с шумом проворачиваемых шпилей. Как всегда, швартовка «Упорного» проходила с непередаваемой быстротой и лихостью.

В этот день работы на станции было немного. Новые сводки подтверждали установление надолго равновесия воздушных масс на огромном пространстве от Карских ворот до Исландии. Морякам можно было плавать, а летчикам — летать без опасений, что их работе помешает коварный циклон. Наташа в пятом часу побежала вниз, но уже не увидела брейд-вымпела. Над «Упорным» развевался флаг командира соединения. Значило ли это, что Николай снова в море? Или у Неделяева? «Умный» теперь тоже стоял рядом.

К бортам кораблей были подведены кабели освещения и связи и шланги водопровода. И это значило, что корабли не на часы зашли в Главную базу. Но на причале не толпились, как обычно, матросы, и на палубах тоже было безлюдно. Мерно гудели воздуходувки. Над широкими трубами жаркое дыхание котлов колебало воздух.

Вахтенный у трапа звонком вызвал дежурного офицера. Любезно козырнув, незнакомый лейтенант сообщил, что капитан второго ранга на совещании и докладывать ему он не может, а когда окончится совещание, не знает.

— Но вы внезапно не уйдете? — спросила Наташа и покраснела. Вопрос был неловкий, и отвечать на него не полагалось.

— Приходим и уходим по приказанию, — нашелся офицер. — Всего лучше звоните перед чаем. — Он наклонился к Наташе и еле слышно шепнул: — «Хозяин» у нас…

2

В готовности к походу были все миноносцы дивизиона, но в Главную базу пришли только «Умный» и «Упорный». Командующий, хотя и объявил приказом лестную оценку действий моряков во время шторма, не изменил своей привычке лично встречать всех, кто приходит с моря.

Однако для Неделяева на «Умном» он появился неожиданно. И еще более неожиданно велел проводить артиллерийское учение. Он сам давал целеуказания, придирчиво вслушивался в приказания офицеров и внимательно считал время по секундомеру. Потом прошел к торпедным аппаратам и здесь учинил такую же жесткую проверку готовности к скоротечному бою.

Неделяев шагал за командующим, пытаясь разобраться в впечатлениях адмирала. Но он не был психологом, а лицо командующего было непроницаемо. И потому, хотя задержек в учении не обнаруживалось, он стал ждать разноса. Но адмирал с неожиданной улыбкой, очень громко и отчетливо сказал:

— Благодарю за службу, капитан третьего ранга Неделяев. Надеюсь, встретясь с противником, будете работать так же лихо, грамотно и настойчиво, как в проводке «Ангары».

Нахимовский козырек Неделяева взлетел вверх под толчком дрогнувшей руки. Неделяев знал, что адмирал не делает обмолвок и подчеркнутое обращением новое звание теперь принадлежит ему.

Продолжая держать сжатые пальцы у козырька, Неделяев ответил:

— Экипаж «Умного» к бою готов, товарищ командующий,

Адмирал кивнул головой, сделал несколько шагов в сторону и остался с Неделяевым вдвоем.

— Были основания списать вас с корабля, — тихо сказал адмирал. — Хорошо, что вы перестали мальчишествовать, Неделяев. Еще раз повторяю: теперь я доволен вами.

За плечом адмирала в группе офицеров Неделяев увидел Долганова и Ручьева и взволновался.

— Товарищ адмирал, — сказал он. — Капитан второго ранга Долганов научил меня работать, и он меня защищал, когда я глупо злился.

— Ну вот, глядите же, не подведите Николая Ильича. Он простился и быстро направился по перекинутым с борта на борт сходням на «Упорный». Но вдруг остановился и вскинул голову. С неудовольствием посмотрев на флаг командира соединения, развевавшийся под клотиком, он повернулся к офицерам:

— Разве контр-адмирал здесь?

— Нет еще. Но я на «Упорном», — смущенно выдвинулся вперед Ручьев.

— Вы? Так, так, что ж, пройдем к вам, — проговорил командующий, ступая на палубу. — А вы, Долганов, подготовляйте совещание. Кононов и катерники прибыли?

— Все на корабле, товарищ командующий.

— Прекрасно. Я не заставлю вас долго ждать.

В салоне адмирал отодвинул сигареты, искательно придвинутые Ручьевым, и закурил свою папиросу. Его охватил гнев уж при взгляде на назойливо, не ко времени поднятый флаг командира соединения. А сейчас окончательно взорвало, что Ручьев бесцеремонно вытеснил Долганова из его штатной каюты. Долганов даже свою рабочую библиотеку не перенес с корабля. Вот за лакированным штакетником (чтобы в шторм книги оставались на местах) тесно уставлена полка работами по кораблестроению, навигации, астрономии, тактике, морской истории. Не украшения каюты, не праздные друзья для отдыха, а спутники зрелого и ищущего ума.

— Какие причины заставили вас сейчас, товарищ Ручьев, перенести свой флаг на дивизион Долганова? Вас вызывал штаб флота?

— Да, я вчера докладывал. Я по пути… Завтра приходят с моря второй дивизион и наши сторожевики. Но и к вам хотел, товарищ командующий…

— Ко мне? Я слушаю.

Адмирал посмотрел на руки Ручьева. Короткопалые, суетливые, они неумело выбирали бумаги из пухлого портфеля. Вылезали, видимо, не те папки, какие нужны были растерянному капитану первого ранга. Глаз командующего приметил одно за другим названия дел, которые Ручьев втиснул обратно: «О дисциплине на 1-м дивизионе», «О политико-моральном состоянии». Выскользнули какие-то голубые листки, исписанные крупным женским почерком. Ручьев нечаянно смахнул их со стола и бросился поднимать. Покраснев, скомкал и сунул в карман кителя.

— Все — поручения жены. Не отучу совать в портфель.

Командующий не ответил. Всем своим видом он выражал вежливое ожидание. «А черт бы тебя драл, — ожесточенно подумал Ручьев о жене. — Насоветовала, инструкции составила, чем заниматься».

Еще накануне Ручьев не думал являться в Главную базу. Хотел подождать, пока определится отношение адмирала ко всем делам, возбужденным против Долганова. Откладывал даже представление своей оценки доклада Долганова о задуманной операции. Но жена вдруг объявила, что ее лучшие приятельницы в базе точно знают — Долганова отправляют в распоряжение Главного штаба, а его утверждают вместо контр-адмирала. «Ты езжай немедленно, — потребовала она, — тебе положена квартира контр-адмирала, но штабных завистников много: квартира с мебелью, наши матросы работали».

«Ох, жена, жена!..»

— Хотите доложить свое мнение по замыслу Долганова? — помог Ручьеву адмирал.

— Да, товарищ командующий. Если вы позволите…

— Это ваше право…

Ручьеву послышалось в этих словах поощрение. Черт возьми, возможно, адмирал еще сам не знакомился; возможно, он вообще колеблется сейчас давать поручения такого порядка скомпрометированному Долганову.

Ручьев выдернул, наконец, записку, вложенную в скоросшиватель.

— Здесь преимущественно о нарушении требований Боевого устава и оперативных наставлений. На полях для удобства ссылки. Разрешите читать?

— Не беспокойтесь, я сам.

Адмирал положил перед собой листки, надел пенсне, сделавшее его лицо совсем отчужденным. Ручьев сел и тихонько положил руки на подлокотники кресла. Он старался не дышать, наблюдая за адмиралом. Вторая страница… Это там, где он говорит о ненадежности радиолокации и слишком большом разрыве между группами кораблей. Кажется, заставил адмирала задуматься об ответственности. Да, утвердить такую авантюру, когда связь — неизвестная величина, когда взаимодействие с авиацией тоже не проверено в таком крупном масштабе, невозможно. Голубчик Долганов, это ж не на учебном полигоне. Воевать с немцами, вот так, за здорово живешь, по твоей фантазии, никто не рискнет. Третья страница. Тут начинаются общие выводы. Тут его предложение оттянуть противника демонстративной катерной операцией к позициям подводных лодок. Кажется, понравилось. Ну еще бы. Испытанное уже…

Ручьев свободнее откинулся в кресло. А все-таки отлично, что он встретил командующего на корабле. Как-никак из его соединения выходил легкомысленный план, в соединении его и хоронить. Сейчас адмирал скажет: «Вы правы, Ручьев. Этот молодой человек действительно занесся без всяких оснований. Прожектер, пренебрегает всеми наставлениями».

Командующий окончил чтение и медленно сложил листки. Ручьев сполз на край кресла, чтобы легче вскочить.

— Разнос… разнос!.. — задумчиво сказал адмирал. — И исходящий номер поставлен.

— Что? — переспросил Ручьев.

— Сами эту, с позволения сказать, критику сотворили? Личное старание?

Вопрос командующего застиг Ручьева врасплох.

— Ваш приказ, товарищ командующий, я не собирался обсуждать. Но эта демонстрация, разработанная Долгановым, на грани задач боевой подготовки…

Гнев адмирала улегся, и он с презрительной усмешкой притушил папиросу.

— У вас будет много досуга на пути в Москву, да и там, товарищ Ручьев. Используйте его с лучшими итогами, чем в этой записке. Если по-вашему рассуждать, то все наши успехи — полное нарушение уставов и наставлений. Вы из них ничего для дела извлечь не захотели да и, по-видимому, не умеете.

— Вы меня отсылаете?

Адмирал кивнул:

— В Москву надо собираться, Ручьев. Главком разрешил вас откомандировать. Управление кадров решит, где использовать.

Он помолчал и продолжил с безжалостной откровенностью:

— Не понимаю, как вас выдвинули на серьезное морское дело. Вам же нельзя доверять людей, Ручьев. А вы еще смеете писать рапорты на Долганова.

— Не я, начальник политотдела… — попытался оправдаться Ручьев, облизывая пересохшие губы.

— Что начальник политотдела? Начальник политотдела разобрался в писаниях своего инструктора, сам просидел несколько дней на «Упорном» и на «Умном» и явился с откровенной повинной к члену Военного совета. Итоги истории с этим гадом Бушуевым и итоги дела Неделяева могут быть истолкованы только в одном направлении. Настоящий советский командир, настоящий воспитатель офицеров и матросов — Долганов! Слышите? И вы должны были гордиться, что имеете честь служить с ним.

— Возможно, я ошибался в нем, — пробормотал Ручьев. — Но интересы службы и дисциплины…

— Заставляли вас отравлять жизнь примерному офицеру?

— Я не знаю, что говорил Долганов, но…

— И я не знаю. Мне он ничего не говорил. Может быть, и собирался, да когда же?.. Он в конвоях был, а вернулся — полетел к катерникам и только свой план операции успел доложить.

Он поднялся, и Ручьев понял, что беседа окончилась.

— Разрешите не присутствовать на совещании и уйти в бригаду? — спросил Ручьев.

— Да, конечно. Кстати, флаг командира соединения можно спустить немедля, — уже в дверях жестко бросил адмирал и вышел.

Собравшиеся на совещание командиры догадывались, что происходит в каюте Ручьева. Все офицеры в кают-компании были насторожены, как всегда бывает, если старший начальник сердится. Но адмирал вошел в самом отличном, даже веселом настроении и, здороваясь, пытливо оглядывал вставших командиров. Многих он знал еще до войны, а в последние три года все, что эти люди делали смелого и творческого, было в его бережливой памяти. Он угадывал их стремления, вел строгий счет проступкам и ошибкам. Он болел за этих людей и неуклонно поддерживал в них чувство созидателей нового флота.

Долганов стоял между Петровым и Кононовым. У обоих над полосками орденских ленточек были Золотые Звезды, и Николай Ильич в рабочем кителе выглядел слишком буднично. Адмирал добродушно подшутил:

— Ишь, хитрец, двух Героев выбрал себе в помощники и расположил так, чтобы наглядна была собственная скромность.

— Что вы, товарищ адмирал!

— А вы не будьте скромником, и себе заслужите Звезду.

Боевой приказ, наставления, походный порядок были размножены и предварительно разосланы. Участники совещания не сомневались в том, что их ожидает успех, если будет проявлена настойчивость. И командующий это знал, но он почти каждому командиру задавал вопросы, хорошо понимая, что документы можно прочитать по-разному и потом будет поздно доказывать, что А. поступил неверно, Б. поторопился, а В. опоздал.

Но в этот раз документы, проработанные Николаем Ильичом с каждым офицером в отдельности, были освоены одинаково четко, и командующий сдержанно, но удовлетворенно улыбнулся.

В первый, но не в последний раз собирались представители самых различных родов флотского оружия на крупном корабле. Комбинированными ударами авиации и катерников флот уже начал новую главу своей истории, и это совещание было отправным в развитии более сложных действий.

Масштабы меняются. Когда молодой флот будет иметь в первой линии дивизию крейсеров и возросшие силы в воздухе, операция, от которой сейчас зависит престиж североморцев, покажется маленьким эпизодом. Но он, командующий, никогда не сможет забыть, сколько потребовалось трудов, чтобы такая операция стала реальностью. Гигантские усилия народа и моряков — пионеров флота студеного моря! Давно ли текущий ремонт миноносца и подводной лодки был здесь проблемой? Давно ли выход катеров-охотников в открытое море казался страшным неопытной молодежи? Для того чтобы в уютной кают-компании «Упорного», словно и не пережившего на минувшей неделе шторма предельной силы, собирались эти уверенные люди, надо было учить и строить, строить и учить. Потом надо было выдержать напряжение сорок первого года — почти без самолетов, с немногими кораблями; бросать моряков на сушу, сводить их в ударные батальоны, пройти долгую школу войны, уже на ходу осваивая новую технику и проводя на новых кораблях подготовку к бою.

Это был внутренний монолог. Вслух адмирал подчеркнул, что масштаб операции и новизна ее характера вызваны самой обстановкой войны. Конвой, который немцы сейчас собирают в фиордах выше Гаммерфеста, много больше того, который побит катерниками в Варангер-фиорде. Там было тридцать вымпелов. А сейчас разведка уже насчитала до сорока. Кроме тральщиков и сторожевиков — не меньше шести эсминцев. Будет, конечно, достаточное прикрытие с воздуха.

— Даже при успехе во внезапности одним ударом не обойтись. Повозитесь с врагом. Но, так или иначе, победу надо завоевать полностью. Нанести немцам потери можно и без такого сложного плана. Смысл комбинированного удара заключается в том, чтобы конвой разгромить и уничтожить. — Он дважды повторил эту фразу строго и даже жестко, потом улыбнулся. — Наши летчики умеют настойчиво действовать. На этот раз их задачу облегчите вы, Кононов (сидите, пожалуйста). Сможете оценивать обстановку на месте. Ведь ваше положение будет относительно неподвижное. Тридцать узлов — это не десять километров в минуту. Катерники! В этот раз вы тоже по-другому будете воевать. Хоть и дальше от своего берега, но под крылом Долганова. Взаимодействие — великое дело! Если вы не будете горячиться, оно обеспечит решительный успех…

— Вот еще Анастас Иванович Микоян обижается, товарищи, — улыбнулся адмирал. — Прибрежный лов мы, правда, обеспечили. Но траулеры хотят далеко ходить. Иначе нерентабельно топливо жечь. Надо врагу в Баренцевом море все дороги заказать. Надо стать полными хозяевами своего моря. Начнем это дело всерьез. — Он встал. — А теперь рекомендую вам отдыхать. Место конвоя сейчас уточняют. Наверно, к началу суток вам придется выходить. Желаю успеха и жду к себе со славными сообщениями.

Бекренев предложил командующему чаю. Адмирал взглянул на часы и отказался.

— Давайте, командир, не стеснять друг друга. Вас ничто не привлекает на берегу? А вот Долганов ждет не дождется, когда я уйду, чтобы побежать к телефону. Впрочем, — с усмешкой добавил адмирал, — ему нужно погоду выяснить у главного синоптика.

3

Когда командующий вспомнил Наташу, Кононов смутился. Он даже не сразу расслышал, что адмирал спрашивает у него о состоянии раны.

— Заживает, заживает, — ответил он поспешно, забыв, как три дня назад уверял, что рана уже зажила.

— А все-таки после этого дела в отпуск прогоню, — сказал командующий. — Проветриться надо. Сразу хотел послать, но Долганов так за вас просил, что мы с генералом не устояли.

— Я очень благодарен, товарищ командующий.

— Хотелось, чтобы именно вы приобрели опыт руководства ударами авиации в море, — сказал адмирал.

Его взгляд и быстрое пожатие руки не позволили Кононову сказать, что он ценит дарованное ему прощение за гибель машины, но сам себе этого не простит. Он вздохнул и проковылял в коридор, к каюте, которую занимал вместе с Петровым.

Катерник устраивался на ночлег и рекомендовал последовать его примеру.

— Как выйдем, тут уж будет не до сна.

Но, растянувшись на койке, Петров передал Кононову привет от Игнатова, а потом стал рассказывать, как Игнатов его выручил. Кононов мог бы тоже перечислить десятки случаев выручки, но у Петрова в манере вспоминать было что-то особое, и он заслушался, не перебивая рассказчика. И вот Петров уже уснул, а Кононов продолжал сидеть, вытянув больную ногу, и все думал о рассказанном Петровым.

Да, вот они как! Катер горел и оседал на нос, теряя ход, и уже Петров простился по радио с друзьями, и упорные советские люди обливали палубу бензином: пусть скорее настанет гибель, только бы немцы не захватили катер. Но товарищ Петрова прорвался сквозь огонь нескольких кораблей, и враг не взял ни Петрова с экипажем, ни катера… А Игнатов казался ему легкомысленным юношей.

— Виктор, — неожиданно позвал Николай Ильич, заглядывая в каюту. — Наташа на причале и послала меня за тобой. Ну! Полно тебе бирюком сидеть…

* * *

Долганов вслед за командующим покинул корабль и поспешил к Наташе. Они расстались всего два дня назад, но молчаливо, жадно и тревожно разглядывали друг друга. Николай Ильич искал в Наташе перемен и не находил. Ему почему-то казалось — Наташа должна была подурнеть, на лице появятся пятна, но этого не было. Может быть, ошиблась? Он растерянно спросил:

— Не шевелится?

— Что ты? — засмеялась Наташа. — Еще рано.

Она вгляделась в милое лицо: два дня назад Николай Ильич был утомлен штормом, поездкой к катерникам, какими-то планами, какими-то придирками Ручьева. Но сейчас она чувствовала в муже, кроме озабоченности, какое-то чересчур торопливое стремление все-все сразу узнать о ней. Это было предпоходное. Не случайно она почувствовала, едва подойдя к кораблю, особую строгую торжественность. Наташа приучилась к спокойной выдержке, никогда не позволяла себе расспрашивать мужа, но сегодня ей было особенно тяжело.

«Все же легче, если бы он сказал: «Завтра я буду в бою». Но он не скажет. Придумает что-нибудь правдоподобное, обманет».

— Завтра начинается хлопотливое учение, — бодро сказал Николай Ильич, — но на неделе я, возможно, буду дома.

«Так и есть. Солгал. Перед обычным выходом на сутки он никогда так не предупреждал».

Наташа провела пальцами против волны волос, коснулась его лба. И Николай Ильич почувствовал, что Наташа ему не верит, и совсем не надо было упоминать об уходе. Но он упрямо продолжал:

— Ужасно хлопотливо. И катерами командовать и авиацией. Знаешь, Кононов со мной идет.

— А его ранение?

— Пустяки… для такого случая… Прогулка в море, я хочу сказать, даже полезна.

Наташе стало страшно. Она повторила про себя: «Такой случай». Она понимала, что Николай идет в море сражаться. Но, зная, что об этом нельзя говорить, молча склонила голову к его плечу.

От Наташи веяло весной, клейкими березовыми листочками, какими-то простенькими цветами. И Долганову поэтому представилось, как после войны они съездят к отцу под Минск. Их мальчик будет сидеть в горячем песке, а старик сварит уху, угостит медом и баснями о том, каким был он победителем женщин в молодости. На самом деле он прожил однолюбом, но почему-то стыдится этого.

— Письмо получил: цела наша ленинградская квартира, и даже вещи остались, — сказал он вдруг.

— Тебя пошлют в академию, конечно. А меня пустят отсюда?

— Смеешься, Наташа. Кто же нас разлучит? Да и какая служба после родов!

— И до, и после я не собираюсь расставаться со службой. Я бы стала тогда завистливой и ревнивой.

— Ну?!

— Все ревнуют, — сказала Наташа. — Так уж создан человеческий род. Это мы выдумали какую-то другую жизнь, а ты в нее поверил.

— Кто выдумал и почему я поверил? — спросил Николай Ильич смеясь. — Разве я с тобой только об умных книгах разговариваю?

— Спасибо, — значит, со мной неинтересно об умном говорить?

Он зашептал:

— Ты самая интересная из книг. Лучшая из всех героинь. Да, да, — повторил он, мешая ей возразить. — Я никогда не понимал толстовской Наташи. Увлечься этим болваном Курагиным, изменить настоящему большому человеку. Ты никогда бы не смогла…

— Перестань, — сказала Наташа с укором и даже с каким-то испугом, словно он совершил святотатство.

Она высвободила свои руки из его пальцев и прошла к воде. Николай уже забыл о своей ревности. Принимает ее стойкую любовь, как непреложный дар жизни. А если бы Кононов был осторожнее, тоньше в выражении своих чувств? Куда могли завести ее жалость и любопытство?! Разве что-то не тянуло ее навстречу летчику в тот первый вечер, когда они танцевали? Она боролась за свою любовь к Николаю, боролась с чужой волей и победила ее, а Николай этого никогда не оценит, не поймет.

«Ну и что? — спросила она себя. — Разве это так важно? Лишь бы жил, жил…»

Наташа вскрикнула от внезапно охватившего ее страха.

— Что ты, Наташа? — Долганов неслышно подошел и обнял ее.

— Ничего, ничего! Это нелепо, о чем мы говорим перед твоим походом!

— Дался тебе этот поход. Ведь на несколько часов, — деланно беспечно сказал Николай Ильич. — Когда будет опасно, я с тобой вместе составлю завещание. Хорошо? А сейчас одевайся, проводи меня на корабль. На счастье…

По улице они шли молча, но у причала Наташа неожиданно спросила:

— Сережа Сенцов тоже идет?

Она старалась говорить спокойно, но он угадал какой-то скрытый скачок ее мысли и ответил:

— Тоже. Идет, но на «Умном». Инспектирует.

— Жалко, что не вместе с тобой. Он — преданный друг, правда?

— Сережа? Чудесный парень. Но чуть-чуть тугодум. Знаешь, мы с ним, пари заключили. На его холеные усы. Быть Сережке с бритой губой.

Но Наташа отклонила неуклюжую попытку увести ее на путь легкой болтовни, укрывающей душевную тревогу.

Она вдруг крепко сжала руку Николая Ильича, остановилась и пытливо вгляделась в его лицо:

— Я не понимаю, почему с тобой Кононов? Вы оба этого хотели? Он какой? Сильно изменился? Стал серьезнее?

На все вопросы сразу ответить было нелегко. Он сказал:

— Вряд ли я знаю Виктора до конца. Может быть, он и сам не знает себя. Но он честный, предельно искренний. И очень дельный. Как самолет в воздухе не стоит, так и Виктор тоже должен быть постоянно в движении. Поэтому сейчас я в нем уверен. Но каков будет в других обстоятельствах? Сплошает еще? Нет, наверное, будет жить и работать хорошо.

— Коленька! — голос Наташи дрогнул, и, как бы опасаясь не успеть и не суметь выразить свои чувства, она сбивчиво попросила:

— Коленька, пойми меня правильно. Я очень виновата. Я хочу повидать его, но чтобы ты был со мной. Потому что все же боюсь…

Он успокоил ее, усадил на кнехт, бросив свою шинель.

— Я схожу. Думаю — это нужно Виктору.

* * *

Небо в багряных и фиолетовых тонах на востоке обозначало приближение нового дня, но запад был угольно-черный, и ночь еще цепко держалась на воде. Где-то за сотни миль были чужие корабли, и на них иные люди, совсем иные в своих радостях и горестях. Туда уйдут через какой-нибудь час эти тревожно и сильно дышащие эсминцы. Бой. Сражение. Это необходимо? Мысли Наташи были бессвязны и перемежались словами, какие она должна сказать Кононову. Что победит и окрепнет мир хороших и светлых людей, таких, как погибший Ковалев… Мало отдать борьбе свой ум и знания. Надо душой быть в ней.

Последние остатки скованности и неловкости как-то вдруг исчезли. Пусть пошляки зубоскалят, что она посылала Николая за Кононовым. Пусть кому-то взбредет считать ее поступок неправильным, а все ее поведение в этой истории извращенным. Она встретит летчика, как хорошего и верного друга. Она не сомневалась и Николай и Кононов не оскорбят ни словом, ни мыслью это желание сидеть их свободными от мелочных обид и собственнического эгоизма…

В первый раз Наташа назвала летчика Виктором, но произнесла его имя так просто, будто всегда знала его добрым товарищем, не становившимся между ней и Николаем.

— Виктор, я была резка. Но теперь мы друзья? Да?

Николай Ильич без всякого сопротивления подчинился желанию Наташи. Он без смущения вызвал Кононова, и сейчас у него даже тени недоверия не было к Наташе. Однако со словами, которые Наташа произнесла, явилось странное и неприятное ощущение. Будто все они, все трое, стоят друг перед другом голыми. «Что-то есть в нас такое, что невозможно высказывать, что должно быть понято с намека, или лучше пусть совсем не будет понято», — подумал он.

Надо было послать Кононова, а самому задержаться на корабле. Он хотел отойти и, чтобы сделать свое движение естественным, вытащил трубку и стал осматриваться, где ветер не потушит спичку. Но Наташа продела свою руку между пуговицами его шинели и попросила:

— Нет, Коленька, не уходи, ты тоже должен услышать, что я скажу Виктору. Да, мне было очень трудно уберечь нашу любовь. Ты этого не понимал. И могло быть очень плохо для всех нас. Ведь правда?

— Правда, — сказал Кононов. — Обоим вам спасибо. И думайте обо мне что хотите, но мне теперь стыд глаза не ест. Да, я опять чувствую себя отличным парнем и вот завтра это докажу.

— Ну, пустился в обобщения, запутаешься, Виктор, — шутливо остановил его Николай Ильич. — Да и что говорить о завтрашнем. Обыкновенный поход.

Но Кононов не услышал в этих словах предупреждения и горячо воскликнул:

— Обыкновенный?! Не верьте ему, Наталья Александровна. Тем, что Николай задумал, долго будут восхищаться. И не только военные. Ей-богу…

— Ну ладно, не кажи гоп, пока не перескочишь, — оборвал его Долганов. — Наташа теперь будет воображать всякие ужасные картины, чуть ли не абордаж. Ты да я, с кортиками…

— Нет, нет. Не беспокойся. Виктор не испугал меня. Наоборот. Я буду ждать вас спокойно. — Она мокрой от слез щекой прижалась к руке Николая Ильича. — Я вас встречу. Будет очень, очень хорошо. Ни пуха ни пера… Так ведь надо напутствовать?

Двадцатая глава

1

Миноносцы вышли из залива. Окруженные катерным охранением, они медленно занимали места в строю кильватерной колонны. Свернувшись калачиком на узком и коротком диване в салоне «Умного», Сенцов проводил Неделяева сонным взглядом до двери и потянулся за папиросами. В открытый иллюминатор пробирался колючий морозный воздух, но Сенцов не встал задраить крышку. Сейчас объявят боевую тревогу, а тогда все равно надо встать и идти наверх.

На воде лежал сырой и плотный туман. Из мглы скупо пробивался свет маяка мыса Наволок, вспыхивали и гасли лучи позывных. Призрачными тенями проскользнули вдоль борта торпедные катера, и только последний, вдруг попав в полосу прожектора с «Упорного», резко выступил серебристым корпусом, с неподвижными, укутанными в тулупы людьми перед низкой рубкой.

Скоро, однако, переговоры ратьерами прекратились. Корабли набрали скорость и пошли на северо-запад под однообразный свист ветра в снастях. Они уходили к ночи, но день поспевал за ними и скоро обогнал колонну. Резко обозначился верхний край мглистой пелены. Он колыхался, свивался в столбы и вновь жался к воде, и все яснее выступали красноватые отвесные скалы Рыбачьего. Потом, как-то внезапно, подмигивающий глаз маяка остался за кормой корабля, и берег стал быстро уходить влево.

«Легли на генеральный курс», — понял Сенцов, не глядя на картушку компаса. С крыла мостика не хотелось уходить. Начиналось превосходное утро. Засвежевший ветер сразу сдул с пути кораблей и в стороне рвал в клочья мглистое покрывало. Веселые зеленовато-синие волны заплескались у бортов. «Умный» бежал в белесой полосе, взбитой винтами «Упорного», как привычный верный напарник. И по такому же следу, на той же дистанции, за кормой «Умного» был «Уверенный», а дальше, в вуали паров, расплывался контур «Увертливого».

Скучно быть инспектором, состоять наблюдателем, не иметь прямого дела, не нести ответственности. Благодушному Сенцову даже позлословить захотелось, благо Неделяев в новой шинели, с помрачительно новыми золотыми погонами капитана третьего ранга, шел по шкафуту. До комизма солидный и снисходительный. Неподражаемо плыла его нахимовская фуражка с пальцами у козырька. Блики утреннего солнца плясали на тоже новом золотом ободке из дубовых листьев, золотом шитье кокарды, золотых накладных якорях двух рядов пуговиц. Сенцов хотел сказать Неделяеву, что он соперничает с солнцем. Это от его приближения заблестели стальные и медные части орудия, а на лицах матросов под боевыми касками исчезли, остатки ночной дремоты. Но, видно, Неделяев и впрямь умел воздействовать на людей. Где он прошел, там полетели в сторону полушубки, матросы топают ногами, ускоряют движение крови взмахами рук.

Когда с тем же снисходительно важным лицом, продолжая козырять своим особенным жестом, Неделяев стал на мостике возле Сенцова, тот только указал кивком вправо за борт на ныряющие торпедные катера. Журавлиным клином они обгоняли миноносцы, как дельфины, играючи, уходили в волну.

— Пожалуй, этим игрушкам достанется лучший кус.

Неделяев озорными глазами окинул Сенцова и пробасил:

— На всех хватит. По последнему сообщению воздушной разведки идут сорок три посудины.

— Транспортов сколько?

— Что-то около десятка крупных.

Долганов еще перед выходом в море получил разведсводку. В составе немецкого конвоя семь транспортов с боевым снабжением и пополнением егерям. В прикрытие конвоя и в эскорт выделены эсминцы, сторожевые корабли, крупные тральщики и большие катера-охотники. Теперь поступали одно за другим уточняющие донесения. Кулешов наносил на карту замеченные корабли. При взгляде на нее прежде всего бросалось в глаза расположение ударной артиллерийско-торпедной силы противника. Она состояла из двух групп эскадренных миноносцев. Три «Леберехта» — во главе эскорта. Три «Шмидта» прикрывают с тыла движение конвоя. Такое расчленение наступательных средств заставляло предположить, что гитлеровское командование обеспечивает перестроение для отхода с наименьшей затратой времени. При повороте «все вдруг» хвост станет головой и будет иметь те же оборонительные средства.

Ткнув карандашом в карту, Долганов сказал Бекреневу:

— Похоже, старший офицер конвоя не имеет твердой решимости прорваться в Варангер-фиорд, если его застигнут до района Варде — Вадсе.

— А если он стянет к северу обе группы миноносцев, и, пока будет вести бой, мелкота эскорта поведет транспорты на Киркенес?

— Я уверен, что этой мысли у него сейчас нет, а если явится, то мы не должны допустить ее осуществления. Фактор времени в нашу пользу.

Бекренева вызвали на мостик, и Николай Ильич остался один за столом с оперативной картой. Да, разрыв в дистанции между группами фашистских кораблей надо непременно использовать для удара. Четыре эсминца будут и без поддержки авиации иметь преимущества в огне. Только не допустить отхода противника, привязать его и заставить драться. К этой цели вела вся подготовительная работа, выбор участвующих родов сил, общее и частные боевые наставления. Ни изменять их, ни дополнять не было нужды. Лишь бы их выполняли без промедления. Все коррективы в планы, все новое для успеха должен был вносить он со своим штабом. И это новое состояло прежде всего в том, чтобы противник не разгадал план сближения. Широким маневром на подходе надо маскировать характер нацеливания, решение вести бой на полное окружение и уничтожение.

Долганов проложил генеральные курсы — свой и конвоя — циркулем, подсчитал часы и минуты до вероятного сближения. Оставалось не меньше трех часов. Сколько раз, если допустить, безнаказанное приближение «мессершмиттов» и тупорылых «фокке-вульфов», немцы могут определить его силы и укрыться в фиорды, сбежать в узкости под защиту береговых батарей…

С головного катера авангардной группы просигналили: «На пути кораблей плавающие мины». И хотя об этом особо толковалось в базе, Николай Ильич вновь приказал обходить мины, не расстреливая их. Выстрелы и взрывы могли привлечь внимание какого-нибудь дозорного катера.

Скоро три мины, обнажая выпуклые бока с рогульками, показались на волнах, и Бекренев определил:

— Голландские.

На теплой ветви Гольфстрима, против течения которой шел сейчас отряд, мины из Норвежского моря проплывали часто. Ограбив морские порты Европы, гитлеровцы ставили заграждения из итальянских, французских, бельгийских, голландских и датских мин. Море срывало их с якорей и уносило на восток вместе с английскими минами, которые союзники ставили на фарватерах немецких кораблей. После каждого шторма посты и проходящие корабли отмечали движение параллельно Мурманскому побережью целых косяков мин. Днем эти встречи не были страшны для судов с внимательной вахтой и уверенными рулевыми. И сейчас, изменив курс, отряд оставил мины за собой.

Долгий час прошел после этого без всяких происшествий. Бекренев, опасливо поглядев в небо, которое все больше голубело, объявил для зенитчиков готовность «один», и на боевых постах занялись учением. Николай Ильич все замечал, но продолжал думать о бое и тогда, когда семафором выговаривал «Увертливому» за отставание, а «Умному» за шапку дыма, внезапно вырвавшегося из трубы.

Кононова на мостике не было. Петров, отлично выспавшийся с вечера, сказал Долганову, что у летчиков завидный сон. Петрову хотелось поговорить о бое, о том, что, может быть, пора отделить группу катеров, назначенную для маневра, и вообще он нашел бы о чем говорить, потому что был общителен и словоохотлив. Его тяготило, что на мостике, где людей больше, чем во всем экипаже катера, произносят только какие-то уставные командные слова.

Но Николай Ильич не вступал в разговор и коротко ответил, что Кононова разбудят, когда появятся «воробьи». Петров пробовал вступить в разговор с Бекреневым, но командир попросил извинить его, — он начинал с минером тренировку торпедной атаки. Петров начал беседовать с сигнальщиком, но вахтенный командир строго напомнил матросу об его обязанностях, и Петров покраснел до белой полоски подворотничка. «Мальчишка» правильно и деликатно напомнил, что он нарушает распорядок службы. Тогда Петров пожалел, что находится на мостике миноносца, а не стоит рядом с одним из командиров катеров, как Игнатов, и ему не придется сегодня лично определять скорость встречи торпеды с бортом фашиста. И Петров стал ждать боя с таким же молчаливым напряжением, какое было у Долганова, который уже не курил трубку, а только передвигал ее из одного угла рта в другой.

Кононова не пришлось будить. В каюте с задраенным иллюминатором он все-таки мгновенно услышал высокий звук «Яковлевых» и быстро собрался наверх. Он отвечал за действия «воробьев» и «быков» (это были позывные истребителей и штурмовиков на сегодняшний день), и первым делом он проверил, явились ли «воробьи» вовремя.

«Тремя минутами раньше!»

Неловко покачиваясь и упираясь в поручень, чтобы не вызвать боля в ноге, Кононов по-хозяйски смотрел в небо на воздушные корабли. Они перестроились в журавлиную стаю впереди «Упорного», повернули назад, и ведущий, пройдя над фок-мачтой, заглушил все другие звуки резким гулом. Он вдруг превратился в далекую точку. На лицах моряков отразилось восхищение, и Кононов крикнул:

— Азбукин! На личном счету девятнадцать побед. Двух асов сбил… Поговорить с ним сейчас нельзя, вот беда, — сказал он, с жадностью посматривая на назначенный ему радиофон. Но тотчас более важные мысли одолели его, и он спросил:

— Скоро ли?

— Минут сорок — пятьдесят, — помедлив и мысленно определяя место на карте, ответил Долганов. — А впрочем, давай сходим в штурманскую и уточним. Пойдемте, товарищ Петров.

Дивизионный штурман и Кулешов подготавливали одограф к записи эволюции на боевом курсе, и Кулешов спросил:

— Разрешите продолжать?

— Да, только напомните мне данные о движении конвоя.

— На карте отмечено, где должен быть сейчас противник.

Тихоходные транспорты вынуждали весь фашистский конвой продвигаться со скоростью восьми узлов. Немцы продолжали идти так же рассредоточение, думая, очевидно, больше всего об обороне против лодок и авиации.

— Свое место определили точно, Кулешов? — спросил Николай Ильич. — Нам сейчас каждая миля важна.

— Сошлись и астрономические и по берегу. Потом за оборотами тщательно следил, все повороты…

— Снос на течении?

— Учел.

В штурманской рубке, как водится в начавшем боевую работу штабе, становилось все оживленнее и шумнее. Пришел дивизионный связист и доложил, что радиолокационные посты на всех кораблях начали разведку целей.

— Ещё рано, — вмешался Петров.

— Для катеров, — напомнил связист. — Наши антенны много выше и минут через десять должны обнаружить конвой.

— Кладите на ожидание еще несколько минут. Отвернем, чтобы потом отрезать миноносцы противника. — И Николай Ильич взмахом руки сделал крутую дугу.

— Матросы называют локатор провокатором, — с усмешкой вспомнил Кулешов.

Чудесные приборы радиолокации, обнаруживающие корабли в море и самолеты в воздухе на расстоянии, значительно превышающем оптические средства, действующие независимо от видимости — и ночью и в тумане, — только появились в этот период войны на кораблях. Было немало помех и недостатков в их конструкции и в овладении ими. Но еще больше было недоверчивого отношения со стороны ленивых и отсталых умов.

— Чего же глупости повторять, Кулешов, — строго сказал Долганов. — Вы рассказывайте лучше, как помогает радиолокатор. Ведь это он нашел нам якорную бочку в снежном заряде? Самолеты обнаружил возле Белушьей Губы?

— Так я не свое мнение.

— Не повторяйте, да еще перед боем, в котором рассчитываем с новыми средствами наблюдения сломать много старых представлений… Ведите, лейтенант. Посмотрим с Виктором Ивановичем вашу технику в действии, — обратился Долганов к связисту.

Небольшой серый щиток, пульт радара, чем-то похожий на радиопередатчик, но с экраном и с циферблатом, как на акустических приборах, был прикреплен над столиком планшетиста. Связист включил рубильник. Глухо, монотонно загудел генератор. На щитке вспыхнули изумрудные и рубиновые стекла приборов. Стрелка циферблата дрогнула и двинулась по делениям окружности на зюйд-вест. На матовом овальном экране появилась зеленая волнистая линия. Пучки ультракоротких волн убегали в пространство со скоростью трехсот тысяч километров в секунду, но длина их пути еще не достигала противника, и они возвращались, ничего не изменяя на экране.

— Подождете? — спросил лейтенант.

— Лучше позовите нас. Будем на палубе.

— Погоди, — сказал Кононов. — Что-то есть.

Зеленая полоса пришла в движение. От нее вверх поднимались острые вертикальные языки. Вытягиваясь, они походили на пики. Сжимаясь, принимали форму неправильных ромбов.

— Это свои самолеты. Видите, удаляются на запад.

— Правильно, я выслал новую группу разведчиков, — подтвердил Кононов. — Здорово.

— Николай Ильич! — перевесившись над трапом, окликнул Петров. — Говорят, другого времени для завтрака не будет. У вас накрыли стол.

— Ориентировался на местности, катерник, — одобрил Кононов. — Пойдем, Николай?

— На пять минут можно.

Но и эти пять минут не стали отдыхом от работы. Сначала поступила радиограмма, что «быки», то есть штурмовики, перебазировались на передовой аэродром. Потом принесли сообщение, что в воздухе «юнкерсы» с прикрытием «фокке-вульфов». А к последнему глотку чая прибежал возбужденный связист.

— Голову конвоя — очевидно, тральщики и миноносцы — минуту назад поймал радиолокатор.

И он положил на стол бумажку с координатами.

Николай Ильич приказал связисту непрерывно следить за противником и точно прокладывать его курс. Следовало попытаться поймать центр и хвост конвоя.

— Есть, — сказал связист и исчез.

Петров продолжал торопливо есть, поглядывая искоса на Николая Ильича, но Кононов не удержался от прямого вопроса.

— Да, — сказал Николай Ильич, — через десять минут будем на дистанции артиллерийского залпа и начнем игру… Товарищ Петров, как только получим указания радиолокаторов, — первую группу вперед, и пусть проложат по южной границе нашей курсовой линии дымовую завесу, оставаясь внутри ее. Игнатову дайте распоряжение отойти на норд и затем зайти в тыл конвоя. Одним словом, как было условлено.

Петров залпом выпил чай и пошел к двери. Николай Ильич помолчал и тихо сказал:

— Ну что ж, и тебе, Виктор, можно начинать действовать.

— Так я вызываю штурмовиков, а часть истребителей направляю в прикрытие Игнатову.

— В добрый час, Виктор.

— В добрый…

Николай Ильич медленно прошел по каюте. Все мелкие вещи и бумаги были убраны с рабочего стола, и толстого стекла с фотографиями Наташи ничто не загораживало. Сейчас, когда все или почти все было выяснено, и бой должен был начаться, он мог подумать о ней. Улыбается. Доверчиво смотрит и все же о чем-то своем задумалась. Он вспомнил их встречу и ночь здесь, в этой каюте. Как хорошо, что Наташа была здесь!

Связист вновь встретил Долганова на пути в штурманскую рубку. Конвой идет в том порядке, как сообщала разведка. Надо подвернуть влево градусов на двадцать, и противник возникнет на горизонте.

— Кулешов проложил курс, — добавил он, задыхаясь после быстрого подъема по трапам.

— Добро, — сказал Николай Ильич. — Поднять «Наш», ход тридцать узлов.

* * *

Сенцов вовремя вспомнил, что для его доклада штабу непременно нужны сведения о радиолокации. К тому же это было средство убить время. Его досада не проходила. Все труднее становилось среди занятых людей оставаться наблюдателем. Он вслушивался в приказания, поступавшие от Долганова. Они уясняли слаженность действий авиации, миноносцев и катеров. Молодцы — и Долганов, и Кононов, и Петров. Да вот его доли в подготовке этого дела нет. В конце концов он лишь поверил, что начинание Долганова будет успешно. Но не стал инициативным сторонником его планов. Ему представлялось, что эти планы условны, как и возражения Ручьева, что все зависит от случая, от каких-то субъективных факторов. У Николая может выйти, потому что он из тех, кому удается. А у другого при тех же силах и намерениях в такой обстановке может быть просчет. «Чем же я лучше Ручьева?»

Он смотрел на экран и плохо слушал Неделяева, который легко разбирал, что происходит в воздухе.

— Видишь, Сергей, этот частокол, сдвигающийся вправо? «Юнкерсы»! Четверка. А вот навстречу пошли пики. Наши ястребки. Заставляют их убираться. Не дойти к нам.

Потом Неделяев потащил его к себе в салон.

— Пойдем, — сказал он баском. — Тут старпом разберется. Пойдем, Сережа, обмоем мои погоны.

Пить перед боем было непозволительно, но он покорно поплелся за Неделяевым, покручивая свисающие усы.

— По первой, — сказал командир «Умного». — За нашего адмирала!

— За то, что мы сейчас пьем, он нас с тобой не похвалит, — вздохнул Сенцов.

— А кто пьет? — удивился Неделяев. — Пропустим по второй для души, закусим корнишончиком — и на работу. Вот-с, чтобы не было соблазна, ставлю посудину обратно. Я, Сережа, правду сказать, вчера выпил гигантос. С подводниками… Могу сегодня воздержаться.

— А вчерашний хмель в голову не ударит?

— Вот еще! — отмахнулся хвастун. — Для злости как раз хорошо. Сегодня шебаршиться надо. Вот и ты отходишь. Ей-богу, Сережа, твои усы вверх пошли.

Сенцова в самом деле водка взбодрила. «Эх, будет сегодня музыка, только танцевать некогда», — мелькнуло в его голове, когда он подошел к зеркалу и начал подкручивать усы.

— Мне усы завтра сбрить придется. Я их проиграл Николаю Ильичу — против операции возражал,

— Ты! Возражал?! Ну, брат, тебя за это надо наголо обрить, — возмутился Неделяев. Что же, мы, миноносники, не люди? А? Да, вчера я пьяный был, но язык прикусил у подводников, чтобы не расхвастаться. В такое дело идем!

На трапе Неделяев вдруг захохотал:

— Постой, как же… Возражал, а сам в поход напросился? Тоже по уговору?

Они еще не успели осмотреться на мостике, когда сигнальщик стал репетовать сигналы комдива «К бою приготовиться, следовать за «Упорным»!»

Неделяев прокричал, молодецки играя голосом:

— Старпом, боевую! «Наш» до места. Поше-ве-ливай, нептуны!

Орудия главного калибра развернулись на левый борт, и стволы поднялись вверх для залпа на предельную дистанцию, и красный флаг молодо заполоскался под реей.

2

Николай Ильич поднял пистолет. С громким и веселым шипением ракета пошла вверх и рассыпалась дождем красных звезд.

Стало необыкновенно тихо. И вдруг разом горячие струи воздуха, пронизанные золотыми светящимися кругами, метнулись через мостик. Корабль затянуло дымом, и раздался двойной грохот выстрелов носовых орудий. В тот же миг он повторился на корме. Еще через миг, как эхо, прозвучал залп «Умного». Золото-багряные маки, то показываясь, то исчезая в дыму, возникли над бортами всех кораблей.

Над морем загрохотал артиллерийский бой.

Цель, пойманная дальномерами, была головным кораблем — двухтрубным и пятиорудийным миноносцем. Из постов управления стрельбой баллистический расчет с поправками на ветер и температуру, на движение и изменение места цели мгновенно передали на орудия миноносцев, и орудия загремели. На пятом залпе с «Упорного» наблюдатель доложил:

— Противник теряет ход… Отчетливо вижу пожар…

Отряд Долганова стремительно бежал к поврежденному кораблю противника, прикрываясь стеной дыма.

Катера поставили на волнах тяжелые беловато-серые клубы, и сейчас завесы вытягивались, ширились, вставали грядой бесконечных покачивающихся холмов, и море у их подошв стало чернильно-черным и угрюмым. Под сапогами Кононова хрустели осколки стекла. Он слушал голоса, вырывавшиеся из мембраны радиофона, и повторял негромко, но внятно:

— «Воробей шестнадцать», «Воробей шестнадцать». Я — Кононов, я — Кононов, вас плохо слышу.

«Воробей шестнадцать» внезапно перекрыл все голоса задорным тенорком:

— Я — «Воробей шестнадцать». Бомбардировщики уходят. Четырех уничтожили. Не беспокойтесь, вас прикрывают, вас прикрывают «воробьи» двадцать восьмого.

Тенорок утонул, перекрытый раздраженным басом:

— Восемьдесят пятый, восемьдесят пятый, под тобой «фокке», под тобой «фокке», заходи ему в хвост.

«Воробьи» встретили немецкую авиацию на подходах к отряду Долганова и навязали ей бой, отгоняя на зюйд. Теперь бой уже затухал далеко в стороне, за дымами транспортов. Кононов не мог за всем уследить по докладывающим, предупреждающим друг друга, приказывающим и одобряющим голосам, звучащим в радиофоне. Но то, что он видел сам, и то, что ему рассказывали все эти непонятные для постороннего человека отрывистые сообщения, его веселило. Истребители наносили врагу удары, обнаруживая то тактическое превосходство, какое совсем недавно Кононов считал свойством исключительного таланта, думал, что ему нельзя обучить и потому нельзя вносить в планированные расчеты. Он разъяснял воздушным участникам операции их задачу и с несвойственным ему раньше терпением наставлял молодых летчиков. Он еще не совсем верил Долганову. Сомневался, что летчики сумеют в горячке боя использовать опыт новых боевых маневров.

— С ума сойти можно от трескотни и гула, — сказал Петров, снимая наушники и вновь пододвигая их Кононову.

Виктор Иванович улыбнулся. Ему все звуки давали зримую картину. Перемена тона в моторном гуле, пулеметная очередь, вырвавшееся крепкое словечко — неужели для кого-то такие детали сливаются в хаос звуков?

Он вновь надел радиофоны и услышал юношеский, задорный голос:

— «Третий», слушайте меня, я — «Воробей седьмой», сделал вашу полубочку, подбил «фокке».

Кто-то крикнул товарищу:

— Петро! Видал спиральку, а?! Учебно-показательная, а?!

И тенорок ответил:

— Тише ты, разговорился…

Они выигрывали победу по всем статьям… И хотя среди них было много самых рядовых молодых летчиков, «воробьи» казались неуязвимыми, а фашисты, которые в начале боя имели примерно равные силы, неуклюже разлетались, покидая зажженных и сбитых соратников, не заботясь о защите своих бомбардировщиков и прикрытии конвоя.

Кононов быстрыми и выразительными движениями своих крупных рук показывал Долганову примененный «воробьем седьмым» маневр, когда раздался долгий воющий звук. Столб воды взметнулся над крылом мостика, снаряд оглушительно лопнул. В ослепительной вспышке разрыва станина стереотрубы покатилась к ногам Николая Ильича. Он толкнул в спину Петрова, но тот, ничего не замечая, по-прежнему взывал в эфир:

— «Каэн два», пришли ли вы на видимость конвоя? «Каэн два», отвечайте, где вы? Видите ли конвой?

Игнатов, очевидно оберегая успех своего скрытого обходного движения, еще молчал.

Фугасные снаряды мчались к кораблям, и грохот разрывов сливался в звук, похожий на громыхание телеги по булыжникам мостовой. Снаряды рвали воду, и на палубу взлетали жалящие осколки. А Бекренев, посматривая в сторону разрывов, чеканил неизменно внимательному Колтакову:

— Право десять, дальше не ходить, прямо руль.

Прикрывая малыми кораблями отход транспортов к берегу, противник подкрепил поврежденные миноносцы группой сторожевиков. Эти корабли торопились выйти вперед и массировали огонь. Но дымовые завесы мешали прицельности и действенности вражеского огня, а в то же время расстояние между конвоем и боевыми кораблями противника достигло трех миль: немцы открыли ворота для торпедной атаки катеров.

— Петров! — позвал Николай Ильич.

Не? Петров продолжал безуспешно взывать: «Каэн два», «Каэн два», отвечайте, «Каэн два». Он зло и отчаянно крикнул:

— Запропал Игнатов. Черт его знает куда…

— Командуйте всеми отрядами, Петров.

И, не вслушиваясь в жалобы и ругань катерника, Николай Ильич бесцеремонно охватил его за талию и повернул так, чтобы он видел широкий незащищенный плес перед транспортами противника.

— Понял?

— Снять первый отряд с дымзавесы?!

— Да, немедля атаковать. Давай им курс семьдесят. Пусть жмут вовсю. Кононов прикроет от «юнкерсов» истребителями.

Дымзавеса еще держалась, но ее отнесло в сторону, и она не препятствовала немецким кораблям вести прицельный огонь. Все чаще вокруг «Упорного» поднимались всплески, и воздух резали осколки гранат. Разрывы в воде поднимали корабль на волну. Но Бекренев делал рывок с поворотом, и тогда «Упорный» зарывался форштевнем, валился на борт; потом Бекренев кричал «залп», и корабль огрызался огнем всех орудий, отчего вода как бы расступалась, а палуба уходила из-под ног.

— Приказ выполняют! — крикнул Петров над ухом Николая Ильича.

— Добро!

Он кивнул в знак того, что все в порядке, и опустил бинокль, в который наблюдал черно-белые тени, устремившиеся вперед по всему пространству взъерошенных малахитовых волн. Теперь для Николая Ильича все сводилось к тому, что с группой фашистских кораблей надо кончить, пока не подошла концевая тройка миноносцев. Правда, Кононов заверил, что «ребята их не пропустят в район сражения», что «быки» прошли второй раз на штурмовку. Но он обязан был рассчитывать на борьбу с энергичным и увертливым противником, ждать наибольшего сопротивления. В двадцать минут надо разгромить группу миноносцев и сторожевиков, которые вели сейчас бой с азартом и, очевидно, с перевесом сил.

— Так. Пусть тешатся надеждой на успех! — И Николай Ильич продиктовал приказание «Уверенному» и «Увертливому» свернуть на ост, по большой дуге пересечь курсы сторожевиков. «Умному» он не успел дать приказа, Неделяев предупредил его, запросив согласие на торпедную атаку миноносца, оставшегося без хода. Долганов только ответил:

— Подождите, пока «Леберехтов» увлеку в погоню за «Упорным».

И коротко бросил Бекреневу:

— Курс норд, убавьте обороты и зажгите шашки.

Гитлеровцы, увидев сплоченный отряд советских кораблей рассыпающимся на курсах отхода, оценили действия Долганова как успех своего огня. Хотя один из кораблей был неподвижен и советские миноносцы ушли из зоны его залпов, фашисты еще были сильнее и числом и мощью огня. Ракета с головного эсминца, устремившегося за «Упорным», конечно, означала сигнал погони.

Бекренев чуть не затанцевал у телеграфа. Рискованный маневр удавался. «Упорный» уходил, стреляя только из кормовых орудий, но враги могли идти за ним по пятам, потому что скорость была не особенно велика. Маленький, постоянно нахохленный, Бекренев засиял, покачиваясь на носках. Через две минуты всем станет ясен хитрый план комдива.

— Дымзавесу! — сказал Долганов.

Густой едкий дым пополз по кораблю, застлал море. Под его защитой «Упорный» круто повернул и пошел назад, на сближение параллельно курсу увлекшихся погоней миноносцев. Немцы еще искали «Упорный» впереди, а он оказался у них на траверзе. Они разгадали обман слишком поздно, когда все приготовления к торпедной атаке были закончены и все расчеты торпедного залпа произведены.

Оба немецких миноносца беспечно выходили из облаков дыма, а «Упорный», дрожа всем своим стремительным телом, будто уперся в свой собственный бурун.

И вот на торпедные аппараты дан ревун… Захлестали трассы снарядов и пуль, светящихся всеми цветами радуги. Опять встали столбы от разрывов фугасок. Дистанционная граната лопнула в группе зенитчиков. Николай Ильич сжал поручни и перегнулся вниз, словно готовясь прыгнуть с мостика к угрожающе развернутым торпедным аппаратам. Миг казался вечностью, пока три огромные блестящие сигары не выскочили из труб, не мелькнули в воздухе и сильными нырками не ушли под воду. Торпеды взбили винтами пену, от их бурного дыхания поднялись пузыри. Они мчались, стремительно и неумолимо настигая врага.

Ревун! Стартовала вторая группа торпед. А взрыва все не было. И, продолжая стрелять, первый немецкий миноносец начал поворачивать. Уж одна труба его зашла за мостик. Пронесет?.. Но труба вдруг качнулась, за ней поднялось белое пламя — корабль раскололся, как орех, и вся начинка взлетела в воздух с грохотом, заглушающим звуки второго взрыва. Потом все стихло. Медленно уходила в воду корма с цепляющимися людьми. Вдруг она дрогнула, поднялась вверх красным днищем с еще живыми, ворочающимися лопастями винтов. Вода забурлила и скрыла жалкий остаток корабля.

Второй миноносец убегал во всю мочь за дымовую завесу. Он даже не пытался стрелять.

И тогда на мостик «Упорного» вернулась тишина, и стало слышно, что настойчивый Петров наконец добился Игнатова.

— Мы уже работаем, — кричал Петров, — гляди не выпусти их! — Потом с удовлетворением вздохнул: — Игнатов готов выходить в атаку. Первая группа пока разделалась с двумя транспортами и тральщиком.

Но тут забеспокоился Кононов:

— Штурмовики идут в атаку. Пусть подождет Игнатов, пока они отработают. А то попадут под горячую руку.

Николая Ильича удивило их безразличие. Хлопочут об успехе своего оружия, будто только в нем победа. Не восхититься такой торпедной атакой! Сухари!

— Да, конечно, пусть Игнатов подождет, — согласился Николай Ильич. — И дай мне, Виктор, папиросу. Я не сумею набить трубку.

Только тут Кононов заметил, что Долганов стоит, неестественно перекосив плечи, и рукав его реглана распорот сверху донизу.

— Ты ранен? — тревожно спросил Кононов, поднося к губам товарища папиросу.

Николай Ильич отрицательно покачал головой. Он не знал, на что жаловаться. Просто бессильно повисла рука, и учащенно, с глухой торопливой дробностью, пульсировала кровь. Голоса на мостике то отдалялись и становились совсем невнятными, то болезненно громко врывались в уши.

— Во всяком случае ничего существенного, — сказал он.

И правда, контузия не мешала Николаю Ильичу сообразить, что часть штурмовиков надо направить вдогонку за сбежавшим миноносцем. «Упорный» теперь снизил обороты, потому что одно котельное было разбито снарядом. Он уже не мог догонять противника.

Кононов понял Николая Ильича с полуслова и вызвал ведущего «быка». Короткие верткие машины прогудели над кораблем и умчались на штурмовку. Переходя в пике, они почти отвесно внезапно и яростно устремлялись к воде, а бомбы, казалось, рвались непосредственно под ними.

Эту страшную работу авиации и многое другое в сражении особенно хорошо было видно с «Умного». Хотя Неделяев успел подорвать поврежденный торпедами немецкий миноносец и вел уничтожающий огонь по одному из сторожевиков (двух других сковали и били «Уверенный» и «Увертливый»), и сам Неделяев, и повеселевший Сенцов чувствовали себя незанятыми зрителями. Центральное положение корабля позволяло одновременно наблюдать разные эпизоды разгрома врага. Неделяев, правда, не мог покидать своего места у телеграфа, но Сенцов непрестанно перебегал с одного борта на другой и своими объяснениями помогал командиру следить за всем, что происходило вокруг.

Бой между миноносцами и сторожевиками всего меньше занимал Сенцова. С минуты, когда немецкий миноносец стал тонуть и сторожевики догадались, что им не удастся подойти к своему лидеру, они выжимали все силы из своих машин, чтобы сбежать. Но наши миноносцы легко сохраняли выгодную дистанцию и продолжали их расстреливать. Постепенно огонь сторожевиков ослабевал, и Сенцов равнодушно относился к отдельным близким падениям снарядов, хотя рядом с ним появились раненые, а возле трапа снаряд вырвал кусок металлической палубы.

Сенцов с особенно азартным чувством следил за движением «Упорного». Корабль под брейд-вымпелом комдива не мог уходить из боя, и он догадался, что Долганов готовится показать мастерство дневного торпедного удара по быстроходному миноносцу.

Когда рыжее облако дыма укрыло «Упорный» и ветерок потащил завесу на зюйд, Сенцов только спрашивал себя: неужто немец на этом поймается?

— Ох, поймается, — бормотал Неделяев, — сам на торпеду лезет… Ну и везет Николаю!

Еще дальше на зюйде, куда убежали, атакуя конвой, торпедные катера, на воде забушевал огонь. Горела нефть. От красного ядра ширился и поднимался вверх алый венец, а по воде, почти до борта «Умного», распространился розовый отблеск.

Взрыв торпед в борту немецкого миноносца дошел к Сенцову вместе с перекатывающимся и возобновляющимся грохотом со стороны удалявшегося конвоя. Должно быть, на одном из транспортов огонь достиг боезапаса. На алом фоне неба вспыхивали ослепительные белые росчерки молний, взлетали синие и желтые звезды.

— Ох, саданул Долганов! Ох, саданул! — опять восторженно и завистливо бормотал Неделяев, отводя телеграф на самый полный ход.

— Штурмовики пошли! — воскликнул Сенцов. — Ну соколы, ну молодцы! Старпом, дайте ваш аппарат.

Снимать было поздно. Машина упала к самым мачтам врага и вдруг взмыла над ним, оставя под собой грохочущее огненное кольцо.

Но Неделяев остался совершенно равнодушен и к этому зрелищу. Он изменил курс и перенес огонь на миноносец, сбежавший от «Упорного». Второй торпедный аппарат не был разряжен, и Неделяев во что бы то ни стало хотел сравняться с «Упорным» в торпедной атаке. От очередных восклицаний Сенцова он сердито отмахнулся, поглощенный своей задачей. Однако враг предупредил его, укрывшись в облаке дыма и открыв заградительный огонь. А затем из дыма вверх пошли зенитные трассы: по миноносцу вновь ударили штурмовики. И, прежде чем Неделяев успел снова уменьшить расстояние между своим кораблем и противником, для последнего все было кончено…

Неделяев выругался. Летчики перебили удар! «Пускай же доканчивают сторожевиков», — решил он, мечтая о новой выгодной ситуации. Он запросил Долганова, можно ли идти к остаткам конвоя. Где-то ведь укрывались еще три немецких миноносца!

Долганов ответил не сразу. Он мог принять решение, выяснив положение «Упорного». Размеры повреждений, нанесенных противником, были значительны. Вышли из строя два автомата и третье орудие главного калибра. Вторую радиорубку начисто снесло снарядом. Электросеть по левому борту пострадала, и на четвертом, ковалевском, орудии последние залпы делались по-аварийному, с подачей боезапаса из погреба вручную, что не мешало расчету работать с нормальной скорострельностью.

Всего важнее было ликвидировать аварию в котельном. Через пробоины вода стремительно ворвалась в помещение, угрожающе шипела и лизала поддон топки так, что старшина испугался возможности взрыва и приказал потушить котел. Никто из бойцов не был ранен, и по пояс в воде они пробрались к пробоине. Было холодно, но пары сгустились, как в бане. Деревянный щит дважды отбрасывало струей воды, пока они надежно укрепляли его подпорами. А вода продолжала прибывать, несмотря на запуск всех средств осушения. Рваные края пробоины, загнувшиеся внутрь, мешали прижать щит вплотную к пробоине. Балыкин пытался сбить ломом выступы непокорного металла, но ничего не получалось. Тогда он приказал заткнуть под щит вокруг пробоины парусину, промазанную суриком. Струи, разбившись на струйки, выдохлись. Балыкин подтащил второй щит с подушкой из толстого слоя пакли, а на этот щит уложил ряд толстых досок. Он истратил весь свой заботливо хранившийся запас аварийных средств, до последней уплотнительной подушки. Но когда окончили заделку пробоины, вода плескалась уже не выше щиколоток, и, пока ее сгоняли совсем, в трех форсунках появилось пламя. Присев перед окошком котла и чувствуя, что у него трясутся от усталости руки и ноги, Балыкин подумал, что пора бы судьбе сжалиться и не валить на него несчастья в каждом походе.

В воде захлебнулась крыса. Она лежала со вздутым бурым животом, откинутая кем-то к двери шахты, и Балыкин поднялся, чтобы пихнуть ее подальше, но звонок заставил его подойти к телефону.

— Балыкин, — подзадорил командир группы, — с мостика говорят, что машинисты «Упорного» задерживают победу.

Балыкин фыркнул. Разве машинистов могут понять наверху! Но все, что у него вертелось на языке по этому поводу, он оставил при себе и сухо обещал через пять минут ввести в работу все форсунки.

— Передайте Балыкину, — сказал Николай Ильич, — представляю его к ордену Ленина.

От балыкинского котла зависел весь дальнейший ход операции. Или «Упорный» останется безучастным свидетелем последнего этапа боя, да еще свидетелем, которого надо охранять, или поведет другие миноносцы в бой с остатками вражеского конвоя, убегающими к входу в фиорд.

Оживленный и будто заряженный передышкой, Долганов приказал сигналить миноносцам:

— Строиться в кильватер. Следовать за мной!

3

Игнатов должен был незаметно забраться в тыл противника и атаковать немецкие корабли на подходе к фиорду. Группа Игнатова легла на норд, и, хотя катера были мореходные, с хорошей остойчивостью, стремительный бег против волны сразу дал себя почувствовать.

Вода обрушилась через козырек рубки. Игнатов плотно закутал шею, однако холодные струйки пробирались к горлу, ручьями скатывались по лакированному комбинезону. Иногда гребень волны окатывал пулеметчика, который сидел за спиной Игнатова. Боцман катера, молодой парень, только что переведенный из юнг, умудрялся висеть между турелями пулемета; голова его была почти вровень с антенной, но и он скоро вымок.

Когда, по расчетам Игнатова, настало время поворачивать для сближения с конвоем, катера внезапно вошли в низкую и плотную облачность. Сизая туча ползла над самой водой. Видимость сразу резко ухудшилась. «Воробьи», следовавшие за катерами на широких кругах, обеспокоенно вызывали Игнатова. Они не видели кораблей.

Игнатов не ответил «воробьям», как не отвечал и Петрову. Он приближался к берегу и не хотел вызывать на себя огонь артиллерийских батарей.

Облачность проходила полосами. Несколько раз катера благополучно, незаметно для вражеских береговых наблюдателей, проскакивали через залитые солнцем синие озера.

Звуки боя в воздухе и на воде доносились к Игнатову очень глухо, но и отдаленный артиллерийский гул помогал ориентироваться. Красная полоска на горизонте с дымовой шапкой над ней обозначала место, где начали громить конвой. Если иногда прорывался гул моторов на большой высоте, Игнатов принимал его как успокоительное заверение, что летчики не допустят к кораблям немецкую авиацию.

И вдруг на траверзе отряда разорвалось несколько тяжелых снарядов.

— Заметили!

Катера прибавили обороты и влетели под защиту новой облачности. Игнатов приказал глушить моторы. Он был открыт противником, но все-таки его карты не были известны. Он не боялся батарей — трудно попасть в маленькую подвижную цель, — но немцы могли прикрыться более опасной подвижной завесой из многочисленных катеров-охотников, сильно вооруженных и достаточно быстроходных, чтобы воспрепятствовать замыслу торпедных катеров.

Игнатов несколько минут прислушивался, а затем повел отряд прямо на высокий шиферный мыс. Пластины камня с выветренными краями почти отвесной стеной выступали из воды. В их расщелинах кричали гагары. Катерники проходили в дымке так близко к берегу, что к ним доносился шум прибоя. За мысом дымка уплотнилась. Она ползла с зюйда, из длинной трубы фиорда, вход в который обозначали мигающие огни створов.

Внезапно потянул ветерок, дымка заколебалась и стала быстро уходить вверх впереди катеров. Сама природа помогла Игнатову. Катера оставались невидимыми, а море перед ними открылось в далекой перспективе. Игнатов отчетливо увидел корабли конвоя. Он приказал приготовиться к атаке. Это и было то время, когда он открыл радиовахту и связался с Петровым, и Петров приказал ждать, пока выполнят свою задачу штурмовики. В минуту, когда ветер сносил дымку, с катеров наблюдали налет штурмовиков на корабли врага. Но звуки боя были слышны непрерывно; они приближались, а это значило, что немцы выигрывают пространство на пути в спасительный залив.

Игнатов уже не выключал микрофон. Он сидел на ступеньке, втянув голову в кабину, и слушал Кононова, управлявшего нападением авиации. Кононов объявил, что тральщики и сторожевик потоплены, и указал штурмовикам новые цели.

«Чего доброго, нам не в кого будет выпускать торпеды», — поддразнил себя Игнатов.

Но в следующих двух заходах штурмовики не имели удачи. Немцы медленно и тесно двигались всеми силами, создавая над кораблями непроходимую завесу огня. Игнатов услыхал приказание Петрова катерам — снять с воды летчиков, выбросившихся с подбитых самолетов. Потом Кононов приказал истребителям обстрелять мелкие корабли и таким образом отвлечь их огонь от штурмовиков на себя.

Игнатов понимал толк в красивой боевой работе, и его восхищало спокойное и четкое руководство Кононова непрекращающимися, очень быстрыми воздушными боями самолетов с кораблями.

— Вот орлы! — завистливо говорил он, томясь желанием скорее вступить в бой.

Наконец миноносцы Долганова, под залпы главного калибра, один за другим вновь пошли в торпедные атаки. Игнатов видел, как они вывели из строя два немецких корабля, но не знал, что успех удара по второй и последней группе миноносцев противника обошелся очень дорого. «Уверенный» получил снаряд в коридор гребного вала.

По всему чувствовалось, что подошло время для удара последним резервом — игнатовской группой.

Игнатов коротко приказал своей группе подстроиться фронтом влево от его катера и занял наблюдательный пост в рубке. Он вновь запросил у Петрова разрешения начать атаку и всем сердцем ждал ответного «добро».

И Петров, наконец приказал атаковать.

Взревели моторы. Ветер снес с воды дымку, сорвал и разметал копотную муть от пожаров и плотных пороховых газов, укрывавшую конвой. Игнатов устремил свой катер наперерез танкеру, сворачивавшему в устье фиорда, предоставив другим катерам действовать мористее.

Расстояние быстро сокращалось, хотя немцы заметили катера, как только они выскочили из дымки. Косой дождь красных, зеленых, желтых трасс несся навстречу, но не останавливал атакующих. Катера, как одушевленные существа, прыгали на волнах, и люди не замечали осколков, впивавшихся в сталь и дерево. Да и раненые не сразу замечали свои ранения — был тот великолепный, пафосный миг торпедной атаки, когда все внимание, все мысли, все чувства людей слиты с кораблем и устремлены к одной быстро приближающейся цели.

Несколько раз близкие разрывы встряхивали катер с такой силой, что связист, принимавший донесения, валился на палубу и тщетно пытался встать. Но даже стоя на колене, он точно и четко повторил Игнатову доклады трех командиров катеров об успехах их атак.

Игнатов мельком увидел новые густые тучи дыма, укрывшие пламя в нескольких очагах взрывов, но его внимание в эту минуту было приковано к своей собственной цели — танкеру.

Пятнадцать, двенадцать, десять, шесть, четыре кабельтовых… Время?

Наметанным глазом он определил угол встречи торпеды с врагом. Жестом показал командиру катера, как подвернуть. Торпеды прыгнули вперед… Почти мгновенно раздался гулкий двойной взрыв… И когда после поворота Игнатов оглянулся, танкер опускался в воду, разламываясь на части.

Они во всю прыть удирали от миноносца, и все шло отлично. Но вдруг катер не вылез на гребень очередной волны и беспомощно осел назад. Из палубы на корме вырвался дым, и сквозь грохот взрыва старшина мотористов закричал:

— Амба, лишились хода!..

* * *

Корабли поворачивали на обратный курс. Флаг «единица» — сигнал походного строя — снова развевался на мачте «Упорного». Тройка истребителей сделала последний разворот над остатками конвоя и сообщила, что в фиорд вошли миноносец, транспорт и два сторожевика. Это было все, что осталось от крупных кораблей конвоя. Кононов уже отпустил штурмовиков, на смену истребителям прикрытия шла свежая группа, и на мостике начались возбужденные разговоры о бое, когда Петров сердито закричал:

— Тише!

Побледнев, напряженный, каким не был даже в час сражения, он сжимал в руке микрофон и повторял:

— «Каэн два», я вас слушаю, повторите. «Каэн два»! «Каэн два»!

Невольно и Долганов, и Кононов, и Бекренев шагнули к микрофону, хотя голос Игнатова стал отчетливо слышен на всем мостике:

— Я лишился хода. Катера противника меня расстреливают. Нахожусь у западного мыса в устье фиорда. Вышлите самолеты, отгоните немцев.

Другой торопливый голос прокричал:

— «Каэн два», я — «Каэн восемь». Мы вас ищем! Мы вас ищем! Опять попали в дымку.

Игнатов спокойно и сосредоточенно, без тени волнения, объявил:

— Я тоже в дымке. Буду давать зеленые ракеты.

Все взгляды обратились на море. В той стороне, где находился Игнатов, клубились дымы, продолжались пожары. Катера, возвращавшиеся на поиски своего командира, должны были обойти горящие озера нефти, проскочить несколько дымовых завес, поставленных для отхода, а потом попадали в облачность. И та же облачность, несомненно, затруднит поиск самолетам.

Кононов разом вспомнил свой тонущий самолет, незнакомые голоса, шаги на крыле самолета, палубу катера, каюту Игнатова в скале, решение весело отпраздновать знакомство после боевой операции… Неужели он, Кононов, спасенный Игнатовым, не сумеет ему помочь?..

Он послал одно звено, второе звено — самых лучших летчиков, какие были в воздухе. И закричал Игнатову:

— Держись, Игнатов, друг, послал два звена. Скажи, как услышишь над собой самолет.

— Хорошо, — сказал Игнатов, — торопитесь. Немцы в восьми кабельтовых. Расходую последний боезапас.

Да, самолеты гудели на весте, и катера были где-то за завесами, и он по-прежнему вел неравный бой.

Миноносцы прошли мимо «Упорного». По приказанию Долганова «Умный» занял место головного корабля. Николай Ильич увидел Неделяева и Сенцова, они стояли, отдавая честь, а горнист «Умного» играл захождение. Николай Ильич сердито замахал рукой. Отбой! Отбой! Сейчас было не до щегольства, не до упоения победой.

Долганов вспомнил мальчишеский голос Игнатова, его надежды на настоящий бой с врагом, его досаду на то, что нет дела торпедистам на эсминце… Он прошел перед Николаем Ильичом зримый, живой — в работе на «Упорном», в настойчивом желании вернуться на катера, в последнем походе, когда они спасли Кононова… Нелепость! Он чувствовал в Игнатове близкую душу. Достойный представитель следующего поколения моряков. А война уже отнимает его у флота!

Николай Ильич взял микрофон и позвал Игнатова. Сказал, что «Упорный» не уходит, что катера и самолеты ищут. Он просил держаться. Держаться, пока не подоспеет помощь.

— Я держусь, — ответил Игнатов, — но катер скоро затонет, а фашисты теперь совсем близко. Сволочи, сигналят, чтобы сдавались! Мой боцман ответил очередью.

По-прежнему голос Игнатова был ровен. Николай Ильич осмотрелся. От этого спокойствия Игнатова казалась неправдоподобной, невозможной гибель катера, находящегося в нескольких милях от «Упорного». Казалось, помощник командира «Упорного», капитан-лейтенант Игнатов невидимо стоит рядом.

— На «Упорном», слушайте меня, — вдруг ворвался на мостик торопливый голос. — Я — «Каэн восемь». Я — «Каэн восемь». Вступил в перестрелку с катерами противника. Идут на нас, прикрывайте, пока снимем экипаж «Каэн два». Мой курс… Вас жду…

— Дайте дистанцию и курсовой до катеров противника, — потребовал Николай Ильич.

Бекренев велел передать на все посты, что «Упорный» спасает «нашего Игнатова». Орудия согласно и грозно загрохотали, и снаряды один за другим понеслись в затуманенную даль.

— Сейчас подойдут катера, слышите, Игнатов? Сейчас к вам подходят катера.

Какие-то странные звуки выходили из мембраны — пулеметная дробь, неясные выкрики.

— Игнатов, отвечайте. Вы слышите, Игнатов?!

— «Каэн два», «Каэн два». Мы обнаружили немцев, — надрывался «Каэн восемь». — Держитесь, подходим!

И вдруг приглушенный, сдержанный голос Игнатова ответил:

— Поздно! Не рискуйте… Фрицы рядом, но нас не возьмут. Прощайте, друзья…

Какой-то воющий звук захлебнулся в мембране.

— Игнатов! Игнатов! — тщетно взывал Николай Ильич.

После долгого молчания Петров сухо доложил, что катера возвращаются. «Каэн восемь» утоплен немецким сторожевиком.

— «Каэн два» взорвался и погиб с честью, — тихо добавил он и отвернулся.

В тишине, воцарившейся на мостике, разносился только деловой настойчивый голос Кононова. Сорвав с головы фуражку, он стоял у радиофона и упорно повторял:

— «Воробей двадцать три», «Воробей двадцать три». Я — Кононов. Я — Кононов. Доложите обстановку. Кого обнаружили?

Он слушал, гневно щурясь и кусая губу, и вдруг закричал в порыве бешеной ненависти:

— Всеми силами карайте гадов! Расстреливайте, бомбите, жгите… Всех на дно! Вы меня поняли? Всех на дно!..

Николай Ильич спустился вниз. Он шагал мимо ящиков с пустыми гильзами, мимо орудий, на которых от перегрева спеклась и лупилась краска. Примечал дыры в переборках и в перекрытиях надстроек. Всматривался в усталые, опаленные лица, одно за другим возникавшие перед ним. Примечал повязки на головах и руках, проступающие багровые пятна крови. Люди улыбались ему и поздравляли с победой; глубокое удовлетворение чувствовалось в каждом их слове, в каждом взгляде и в той радостной готовности, с которой они забывали о своей усталости и боли.

Да, значительность сегодняшней победы осознана каждым матросом, как ни мало знают они общий ход операции…

Он вздрогнул, когда старшина торпедистов сказал:

— Нет товарища Игнатова! Он бы порадовался… Он нас готовил к торпедным атакам.

— Да, нет Игнатова…

Николай Ильич склонил голову.

— Надо поскорее навести порядок, — сказал Долганов торпедисту и ощупал ногой зазубрины платформы, прорванной осколками снаряда.

А торпедист, перегибаясь через борт, заметил:

— Вон сколько ссадин!

Весь в ранах, потемневший от дыма, миноносец шел полным ходом. Вода струилась и журчала вдоль борта и, казалось, напевала что-то о новых походах, о новых днях славы, о море, в котором жить и жить, с которым не может разлучиться моряк.

Господство в море завоевано. Советские полки на рубеже Западной Лицы и на перешейке Рыбачьего полуострова прогрызают долговременные укрепления фашистов. Артиллерия крушит гитлеровские доты, выкуривает оккупантов из глубоких траншей. И вот уже Мотовский залив остался в тылу войск, оседлавших дороги и тропы к Петсамо. Охотники, тральщики, торпедные катера, мотоботы идут вокруг Рыбачьего полуострова. Из Малой Волоковой, из всех бухт советского побережья в Варангер-фиорде спешат корабли с десантами. К Петсамо. К Киркинесу. Покинуты врагом и Варде и Вадсе. И «Упорный» спокойно идет по местам, где месяц назад дымы застилали море.

— Это здесь, — говорит Кулешов и прикладывает руку к козырьку.

Чужой, угрюмый берег. Волны идут на него косяком, обгоняют друг дружку и с грохотом взлетают на лобастых валунах пестрыми брызгами, оставляют на осушке грязную пену.

— Спустите шлюпку, Бекренев, — тихо говорит Николай Ильич и снимает фуражку. Он садится в шлюпку с обнаженной головой и так прыгает в расселину между камнями возле застрявшего обломка с разъеденными морской солью, пробитыми пулеметной очередью, строгими буквами ТК и цифрой 402. Все, что осталось от Игнатова и его доблестных товарищей.

Матросы побрели, шурша подошвами по гальке, вправо и влево, вскарабкались на крутизну. Нет, больше море ничего не выбросило. И ничего с ТК-402 не досталось врагу. В глубинах фиорда могила героев. Но живет их честь, незапятнанная честь.

Шлюпка возвращается к кораблю. Люди стоят вдоль борта в шеренгах. Как в старину, по стихийному общему чувству, держат береты и бескозырки на согнутом локте левой руки. Смотрят на Николая Ильича, ждут, и он отвечает:

— Да, друзья, здесь воздвигнем обелиск, чтобы каждый корабль Родины нашей салютовал славным сынам, лучшим из лучших нашего морского братства.

Северный флот. 1944

Примечания

1

Уставной термин, обозначающий место встречи кораблей в открытом море.

2

Немецкие эсминцы типа «Леберехт Маас».

3

Соседний в строю корабль.

4

Приборы для подсечения мин.

5

Боевая часть пять — машинисты, электрики, трюмные.

Content

Зонин Александр Ильич Морское братство

Преданный флоту

Морское братство повесть

Первая глава

1

2

3

4

Вторая глава

1

2

Третья глава

Четвертая глава

1

2

Пятая глава

1

2

3

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

1

2

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава

1

2

Пятнадцатая глава

1

2

3

Шестнадцатая глава

1

3

Семнадцатая глава

Восемнадцатая глава

1

2

Девятнадцатая глава

1

2

3

Двадцатая глава

1

2

3

Примечания