Тамаши Арон

Роса и кровь

Арон Тамаши

РОСА И КРОВЬ

Усадьба лежала на склоне, среди фруктовых деревьев, неподалеку от лесной опушки. Деревья и амбар еще стояли по колено в густой ночной мгле, но беленую стену дома уже осветили первые блики зари. Да и звезды в вышине мигали, предвещая рассвет.

Стояла осенняя ночь.

Чистый, колючий воздух обещал иней. Где-то в воздушном море плыл дальний колокольный звон. Певучие утренние звуки то угасали, то снова проступали сквозь тишину. Тонули и всплывали вновь. Плыл и плыл колокольный звон, словно рябь по тихой воде, стараясь добраться до усадьбы.

До этой усадьбы в горах.

И доплыл, но с трудом — одним лишь замирающим вздохом. Оно и понятно: уж больно далека была деревня от этого горного уголка. Километра четыре, не меньше. Одна-одинешенька лежала усадьба на всем горном склоне, среди фруктовых деревьев, а над нею возвышался буковый лес; казалось, усадьба натянула теплую шапку, спасаясь от осенних холодов.

Звенел колокол.

Звуки упрямо пытались преодолеть долгую дорогу, но потом раз и навсегда захлебнулись в холодном тумане. Тишина опустилась на фруктовый сад и притаилась под деревьями в ожидании первого инея.

Но вот в доме послышался шум. Тихонько скрипнув, отворилась дверь, и в темном проеме показался хозяин. Слегка ссутулившись, шагнул он навстречу ущербному месяцу, из последних сил мигавшему с поднебесья. Выйдя на крыльцо, хозяин разогнул спину и остановился, прислушиваясь к предрассветной тишине. Был он высок и худощав, на непомерно длинных ногах сидели грубые башмаки, с костлявых плеч свисала овчинная телогрейка. На голове красовалась протертая до дыр черная шляпа с обвислыми полями, чуть сдвинутая на правое ухо. Усы казались совсем черными, но борозды времени были видны даже в неверном свете мигающих звезд.

Ему наверняка перевалило за шестьдесят.

Он огляделся по сторонам, прислушался и потянул носом воздух. Потом медленно двинулся вдоль пустынного двора. Пройдя немного, закурил сигарету, которую все время не выпускал изо рта. Путь его лежал к амбару, но стоило ему поравняться с хлевом, как оттуда донесся радостный звон колокольчика. Сперва колокольчик звенел непрерывно, потом — реже, скотина успокоилась и принялась за еду.

Хозяин пробыл в хлеву недолго, потом вышел и направился к ореху, росшему под стеной амбара, неподалеку от поленницы. Дошел до кромки черной тени, которую отбрасывала пышная крона, и остановился снова, вглядываясь в темноту сада, прислушиваясь к буковому лесу. Где-то в чаще заухал сыч, тревожно и торопливо. Потом предрассветный мир снова затопила тишина, тишина безмятежного воздушного океана; она стелилась серебристой дымкой по траве, меж фруктовых деревьев, а наверху, в буковой чаще, становилась все гуще и тяжелее.

Старик напряженно прислушивался, а свет зари между тем уже льнул к костлявому лицу — теперь старика можно было узнать.

Это был Можа Палл.

Старый хозяин солидной усадьбы, некогда страстный охотник. Ушло его времечко! С каждым годом все толще слой осенней листвы на тлеющих угольках охотничьего азарта, того и гляди потухнут навек.

А все же искорка нет-нет да и вспыхнет!

Старик жадно прислушивался. Сигарета под усами потухла. Зато глаза горели — и впрямь что твои угольки. Постояв немного и поразмыслив, он твердой поступью направился к поленнице. Как будто что-то для себя решив, взял в левую руку топор и двинулся обратно вдоль сада. Казалось, у него только и было дела, что прогуляться, встряхнуться ото сна вместе со всем дольним миром. И по сторонам он больше не смотрел, а просто брел себе неторопливо по саду, который смыкался с лесом и в другую сторону тоже тянулся далеко-далеко.

День был воскресный, первый морозный рассвет.

Солнце как будто собиралось вставать, а быть может, сад просто хранил воспоминание об ушедшей луне да мерцала звездная пыль. И то не везде: земля под деревьями была по-прежнему окутана мглой, и яблоки прятались в темных ветвях.

Все же чувствовалось, что урожай созрел, и довольно богатый. Радуясь, сдвинул старик на затылок видавшую виды шляпу, но в ту же секунду замер: ухо уловило какой-то шум. Что-то вроде треска ломающихся сучьев. Тяжелый шум, будто свинцовый. Старик напряг слух и решил, что ему померещилось: только и слышалось что журчание родниковой воды. А родник был совсем рядом, вода бежала по длинному желобку и падала вниз, весело о чем-то журча. Да как громко, как звонко и чисто! Словно серебряные колокольчики звенели в ольшанике за картофельным полем, возле самого леса. Струйка пела так весело, так заманчиво — мертвого одолела бы жажда от этого звука.

Можа Палл сглотнул слюну: у него внезапно пересохло во рту.

«Попью-ка я, — решил он, — отведаю хрустальной водицы, такая водица небось и жажду утолит, и силы придаст».

Там и кружка была, стояла уж не первый год, эмаль давно облупилась, а она все стояла, чтобы каждый мог напиться, когда ему вздумается.

Туда-то старик и направился.

Путь к роднику преграждала яблоня, а за нею — раскидистый куст дикой бузины. Можа Палл миновал долгую яблоневую тень, опустив голову и мечтая напиться, обошел бузинное семейство — а там в двух шагах уже был родник. Вода журчала совсем рядом, ледяная и хрустальная, струилась по длинному желобу и падала вниз, на сверкающую гладь, поднимая легкие брызги. И эмалированная кружка была тут как тут, приютилась на краешке и манила оттуда.

Можа Палл уже и руку протянул, чтобы взять ее. Но рука замерла на полпути.

Из родника пил дикий кабан.

Он стоял по другую сторону журчащего желоба и пил не отрываясь. Черным кошмаром вздымались кабанья голова и косматый загривок. Все остальное скрывал родниковый сруб, протянувшийся перед Можей Паллом, словно богом положенный предел в три метра длиной, полный черной воды, а струйка, падая на черную гладь, щебетала неустанно, как птичка.

Страшный был кабан, черный как смоль, словно в тяжелом сне. Свет зари заливал лохматую шкуру. Внезапно он вскинул голову. Прозрачная вода струилась изо рта, омывая желтые клыки, блестели тугие смоляные комочки глаз.

И застыл в неподвижности, буравя человека взглядом.

«Ну вот мне и конец!» — обожгло старика, но в ту же секунду сам собою нашелся выход. Рассудок все еще беспомощно корчился в судорогах, а рука между тем, не дожидаясь приказа, точным и быстрым движением взялась за топорище.

И застыл, уставясь зверю в глаза.

Кабан смотрел на него не отрываясь.

Так они стояли — глядели друг на друга упорно и дерзко — и выжидали оба. Но вот Можа Палл, повинуясь не то разуму, не то инстинкту, чуть сдвинул правую, а потом и левую ногу. Словно сама земля перенесла его вперед. И тут, в полутора шагах от кабана, скрипнул под ногою камешек. Старик сжал топорище и напрягся как струна. Кабан приготовился к прыжку, но в ту же секунду над ним сверкнул топор. Зверь взвыл и отпрянул. Острие вонзилось в сруб. Хрюкая и скуля, вернулся кабан на прежнее место. Щелкали клыки, изо рта шла обильная пена. Становясь все гуще, она обволакивала морду и плюхалась в родниковую воду, а потом плыла по ней, желтая, смешанная с кровью.

Светало.

Мутная пена все ярче окрашивалась кровью. Можа Палл увидел рану, нанесенную топором: она зияла между клыками, ближе к правой ноздре, чуть не надвое рассекая кабанье рыло.

Вода журчала, щебетала птичьими голосами, и ворчал, изрыгая пену, кабан. А старик, увидев кровь, совсем окаменел и намертво впился взглядом в кабаньи глаза.

Небо на востоке окрасилось алым цветом.

Кругом весело пестрела повилика, цвела белыми кружочками дикая морковь, голубели у самой воды незабудки. Дикая бузина покачивала черными жемчужинами ягод, ярко-красное ожерелье украшало бересклет.

Можа Палл не шевелился; кабан ворчал, изрыгая пену.

Шло время.

Но вот от дома послышался крик, словно лопнуло на морозе стекло.

— Подите сюда! Не слышите, что ли?!

Звала жена. Видимо, хотела спросить, что сготовить на завтрак. Ей-то невдомек. Легко сказать: подите сюда, то-то и беда, что с места не стронешься.

— Куда ж вы по девались, не слышите, что ли? — снова позвала старуха.

Голос как будто приближался. Старик ужаснулся, представив, что может выйти. Отзовешься — напугаешь и ее, и кабана, не отзовешься — старуха чего доброго сама пожалует разбираться, что к чему.

Он не отозвался, но секунду-другую спустя чуть-чуть подался назад, потом еще, самую малость. Но и кабан, увидев, что расстояние растет, поставил передние ноги на край сруба — не иначе, готовился к прыжку. Старик качнулся вперед — кабан тут же отступил и положил необъятную голову на сруб; опять пошла кровавая пена и защелкали клыки.

Осенняя изморозь сверкала в первых солнечных лучах.

— Дедушка, — позвал звонкий голосок, и тут Можа Палл решился.

— Ты, что ли, Дерке?

— Я! — отвечал голосок. — Да где ж вы?

Кабан напряженно прислушивался, не спуская со старика маленьких блестящих глаз; Можа Палл в свою очередь не сводил с него взгляда.

— Тут я. Иди сюда!

— Иду, иду!

Дерке приближался. Подернутая инеем трава едва слышно шелестела у него под ногами, словно тонкая шелковая ткань. Не успел он добраться до бузины, как старик окликнул его снова:

— Стой там! За кустом!

Мальчонка остановился. Похоже, дед затеял какую-то игру, хотя по голосу вроде не скажешь. Дерке попытался разглядеть, что там такое, но бузинное семейство скрывало от него деда.

— Я тут, за кустом! — крикнул он.

— Ты у меня храбрый? — спросил старик.

— Когда надо, — ответил Дерке.

— Тогда беги, — продолжал дед, — и живо тащи сюда медвежью шкуру!

Мальчик, ни о чем не спрашивая, стремглав понесся к дому; вскоре снова послышалось его частое дыхание. Остановившись за кустом, он перевел дух и крикнул:

— Принес! Что мне с ней делать?

— Накройся шкурой и пробирайся вперед, будто медведь.

Дерке понял, что там, у родника, приключилась нешуточная беда. Верно, волк или медведь; стоит небось и не уходит. Мальчик живо чувствовал опасность, но азарт игры был сильнее страха. Он лег наземь, набросил медвежью шкуру и пополз. Старик время от времени коротко приказывал прижаться к земле или ползти смелее.

Дерке полз бесшумно, как змейка.

— Я здесь, — прошептал он наконец.

Широко расставив ноги, старик велел Дерке просунуть между ними медвежью голову и поднимать ее, да самому не вставать, а поднимать руками, тихо-тихо. Мальчик исполнил приказание: старик ощутил прикосновение медвежьей шерсти. Он с трудом удерживался, чтобы не взглянуть вниз, но кабана нельзя было выпускать из поля зрения ни на минуту. Лишь легкая тень говорила ему, что над родником возникает медвежья голова. Вот над срубом показался кончик носа, а может, мохнатая макушка — кабан вздрогнул и отвел глаза. Длилось это не более мгновения; зверь встряхнулся, и старик снова намертво пригвоздил его взглядом.

— Приманивай его, потихонечку, — негромко сказал Можа Палл.

Надо полагать, Дерке догадался, с кем имеет дело, потому что прошептал в ответ:

— Батюшки, до чего же он злобно хрюкает!

— Ну-ка порычи в ответ! — пробормотал старик.

Мальчонка послушно зарычал, потом резким движением вскинул медвежью голову на край родникового сруба и издал яростный рев, который тут же пресекся: кабан прыгнул и с хрустом вонзил клыки в разинутую медвежью пасть. В ярости грыз он медвежью голову, но топор сверкнул во второй раз и поразил его. Со стуком распался надвое кабаний череп, обнажая мозг; окровавленный кусок шлепнулся в родниковую воду.

Кабан рухнул и остался лежать у родника.

Можа Палл вздохнул глубоко и тяжко и опустил топор на землю. Устало посмотрел на внука, выбиравшегося из-под медвежьей шкуры.

— Ну вот, обошлось, — тихо сказал он.

— Обошлось, потому что ума у нас хватило, — ответил Дерке.

Старик отер ладонью лоб и снял свою ветхую шляпу: пот лил с него градом. Он стоял с непокрытой головою в ярком осеннем свете, и Дерке, взглянув на него, воскликнул в изумлении:

— Дедушка! Голова-то у вас совсем белая!

— Неужто белая?

— Белая, верно говорю!

— Что ж, победа даром не дается! — промолвил старик.

Тут славные представители обоих поколений призадумались и, призадумавшись, отправились домой. На яблонях висели красные яблоки, и все вокруг было залито ярким светом: только что во всей своей красе встало солнце.

Content

Тамаши Арон Роса и кровь

Арон Тамаши РОСА И КРОВЬ