Алексей Комов, Василий Веденеев

Добрый вечер

Глава I

1

У Вячеслава Ионовича Силаева, полнеющего, но все еще элегантного мужчины лет пятидесяти, известного в узком кругу деловых партнеров под именем «Славки-Декапота» или просто «Декапота», было отвратительное настроение. И раньше случалось – накатит вдруг – и ничто уже не радует. Даже самому себе перестаешь нравиться. Но обычно хандра быстро проходила. Час, другой – и нет следов. А здесь – напасть какая-то. Второй вечер к ряду крутит, и крутит.

Повод для этого появился вчера, в семнадцать двадцать пять. Именно в это время к нему пришел участковый, капитан Худокормов.

С капитаном они были земляками. И привелось же встретиться через такую пропасть лет в Москве. Жизнь – смешная штука… Оба родились в орловском селе Петровки, а теперь и тот и другой имеют отношение к московской Петровке. Капитан – по долгу службы, а Вячеслав Ионович – как потенциальный клиент.

Именно поэтому Худокормов и появился. Он и раньше заходил, душеспасительные беседы вел. Дескать, плохо живешь. В смысле, не на зарплату.

Конкретных претензий участковый не имел. Но и в помощь многочисленной родни, которая бескорыстно вот уже столько лет помогала Вячеславу Ионовичу приобретать мебель, ковры, стереосистемы – тоже не очень верил. Впрочем, из уважения к общим детским воспоминаниям, пока формального довода не было, своим подозрениям Худокормов официального хода не давал.

И вчера вроде с денег начал, а потом так ведь дело повернул, так задел, что ноет внутри и ноет. О пустоте говорил, об одиночестве. Банально вроде, в зубах навязло. А когда к тебе относится – совсем иначе воспринимаешь. Самое страшное – участковый, который по большому счету красивой, шикарной жизни-то и не видел, за своими ежедневными заботами о спасении заблудших душ алкоголиков и одичавших уличных подростков, искренне пожалел его. Его, Силаева!

Вспомнив это, Вячеслав Ионович шумно запыхтел, отдуваясь. Когда-то за эту привычку пыхтеть один образованный дружок и приклеил ему кличку «Декапот», старинный паровоз, значит. С годами от привычки почти удалось избавиться. Но стоит поволноваться, как теряешь контроль и…

Вячеслав Ионович прошелся по квартире, потом решительно подошел к бару, выпил рюмку коньяка, пожевал ломтик лимона, посыпанного солью, но успокоения в привычно милой процедуре не нашел. Все еще шло.

Тогда он уселся в кресло и включил недавно приобретенный цветной телевизор фирмы «Филипс» со стереозвучанием и дистанционным управлением. Телеэкран, вещал о проблемах силосования грубых кормов. По другой программе шла передача о сложной плавке. К выплавке стали Вячеслав Ионович не имел отношения, а проблемы силосования его не интересовали. Он нажал на кнопочку, и экран погас. Тишина снова стала хозяйкой в квартире.

Со всех сторон его окружали дорогие вещи, которые он, собирая годами, тщательно отсеивал. Они всегда доставляли ему удовольствия, вселяя в душу умиротворение и спокойствие. Всегда, но не сейчас.

Ах, Худокормов! И чего тебя вчера принесло с душеспасительными разговорами? Все у него, у Силаева, нормально! Все! Чего пристаете?.. Работа – великолепная. Много лет назад выбрал и не расстается. Он контролер в автобусах.

Правда, на маршруты выходит редко – пассажиры, за малым исключением, народ сознательней, дают нормальную выручку. А чтоб начальство было довольно, он постоянно вносит необходимую сумму штрафов из своих внутренних запасов, Чуть больше средней выручки по конторе, но не настолько, чтоб к нему присылали коллег для обмена опытом. Может, кто и мог осудить за то, что здоровый мужик занимается столь «сложным» делом, дескать, есть и другие места для приложения сил. Но Вячеслав Ионович был убежден, что именно на этом месте он приносит самую большую пользу. И в первую очередь – себе.

Еще в институте, после практике на заводе, он решил на производство или в науку не идти.

Его талант чуть не раскрылся в госторговле, куда Силаев бросился, кое-как защитив диплом и отвертевшись от романтического распределения на новостройки Восточной Сибири. Дела коммерческие ему нравились. Он придумывал новые формы обслуживания покупателей, разные приспособления для облегчения труда торговых работников. Начальство рвение дипломированного продавца оценило. За три года Вячеслав Ионович стал заместителем директора теле-радио-магазина.

Но на этой престижной должности он пробыл недолго. Ушел по собственному желанию. По собственному: не по формулировке, а по существу. Просто, как человек неглупый, Вячеслав Ионович понял, что его новшества, рано или поздно, может реально оценить не только начальство. А отправляться в места не столь отдаленные, ему совсем не хотелось.

О средствах на жизнь не беспокоился. Помимо формально, отраженного в трудовой книжке рода занятий, было у него «настоящее дело». Силаев одним из первых понял, что «стиляги», при их всеобщем осуждении, имеют и свои, пусть небольшие, но весьма, сильные козыри, против которых отечественная легкая промышленность пока не могла ничего противопоставить.

Постепенно у Славки-Декапота появились каналы снабжения иностранными шмотками и постоянная клиентура. Кроме того, у него была голова на плечах, которая не давала зарываться. Обычно он брал чуть меньше, чем его коллеги по ремеслу. Над ним сначала смеялись и подшучивали. Но проходило время. Все те, с кем начинал «Декапот», уже примерили, некоторые и не по одному разу, телогрейки и ватные штаны. А он – ничего, чистенький. Сейчас уже патриарх среди молодой поросли. Ох, и хищнички выросли. Даже ему порой не по себе становится. На днях поехал с тремя в загородный ресторан. Ну, ни в какие ворота их поведение да влезало. Швырялись деньгами, закупили на всю ночь ансамбль, притащили кучу девиц. Нет, он не ханжа, но зачем устраивать такое в кабаке? Какое-никакое, а все же учреждение.

Увы, эти мальчики пока только научились делать деньги, но не тратить их. Для этого нужен интеллект…

К концу того сумасшедшего вечера, уже солидно «набравшись» Силаев, взглянув на крепкие спортивные фигуры своих молодых приятелей, почему-то подумал, что им будет нетрудно на лесоповале. Ну да, Бог с ними! Пусть гуляют, свое ж садят, свое. Но – без него! У Вячеслава Ионовича другие проблемы.

Угадал Худокормов, куда его ударить, за что поддеть. Все, говорит, y тебя есть, А счастья не нажил. Потому что счастье обманом не наживешь. Воли кто и привязывается к тебе, то не из-за того, что та такой хороший, а потому что вещей иного. Людей, говорит, у тебя мало знакомых – деляги одни…

Дурак ты, Худокормов! Чтобы Силаев бессребреником стал? Да он такого кошмара и представить себе не может. Только вот одиночество… Кто этого участкового за язык тянул? Ну, не везет в личной жизни Славке-Декапоту. Три жены было. И все три ушли. Ушли странно – постоянно возвращаясь, Не потому что соскучились, а так – с разными требованиями по разделу имущества, слезами, денег… Хуже, когда приходят две сразу. Свары начинаются, крик, А в начале недели собрались все три. Сговорились, что ли? Вячеслав Ионович слушал их ругань и чувствовал, как падает настроение и поднимается давление. Сам он, во всех их спорах, был предметом второстепенным, ненужным, даже лишним, с которым им, однако, приходилось мириться в силу обстоятельств, как с залежалым товаром в наборе дефицитных вещей. Еще тогда к нему заползли первые сомнения. Но он думал, что этого никто не заметит. А Худокормов заметил! Да еще по полочкам разложил. Противно чувствовать вокруг себя пустоту, когда уже стукнуло пятьдесят, и впереди осталось много меньше, чем прошло. Когда ясно, что уже поздно…

Вячеслав Ионович снова достал из бара рюмочку и бутылку, потом передумал, взял стакан, выполнил его почти до верхней кромки и залпом выпил.

Устроившись в кресле, с ненавистью взглянул на молчавший телефон. «Черт побери, позвонил бы хоть кто-нибудь», – поддал он с мрачной надеждой. И телефон зазвонил…

2

«Надо же, – удавился Вячеслав Ионович, снимая трубку, – кто он это?»

– Алло? – сказал он мягко и настороженно.

– Вячеслав? – говорила женщина, судя по голосу, достаточно молодая и знающая себе цену.

«Вячеслав» прозвучало у нее с многообещающими интимными нотками.

– Да… М-м-м… Это я… – Вячеслав Ионович непроизвольно подтянул: свой животик, как это всегда делал при знакомстве с хорошенькими женщинами.

– Вы меня не узнаете?

– Ну, почему же… – Протянул он. Голос действительно был совершенно незнакомым. Но признаваться в этом не хотелось. – Может, просто не сразу вспомнишь? Вы понимаете, телефон искажает.

Женщина на том конце провода сдержанно рассмеялась.

– Это Елена… Помните, в загородном ресторане?

Силаев вспомнил. Среда всей молодой компании, с которой он гулял недавно, она была, пожалуй, единственно приятной ему женщиной, в разумно строгом платье. Кажется, ее звали Лена. И, кажется, он ей дал телефон. А, может, не ей?

– Ну что Вы, Леночка, как можно забыть. Конечно, помню. Вы меня обижаете.

– Я не хотела… Но всех не запомнишь. Так много дел, знакомых. Наоборот. Сегодня вы первая, кто мне звонит. Разумеется, не считая всяких суетных звонков.

– Значит, вы скучаете?

– М-м-м… Ну, в некотором роде… А вы?

«Все же, кажется, это та самая Лена», – подумал Вячеслав Ионович.

– Я девушка серьезная, а это отпугивает современных мужчин. – Молодых мужчин, Леночка, мо-ло-дых! А мы люди другого воспитания. Женщина – это чудо и к нему надо относиться с трепетом. «Ну и чушь я несу, – в душе усмехнулся Силаев, – во вроде, ничего».

– … Знаете, что? Приезжайте ко мне. Что мы с вами болтаем по телефону, этому злому гению, разъединяющему людей? Давайте лучше по-старинному, за чашечкой чая посидим.

– Как к вам ехать?

Чудо-женщина. Не стала ломаться и кривляться. Правда, Вячеслава Ионович беспокоило, что одна из жен грозилась сегодня нагрянуть. Какая точно – он не помнит, да принципиального значения это не имело. Все одно – много шума. А, черт о ним! Может он иметь личную жизнь? В конце концов – они разведены. По закону. Какая бы ни появилась – не пустит и всё…

3

Лена была у него минут через сорок. Он не ошибся – та самая, из загородного ресторана.

Он помог ей снять пальто.

В комнату она вошла не сразу. Сначала осмотрелась и с восхищением сказала:

– У вас, Вячеслав, не просто хорошо. У вас замечательно! Все так красиво…

Силаеву эта оценка польстила. Плохое настроение уже почти улетучилось. Леночка – добрый ангел, посланный ему в утешение…

– Сейчас будет прекрасная музыка!

Вячеслав Ионович поставил кассету с записью из «Порги и Бесс». Исподволь он рассматривал гостью. Здесь, в его квартире, она показалась ему еще лучше, чем в ресторане, в чаду сигаретного дыма, среди пар, дергающихся под громкие звуки электронных инструментов. Высокая, стройная, со светлыми волосами, мягко спадавшими на плечи. На вид – лет двадцать пять. Впрочем, это не важно. Когда женщина кажется тебе красивой, вопрос о возрасте просто не встает.

Они сели за столик. Вячеслав Ионович накрыл его заранее. Финские шоколадные конфеты, апельсины из Марокко, сыр и, конечно, лимон, посыпанный солью. Последнее – для себя. Коньяк, понятно, французский.

Выпили по первой. Голова у Силаева блаженно зашумела, внутри начала бродить молодая энергия. Глаза все чаще стали останавливаться на строгом, но достаточно глубоком «декольте» Леночкиного платья. Она – просто прелесть!

Вячеслав Ионович понимал, что надо приступать к более решительным действиям. Леночка улыбалась, принимая комплименты, и весело хохотала, когда он рассказывал всякие двусмысленные небылицы. Но интуиция настойчиво требовала; пора, пора! Поцелуй ее!

Но как? Его прекрасная, уютная мебель выкинула с ним злую шутку. Кресла слишком глубокие. Не будешь же садиться на подлокотник, чтобы поцеловать ее. Неудобно. Пригласить танцевать? Музыка не та. Сам джазовые импровизации поставил. Вячеслав Ионович был в растерянности.

– Вячеслав, а это у вас что? – Леночка встала с кресла и подошла к его маленькой коллекции статуэток. Ах, Леночка, умница, все почувствовала.

Вячеслав Ионович подошел сзади, сдерживая сопение.

– Фарфор. Очень старый.

Леночка повернулась к над. Ее губы были совсем рядом. Напротив его глаз.

«Зачем она такая высокая?» – подумал он. Но отступать было некуда. Вячеслав Ионович приподнялся на цыпочки и поцеловал Лену.

…Заснули только часам к четырем. А вставать пришлось через три часа. Лена спешила на работу. Впрочем, Вячеслав Ионович так и не встал. Он только едва приоткрыл глаза. Болела поясница, ныло сердце, голова гудела. Шершавый сухой язык едва помещался во рту. Сквозь похмельный туман он смотрел, как стройная фигурка перебегает из одного угла в другой, торопливо что-то делая.

– Вячеслав, вы меня слышите? – Боже, она снова называет его на «вы». Как это трогательно.

– Да, дорогая, – простонал он, хотя ничего не слышал.

– Вы обманщик, Слава. Я к вам с делом, а вы и слушать не хотите…

Слово «дело» как-то пробудило Декапота. Он насторожился.

– Так что? – переспросил он.

– Я вам битый час говорю о своей знакомой. Она предлагает интересные вещи. Я подумала, может, вам любопытно?

Очарование стало осыпаться как старая штукатурка. И здесь о деле. Вот оно что.

– Дальше, – Вячеслав Ионович лег на спину и перешел на деловой тон.

Лена, почувствовав у него металл в голосе, удивленно оглянулась и растерянно пролепетала:

– Последние модели Блю Белл, Левиса, есть Карден и Кристиан Диор…

– Товар ваш?

– Нет, что вы. Подруга предлагает…

Вячеслав Ионович нахмурился. Лена-Леночка-Элен, зачем все это?! Новым людям он не доверяет. Риск он давно свел к минимуму. Тем боже, подруга какая-то. И зачем такую прекрасную ночь разменивать на товар? Любовь на тряпки? Объяснить ей надо.

– Сколько? – спросил Декапот вместо объяснений.

– Я не знаю. То есть, лучше она. Я дам ваш телефон? Ладно? – выпалила она.

Где та фантастическая женщина из вчерашнего вечера? Силаев сказал бы «нет». Но ему давно не было так хорошо.

– Давай! – сказал он устало и, наконец открыв полностью глаза, внимательно посмотрел на Лену. «Почему я вчера решал, что ей 25?.. М-да… Скорее худая, чем стройная… И нос-то у нее…»

Вячеслав Ионович, шумно, уже не стесняясь, выдохнул. Услышав, как хлопнула входная дверь, повернулся на правый бок, подложил ладошки под щеку и заснул.

4

Подруга не заставила себя долго ждать. Ровно в двенадцать тридцать телефон требовательно зазвонил.

«Вячеслав?» – спросил низкий голос.

– Внимательно слушаю…

– Я по рекомендации Лены. Вы помните?

– Немного, – вздохнул Декапот.

– Как это «немного»? – не поняли на том конце провода его грусти.

– Помню, помню… – успокоил он. Меня зовут Валерия. Давайте сразу к нашим проблемам…

Декапот уже жалел, что втравился в эту историю. С бабами лучше дел не иметь. Тем более с такими напористыми.

О цене договорились быстро. Назначив на завтра встречу у кинотеатра «Космос», распрощались. Весь разговор занял не более четырех минут. Так быстро разрешить серьезное дело? Что-то не нравится Декапоту современная оперативность.

Он походил по комнате, подумал и, отбросив эмоции в сторону, достал японский миникомпьютер, расчерченный по им же разработанной схеме листок, «Паркер» и углубился в подсчеты, иногда затягиваясь гаванской сигарой. Их он держал специально для создания деловой обстановки.

Через некоторое время, когда листок был заполнен мелкой цифирью, а компьютер устало мигал экранчиком, Силаев, закончил свои вычисления. Результат его одновременно и насторожили и обрадовали. «Карбач» – процент прибыли по-человечески, составил достаточно значительную величину. Но кроме денежных выгод сделка сулила и моральные. При нынешнем раскладе – неизвестно, что лучше. Разумеется, всякие «Блю Беллы» и «Левиса» элементарно восполнимы. Но вот Карден и Диор! Некоторые супруги весьма солидных людей его просто умоляют найти этакое «нечто», сулят взамен не только деньги, но и всякую помощь и поддержку. А «нечто» во всяких «Березках» не валяется – в нем пол-Москвы не ходит. Оригинальность, она дорого стоит, хотя не каждый это знает. Видимо, этим друзьям не известно, что у них в руках находится? Все по стоимости ширпотреба взвешивают?

Что ж, попытаться надо, Выигрыш больше, чем риск.

И Декапот начал думать над деловой стороной. Вопрос серьезный. Со счета снимать нельзя – слишком активные отношения со сберкассами могут привлечь ненужное внимание. Если уж положил деньги на книжку, полагал он, то пусть и лежат. Не следует щипать по крошкам. Наличных не хватало две тысячи триста двадцать рублей.

Пыхтя и вздыхая, он достал свою пухлую записную книжку, прикидывая, кого, без особой опасности для своих коммерческих интересов, можно было бы взять в компаньоны? Наконец он остановил палец на одной из строчек и набрал номер.

– Петюня? Радость моя, здравствуй. Да, да, Славик говорит… Узнал-таки? Спасибо… Ну что уж сделаешь?.. Заботы все, заботы, вот и не досуг звякнуть. Сам, между прочим, мог бы набрать. Ну ладно, ладно, что считаться. Я к тебе, собственно, по делу…

5

Минут за пятнадцать до назначенного времени оба друга прохаживались недалеко от кинотеатра, перед огромной афишей, на которой была изображена томная красавица в руках аморального злодея и положительный герой, пытающийся спасти малую девушку. «Шедевр» был написан в суровых черно-красных тонах.

Деловые партнеры успели внимательно рассмотреть произведение рекламного живописца и теперь, не отвлекаясь, занимались ожиданием Декапот, как человек, получивший основы хорошего воспитания, держал небольшой букетик ранних цветов. Петюня, Петр Борисович Разин, высокий, лысоватый человек с лицом неудачливого чиновника, так и не выбившегося в начальники, цветов не имел. Зато у него имелись сомнения. Крупными делами самостоятельно он не занимался. Но так как деньги у него водились, и не исчезло желание, чтобы их становилось все больше, он входил в долю к надежный партнерам.

С Декалогом их связывала давняя коммерческая дружба, в редких случаях, переходившая в чисто товарищеские чаепития. Он и сегодня подписался помочь приятелю. Однако в его душе боролись страх и надежда. Разин был бы только рад, если бы вся операция сорвалась.

– Ты что, в кабаке не мог договориться встретиться? – Петюня нервно вертел головой и переступал ногами. У него промокли туфли. Апрель – еще не май. Сыро и прохладно.

– Волнуешься? – запыхтел Декапот. – Нет, деловым человеком ты, Петя, никогда не станешь. Волноваться надо было раньше, когда машинка закрутилась – переживания забудь! Только чутье и хватка.

– А вдруг это обычное «динамо»? – спросил Петя с надеждой. Силаев с удивлением оглянулся на него.

– Радость моя, где ж ты таких слов-то набрался? За них подросткам уши обрывать надо, а ты на старости лет такое говоришь…

И потом, «динаму» тебе у вокзала крутануть могут. Здесь – серьезное дело. Улавливаешь разницу?

– Ну не знаю, не знаю, – невпопад ответил Пётр. – А как ты товар повезешь? Тачки-то нет?

– Такси есть. Перестань паниковать. Положись на меня. – Декапот взял ласкового своего приятеля под руку и ободряюще улыбнулся.

К ним приближалась невысокая брюнетка в кожаном плаще. Декапот засеменил к ней навстречу. Галантно раскланялся, вручил букетик и приложился к ручке. Женщина с удивлением посмотрела на цветы, но потом улыбнулась. Они подошли к Разину.

– Добрый вечер. Валерия… – представилась женщина, опередив Декапота. – Вы готовы?

– Конечно! Все давно готово, – и Силаев, как ему показалось незаметно, провел рукой по плащу, чтобы еще раз нащупать пачку ассигнаций, лежавшую во внутреннем кармане.

– Ну, тогда поехали.

– Куда? – мрачно поинтересовался Разин, разглядывая носки модных сапог их новой знакомой. Ему еще хотелось узнать, почему так поздно назначена встреча – скоро уже темно станет?! Но сдержался, опасаясь недовольства своего приятеля. Декапот и без того укоризненно посмотрел на него. Вопрос надо было задать. Только не так, в лоб. Они не то, что эти современные мальчики, которым все равно, кто перед ними – девушка юная или старец седой, – деньги давай и все. Они подход имеют.

– Как куда? – переспросила Валерия. – За товаром. Я же не могу носить все с собой. Там много.

– Э-э… Петр Борисович, – вы не совсем его поняли, – интересуется местом, – дипломатично разъяснил Вячеслав Ионович. Ему самому было интересно, куда надо добираться.

– Это не далеко. За платформой «Окружная».

Декапот откашлялся. «Окружная», понятно, не Владивосток, но все же… С другой стороны, он, может, просто привык к близости своей квартиры к Бульварному кольцу?

Валерия, заметив колебания Силаева и нахмуренные брови Разина, обворожительно улыбнулась.

– Это же совсем рядом. На машине – минут двадцать, не больше.

Декапот шумно выдохнул. Он решил, он начал действовать, он не остановится.

Они пошли к стоянке такси, выстояли небольшую очередь и сели в новенькую машину, В пути Силаев внимательно рассмотрел свою спутницу. Умело наложенный макияж на лице искусно подчеркивавший глубину глаз и припухлость капризных губ, ухоженные руки, рельефная, полная грудь, стройные ноги, видневшиеся в разрезе модной юбки. Все это расположило Вячеслава Ионовича.

Разин сидел на переднем сиденье. А Декапот с Валерией мило беседовали на заднем. Петр Борисович им не мешал, но внимательно прислушивался.

За разговором выяснилось, что вещи привез ее хороший знакомый. Нет, нет, просто друг детства. Он постоянно ездит за границу. Иногда привозит кое-что. Все знают, как дорого существование в тех краях. Надо оправдать расходы. Но не стоять же у комиссионных? Разве их товароведы знают настоящую цену хорошей вещи? И вот – счастливое знакомство с Леной, а потом с Вячеславом Ионовичем.

Валерия то ли случайно, то ли умышленно забыла упомянуть о Петре Борисовиче. Это почему-то очень его обидело. Он стал еще более хмуро смотреть на дорогу.

А разговор продолжался. Уже о мелочах. Нет, она разведена. Ранний брак – девчоночьи мечты и суровая реальность. Детей не завели. Живет одна. Не скучно, наоборот – сама себе хозяйка. Бывает и одиноко. Почему же нельзя увидеться? Но об этом потом, время ведь будет…

Машина остановилась у платформы. Вдали, за большим пустырем, кое-где белевшим еще не стаявшим снегом, мерцали огоньки домов.

– Там… – Валерия махнула в их сторону, – что же, через пустырь пойдем? – не скрывая дурных подозрений, опросил Разин.

– Нет, зачем – усмехнулась Валерия. – Тут дорожка по краю. Все так ходят. Да не бойтесь, там фонари есть.

Декапот ни о чем не спрашивал. Он подхватил ее под локоток и повлек по дорожке. Разин, стараясь не отставать, пристроился с другой стороны. Фонари действительно горели. Но от одного до другого было очень далеко. От густых кустов, которыми была обсажена дорожка, тянуло сырой прелостью прошлогодних лежалых листьев, дымком далекого костра. Порывами налетал сырой ветер.

Разин поежился. Скорей бы дойти до места.

6

До домов оставалось совсем немного. Последний поворот дорожки. Впереди медленно шли два человека, Разина это даже успокоило. Хоть не одни. А так как не их, а, наоборот, они прохожих догоняют, то бояться вроде и нечего.

Они почти поравнялись. Вячеслав Ионович хотел было, как полагается пропустить их вперед, но она неожиданно выдернула у него свою руку и резво сказала, подтолкнув:

– Нет, вы сначала!

Силаев непроизвольно прошел несколько шагов. Поравнялся с прохожими. Хотел спросить, что за странные шутки у его спутницы. Но в этот момент прохожие резво повернулись.

– Деньги у этого, – крикнула Валерия.

Разин сначала ничего не понял. Только почувствовал, как его грубо взяли за ворот куртки и полезли за пазуху, выгребая все из внутренних карманов.

Петр Борисович лишился способности не только двигаться, но и соображать. Он только шевелил губами, силясь что-то вымолвить.

– Да не этот же, – раздосадовано прикрикнула Валерия. – Толстяка потрошите, толстяка!

Разина сильно оттолкнули в сторону. Ноги его не держали, и он встал на четвереньки у самых кустов. Перед его глазами мелькали казавшиеся огромными и мохнатыми фигуры грабителей.

«Боже! Спаси и помилуй!» – молился про себя Разин, никогда ранее не задумывавшийся о вопросах религии, медленно пятясь задом поглубже в кусты.

– Ну, бабки! Быстро!

Силаев, хотя и растерялся, но денег добровольно отдавать не хотел. Он рванулся и попробовал убежать. Но его успели схватить за рукав.

– Ах ты… – грязно выругался нападавший, – Сейчас попрыгаешь! В его руке был какой-то металлический предмет.

Силаев, натужно сопя носом, пытался вырваться. И вдруг ему это удалось. Рука грабителя соскользнула с гладкого пальто. Декапот прыгнул в сторону, побежал к освещенным домам.

Разин уже совсем скрылся в кустах, когда резко прозвучал выстрел и раздался визгливый крик. Он быстро развернулся, вскочив на ноги, юркнул за какую-то трубу, и, сдерживая дыхание, затаился…

Глава II

1

Вот уже третий день Литвин шелушил материалы дела как старую луковицу, отбрасывая засохшую кожицу нереальных версий, чтобы, в конце концов, добраться до сочной сердцевины…

Месть из ревности?.. Литвин взглянул на фотографии трех женщин. Они были чем-то неуловимо схожи между собой. Разного возраста и упитанности, но с одинаковыми, хитрыми и одновременно злыми глазами, которые словно говорили: «Э-э-э, нет, нас не обманешь, свое возьмем». Да и показания (он нашел протоколы их допросов) они давали на одинаковом интеллигентно-рыночном диалекте. Зачем потерпевшему понадобилось менять одну на другую, было совершенно не понятно. Но, в конце концов, у каждого свой вкус. Одному нравится поп, другому попадья, а третьему – попова дочка… Что ж, будем иметь в виду, и эту версию. Хотя, по отдельности, вряд ли каждая из них могла продумать этакую интригу. Предположить, что они скооперировалась – сложно. Хотя, чего не бывает в подлунном мире.

На глаза попалась фотография потерпевшего – Силаева. Вальяжный, с глазами-пуговками, тугими щеками и кокетливо повязанным пестрым галстуком. Удивительно похож на народного плюшевого медвежонка. Здесь же, в конверте, лежали снимки с места происшествия и заключение судмедэксперта.

Судебный медик осмотрел рану Силаева на следующий день, Ваш собственно, была не очень серьезной. В мягкие ткани бедра, на вылет. Георгий быстро пробежал глазами бумагу, привычно опуская заковыристые медицинские термины.

При осмотре одежды потерпевшего следов пороха, смазки ствола и тому подобных вещей, свидетельствующих о том, что выстрел произведен с близкого расстояния, не обнаружено. Заключение: ранение нанесено выстрелом из огнестрельного оружия, предположительно, пистолет или револьвер, со значительного расстояния – метров 20–25. Быстро бежал гражданин Силаев!

Итак, оружие было тщательно вычищено. Значит, стрелявший умеет с ним обращался? Убивать, видимо, не хотел. Попал в ногу на таком расстоянии, да еще в темноте. Так и целил – по ногам? Следовательно, сам потерпевший нужен не был. Личную месть можно исключить. Он интересовал нападавших только как носитель материальных благ.

Литвин разложил перед собой протокол осмотра мест происшествия и фотографии, сделанные экспертом научно-технического отдела. Первое, что его заинтересовало – нашли ли гильзу? Гильзы не было. Жаль, но гильзе можно было бы определить марку оружия, проверить по учетам. Но на нет и суда нет! Зато есть вероятность, что стреляли из револьвера. Тогда гильза осталась в барабане.

Обвинять в недобросовестности тех, кто проводил осмотр места происшествия, оснований не было. Они облазили и зафиксировали все, что только было можно. А пуля? Пулю не нашли. Куда она делась, пройдя через ногу потерпевшего? Эксперт определил наиболее вероятное место, где стоял преступник, произведший выстрел, проверил по направлениям возможных траекторий и деревья, и кусты, и землю.

Ничего. Проверяли костюм, плащ потерпевшего. Бывает, пуля, потеряв свою силу, остается в одежде. И там ее не было.

Литвин просмотрел фотографии. Ага, вот тут лежал Силаев. Милиция и скорая помощь прибыли очень быстро. Вячеслав Ионович, едва отойдя от первого шока, так завопил, что жители близлежащего дома дружно начали набирать по телефону 02 и 03.

Так, вот тут, примерно, стоял стрелявший. Литвин быстро пролистал протокол допроса потерпевшего. Показания были какими-то путанными. Создавалось впечатление, что в тот момент он еще не совсем пришел в себя. Или что-то скрывал?

Что – выяснилось утром. Разъяснил второй потерпевший. Во всех подробностях. Искать его не пришлось – сам нашелся. Случавшееся так подействовало на него, что, едва дождавшись утра, он поспешил на Петровку – 38.

Литвин просмотрел материалы допроса Разина. Необычная словоохотливость. Может, после пережитого страха? Изложил о себе и Силаеве все, без утайки. Даже сказал, как зовут Вячеслава Ионовича в деловых кругах. Вот и справочка из БХСС. Мелькала у них в некоторых делах, хотя и вскользь кличка «Декапот». Очень осторожный гражданин. Очень… И вдруг такое? Не вяжется.

Литвин нашел на фотографии место, где гражданин Разин заполз в кусты. Хороший ориентир. Рядом труба и щербатый бетонный блок.

Так, а что с Разиным? – Взята подписка о невыезде. Кто же так распорядился? Увидев подпись, Литвин хмыкнул – старый знакомый. Этот и свидетеля готов привлечь к уголовной ответственности. Была бы воля Литвина, он бы кое-кого попросил сдать удостоверения. Но оставим пока мечты на тему «Если бы я был министром».

Посмотрим, что после ознакомления с показаниями Разина вещал Декапот. Ага, вот это уже ближе к делу. После выстрела, второй подбежал и вырвал деньги. Тут-то Силаев и заорал благим матом! Может, именно этим и спас себе жизнь? Преступники под аккомпанемент его визга моментально исчезли. Оставили ли они следы? Да. Вот фотографии следов модного женского сапога и мужского ботинка, 43 размера. Ну конечно, обязательно самый ходовой. Неужели, нельзя как-нибудь выделиться? Так нет, не хотят, подлецы… Впрочем, там и другие люди ходят. А Силаев орал так, что посмотреть на него сбежалась добрая половина микрорайона. Натоптали, конечно. Были наверняка и в модных женских сапогах, и в ботинках 43 размера.

Георгий закурил, зажал сигарету в углу рта и, щурясь от ароматного дымка, стал читать дальше зеленоватые листы протокола допроса с угловатой подписью Силаева внизу. Как положено, каждый лист – в двух местах.

Так, вот тут Вячеслав Ионович поведал о некой продавщице универмага Лене Михайленок. Правда, он не стал посвящать во все подробности их отношений сотрудников органов. Просто указал, что известная дама провела у него ночь и подтвердила наличие между ними интимных отношений. Похвальная целомудренность.

Хорошо, где материалы относительно этой дамы? Вот они. Посмотрим… М-да, а Лена ничего такого особого следствию сообщить не смогла. Было у нее мимолетное знакомство с женщиной, назвавшейся Валерией, в кафе. Жаловалась на жизнь…. Лена дала телефон. Больше не виделись. Вещи предложила по телефону. Все! Больше никаких зацепок.

…О призрачной Валерии – ничего существенного. Фамилии не называла, номера телефона не давала. Что же она о себе говорила? Муж был художником… Надоел – пил. Разошлись…. Обычная картина. Профессия – зацепка… Но кто поручится, что художник – не порождение фантазии этой загадочной особы, назвавшейся Валерией?

Литвин был практически полностью уверен, что и имя это, хотя ж красивое, но вымышленное.

Интересно, пробовали делать фоторобот? Напавших, конечно, никто толком и не видел, а вот Валерия…

Литвин порылся в конверте. Есть фоторобот. При его составлении большую помощь оказал Разин. Он лучше всех запомнил ее лицо, Георгий повертел карточку. Просто классическая головка, со строгой прической, небольшие серьги. Но, кто поручится, что фоторобот похож на оригинал? Сколько было случаев, когда масса свидетелей во весь голос кричала: «Точно, он!», – а потом оказывалось, что составленный по их описаниям портрет ничего общего с настоящим преступником не имел. Свидетелю иногда свойственно добросовестно ошибаться. Да и видит каждый по-своему. Интересно узнать мнение Силаева о фотороботе. Что он скажет?

Литвин взял один снимок и вложил его в подкладку блокнота, туда, где хранил заранее проштампованные и подписанные повестки вызовов в Управление уголовного розыска. Ладно, с Силаевым еще увидимся.

А ребята постарались. Все, что могли собрать за какие-нибудь несколько дней – собрали.

Литвин начал изучать остальные материалы: рапорты, сводки…

2

– Машину чрезвычайного и полномочного посла Доминиканской республики к подъезду! – громко объявили из синего радиоавтобуса. К подъезду ресторана «Прага» не подъехал, буквально подплыл, словно огромный морской лайнер, черный лимузин.

– …Машину чрезвычайного, полномочного посла Соединенных Штатов Мексики – к подъезду!

На площадке перед массивными дверями белым облаком возник шикарный «Мерседес».

– …Машину оперуполномоченного Московского уголовного розыска капитана Литвина – к подъезду…

Увы! Ни лайнера, ни облачка…

Георгий еще раз в уме попробовал подсказать радиоавтобусу нужную формулировку очередного объявления. Но автобус не внял и вызвал автомобиль еще какого-то посла.

Машина, собственно, нужна для дела. Так-то Георгий не слишком любил автотранспорт. Вполне обходился без своих «колес» и чужим не завидовал.

Сегодня он хотел использовать автомобиль для «чистоты эксперимента». Единственная «разгонка» отдела, как всегда, была занята совершенно неизвестно чем, но важным; а такого количества машин, как у их коллег, в жизни – пока не предвиделось.

Хотя, нет худа без добра. Пока у электричек был перерыв, Литвин зашел в кафе «Прага», благо из-за дипломатического приема, народа было мало. Выпил чашечку черного кофе и съел порцию мороженого с орехами.

После такой «заправки» и «служебный трамвай» – общественный транспорт – становится много милее.

…Устроившись у окна в вагоне электрички, Литвин попытался скоротать время, читая вчерашнюю «Вечерку». Но уже известные новости были пресными. Газеты вообще, интересны либо сразу, либо по достижении ими почтенного возраста. И только тогда нас снова начинает умилять то, что изумляло и волновало наших дедушек и бабушек. Сунув газету в карман, он стал смотреть в окно. За грязным стеклом проплывали серые здания складов, полуразломанные заборы.

Наконец, показались красные кирпичные корпуса гостиниц, и электричка остановилась у платформы «Окружная». Суета, море людей и мелкий нудный дождик. Литвин поднял воротник плаща и пошел к Гостиничному проезду, мимо красных корпусов, конечной остановки автобуса, желто-веселого павильона «Пиво», собранного из ребристых пластиковых плит, по направлению к пустырю и островку новых белых многоэтажек за ним. Вскоре гостиницы, магазины и толпы приезжих остались сзади. Впереди виднелись новостройки. Но между ними и Литвиным простирался обширный пустырь с горками ржавеющих металлоконструкций и уродливо изломанными могучей техникой строителей деревьями. Нужную дорожку искать не пришлось – она оказалась единственной. В самом начале пути Литвина ждала огромная, как водохранилище лужа. Брод обозначался двумя-тремя кирпичами, едва высунувшимися из желтоватой глинистой воды. С минуту он созерцал все это, грустно драя о том, что не мешало бы взять за привычку слушать по утрам сводку погоды, а потом уже лететь неизвестно куда. Рациональный Астахов поступил бы именно так. Но не возвращаться же. И без того потерял массу времени. Было жалко глянцево-блестевших новой, еще не помятой кожей, финские сапоги. Литвин поднял повыше воротник плаща и тремя прыжками преодолел водную преграду, Место, где с Вячеславом Ионовичом произошло досадное происшествие, найти было не сложно. Георгий прошелся туда – обратно, присматриваясь. Со стороны его поведение выглядело, наверное, странным. Прилично одетый молодой человек бродил по грязной асфальтовой дорожке, останавливаясь, рассматривая что-то на земле, трогал рукой мокрые ветви кустов, ежась под моросящим дождем. Однако увидеть его здесь практически некому. До гостиничных корпусов далеко, а новостройки закрывает пусть еще и голые, но довольно густые заросли кустов. По всей вероятности, дорожка была наиболее оживленной по утрам, когда люди спешили на электричку, предпочитая грязь и выигрыш во времени чистому шоссе и опоздание на работу. Потом – вечером, когда торопились обратно.

Преступника, или, по крайней мере, одни из них, знали этот район, эту дорожку, и когда на ней можно встретить людей, а когда – нет. Учитывая возраст новостроек, это был в определенной мере след, пусть и психологический, зато довольно свежий. Действовали люди с расчетом и умом, предусматривая мелочи и разработав пути отступления.

Вот здесь Разин заполз в кусты, вон труба и бетонный блок. Так, а где же лежал раненый? Литвин прикинул. Найдя место, припомнил фотографии и определил откуда примерно стреляли. Получалось, с расстояния шагов в 20–22. Все четко. Преступник и его жертва были на практически прямом отрезке дорожки. Куда же могла деться пуля?

Походив еще, Георгий нашел следы работы эксперта. Там ковыряли ствол старого тополя, вот тут сломаны кусты… Да, ребята искали добросовестно.

Литвин достал из пачка сигарету, прикрыл от дождя огонек зажигалки, прикурил. Тут же на сигарету ушла капля. Табак затяжелел, стал плохо тянуться. Пришлось выбросить. Машинально проследив взглядом за брошенным окурком, Литвин вдруг насторожился. Какая странная траектория. Сначала окурок, отброшенный щелчком, полетел прямо, потом, словно споткнулся и вильнул в сторону, необъяснимым образом чуть подпрыгнул и лишь после этого упал. Глядя, как тонкая бумага набухает коричневой влагой и начинает расползаться, он вспомнил рассказ Астахова об одном странном случае, когда пулю, ранившую человека в правое плечо, обнаружили у него в левом рукаве. Никто не может предугадать, как поведет себя пуля, уже потерявшая свою кинетическую энергию при встрече с препятствием. Но какое препятствие было у нее в данном случае? Брюки! Штанина Декапота!

Литвин быстро прошел на место, где лежал Силаев, и начал осматриваться. А что, если пуля действительно ушла под углом вверх?.. Да и характер раны немного под углом. Такое впечатление, что стреляли не с вытянутой руки, и от кармана – снизу вверх.

На морось с неба он уже не обращал внимания. Ребятам, проводившим осмотр, не очень повезло – темнота, грязь, любопытные. Правда, в косом свете сильных прожекторов дежурного автомобиля можно найти много такого, чего не увидишь и при солнце. Но день – есть день. Даже с дождем.

Стоя на месте падения раненого, Литвин медленно поворачивался из стороны в сторону, напряженно выискивая то, что может подтвердить правильность его версии. Наконец, его внимание привлекла свежая царапина на толстой ветке низкорослого кустарника. Промытая от грязи дождем, она шла стрелочкой, как раз немного снизу вверх. Георгий прикинул. Да, пуля могла задеть куст, если его идея верна. Но куда она делась потом? Он подошел к кусту, примерился к царапине. По ее направлению чуть в стороне лежали бетонные трубы. Может, коллектор канализации, а может еще что. Литвин мысленно провел черту от царапины к трубам и шагнул в грязь.

Поначалу Георгий ковырял грязь палочкой, но потом понял, что так он ничего не найдет. Упорно шаря красными, промерзшими руками, стал прощупывать каждый комочек глинистой почвы под трубой. Наградой этому был маленький бесформенный кусочек металла, который минут через пятнадцать лежал у него на ладони.

Пуля? Кто же ее знает? В этом комочке трудно что-либо узнать. Литвин бережно прополоскал свою находку в луже и завернул ее в листок из блокнота.

3

На шестом этаже Петровки располагается научно-технический отдел.

Именно здесь был человек, который мог помочь Литвину. Витя Токарев, по прозвищу «Доктор», веселый крепыш, с остатками некогда буйной шевелюры известный, как автор юмористических рассказов. На самом деле, доктором Виктор не был. Прозвище он получил за то, что окончил в свое время фармацевтический факультет медицинского института. Но поработать в аптеке ему так и не пришлось. Астахов, всегда высоко ценивший Витино доброе расположение духа и чувство юмора, говорил, что фармакология много потеряла в лице Токарева, зато еще больше приобрела криминалистика.

Литвин застал «Доктора» за странным занятием. Поворачивая эксикатор, он пристально вглядывался сквозь матовое стекло внутрь этой большой кастрюли с притертой крышкой. За стеклом смутно угадывался вытянутый силуэт какого-то предмета.

– Ты чего? Занялся вивисекцией?

– О!.. Георгий Константинович! – засмеялся Виктор. – Привет. Присаживайся…

Литвин настороженно покосился на колбочки и скляночки, какие-то шипящие агрегаты из стекла в вытяжном шкафу и осторожно сел подальше от них, спрятав вод стул ноги в грязных сапогах. В центре, по закону подлости, дождя не было и по дороге все глазели на него, а чистильщики обуви в ваше время – явление редкое, почти уникальное.

– Вивисекция – это порождение западного пессимизма, – радостно сообщил «Доктор», – а я занимаюсь реанимацией! И не для дяди, а рада наших кровных интересов! Понял?

– Не совсем, – честно признался Литвин, доставая сигарету. «Доктор» нетерпеливо пошевелил пальцами над пачкой и Литвин угостил и его. Пыхнув голубым дымом, «Доктор» продолжил:

– Все просто… Как это… как яйцо! Во!.. Если пищевой продукт, присланный на экспертизу сильно подсох, наливаешь немного воды в эксикатор, и – туда его родимого. Полежит маненько и обретает нормальную влажность… Извини, у меня кипит… – Он, не глядя, кинул сигарету в крышку чашки Петри, приспособленную под пепельницу, и подскочил к вытяжному шкафу. Литвин с интересом наблюдал, как он, что-то приговаривая себе под нос, ловко расправлялся с колбами и шлангами.

«Сейчас бы еще черного кота, закопченную посуду, блики пламени и – готовый алхимик», – подумалось Литвину, Химии он не звал, и отчасти лаборатория представлялась ему дьявольской кухней, «Доктор» вернулся к столу довольным.

– Согнал, наконец.

– Кого?

– Краситель… Из ОБХСС здесь работенку прислали. Никак не хотел сходить, собака. С полиамидов вообще трудно сгонять, тем более, с импортных. Гниют там, на западе, а красят крепко… Да и я не промах, – он прикурил у Литвина, потыкав своей сигаретой в его, – вот, согнал, теперь легче будет.

– Мне бы твои заботы.

– Не судите опрометчиво, – засмеялся «Доктор», – Ты чего пришел? Я тебе сразу скажу: у меня экспертиз – во!.. – он провел ребром ладони по горлу.

– Не погуби, «Доктор»! Очень надо. Глянь, может, поможешь?

Литвин достал свой пакетик. «Доктор» махнул рукой, дескать, Бог вам судья, и взял сверток. Он быстро промыл комочек металла в какой-то остро пахнущей жидкости, промокнул фильтровальной бумагой и, – бросив Литвину «Я сейчас», убежал. Вернулся он скоро.

– На, получай свою игрушку, – сказал он довольно, – Точно не скажу, из чего выпустили, но, что это револьверная пуля, могу ручаться. Правда, старого производства. Сейчас уже таких не делают.

– Спасибо.

– Кипиани спасибо скажешь… Я оружием практически не занимаюсь. Что сказал Прутков? «Нельзя объять необъятное!» Ты лучше давай скорее ту игрушку ищи, из которой стреляли. Вот тогда я тебе рад помочь. Например, могу газохроматографический анализ сделать. Попробую доказать, что именно из этого ствола пулька летела.

– А пока пульку ты официально на экспертизу отправь. Я с Витей Калитко поговорю. Из уважения к вашей фирме побыстрее заключение дадим.

– Спасибо… – еще раз поблагодарил Литвин, снимая с вешалки уже просохший плащ.

4

…А назавтра наступило лето. Правда, воздух бил еще прохладный, но с самого утра небо очистилось, словно всю ночь там работали дворники. Они смели темные, грязные, как мартовские сугробы, облака. И солнце, забыв про вчерашнюю сдержанность и холодную суровость, засветило во всю силу. Стало тепло, легко и празднично. В такие дни хочется дарить подарки, очаровывать самых красивых женщин, делать то, что сделать невозможно.

Литвин тоже хотел бы очаровывать красивых женщин. Тем более, на прошлой неделе он познакомился на дне рождения своего приятеля с интересной девушкой. Вчера, по телефону она сказала, что сегодня у нее свободный вечер.

Прекрасно. Он тоже надеется освободиться пораньше.

Осталось одно важное дело. Обязательно нужно съездить в Силаеву. Встреча с ним была заранее Георгием запланирована, а раз что-то намечено – переносить нельзя.

По случаю тепла, на прогулку было разрешено выйти всем ходячим больным. И вот, они тщательно закутанные в пальто, куртки с выглядывающими из-под них казенным халатом, бродили тихими группами по аллеям старого парка еще голыми деревьями, или сидели на просохших лавочках, предусмотрительно постелив газетки.

Вячеслава Ионовича Литвин нашел быстро. Тот гулял один, не прибиваясь ни к одной компании и осторожно обходя группки любителей «козла» и тихих, но не менее азартных, шахматных поединков.

Его тугие щеки несколько пообвисли, как у строго бульдога, гордый кругленький животик исчез, а в глазах-пуговках затаилась глухая тревога.

Проходя по аллейке, Силаев мельком взглянул на Литвина и захромал дальше, опираясь на солидную трость с затейливым набалдашником.

– Вячеслав Ионович? – негромко окликнул Литвин. Силаев вздрогнул, приостановился и медленно повернулся.

– Вы ко мне? – настороженно спросил он.

– Меня зовут Георгий Константинович, – успокаивающим тоном представился Литвин, – Я сотрудник московского уголовного розыска. Вот моё удостоверение.

– А-а, – протянул Силаев уже более спокойным, но, все же, недовольным тоном, не забыв тщательно сверить фотографию на удостоверении с оригиналом. – Господи, и когда все это кончится? Впрочем, это сейчас неважно. Из МУРа, так из МУРа. Пойдемте, там есть тихая лавочка.

И он, шумно отдуваясь, зашагал впереди Литвина, еще больше.

Они подошли к длинной деревянной скамейке с витыми чугунными ножками. Силаев достал из кармана несколько газет, посмотрел на числа, две спрятал, одну оставил себе, а другую протянул Литвину.

– Подстрелите, – буркнул он, – грязно. Убрать никак не соберутся.

Они почта одновременно расстелили газеты. Но Силаев, увидев какую-то заметку на первой странице, быстро свернул свою, достал другую, проверил, и, увидев, что все в порядке, постелил ее.

Начать разговор Вячеслав Ионович не торопился. Он долго усаживался, поправлял теплый больничный халат с застиранными обшлагами, потом застегивал щегольскую дубленку, накинутую поверх. Заметив недоуменный взгляд Литвина, нехотя буркнул:

– Мерзну… Врачи говорят от потери крови. В моем состоянии и летом в шубу влезешь.

Наконец, поправлять больше было нечего. И тогда, шумно вздохнув, он спросил:

– Ну, что еще интересует доблестную московскую милицию? Я, вроде, уже все рассказал вашему коллеге. Он, правда, был чуть постарше.

Силаев уже успел рассмотреть работника МУРа и прикинуть стоимость того, в чем он был одет. Калькуляция вызвала у него внутреннюю усмешку и настроила Вячеслава Ионовича на несколько иронический тон. Довольный собой, он пристроил больную ногу на трость и, блаженно зажмурившись, повернул лицо к солнцу. И все же Литвин почувствовал, что его настороженность не исчезла.

– Да, – сделав вид, что не замечает иронии, соглашается Георгий, – вы действительно подробно отвечали на вое вопросы. Но меня не интересует то, о чем у вас уже спрашивали. Меня интересуют вещи несколько иного характера.

– Может, вы полагаете, что я знаю больше того, что знаю? – с издевкой спросил Силаев. Но в его голосе снова была слышна тревога.

– Зачем вы так? – мягко укорил Литвин и раскрыл перед Силаевым пачку сигарет. Тот посмотрел на этикетку а, сморщившись, покачал головой. Достал «Мальборо». Так и закурили, каждый свое.

– Ну, положим, вам не повезло, – продолжил Литвин. – Вооруженные преступники! Пока мы их не нашли. Вы же не хотите, чтобы они еще чего натворили?

– Это правильно, – согласился Силаев, – с преступниками надо бороться. Но я-то чем могу помочь? Не под лавкой же они у меня спрятаны. Или от допросов, которые вы мне устраиваете они, как клопы сдохнут?

Разговор начал раздавать Литвина, но уйти ни с чем он не имел права.

– Пока все вертится вокруг вас. И потому, приятно это или нет, нам с вами придется еще много разговаривать. Не хотите помочь себе не надо. Нам вы обязаны помочь.

Силу Вячеслав Ионович уважал. Тем более, в лице государства. А рядом сидел, хотя а молодой, но сотрудник очень уважаемой организации.

– Спрашивайте, – смиренно сказал он.

– Сколько у вас похитили?

– Около десяти… тысяч.

– Разин утверждает, что вы собирались купить импортные вещи? Силаев нахохлился и отвечал на вопросы без энтузиазма.

– Какая, собственно, разница, что? Не атомную же бомбу… Я за мир… Ну, джинсы, ну, тряпки разные. Слабость, знаете ли, хорошо одеться. Родственникам тоже надо помочь. Это что, криминал?

– И бывшим супругам, очевидно? – не удержавшись, съязвил Литвин.

– И им… – сквозь зубы выдавил Силаев и пробормотал еще несколько слов в адрес бывших своих «половин».

– Однако, – после легкой паузы сказал Георгий, – вам можно позавидовать. Даже если брать самые высокие рыночные цены, вы же не в магазине собирались покупать, то у вас такое количество родственников, что семьи восточных долгожителей – ничто, по сравнению с вашей. Неужели и о бывших тещах тоже заботитесь?

«Щуренок! Принесла его нелегкая…» – мрачно подумал Силаев. Он был уже не рад, что заорал тогда, как резаный. И Разин – дурак! Все им выложил – и сколько денег у них было, и зачем поехали…

– Родни хватает. Может, вам о каждом рассказать подробно? Вы что, из БХСС? Насколько я помню, речь шла не обо мне и моих родственниках, а о поимке вооруженных преступников?! Но если вас теперь интересуют мои родственники – пожалуйста! Я расскажу.

– Сами узнаем, если понадобится. Меня больше волнуют ваши знакомые. Точнее, одна прекрасная незнакомка.

– Валерия?

– Именно… Пока она единственная ниточка к преступникам. Нам с вами надо найти ее ошибку.

– Ошибку? – Силаев удавился такому повороту разговора. Он приготовился к самым неприятным расспросам.

– Не может преступник все сделать абсолютно так, как ему хочется. Что-то его все равно выдаст, что-то не так получится. Правильно я говорю?

– Это точно. Что-то, да сорвется, – с чувством согласился Силаев, но тут же спохватился и добавил. – Наверное, так оно и есть. Вам виднее. Вы с этой нечистью больше общаетесь. Я-то даже не знаю, что вам поможет.

– Ну, начнем с ваших впечатлений, – Литвин достал фоторобот, протянул Силаеву. – Похожа?

Тот, далеко отставив руку с фотографией, вгляделся, почмокал.

– Так, схематично, что-то общее – есть, есть. Вам бы на живую поглядеть. Все картинки баловством покажутся. Есть в ней, знаете ли, нечто такое… – он неопределенно покрутил рукой.

– А поточнее? – забирая карточку, спросил Литвин. – Какая она?

– Какая? Хай-класс? – как сейчас говорит молодежь! Прима! Королева! И, заметьте, знает, как себя подать. Идет – вроде сдержанно, неброско, а все мужики шею сворачивают. Умеет показать все выигрышные моменты. Товар лицом…

– Как вы сказали, показывает?

– Ну да! Знаете, такая походка бывает у танцовщиц или у «вешалок», – Силаев, забывшись, перескочил на жаргон.

– Имеете в виду манекенщиц?

– Да, да, манекенщиц… Очень импозантная. Хотя, когда присмотришься… полновата она уже для идеала. Чуть-чуть, а полновата. – Силаев пошевелил пальцами и сделал волнистый жест в воздухе, очерчивая женскую фигуру, потом словно присмотрелся к ней – правильно ли нарисовал и, довольный, добавил, – но ходит легко, легко.

– Вы говорили, что она брюнетка? Может, на ней парик был?

– Нет, в этом-то я понимаю, – Вячеславу Ионовичу понравилась роль следователя, он говорил с достоинством, со знанием дела, – Волосы свои, без сомнения. Только, скорее, шатенка. Цвет естественный, вряд ли крашеная. Да… А вот тех, извините, не рассмотрел. Впрочем, постойте-ка, вроде у одного, ну, у того, который у меня деньги схватил, на руке пальца не было. Точно. Как сейчас помню: отпихиваю руку и натыкаюсь на обрубок. Противно… Не то безымянного, не то среднего – не было. Определенно сказать затрудняюсь.

– На какой руке?

– Сейчас… – Силаев начал самого себя то одной, то другой рукой брать за грудки. – Ага, вот так… Значит, на правой. Левой он меня за рукав… А правой схватил, тряхнул и потом в карман полез.

Силаев, вспомнив подробности того вечера, разволновался. На глазах еще больше постарел. Отодвигаясь от наплывшей жуткой картины, он глубоко зарылся в воротник и потянулся за новой сигаретой. Георгий дал ему прикурить.

– Спасибо, – дребезжащим голосом поблагодарил Вячеслав Ионович, – если у вас ко мне больше ничего нет. Пойду я… Не по себе как-то.

– Конечно, конечно.

Силаев тяжело поднялся а, кивнув Литвину, пошел по аллее, припадая на трость и неуклюже загребая раненой ногой.

– Спасибо вам, – сказал ему вслед Литвин.

Силаев полуобернулся, устало взглянул на него.

– Да, ладно… Когда только все это закончится? – последнюю фразу Вячеслав Ионович произнес для самого себя.

Литвин посмотрел на часы и попал, что к девушке он безнадежно опаздывает.

5

В наш дни понятие «час-пик» стало наполовину условным. Нет, «пик» остался, а вот «час» – дань стародавним временам трамваев с кондукторскими площадками и английских двухэтажных автобусов. Теперь, помимо утреннего времени, когда люди, озабоченно поглядывая на часы, торопятся на метро, из метро на троллейбус, спешат в самом метро на переходах со станции на станцию с одной мыслью – не опоздать бы, и вечерних часов, когда те же люди, озабоченные уже другими проблемами и нагруженные тяжелыми сумками, возвращаются обратно, в середине дня совершенно неожиданно возникают спонтанные «пики». Как и почему они образуются – пока никому не известно. Хотя предположений много. Впрочем, при всех минусах «пиков», есть и положительные моменты. Например, возможность получить совершенно неожиданную информацию.

Как известно, москвич способен читать в общественном транспорте в любых обстоятельствах и при любой степени освещенности. В час-пик читающий человек достоин двойного уважения. Во-первых, потому что сам читает, во-вторых, благодаря его героическим усилиям, могут читать еще человек пять, стоящих рядом.

Литвин, пока добирался до «Текстильщиков», успел узнать о тенденциях развития нефтеналивного судостроения, о чувствах де Бюсси и графини де Монсерро, о правилах эксплуатации дорожного примуса «Шмель» и, вкратце, о физико-механических свойствах деталей машин, изготовленных из поликарбоната методом литья под давлением.

Сегодня предстояла встреча с Леной Михайленок. Пока он специально не спешил поговорить о ней. После его визита в Силаеву, ребята разыскали не только водителя такси, но и нескольких человек, которые хоть что-то видели. Лена, как надеялся Литвин, – это выход на реальный след. Хотя на допросе она ничего конкретного не сказала. Игра? Это-то и надо понять. Но обстановка Главного управления внутренних дел отнюдь не всех располагает к откровению. Потому-то он я решил приехать к ней сам. Правда, толчея никак не была предусмотрена…

У стоянки маршрутного такси – огромный хвост желавших попасть в фирменный универмаг. «Минут тридцать ждать при самом благоприятном раскладе», – прикинул Литвин. Другой транспорт туда не шел. Все расчеты летели к чертям. Он не успеет сделать и половины из того, что намечал на сегодня.

Выход нашелся сам собой. Водители такси, стоявших неподалеку, подходили к хвосту очереди и вкрадчивыми голосами предлагали:

– Подбросить? По полтиннечку, четыре человека…

Иногда они оглядывались на машину с грозной надписью «Линейный контроль». Но опасения были напрасны. Пассажиры машины были заняты своими, никому не ведомыми делами. И таксисты с очередной четверкой шли к своим экипажам.

Можно постоять в очереди и, на совершенно законных основаниях сесть в маршрутку. Только микроавтобусы не слишком часто подходили к остановке. За десять минут Литвин подвинулся всего метров на пять. Сделав несложные арифметические расчеты, он понял, что с такой скоростью в магазин попадешь только к закрытию. И тогда он шагнул навстречу таксисту-искусителю…

У обоих входов в универмаг стояли очереди. Георгий представил, что нужно пробиваться сквозь них. Здесь, пожалуй, никакое удостоверение не поможет. Но выяснилось, что это в одежду и обувь. А Михайленок – в кожгалантерее.

Литвин прошел через свободные двери, за стеклянной перегородкой выяснил, где находится отдел кадров.

Заведующая, элегантная женщина лет тридцати, сдержанно спросила о цели его прихода и вызвала из секции продавщицу.

– Может, нам уже надо принять меры? – Визит Литвина очень обеспокоил заведующую.

– Что вы, что вы, – успокоил ее Литвин, – мне необходимо просто поговорить.

– Товарищ капитан, я вас очень прошу, если что – дайте мне сигнал. Мы поддерживаем у себя очень строгий порядок. Вы же понимаете, во что превращается торговля без контроля.

Это Литвин знал очень хорошо. Даже слишком.

– Где вы хотите поговорить?

– Если можно в вашем кабинете. Желательно, вдвоем…

– Конечно, конечно. Мне как раз надо пойти в торговый зал. Через несколько минут в дверях появилась девушка.

– Здравствуйте, – сказала она тихо, с настороженным любопытством взглянув на Литвина. – Можно?

Не дожидаясь ответа, она вошла и присела напротив.

– Лена Михайленок, если не ошибаюсь?

– Да.

– Елена, вы не знаете, куда здесь можно повесить плащ? Девушка удивилась такому началу разговора.

– Там, в шкафчике, – растерянно сказала она.

Литвин, не торопясь, взял пустую вешалку, повесил свой плащ, поправил волосы. Одновременно, незаметно он рассматривал свою собеседницу.

Эффектная девушка. Но когда приглядишься, так и кажется, что красот у нее с «чужого плеча».

Литвин сел, достал предусмотрительно купленную в буфете пачку сигарет. Предложил девушке. Та не отказалась. Он чиркнул зажигалкой. Лена затянулась.

– Много курите? – спросил Литвин.

– Когда как, – она пожала плечами.

Внешне – само спокойствие. Первое волнение прошло. Но преувеличенно много внимания уделяет встряхиванию пепла в «фирменную» пепельницу. И пальцы чуть подрагивают. Ждет, о чем будут спрашивать.

– Много вам неприятностей принес Вячеслав Ионович?

– Да уж… Вызывают, спрашивают. Вы, небось, тоже не в театр пришли приглашать?!

– Резонно. С этим подождем.

– Ладно. У меня у самой тут, – она кивнула в сторону торгового зала, – цирка хватает. Надоели все эти рожи. Ни культуры, ни воспитания. Все хапают, хапают…

Гражданка Михайленок хочет пожаловаться на жизнь? Не будем мешать. Так, пожалуй, она больше сможет рассказать.

– Как же вы работаете? С такой ненавистью?

– А что прикажете делать? Это я хоть знаю. Училище закончила. Перейти куда – так заново учиться? Нет уж, увольте. Мне жить нормально хочется.

– Замуж выходите!

– За кого? – с благородным гневом возмущения произнесла Лена. – Одни хорошие да бедные, другие богатые, да сесть с конфискацией могут. А где середина? И потом, знаете, как сейчас говорят, муж или жена – лишний рот в семье. Он кричит, что она ничего дома не делает. Она, естественно, его честит на чем свет… Сколько сейчас инженер получает? А? А цены? А одеты-то все как?! Вы послушайте, о чем наши замужние разговаривают. Кто попроще – о стирке, да о готовке. Остальные друг с другом любовников обсуждают. Кто на чем их возит, что дарят. Потом эти подарки от мужей прячут, до удобного повода. Чем все это дерьмо хлебать, лучше одной, пока «принца» подходящего не найдется.

– С Валерией вы на этой почве и сошлись?

– Гадина она, вот кто! Наобещала. А я ей, как человеку, помочь хотела. Плакала на несчастья. Ребенок умер, муж пьяница, бросил, то да се…

– У нее муж был? И кто, интересно?

– Вам-то виднее, был или нет. Мне говорила, что был. Врала, небось! – Елена увлеклась жалобами и больше не выбирала выражений и жестов, – Художник, говорила, получает много, все спускает.

– Фамилии не называла, или как мужа зовут?

– Не называла. Ни мужа, ни своей. Мне и не особенно интересно. Фамилия… Не с фамилией живешь, с человеком.

Неприятный сюрприз. Она, кажется, действительно ничего не знает.

– … Мы случайно познакомились, я рассказывала уже вашему человеку. Обедали вместе в кафе.

– Чем же ей хотели помочь?

Лена подобралась, насторожилась и голос у нее изменился.

– Так я говорила. Знакомый к ней приехал. Оттуда, – она неопределенно мотнула головой в ту сторону, где по ее мнению, находилась заграница. – Ну, вещи всякие привез. На сдачу. Вот и хотел проверить. А ей какой-то процент причитался.

– А вы совершенно бескорыстно решили помочь малознакомой, но несчастной женщине?

– А что, конечно. Хотела.

– Лена, мы с вами так прекрасно разговаривали и вот… К Силаеву вы тоже из-за сострадания к Валерии отправились?

– Ну почему же, не только из сострадания. – Лена кокетливо повела плечами, – Вячеслав Ионович еще мужчина в силе.

– Лена, вам не идет обманывать.

Она посмотрела на Литвина и, махнув рукой, сказала:

– Ладно. Слушайте. Она обещала, если помогу, джинсы и фирменный летний костюм бесплатно.

– И все? – искренне удивился Георгий.

– Все… – подтвердила Лена.

– Но вы же в магазине работаете. Зачем вам еще доставать где-то что-то.

– Будто не знаете. На что я буду покупать весь дефицит? На сто десять минус подоходный и профсоюз? В кабак сходить – и то приличного платья нету. Старые перекраиваю… А попробуй здесь купи вещь – мегера, – она кивнула на кресло заведующей, – поедом съест. Все думают: продавщица – денег навалом! В овощном каком или мясном – может, и навалом. А у меня? Что, подтяжки укороченные продавать? Или кошельки, которые никому и так даром не нужны, с переплатой загонять? Может, наше начальство и имеет. А мы, кроме ругани ничего.

Лена разволновалась и тяжело дышала…

– Я вам еще нужна? – наконец спросила она.

– На сегодня нет. Дальше – видно будет. Спасибо.

Михайленок ушла. Литвин еще немного посидел в кабинете. Информации за эти несколько дней он получил довольно много. Но девяносто девять процентов – шлак.

Глава III

1

Литвин пришел в свой кабинет в третьем часу, когда, уже отстояв очередь в столовой и быстро уничтожив все приобретенное, ребята впали в легкое послеобеденное мление. Дед Самарин (дед – потому, что он действительно был дед и самый старый сыщик в МУРе) курил сигарету, которую врачи ему строго запретили держать даже незажженной около себя, и изучал учебник английского языка. С сентября на удивление всем он вдруг начал заниматься на курсах. Как всегда элегантно одетый Астахов, удобно пристроившись на своем стуле, уставился в окно. Огромный Шура Бойцов с интересом листал журнал «Здоровье».

Приход Литвина всех немного оживил. Астахов, не отрываясь от окна, спросил:

– Надеюсь, теперь, надежда уголовного сыска, вам все известно?

В отделе было исписанное правило: не хочешь или не можешь отвечать – отшутись. Больше расспрашивать никто, не считая начальства, не будет. Литвин решил ответить.

– Почти. Например, экспертами, дано заключение, что пуля выпущена из старого револьвера. Скорее всего, из нагана.

– Старый наган – это хорошо, – не отрываясь от учебника, заметил дед.

– По пулегильзотеке не проверить – слишком сильная деформация, – ответил Литвин.

– Как фоторобот? – поинтересовался Астахов.

– Михайленок, продавщица, узнала. Но она участвовала в составлении портрета.

– А твой пострадавший?

– Не признает. В жизни, говорит, она совсем другая.

– Жук он, этот пострадавший, – буркнул Шура. – Шерсть подпалили, а он все равно темнит. У самого рыльце в пушку.

– Похоже, – согласился Литвин. – С ним, конечно, еще тоже придется разбираться. Однако, этот жучок весьма наблюдателен. Так мне ее походку описал. Кое-какой круг возможных претендентов на роль Валерии наметился.

– Да? И кого же ты включил в него? – с интересом спросил Астахов.

– Манекенщиц и танцовщиц, – у Литвина был вид победителя. Секунду никто слова не ног вымолвить. Потом рассмеялись…

– Что за глупый смех, – рассердился Литвин. – Так действительно получается.

Объяснение только добавило веселья.

– Ты еще стюардесс забыл, – выдавил сквозь смех Астахов.

– Это еще зачем? – насторожился Литвин.

– Там тоже много красивых женщин.

– Идите к черту! Я серьезно.

– Я тоже, – переведя дух, сказал Астахов. – У стюардесс походка… – он мечтательно закатил глаза.

– Да, пожалуй, – погрустнел Георгий. – Круг расширяется. Тогда, по большому счету, и театры, и филармонии, и концертные организации, самодеятельность, балетные студии… и весь Аэрофлот. Немало.

– А ты за всех сразу не берись. Тех же стюардесс – не так уж и много. Рейсовые, из других городов, видимо, отпадают. Что они – прилетели, улетели и тю-тю. А здесь и время необходимо, и город надо знать.

– Про возраст не забудьте, – пробурчал дед Самарин. – Данные есть?

– Не моложе двадцати пяти и не старше сорока.

– И то хлеб.

– А может, твоя Валерия и с профессией рассталась? – задумчиво произнес Астахов. – Мне это кажется вероятным. Тот, кто работает, приключений подобного рода в зрелом возрасте ищет редко.

– Дообедай, а то такое количество красивых женщин натощак трудно будет вынести, – по-житейски мудро посоветовал Бойцов.

2

Версия. Красивое слово. Однако это всего лишь вариант. При этом все они, выдвинутые тобой версии, имеют равные шансы на успех. Чем больше версий, тем вероятнее успех? Но верная-то только одна!

Версии – это огромная поклажа, которую навьючивает на себя сыщик. И вот он, как Золушка, перебирает смешанные злыми людьми факты и фактики, отделяя зерна от плевел. Но золушкина мачеха и вздорные сестры – просто шаловливые дети по сравнению с клиентами уголовного розыска. Их фантазия простирается куда дальше, и ее капризы не в пример опаснее.

Однако, плох тот сыщик, который превращает себя в машину для сбора данных и отработки на их основе выдвинутых версий. Сыщик, как режиссер, которому недобрые дяди из худсовета подсунули «провальный» сценарий, должен и немного дорисовать в своем воображении целую картину. Только права на художественный вымысел у него нет.

Версия – это затаившийся в ручьях золотоносный песок. Среди множества ручьев, раскинувшихся как Волжская дельта, надо отыскать наиболее перспективные, перемыть горы породы и, наконец, найти золотые крупицы истины.

К тому же, работу уголовного розыска не зря называют оперативной. Оперативно – значит быстро. А попробуй быстро намыть эти редкие золотые песчинки! Тут нужно не только терпение, но и выносливость супермарафонца.

Но зрелому размышлению, Литвин пришел к выводу, что переходя со своим «лотком» от ручья к ручью, он упадет где-нибудь между ними, а по прошествии довольно значительного времени будет обнаружен обеспокоенным начальством. Но – без намытого золота. Это его не очень прельщало. Потому он решил взять пробы с каждого ручья, проверяя выдвинутые версии на перспективность. Это давало возможность сконцентрировать усилия на наиболее интересных гипотезах, тем более, щедрое руководство выделило ему двух практикантов из средней школы милиции. Им он отводил роль рудокопов.

Свою «золотодобычу» или, как мрачновато пошутил Астахов, «золотарный промысел», Литвин начал с Аэрофлота, хореографических училищ и студий бального танцев.

Уже на второй день беготни он проклял все выдвинутые им предположения, легкомысленность Силаева и, заодно, бесчестную Валерию (или как там ее, на самом деле), напустившую такого тумана на свою преступную личность.

Перед глазами проходила вереница личных дел, листков по учету кадров, стандартно-безликих кабинетов кадровиков, делово-вежливых улыбок, настороженных взглядов, безразличных жестов.

Когда на третий вечер один из практикантов пошутил, что эта Валерия, может, совсем и не Валерия, а Валерий, и не женщина, а может, и совсем наоборот, мужчина, только переодетый, Литвину стало не смешно. Он только покивал и подумал, что это тоже со временем может стать одной из версий. Теперь Георгий уже с уверенностью мог сказать, где в Москве больше всего красивых девушек. Не мог он по-прежнему одного – сообщать руководству что-либо нового по делу.

3

После нескольких дней мелькания перед глазами фотографий разных девушек (формат – четыре на шесть, как полагается) и некоторых личных встреч, Литвин решил пойти в ЗАГС. Во Дворец бракосочетания. То есть, не в сам Дворец, а в подвал, где расположился архив отделов записи актов гражданского состояния.

До архива добирался пешком, по Бульварному кольцу. Просто необходимо было пройтись, подумать.

Он шел вдоль пруда с темнеющим посередине утиным домиком.

Птиц видно не было. Им, давно уже не летающим на зимовку в теплые края, эти дни были не по нраву. Снег сошел, но еще ничего не зазеленело. Природа словно раздумывала, не укрыться ли снова под пузом свежего, хрустящего, как простыня после маминой стирки, снегом? Или раздвинуть плотные шторы тяжелых туч для озорного весеннего солнца? А пока серый ветер лениво путался среди ежившихся со сна деревьев. В лужах, еще сохранивших зимнюю стылость, плавал прошлогодний потемневший мусор. Темные скамейки, темный асфальт. Только в конце аллеи холодно, словно нерастаявший сугроб, белел модный ресторан.

Валерия говорила Лене Михайленок, о том, что разошлась с мужем-художником. Но разойтись – еще не означает развестись. С другой стороны – они могли быть и вовсе не расписавшиеся. И, наконец, может, и не было в помине не только художника, но и мужа… Хотя, последнее – вряд ли. Чем человек опытнее, тем достовернее его ложь. А достоверность появляется от близости к правде. Просто так вообще не соврешь. Знакомого из-за границы: придумать просто. Тем более, об этом расспрашивать как-то не принято. Дела семейные – дела личные. Раз в деловом разговоре речь об этом зашла, да еще с жалобами и очень правдоподобными, значит, что-то было. Могло быть. Точнее, возможно, могло быть. Значит, стоит принять, что одна женщина пожаловалась другой на разлад в личной жизни.

Литвин прибавил шагу. Не хватало еще схватить «любимую» ангину. И так после поездки на пустырь горло по утрам першит.

У Дворца – череда разукрашенных машин, нарядные люди… Улица праздников. Георгий с легким умилением, присущим всем, кто еще ни разу не проходил эту процедуру, посмотрел на счастливые пары, посочувствовал про себя, что ребятам не повезло с погодой, и направился к двери. Вошел вместе с компанией, радостно поднимавшейся по ступеням в залу.

Но ему надо было не туда, а как раз наоборот, вниз, в подвал в архив. Символика…

Его встретила аккуратная старушка в старомодных круглых очках в тонкой золотое оправе. Поджимая сухие губы, она вежливо выспросила, что именно он хочет найти. Когда Литвин закончил свои не слишком четкие объяснения, она тихо сказала:

– Я думаю, вы не там хотите искать. Архивы судов, вот что вам необходимо. У женщины был ребенок? Кажется, так вы оказали?

– Да-да, – под ее строгим взглядом непроизвольно заспешил ответить Георгий. Наверное, такими были классные дамы в гимназиях, о которых когда-то рассказывала бабушка.

– Видите ли, – она сняла очки, и оказалось, что толстые стекла скрывали светлые и очень добрые глаза, – если у женщины ребенок, то расторгнуть брак можно только через суд.

– В том случае если ребенок общий. А предположим, от предыдущего брака или вообще не это… – с брачной терминологией у Литвина было плохо. – Ну, без брака. А муж – не усыновил, не удочерил.

– Все равно, – грустно улыбаясь, ответила женщина. – Подадут в суд заявление. Теперь даже разойтись не могут по-человечески, как приличные люди. Теперь все стремятся разделить. Начиная с детей и кончая вилками. Причем, заметьте, как правило, наиболее потерпевшей стороной оказывается мужчина.

– Вот как? – удивился Георгий.

– Вы видели мужчину, которому удалось выгодно развестись? Я имею в виду настоящие браки, а не фиктивные, для прописки.

– Пожалуй, нет, – подумав, ответил Литвин.

– Вот именно, а женщин таких – хоть пруд пруди, странно, наверное, слышать, но здесь в большинстве случаев я на стороне мужчин, если тот не пьяница и не садист. Вот и медики говорят, что сильная половина тяжелее переносит подобные потрясения. Хотя и тут хватает… Сами увидите. И «нормальные» разводящиеся помнят о всяких пустых мелочах. Имущество, деньги. Забываем, что развод – это еще и крушение светлого чувства, мечты. А вашу организацию вряд ли будет интересовать возвышенная особа. Мой вам совет – не теряйте времена даром, отправляйтесь в судебные архивы.

И все же Литвин, хотя и согласился с заведующей, целый день просматривал документы.

Господи, кто только не разводился? Георгий и не подозревал, сколько несостоявшихся семей в городе! Расторгали брак художники и художницы, гимнастки, манекенщицы, стюардессы…. А впереди еще были суды…

Вечером, выходя из дверей Дворца, он увидел запоздалую пару, прежнего чувства умиления почему-то не возникало.

…На третий день работы в судебном архиве Литвин почувствовал, что больше не может. В ЗАГСе была просто констатация, а здесь – все подробно: показания сторон, свидетелей, выступления адвокатов. Еще как-то можно понять, когда люди просто не подходят друг другу. Чего в жизни не случается.

Но временами некоторые картонные папочки казались Георгию контейнерами с продуктами распада отравляющих веществ.

Пожилой и полный заведующий архивом, выслушав Литвина, вздохнул:

– Это еще что. А вот этот стеллажик! – он не вставая, похлопал по папкам рукой с вросшим в палец обручальным кольцом. – Здесь дела по взысканию алиментов с детей в пользу родителей. Другими глазами на мир посмотришь.

4

Вахтер – это не профессия, а образ мышления. В этом Георгий убедился еще раз, видя, как на сурового ВОХРовца не произвело ни малейшего впечатления его МУРовское удостоверение.

– Не положено, – бубнил тот, уставившись на Литвина пустыми глазами. При этом он с вежливыми поклонами пропускал разных личностей, не предъявлявших никаких документов.

– А кому положено?

Олег потащил его в сторону.

– Ну что ты споришь? Не видишь – он при исполнении! Пойдем, через другой вход.

Рощин оказался прав. В другой будке сидела бабуся, мельком глянувшая за удостоверение Литвина и пропустившая его на выставку без единого вопроса.

Времени оставалось в обрез. Они едва успели дойти до демонстрационного зала и занять места.

Решив сегодня заняться манекенщицами, Литвин отправился первым делом в редакцию молодежной газеты. Олег Рощин, сотрудник отдела информации и приятель Георгия, писал самые интересные материалы о том, что происходит в городе, выдавливая, из текшего в лету потока каждодневной информации, золотых рыбок репортерской удачи. Уж кто-кто, а он должен был знать о манекенщицах если не все, то почти все!

Они столкнулись нос к носу в дверях редакции.

– Ты ко мне? – Олег на ходу влезал в рукава модной куртки. – Пошли, старик, некогда, в машине расскажешь… Рву в Сокольники, на выставку легкой промышленности. Через полчаса показ коллекции.

Это было, кстати, и Литвин сел в новенькие «Жигули».

– Как на фронте борьбы с преступностью, – поинтересовался Олег, лавируя в потоке машин.

– Теряю дни, – пожаловался Литвин. – Обидно. Добро бы чего стоящее искал. Редкий химический элемент, например. А то мразь всякую. Потому и тороплюсь.

– Ничего, развеешься: музыка, манекенщицы, новые модели. Георгий только хмыкнул.

…Выставка проводилась для специалистов. Но в области одежды, украшений и парфюмерии каждый считает себя знатоком. Поэтому очередь за билетами тянулась к метро, рядом с которой Олег с трудом припарковал машину, до входа в старый парк, в глубине которого спрятались выставочные павильоны.

Публика в демонстрационном зале собралась преимущественно профессиональная. Литвин получал со всех сторон информацию о том, какие модели просто гениальны, а какие – так себе.

Выходили манекенщицы. Красивые и не совсем. Модели, которые они демонстрировали, были, по мнению Георгия, удивительными и необыкновенными. Но представить себя в этом на улице или на службе, он не мог.

Олег, сидевший рядом, что-то помечал в блокноте, одновременно задавая вопросы кому-то из отечественных светил моделирования одежды. Светило оценивал демонстрируемого буйство фантазии, но, как отметил про себя Георгий, сам был одет в достаточно скромный костюм классического покроя, явно сшитый в тех краях, где садится солнце…

Через час с небольшим показ закончился. Олег предложил заглянуть в пресс-бар.

Народу было немного. Рощин с кем-то поздоровался, на ходу, отказался от приглашения присоединиться к знакомой кампании кивнул бармену и прошел в дальний угол, где стояли маленькие столики на двоих.

Литвин коротко рассказал о своих трудностях с манекенщицами – Олег человек проверенный, лишнего болтать не будет, – показал фоторобот.

– Нет, не видел, – внимательно присмотревшись, сказал Олег. – Да я и не многих лично знаю. Только с кем материал готовил. Помнишь, тот репортаж-интервью? Ничего получилось, а? В Болгарии перепечатали. Вот…

Он снова посмотрел на составленное из кусочков изображение.

– Если эта штука не очень далека от оригинала, она вполне могла быть манекенщицей. Жаль, что на фигурки робот не составляют.

– Было бы еще больше путаницы.

– Ну не скажи… В общем, не в том дело была или не была. Я тут такой же специалист, как и ты. Еще кофейку будешь? Ладно, покурим. Как найти? Мне кажется, надо начинать с другого. Зачем она пошла в манекенщицы? Профессионалов у нас здесь, к сожалению, практически нет. Как Лида Ковалева. Такая беленькая, помнишь? Вот это мастер! Когда Дом моделей в Англии был, у нее как у кинозвезды журналисты интервью просили. Говорят, все модельеры Большинство рассматривает эту профессию с прикладной точки зрения. Приходят, например, неудавшиеся актрисы или танцовщицы… Эти долго не задерживаются. На сцене ты себя показываешь, а здесь-то, что на тебе. Другая категория состоятельных мужиков отлавливает. Кто для супружества, кто для материального обеспечения жизни. Меркантилистки. В этом отряде тоже большой отсев, но и оседает достаточно. Вот тебе основная классификация. Рукоплещите – автор перед вами. Прошу только отметить, что я дал «чистые» группы. В жизни возможны смешения и перехода из одной категории в другую и наоборот. Понятно?

– Это понятно. Только какая же польза от вашего блестящего блиц-анализа, сэр журналист? – поинтересовался Георгий.

– Месье сыщик, вы суетитесь. Все услышанное – преамбула. Анализ последует далее. Термины, может, и не совсем верные, но, надеюсь, вы меня простите. – Олег шутливо поклонялся и перешел на серьезный тон. – Не думаю, что твоя дама относилась к «профессионалам» по убеждению. Их хорошо знают, а потом манекенщица высокого класса и без этих штук заработает достаточно. Вряд ли она была и бабочкой-однодневкой. Если твои свидетели говорили о походке, значит, она успела выработать определенные навыки. А это сразу не появляется. Правильно? Значит, идеальный вариант – она из второго подотряда. Меркантилиус-вульгариус, то есть, обыкновенных массажисток тугих кошельков. А у таких особ вырабатывается тонкое чутье на наживу. Я так думаю. Если ошибаюсь – извини.

– Ошибаешься или нет – там видно будет. Не стоит сейчас гадать на кофейной гуще.

– Еще кофейку?

– Нет, спасибо, а то потом спать не буду.

– Как знаешь, дело хозяйское, – пожал плечами Олег.

– Ты лучше, как человек знающий все тонкости душ манекенщиц, – продолжал выпытывать Литвин, – подскажи, где мне её вернее поискать?

– Начни с Центрального дома моделей и далее – по спирали, вниз. Полагаю, далеко спускаться не придется…

5

Кадровик оказался невзрачным мужчиной преклонных лет, с тщательно уложенными на голове серенькими волосами, сквозь которую просвечивала деликатная лысенка. Такую прическу в народе метко окрестили «внутренним заемом».

«Странно, – подумал Литвин, – работает в доме моделей, а сам, как незаметный серый воробушек. Волосы серенькие, костюмчик – тоже серенький, галстук серого цвета – в тон рубашке. И смотрит как-то жалостно. И все это посреди великолепия нарядов и женских прелестей?»

Кадровик, в свою очередь. Рассматривал Георгия без особого интереса, хотя и с профессионально вежливым выражением лица, говорящим о готовности ответить на любой вопрос. Ему этот молодой человек не понравился. Одет стандартно, взгляд уверенный, что для кадровика равнозначно наглому. Сюда много приезжает. Интересно, что этот хочет? Будет просить, что из вещей или о ком из девочек выспрашивать? Если второе – быстро спровадим. А с первым – это не к нему, не к нему…

Литвин, выдержав положенную паузу, заговори первым.

– Здравствуйте. Разрешите? – не дожидаясь приглашения, он присел у стола в полужесткое деловое кресло и показал стареющему воробышку удостоверение.

– Э-э… Позвольте взглянуть, – кадровик протянул худую руку. Надел очки, внимательно прочел все, вплоть до надписей на печатях и последней строчки, сообщавшей о том, что владелец удостоверения имеет право на хранение и ношение огнестрельного оружия. На всякий случай посмотрел, что там, на задней корочке, и, убедившись, что там ничего нет, поднялся, снял очки и подавая левой рукой удостоверение, правую протянул для рукопожатия. Он был растерян.

– Очень рад… Кобзарь Эдуард Иванович. Очень рад. Э-э-э… хотя, какая тут радость. Извините, конечно, чем могу… – Пока не знаю, – убирая удостоверение, честно признался Литвин.

– Как это? – Эдуард Иванович удивленно поднял бровки. – Мне казалось, что сотрудники органов внутренних дел не приходят бесцельно.

– Почему бесцельно? Просто не знаю пока, сможете ли вы мне помочь.

– А-а-а, – протянул Кобзарь, – ну это другое дело. Так что же?

– Не знакома ли вам эта женщина? – Литвин подал ему через стол фоторобот Валерии.

Кобзарь снова надел очки, отчего его сходство с востроносым воробышком только усилилось, и долго разглядывая, приглаживая свободной рукой свой зачес.

– Нет, простите, ничем не смогу, – сказал он, возвращая фотографию. – Не знаком… Что-нибудь еще?

– Может, постараетесь вспомнить? Она могла работать у вас несколько лет назад.

– При мне такой у нас не было. Я всех своих сотрудников прекрасно знаю. Как положено. Если бы принимал или увольнял, то смею вас заверить, вспомнил бы.

– И давно вы здесь работаете?

– В занимаемой должности два года четыре месяца. А до этого я в главке работал. Но вот попросили, как на укрепление…. Раньше я, если интересуетесь, был заведующим ателье «Люкс». Да. А в молодости и сам был неплохим закройщиком. И на Большой театр шил, и на Госцирк. За все годы работы – ни одной жалобы. Так вот. И всех своих коллег с самого начала хорошо помню. Сейчас же по долгу службы обязан. А архивов у нас нет. М-да… Нет, не помню, чтобы такая… не помню… – Может, еще кто подсказать сумеет?

– Из старых? Из старых, из старых… – задумчиво протянул Эдуард Иванович. – Старых-то, тех, кто вам полезен может быть, не так много и осталось. Кто получше работу нашел, хотя, кто знает, где лучше, где хуже? А я вам вот что скажу, хотите – казните, хотите – милуйте… Ну как же быть злоупотреблениям? Я ведь замом директора считаюсь. Да. Вот сидишь тут, и звонят, и звонят, директора не застают – так ко мне… И как отказать уважаемым людям? Одному – платье для жены, другому – костюм такой же, как в новой коллекции, позарез срочно к выпускному вечеру для дочери нужно. Убейся, а выложи. Я-то их официальным путем стараюсь, объясняю про запись, очередь. Обижаются. Как тут слабому человеку не дрогнуть? В Москве вообще тяжело работать. Не замечали?

– Замечал, – осторожно ответил Литвин, не понимая к чему клонит разговорчивый собеседник, который от возможности изложить наболевшее, даже преобразился, стал как-то солиднее, больше, значимее. – Город большой, – продолжал Георгий. Из конца в конец даже на метро – часа полтора, a то и два будет.

– Город, – фыркнул кадровик, – что город? Начальства-то сколько, начальства… Ой-ёй-ёй! И союзного масштаба, и республиканского, и городского. Про районное я уж и не говорю, – он пренебрежительно махнул рукой, – И у всех жены, дочери, племянницы, внучки. А модно одеваться теперь и восьмидесятилетние дамы хотят, Я вот, грешным делом, предположил, что ж вы…

– Я нет, – успокоил его Литвин. – Коллекционные образцы мне не по карману. Давайте лучше вернемся к тем, кто может помочь нам в поисках.

Литвин специально сказал «нам». Это как-то их объединяло, и, как заметил Георгий, польстило кадровику.

– Есть одна работница, – задумчиво произнес Эдуард Иванович.

– Пенсионерка уже правда, но помогает по разным вопросам – к показам там, подготовиться, или разрезать чего. Она должна быть в курсе. Только, знаете, она человек простой. Она сказать может так… ну, просто… Да… Я вызову?

– Нет, нет, – остановила его Литвин. – Лучше самим подойти, если не возражаете…

Анна Михайловна, на счастье, была на месте. Эдуард Иванович представил Литвина и убежал, сославшись на дела.

Георгий присел на потертый стул, судя по виду проживший бурную жизнь и теперь заброшенный в эту тихую гавань.

Познакомившись, поговорили о том, о сем. Наконец, когда, как показалось Литвину, контакт был налажен и закреплен, он показал фоторобот.

Анна Михайловна внимательно посмотрела.

– Вроде, на Верку похожа, – сказала она раздумывая. – Похожа. В жизни только поинтереснее будет.

– Верка? – с необъяснимым трепетно-радостным чувством повторил Литвин. Это была первая зацепка с самого начала поиска. – Кто эта Верка?

– Догулялась, значится… Кто, говоришь? Да была тут одна девка. Красивая. Бабьим мясом-то не очень богата, – Анна Михайловна провела руками по груди. – Но теперь такие мужикам нравятся. Да и она сама хвостом покрутить не прочь была. Вроде, разведенная. Точно не скажу. Но вот что ребеночек у ней был, точно. Помню, еще со мной советовалась, когда заболел. Только вот не припомню, девочка у неё, мальчик?

– Вы говорите, мужчины ее замечали. А может, кто-то чаще других?

– Ой, спросил! Упомнишь, вас всех, кобелей. Девчонок-то у нас много. После каждого показа столько всяких женихов появляется. А она уволилась года три как.

– И больше не заходила?

– Ко мне нет. Она… – Анна Михайловна задумалась о чем-то и, вспомнив, ударила одной рукой по коленке. – Она нет. К ней тут приходил мужичонка.

– Кто? Как выглядят, не вспомните?

– Чего не вспомнить? Патлатый такой. В брючатах потертых. Ростом, не, устань-ка… – Литвин поднялся, Анна Михайловна оглядела его оценивающим взглядом. – …Пониже тебя на полголовы будет, и похудее.

Литвин снова сел, пометил в блокноте.

– И что он? – поинтересовался Георгий.

– Спрашивал. Говорит, если объявится, пусть Анатолию, ему то есть, позвонит.

– Куда?

– Откуда мне знать. Телефон он не оставлял. Только вот что, – сказала Анна Михайловна, снова вглядываясь в фоторобот, – Верка-то светлая была, а здесь темная. Может, и не она?

Приехали! Литвин тяжело вздохнул.

– …А может, покрасилась? – продолжала женщина.

– Почему он к вам пришел?

– Так ко мне многие идут. Вот и ты тоже… Нравится, значит.

– Понятно… Анна Михайловна о нашей беседе никому, пожалуйста, не говорите, хорошо? Если тот парень придет, позвоните мне по телефону… – он быстро черкнул номер и вырвал лист из блокнота. – Вот, пожалуйста. А ему назначьте время, когда снова прийти. Мол, была она и тогда-то снова будет. Сможете?

– Хорошо ли так обманывать? Не придет ведь она.

– Нужно так, Анна Михайловна, нужно.

– Ох, видно, в серьезные дела Верка влипла, – женщина аккуратно сложила записку и сунула ее в кошелек. – Смотри, а мне-то ничего не станет? У меня внуки. Один так в школу ходит, присматривать надо. А ну, как что?

– Не будет. Людям поможете. Если это действительно она, то дела очень нехорошие за её душой. А еще чего-нибудь вспомните, звоните, ладно?

Через час Литвин вышел из дома моделей. В его блокноте было аккуратно записано: Федорова Вера Ивановна. Уволилась по собственному желанию три года назад. Имеет дочь.

Главное, что грело душу Георгия – адрес. В старой книге учета сохранился адрес, по которому была прописана гражданка Федорова.

Эдуард Иванович на прощанье жал руку и приглашал, если что надо, и не только по работе, заходить без всякого стеснения.

6

Старая панельная пятиэтажка стояла в глубине двора. Темная керамическая плитка кое-где отлетела, и дом был похож на дряхлого облезлого пса, который доживает последние дни в этом мире. Эти пионеры великой армии пятиэтажек уже запланированы к сносу. Но пока руки до них не доходят. А с другой стороны, раз сносить – значит, и ремонтировать ни к чему. Вот и стоят, зияя проплешинами и ржавыми потеками. Летом дом еще прячется за густой зеленью деревьев, разросшихся за четверть века. А сейчас, пока почки только взбухают, укрыть свои дряхлость нечем.

Литвин, взглянув на адрес, зашел сначала во второй подъезд. Но посмотрев на почтовые ящики, понял, что ошибся. Указателей на дверях подъездов, понятно, давно не было. Георгий пошел в соседний, поднялся на третий этаж.

Дверь открыла девчонка лет восьми. На ее школьном форменном платьице вместо темного фартука был повязан домашний, когда-то пестрый и яркий, а теперь застиранный и вылинявший. И на одной косичке развязалась розовая ленточка.

– Фам кофо?

Она с интересом уставилась на Литвина, не открывая дверь до конца. Он улыбнулся от сурового вида такого грозного стража квартиры. Девочка чуть подумала и улыбнулась в ответ.

– В лесу потеряла? – Георгий постучал пальцем по своим передним зубам, – или мышонок утащил?

Девчонка фыркнула.

– Не, у нас нет мыфей. Только тараканы… Нофые скоро фырастут. Еще лучфе, чем были. Папа сказал… Если фы к бабуфке – идите, a папы нет ефе…

«Папа? Интересно», – подумал Литвин и, входя, еще раз взглянул на номер квартиры. Не ошибся ли? Все правильно. – «Может, пока про маму узнать? Нет, торопиться не стоит. Откуда папа взялся?»

– Папа-то скоро придет? – поинтересовался Георгий.

– Ага, – ответила маленькая хозяйка.

В тесной прихожей Литвин снял плащ. Коридорчик и сам по себе был небольшим, а обилие всяких вещей делал его еще меньше. Правда, все было прибрано, но не уютно.

– Бабуфка, к тебе, – девчушка открыла дверь в комнату, а сама быстро юркнула на кухню.

Литвин взглянул на себя в пожелтевшее зеркало, поправил волосы и зашел в комнату.

– Здравствуйте…

Старуха, сидевшая в старом массивном кресле у окна, с трудом повернула голову. Седые волосы аккуратно прибраны, очень усталые или очень грустные, какие бывают только у несчастных ладей, глаза. Скользнув по Георгию безучастным взглядом, она молча закивала. Потом снова откинулась на спинку кресла.

Литвин не знал, что делать дальше. Со старухой явно говорить нельзя. Ей не до того. И с девчонкой не лучше. Надо ждать.

Георгий огляделся. Обстановка более чем скромная. Небольшой книжный шкаф, с аккуратно расставленными книжками. Судя по затертым корешкам – здесь они не предмет интерьера. В поцарапанном серванте разномастная посуда. Старомодный диван с выцветшим покрывалом. В углу – кресло-кровать. Литвин в детстве спал на таком. Скрипучий каркас из металлических труб и три жесткие подушки.

Здесь оно тоже, кажется, для ребенка. На стене рядом с ним самодельный коврик с аппликацией: веселый бегемот ест эскимо, перед ним сидит щенок, облизываясь и явно рассчитывая на угощение, а вверху резвятся обезьяны. Цветы на круглом столе, покрытом скатертью с кистями.

– Бабуфке сегодня лучше… А кофрик тётя Зина делала. Нрафится фам? – девчонка, неслышно подошла сзади, дёрнула его за руку. – Раздефать бабуфку? Будете слуфать? – она снизу очень серьезно, совсем по-взрослому взглянула в глаза Литвину.

Георгий почувствовал рядом чужую беду, еще не осознавая, что она из себя представляет, а просто ощущая ее кончиками нервов.

«Нету здесь мамы. Как же я сразу-то не понял?! Господи, да что же они так и живут вдвоем?» – Литвин внимательно посмотрел на старую женщину в кресле. Укрытые пледом ноги, неподвижно лежащие кисти рук, словно вылепленные из желтого сухого воска, безразличный взгляд… «А папа… Но какой папа, откуда?»

Литвин уже побывал в ЖЭКе и знал, что в этой квартире прописаны Федорова Вера Ивановна, ее дочь – Дарья Федоровна, и мать – Пелагея Кузьминична. Мужчин не было.

– Фы будете слуфать?

Литвин оторвался от размышлений. Девочка все еще держала его за руку.

– Тебя, кажется, Дашей зовут? Да? А меня дядя Жора. Только я не доктор.

– А папа сказал, что врач придет. Я фдала. – Даша растерялась – как же это она незнакомого человека в дом впустила? – А фы кто?

Литвин замялся, как ей объяснять? Но в этот момент в прихожей стукнула дверь.

– Даша, – басом позвали оттуда. – Иди скорей сюда, разбираться будем, что нам в магазине продали.

Девочка выпорхнула из комнаты. Из прихожей послышался ее торопливый шепот, в ответ прогудели басом и через некоторое время в дверном проеме появился плотный мужчина лет сорока, с густой, наполовину седой шевелюрой. Он вопросительно глядел на Литвина.

– Вы к нам? Кого вам нужно?

– Наверное, вас.

– Федор Петрович, – представился мужчина, так и не входя в комнату. Он еще раз расценивающе оглядел Георгия и, наконец, произнёс, – я сейчас, – приподнял сумку, набитую продуктами.

«Федор Петрович – это же бывший муж Веры, – вспомнил Литвин, – Но как он здесь оказался?»

С кухни доносились звуки раскрываемых дверец, ящиков, шуршание бумаги и веселый Дашин голос, пофыркивающий, как у маленького ежика. Изредка добродушно гудел отец.

Через минуту все стихло, и в комнату вошли Федор Петрович и Даша, державшаяся за руку отца. Державшаяся так, словно отпусти она эту широкою сильною ладонь – и все пропадет. Федор Петрович снова обратился к гостю: «Слушаю вас». Литвин показал удостоверение. Лицо Федора Петровича словно окаменело.

– Иди, Дашенька, посмотри суп… А мы с дядей пока во дворе поговорим.

Они вышли из подъезда, прошли в глубину дворика к навесу, под которым был вкопан любителями «козла» столик и скамьи. Сели. Федор достал из кармана пачку «Дымка», предложил Георгию. Тот мотнул головой и достал свои, крепкие курить не хотелось.

– Что случилось? – глухо спросил Федор.

– Вы отец Даши? – на всякий случай поинтересовался Георгий, не отвечая на вопрос.

– А что, не похож? – криво усмехнулся Федор и потом жестко добавил, – имейте в виду: ребенка я не отдам. Хоть по закону, хоть без закона. Сам выращу! Пусть даже министр приедет.

Литвин несколько растерялся. С чего это такая злость?

– Я не собираюсь отбирать дочь, – начал оправдываться он. – Почему я вас должен разлучать?

Федор глубоко затянулся, раздумывая, не милицейская ли это уловка? Поди, все знают, только притворяются. Потом, решив, что вроде ни к чему этому капитану комедию ломать, пояснил:

– Да было такое… Приходила тут одна. Говорит из инспекции из детской, ваша, милицейская. Грозилась меры ко мне принять… – отбросил окурок сигареты и сразу достал новую.

– За что? – спросил Литвин.

– По мне, так не за что. А она все про неполную семью толковала, про мою занятость. Помочь, понимаешь, захотела. Я ведь, с одной стороны, по природе – отец, а с формальной – наполовину нет. Когда разводилась, суд Дашу ей оставил. А она через полгода хвостом крутанула и – ищи ветра… Ребенок не нужен, мать забыла, вот такая девушка… Ну, я сначала хотел дочку-го забрать у тещи. Отношения-то, знаешь, у нас с ней, как в анекдотах, сложились. Супруга моя бывшая, как видно, не всему на улице научилась. – У мамаши тоже характер – не подарок. Хотеть-то хотел, только по-другому вышло. Парализовало мою тещу. Куда ж ее бросишь? В больницу или в этот, интернат для стариков, отдать? Можно, конечно, да по-людски ж это будет? Как потом Дашеньке в глаза смотреть?

– А что в суд не пойдешь? – Георгий не заметил, как они перешли на «ты» – Ты и алименты небось платишь?

– Плачу. И вот ведь, стерва, хоть бы брала. А то лежат на почте мертвым грузом. Для дочки же. Надо сходить, надо, знаю. Времени все нет. Я ж мастером в две смены. Подрабатываю кое-где. Деньги нужны. Комнату свою сдал.

– Как же ты с ними управляешься?

– Верчусь… Теперь легче, Дашенька подросла, помотает по хозяйству. Умница. Красивая какая, видел? В меня пошла. Подлости не переносит.

– И что ж все три года твоя бывшая жена так и не подавала признаков жизни?

– А чего ей станется? Зина здесь пару раз говорила что-то, я не брал в голову, вычеркнул из жизни. – Федор поймал быстрый взгляд Литвина при упоминании женского имени и смутился.

– Зина – это подруга ее, моей бывшей жены. Помогает иногда. Ты не подумай чего плохого. Человек она. Может, и хотела бы чего, а я не могу. Сам знаю, не подарок… Придет Дашеньку вылижет всю…

– И что ж, она говорила, что общается с Верой?

– Нет. Знает, что меня это из себя выведет. Сам понял. А тебе что, жена что ли моя бывшая понадобилась? – Федор недоверчиво посмотрел на Литвина.

– Да так. Дело к ней есть.

– У тебя? – Федор скептически оглядел Литвина. – Тут приходил один, год этак назад. Тоже говорил, дело есть, так я его… – он сжал увесистый кулак.

Георгий улыбнулся.

– У меня другое. А приходил такой полный, с залысиной?

– Ладно… – Федор махнул рукой, – чего из меня дурака-то делать? Тоже детективы читаю. Натворила она чего что ли? Так просто уголовный розыск на дом не приезжает.

– Ничего определенного пока нет, – пожал плечами Литвин. – Может, вовсе и не о ней речь. Посмотри, похожа?

Федор повертел в руках карточку фоторобота. Протянул Литвину и произнес твердо:

– Она это. Только волосы темные.

– Свои светлые?

– Так и не понял. Красилась по настроению. То белая, то рыжая, то черная. Какая на самом деле, она и сама, думаю, забыла.

– А почему вы развелась? Расскажи, если можешь, конечно.

– Могу… – Федор проглотил тугой комок, – Могу, – повторил он. – Все просто. Красиво жить я не умею. О ней забочусь мало – не дарю ценных вещей. Денег не много приношу. Не поняла, что я халтуры не люблю. Сейчас – по необходимости. Я лучше друзьям просто так что сделаю. И без меня все, что угодно продают… Деньги ей были нужны. А что мужику общение с друзьями иногда нужно, про то они забывают…

– Скажи-ка, только честно, а ты не выпиваешь?

– Какой там… Уроки проверь, на собрание в школу сходи, за старухой – убери. А продукты, а кухня, а стирка… Хорошо, Зина помогает.

– Ты где работаешь?

– Мастером на заводе. А зачем тебе моя работа?

– Так просто, не волнуйся. Лучше скажи, – Георгий достал блокнот, – откуда этот инспектор, ну, из детской комнаты, приходила. Какое отделение милиции? Я позвоню, скажу, чтобы помогли с судом, с алиментами. Да ж вообще, чтобы помогла.

– Думаешь, послушают? – усомнился Федор.

– Куда денутся… Главное управление внутренних дел города послушают.

– Вот даже как… – протянул Федор. – Неудобно. Такое начальство из-за меня суетиться будет. Видно, каша крутая получилась. Парень тот, что приходил, пониже тебя будет, волосатик, щупленький, чуть сутулится. А Верка здесь не появится, я Зине сказал, если будет звонить или что, передай, появится – прибью. За все ее пакости. За дочь. Дашеньке женская ласка нужна. Она еще год назад Зину то тетей, то мамой звала. При живой-то матери! Дело это?

– Не дело, – согласился Литвин. – Ты бы дал мне телефон или адрес этой Зины. Хочу с ней увидеться.

Федор задумался. И лишь потом сухо сказал:

– Пиши… – он продиктовал. – Если все, пойду я. А то одни они там. И Дашенька соскучилась…

7

Просыпаться не хотелось. Вот сейчас раскроешь глаза и исчезнет яркое, светлое, пусть бессвязное, но необычное видение и начнется обычная суета. Сегодня суббота. Можно посидеть дома, разобраться, что к чему. Но голова тяжелая. Устал. Кажется, что все встречи, разговоры, как лапша, брошенная неумелой хозяйкой в еще холодную воду, сплавились в один липкий бесформенный комок. Ничего не разберешь.

Литвин заворочался и сладко потянулся, так и не раскрыв глаза. Но потом, смирившись с неизбежным, сбросил одеяло и сел на край диван-кровати. В соседней комнате родители уже смотрели какую-то утреннюю передачу.

Отчего такое плохое настроение с утра? Может, весенний авитаминоз?

Георгий посмотрел с тоской на пудовую гирю и гантели в углу комнаты, решительно встал, набросил старый черно-розовый халат, видавший в своей жизни много больше нынешнего хозяина, единственно по причине своего необыкновенного долголетия. А, естественно, знавшим, что если хозяин его надевает, то о зарядке речи быть просто не может. Так оно и случилось.

– Доброе утро, – буркнул Георгий родителям, с интересом наблюдавшим, как бравые пехотинцы смело бросались в учебный бой, умудряясь при о том быть застегнутыми на все крючки.

– Завтрак остыл, – бросила маман, не отрываясь от экрана. – Меньше спать надо.

– Подогрею, – хрипло спросонок ответил Георгий.

В дальнейшие разговоры вступать не хотелось.

К родителям он относился с пониманием и теплотой. И все же, когда тебе почти тридцать, хочется завести и свой дом. Но метраж их квартиры не позволял надеяться ни на какое чудо, даже кооперативное. А разменять две смежные комнаты с маленькой кухней удобствами, было утопией. Оставалось жениться, как неоднократно намекала ему мать. Идея была не лишена основания, хотя жениться «на квартире» он не хотел, а так, как в классике, чтобы ударило и все в душе перевернуло до конца дней, как-то не встречалось. В последнее время Литвин стал ловить себя на мысли, что ему совсем не хочется ускорять события и думать о браке, как о деле самого ближайшего будущего. Почему-то просто очень захотелось пожить одному.

Попадется такая, как Вера – инфаркт обеспечен. Зачем ей Федор был нужен? Вчера Зина сказала, что для покрытия старых грехов. Может, и так. Только кто сейчас грехов боится? В наши дни становятся все больше женщин, которые под свободой понимают лишь возможность брать от других: вещи, внимание, силы, нежность, любовь, поклонение, деньги, – и ничего не давать взамен тем, кто рядом. Наверное, Вера относится к их числу. Федор был идеальным вариантом для нее. Только одно – не престижный мужик, красивую жизнь не так понимает. Потому, очевидно, и ушла. И из-за этого же решилась на преступление? Стоп, стоп! Что-то заносить начало. Участвовала или ее участвовала она в том ограблении нужно еще проверить. Кто поручится, что это именно она Силаева на пустырь привела? Фактов пока мало.

Георгий лениво намазал себе бутерброд, налил чая. Заболевает он, что ли? Или переспал? Даже душ не помог. А надо еще во вчерашних записях разобраться. Иначе все забудешь. И без того каша в голове.

Через час Георгий раскрыл свой блокнот.

В записях кроме него самого никто бы не смог ничего понять. Здесь была отдельные фразы, чаще – слова, иногда – непонятные междометия. Когда собеседника пытаешься разговорить, лучше не пугать его подробной записью. А уж завидев диктофон, человек может и вовсе замолчать. Поэтому Литвин принял систему, о которой ему рассказал Олег Рощин – по ориентирам.

Вот, что этого за слово? У Литвина с первого класса почерк отвратительный. Ни плохие оценки, ни долгие разговоры с родителями, так и не помогли. «Нь» на конце – несомненно. А что с начала? Ясно «ткань»! Когда он написал его?

…Он позвонил в дверь. Открыла невзрачная рыжеватенькая девушка. Она растерянно посмотрела на грозное его удостоверение и сразу спросила, что случилось у Веры, Литвин тогда понял – Федор позвонил и предупредил.

В скромной комнате (Вера, кажется, специально таких людей выбирала – непритязательных, безответных) на большом столе валялись разноцветные лоскутки, выкройки, модные журналы и наброски, на листах плотной бумаги. Тогда-то он и пометил себе – «ткань»! Зина рассказала, что она модельер. И, благодаря ей, Вера стала работать манекенщицей.

…Что дальше? А дальше стрелочка, «худ-ник», снова стрелочка и большой вопрос. Здесь ясно. Зина как-то вдруг выпалила:

«Из-за меня Вера от Федора ушла». Так и сказала.

Георгий вспомнил, что он сначала и не понял: всерьез они или смеётся над ним? И еще просит, чтобы он не говорил Федору. Георгий запутался и задал совсем глупый вопрос, не приревновала ли Вера, случаем, Федора к ней? Зина даже руками замахала. Пыталась сразу все объяснить. Что он совсем не то… Что не из-за нее, как таковой, а из-за нее, как из-за подруги… В конце концов, он попросил стакан воды. Когда Зина принесла, Георгий пить не стал, он и не хотел, а попросил рассказать все по порядку. Оказалось, что у Зины есть знакомый художник по тканям. У того – приятель, художник-график, с которым Вера и сошлась.

Вопрос Литвин задал, вспомнив, что «мифическая» Валерия говорила о разводе с художником. Не исключена случайность, конечно, но совпадение интересное.

Графика Зина почти не знала, даже имени не смогла вспомнить. «Куртц» – фамилия художника по тканям.

А вот черта.

…Зина в тот момент сказала, что вот уже два года, как Куртц уехал. И в тот момент у Литвина все оборвалось.

Но выяснилось, что уехал он всего-навсего в Иваново, а не так далеко, как было предположил Литвин.

Затем на странице просто черточки. Это Зина начала рассказывать о своей жизни. О том, как много лет назад они встретилась с Федором. И как она, на свою голову, познакомила его с Верой, думая, что красивая подруга придаст ей больше обаяния. Георгий понял, что отношения между подругами далеки от душевных. Так, по инерции общаются. Сейчас Зина не знает телефона Веры. Та ей сама звонит. Редко, но звонит.

Крупно: «Боря» и три восклицательных знака.

…Боря – это хороший парикмахер. В последних числах декабря он перебрался в один из центральных салонов. Характеристика: мастер хороший, приветливый, внимательный, чаевые берет на высоком уровне, клиентура не слишком обширная, но складывавшаяся годами. Перешел потому, что новое место ближе к центру и оборудовано западногерманской фирмой. Вера звонила в начале года, почти сразу после праздников, спрашивала, как его найти. Все логично. Такие женщины с большей легкостью изменят своим любовникам или мужьям, нежели парикмахерам.

…Адрес и телефон Бори записан на другом листке и почерком Зины. Георгий ее сам попросил это сделать.

Когда они прощались и Георгий произнес дежурную просьбу, чтобы об их разговоре она никому не говорила, особенно Вере, если та позвонит или зайдет, Зина вдруг зло сказала: «А чего ее предупреждать? Сама виновата. Друзья у нее сейчас такие… Скорей убьют, чем помогут. Не спрашивайте, я их не знаю и никогда не видела. Я по Вере это поняла. Она такая жестокая стала. Даже дочку не хочет видеть. Чего ее предупреждать? И от меня ей помощи больше не будет».

Георгий увидел, что перед ним женщина, достойная не жалости, а уважения и любви. Подсказать бы Федору, чтоб не просмотрел…

8

…Льется вода, промывает песок в лотке. Тускло отсвечивает песчинки. Глаза устают искать, не сверкнет ли что там, среди пустой породы? Бывает, и сверкнет, но кто поручится, что это самородок? И снова просьба за просьбой…

Ах, если бы вдруг внезапно закружила, опьянила и свела с ума немыслимая удача!..

…Хозяин мастерской то брал пачку сигарет, но, так и не раскрыв, бросал ее на стол, то начинал перекладывать с места на место бумажки, фломастеры. Словно искал что-то важное, только что бывшее на глазах.

Разговор не клеился.

– А вы порисуйте, пока мы говорим, – предложил Литвин.

– Что? – Не понял хозяин.

– Порисуйте, поможет успокоиться. Привычное дело всегда хорошо в колею вводит. По себе знаю.

– A-агггггг-a… Да, да… Сразу не понял. А вас отвлекать не будет? Хотя, что я говорю. Простите, все так неожиданно.

– Пожалуйста.

Художник послушно начал чисто механически чертить на плотном куске бумаги. Фломастер, словно непонимающий, что за абракадабра выходит, сердито поскрипывал.

Литвин внимательно присмотрелся к собеседнику. Внешность вполне обычная. Блондин лет сорока, уставшие глаза, крупный нос. Тонкие, нервные пальцы. Одет без претензий: линялые джинсы, старенький свитер грубой ручной вязки. В мастерской обстановка более чем скромная. Из мебели – старая широкая тахта с большими круглыми валиками и стеллажи с альбомами, книгами, картонными папками и всякими мелочами, которые можно встретить у художников: кисточки, полувыжатые тюбики, штихели. Все. Даже большая, свечей на траста, лампа под потолком – без абажура.

– Простите, – после паузы заговорил художник, – для меня это так неожиданно. Миша пошел в Дом моделей и вдруг вернулся с вами!

– Вы часто посылали его туда?

– Не очень… – хозяин не смотрел да Литвина. Он, казалось, был полностью увлечен своим непонятным рисунком, – Второй раз. Раньше сам заходил. А вы не подумайте чего, просто Миша парень хороший, отзывчивый.

Что правда, то правда – хороший, в душе согласился Георгий. Он надеялся на подарок судьбы, и на сей рез фортуна, эта капризная женщина, была к нему добра. Миша сегодня пришел в Дом моделей с утра. Анна Михайловна, помня свое обещание, позвонила Литвину, сообщив ему все таинственным шепотом. А потом задержала разговорами любопытного молодого человека. Георгий подоспел вовремя.

Миша при появлении сотрудника МУРа скорее растерялся, чем испугался. Он сразу сказал, что, собственно, Веры он и не знает и даже не видел. Это – сбежавшая любовь его приятеля, Толи Хоботова. Сам он прийти сюда стесняется, но и без подруги невмоготу. Вот и попросил помочь.

Миша охотно рассказал, где живет Хоботов, когда бывает дома, показал, когда попросили свой паспорт, назвал место работы, и только потом поинтересовался, не грозят ли ему самому неприятности? Когда узнал, что никаких, оживился и вызвался проводить. Пошутил даже, заметив, что к другу хоть не любимую женщину, а все одно, интересного человека ведет.

В метро Миша совсем успокоился и рассказал Литвину, что Вера познакомилась с Анатолием, когда тот был на взлете: участие в крупной выставке, успех, внимание прессы, договоры на оформление нескольких солидных книг, неплохие гонорары, поездка в составе делегации молодых графиков на книжную ярмарку в Данию. Сам Миша был тогда в ссоре с Хоботовым. По какому поводу – не важно.

А потом срыв. Разгромная статья в крупном еженедельнике. Надо бы в тот момент ему доказать, что не так все плохо. А у Толи застой. Не идет рисунок, И тут его Вера исчезает. Или наоборот? Сначала исчезает, а потом застой? Толя не рассказывает.

– Сам я считаю, – говорил Миша по дороге к дому Анатолия, – все это к лучшему. Художник должен страдать. Даже великие жили впроголодь, среди пустоты, непонимания. А какие вещи творили? Сытенькие, что они творят? Сытенькие не только в смысле еды физической, а и духовной! Надгробья они лепят, как дурак горбатых! И еще говорят о художественной мысли, о назначении искусства. Мрак! Тошнота! Но их в президиум – потому, как они коньячок с кем надо распивают. И ругать их – ни-ни! Они выше критики. А талант, он страдает, мечется… Одного маститого я здесь спросил накоротке, не мешает ли ему в творчестве собственная «Волга», пятикомнатная квартира и дача на Черном море? Он так важно ответил, что художнику может помешать только отсутствие таланта. Это он-то и про талант! А сам за последние года только автопортрет намазал. Посмотришь – с души воротит. Федотов вон все бросил, все, чтоб нерв темы понять, страдания испытать. А эти, наоборот, сотворят в поисках обеспеченности. У Толика сейчас время накопления. Увидите, он еще потрясет людей. У него сейчас условия для этого идеальные.

…И вот Литвин в условиях, идеальных для потрясения человечества. Перед ним грустный Толя Хоботов, не слишком молодой человек, потерявший в своей жизни что-то для себя очень важное.

Вера, что же она за женщина такая? Литвин не мог понять ее. И дело даже не в том, теперь это становилось все более очевидным, что именно она привела Силаева на тот пустырь. Он не мог понять ее как человека. Во всяком случае, если было стремление приобрести материальное благополучие и вес в обществе, то зачем ей тогда преступление? А может, при всех совпадениях – Вера не та Валерия?

Надо проверить до конца.

– Вас Куртц познакомил? – нарушил затянувшееся молчание Литвин.

– Хорошо подготовились, – печально усмехнулся Хоботов. – Все знаете. Как и полагается. Вам известно, где сейчас Вера?

– Пока нет, – ответил Литвин вполне серьезно. – Честно говоря, думал, что вы поможете.

Хоботов пожал плечами.

– Она давно ушла от меня. Где она теперь, не знаю. – Он говорил, словно карабкался по отвесной стене, где каждый сантиметр давался напряжением всех сил. – Я ее искал. Ищу.… Сейчас временами… Трудно мне с ней. Я ведь гордый… Был… Сейчас это ни к чему… Но если придет – приму, еще раз через себя переступлю. Скажите, почему Верой заинтересовалась ваша организация? Или это секрет?

«Секрет», – мысленно подтвердил Литвин и все же решил Хоботову сказать если не всю правду, то хотя бы ее часть.

– Существует подозрение, – Георгий умышленно перешел на казенный язык, – что она была соучастницей тяжкого преступления. Ну, скажем… ограбления. А преступники пока не задержаны.

Анатолий отложил фломастер и удивлённо улыбнулся.

– Вера и… грабеж!? Чушь какая-то. Вы уверены, что там была она?

– Я сказал: есть предположение.

– Ограбление? Скорее всего, вы ошибаетесь. Если эта женщина способна на преступление – то только на жуткое убийство в стиле фильмов Хичкока.

– Мрачновато для характеристики любимой женщины.

– Любимой? Разве я сказал «любимой»? Здесь не то. Богатый русский язык вряд ли имеет всему этому точное определение. Здесь все: и тоска, и ненависть, и страсть… Одних женщин привязываешь к себе лаской, других – хитростью, третьих – деньгами! Её привязать нельзя было ничем. Она была главной и решала все! Причем так, что ты этого долго не чувствовал. Общаешься с ней и думаешь: «Какая глубина!». И только сейчас ясно: не было глубины – только твое же отражение, преломленное на мелководье. Мы встретились, когда я уже был в силе! А успех всеобъемлющ. Думаете, у меня мало было знакомых женщин? Напротив… И с ней началось, как обычно. Встретились, визитка. Назавтра звонок, предложение встретиться. Трогает, знаете, когда красивая женщина говорит, что восхищена вами как мужчиной, а не только как художником. Новая встреча, ресторан, утром на столе твой любимый кофе по-турецки. За две секунды до появления мысли, когда же она уйдет, она уходила, а ты испытываешь легкое чувстве стыда. И вдруг замечаешь, как ее не хватает. И наступает похмелье, словно от спирта. Выпьешь один раз, а потом голова становится не твоей от каждого глотка воды. Все понимал, все видел. Но добровольно сдавал редут за редутом. Она заставляла придумывать ее, и я придумывал, наделяя всеми возможными добродетелями… Перессорила с половиной друзей, отняла моё гипертрофированное самолюбие. Но как?! Вы не представляете! Все я делал добровольно, с радостью. А как она ссорилась?! Молча. Я говорил, умолял, матерился. Она молчала, иногда только морщилась недовольно. Вечером я начиная клясть себя. И при этом, какой она бала женщиной, если б можно было ее страсть и нежность передать на бумаге, в рисунке…

– И, несмотря на все, если вернется, вы ее снова примете? – сочувственно спросил Литвин.

– … И буду вилять хвостом от радости. Может быть, она не такая, может быть, я всю ее придумал для себя, но она мой наркотик. Знаю, что вредно, а без него не могу. Кстати, с ней у меня самые лучше работы вышли, – сказал Анатолий и добавил тише, – и провал тоже с ней. Ну что ж, художники испытали свое, пусть экс-философы попытаются.

«Только отставных философов нам и не хватало», – метнулось в голове у Литвина.

– Простите, – уже вслух, – о каком философе речь?

– Я всегда сквозь пальцы смотрел на её многочисленные знакомства, гостей. Мы не здесь жили, вы не подумайте. У меня квартира есть.

– Так что за философ?

– Да, да… Она с ним случайно познакомилась. Интересный парень, толстовец, наоборот. В смысле, так же любит длинные рассуждения, но отнюдь не с позиций Доброхота.

– Вы с ним хорошо знакомы?

– Да нет. Виделись и все.

– У вас на квартире?

– Нет, да после того, как она ушла. Не подумайте только, что я за ней следил, слава Богу, я еще не пал так низко. Просто случайно встретились в ресторане ВТО.

– Они были вдвоем?

– Нет, компанией. Правда, небольшой – втроем.

– И как его зовут, этого вашего соперника? Анатолий зло посмотрел на Литвина.

– Иронизируете? Давайте, чего уж…

– Извините, не хоте я вас обидеть.

– Да нет, ничего. Все, в сущности, так и есть. Хорохорюсь просто… Мы не знакомились. Я вошел, когда они уже к горячему перешли. Вера, со свойственной ей непосредственностью пригласила меня за столик. Она первая меня увидена. А я так растерялся, что согласился. Надеялся перекинуться хотя бы парой слов. Какой там! Философ так и выливал на всех поток красноречия. Ну, посидел немного, как идиот. Собрался с силами, раскланялся и ушел. Это была наша последняя встреча.

– Откуда вы знаете, что он философ?

– Вера так сказала.

– Кстати, посмотрите – это она? – Литвин запоздало протянул фоторобот.

– Несомненно. Странно. Кто это рисовал? Как чертеж, без души.

– Вы ее рисовали?

– Как не удивительно, нет. Не мог уловить суть… Пытался несколько раз, да так и не сумел. Так вы не сказали, чей это…

Хоботов кивнул на кусочек картона.

– Фоторобот, – объяснил Литвин, – Сделан по показаниям потерпевших.

– Потерпевших. – Повторил вслед за Литвиным Хоботов. – Значит, их было несколько?

– Даже больше, чем мы предполагали, – произнес Георгий, сочувственно глядя на сутулую фигуру художника. – Когда была та, последняя встреча?

– С полгода… А «философа» я, представьте, потом видел. Даже поговорили. Пошел на этюды (предложили в издательстве проиллюстрировать Гиляровского, сувенирную книжечку), хотел кое-что из старой Москвы «набросать». И вот на Чаплыгина, вижу, дома старые ломают. Подошел. Встретились… нос к носу. Он, по-моему, там работает.

– Почему вы так решили?

– А он из-за забора вышел. В телогрейке, Я сразу и не узнал. Подходит этак, нагло улыбается и говорит: «Рыщешь?.. Не понял, что тебе сказали: „Пшел вон?!“» Ну, я не стерпел. Нервы тоже не железные, размахнулся. Неловко получилось – какой из меня драчун? Он перехватил руку и смеется, Противно так. Еще и пальца не хватает.

«Ого, – кольнуло Литвина, – вот оно, наконец!»

– Пальца? – быстро переспросил Георгий. – Где? Какого?

– По-моему, на правой руке… – озадаченно ответил Хоботов.

– Давно его видели?

– С неделю назад.

– Нарисовать сможете? – Литвин быстро бросал короткие вопросы, обеспокоенному такой переменой Анатолию.

– Кого?

– Фило… всех, кто был в ресторане.

– Попробую.

Хоботов подвинул к себе кусочки ватмана и черный фломастер. Рисовал он быстрыми короткими штрихами. Вскоре на бумаге появилось лицо молодого мужчины с крепким подбородком и неприятно наглыми глазами. Впалые щеки, нос с горбинкой, чуть приподнятая бровь.

Нетрудно догадаться, что это и есть «философ». Так оно и оказалось.

Анатолий уже набрасывал другой портрет. Губы гонкие, сжаты в ниточку. Литвин никогда не видел этого мужчины, но было впечатление, что он его знает. Откуда?

– Хорошо же вы их запомнили.

– Профессия, и люди мне не безразличные. А этот, – Анатолий ткнул в портрет второго, – так на меня посмотрел…

9

На Чаплыгина Литвин помчался сразу же, выйдя от Хоботова. Надо было узнать, кто ломает, что, и не сломали ли все до конца? От начальства строительного управления, возможно, удастся подучить какие-нибудь данные об этом парне без пальца.

Успеть бы на автобус. Спасибо водителю, подождал.

…Удача? Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!..

…На Чаплыгина лучше через этот двор, потом прямо по переулку…

Рядом что-то ухало, что именно невозможно рассмотреть из-за тучи бело-розовой пыли. Надрывно стучали отбойные молотки, пытаясь сломить сопротивление двухэтажных московских старожилов. Победа была за техникой.

Уже около пяти. Рабочий день заканчивается. Литвин бистро вошел в раскрытые ворота с категорической надписью «ПОСТРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЩЕН». Перепрыгнув через искореженную балку, он окликнул пожилого мужчину в засаленной телогрейке, копавшегося у компрессора.

– Не подскажете, в ведомстве какого строительного управления эти развалины?

– Подскажу, чего скрывать… А тебе кого надо-то?

– Приятеля одного.

– Да ты не крути. Чего надо. Рамы, двери, печные изразцы? Это и без приятеля можно. Сговоримся. Много не возьму. Жалко, пропадает. И никому не надо…

– Не нужны мне рамы. Мне, действительно, одного друга отыскать необходимо, – он поджал фалангу указательного пальца на правой руке и потряс кистью.

– A-a-a, Сашку? Вон, видишь, да не-е, не тот, вон домик остался. Ага, так и есть, если не ушел. Войдешь и налево, там его хозяйство.

И он снова отвернулся к своему замолкнувшему компрессору. Старые доходные дома и полуснесённые сейчас особнячки, прятали в своем дворе старый флигель, видимо, бывшую дворницкую, избранную строителями временной штаб-квартирой.

До «домика» было не так далеко. Но пройти по «полю битвы» за прогресс, где обе стороны несли потери, которые так и бросили здесь, оказалось не так просто. Наконец, оставив справа от себя обломанную коробку дома, казалось, сошедшую с кадра из хроники времен мировой войны, а слева – бульдозер со сползшей гусеницей, он добрался до облезлых вагонщиков, среди которых и притулился флигелек с яркой надписью «Прорабская».

Георгий толкнул дверь. Комната, куда он попал, была почти пустой. Только перед зеркалом причесывался парень, явно собиравшийся уходить.

– Вам чего нужно? – спросил он, не поворачиваясь и рассматривая Георгия в зеркале.

Литвин ответил не сразу. Он быстро огляделся, заметил баночки с краской, трафареты, рисованный плакат по технике безопасности. Стало ясно – хозяин комнатки по договору мастерит наглядную агитацию на площадке.

– По договору работаете? – строгим начальственным тоном спросил Литвин.

– По договору, – буркнул парень, повернувшись к нему. Он продул расческу и убрал ее в кармашек пиджака. Литвин взглянул на его руки. Указательного пальца на правой кисти не было.

– Это вы – Саша? – снова строго спросил Литвин, еще не решив, продолжать игру или…

– Ну, я… И что? – он весело прищурился на Георгия. – Разве нельзя быть Александром, – имя он выделил, – и работать по договору? Сами-то вы кто? У интеллигентных людей, прежде всего, фамильярничать, принято хотя бы представиться.

Опасный момент. Литвин сделал шаг вперед, чтобы контролировать окно, и дверь одновременно.

– А я, Александр, из уголовного розыска. Моя фамилия – Литвин.

– Ого, какие гости. – Сашка шутовски поклонился. – Я сожалею, мой рабочий день закончился. Так что, рассказать про наших жуликов стройматериалов могу только завтра. Или хотите заказать мне плакат по технике безопасности? Вроде «Не стой под трубой»? Все равно – завтра!

Разговаривает так, словно за его душой ни одного греха, кроме банки варенья, съеденной в детсадовском возрасте без ведома бабушки.

– Да нет, придется поговорить сегодня.

– О чем, если не секрет? Прошу, – он указал на колченогий стул около стола, заваленного обрезками картона. Литвин подождал пока Сашка сядет сам, и только потом воспользовался приглашением. Все же чувствуется напряжение, переигрывает. Не так ему весело, как хочет показать.

– Для начала хотелось бы познакомиться! – сказал Литвин.

– Вы, по-моему, представились. Для меня этого достаточно. Я не буквоед. А как меня зовут, вам известно, Какое еще знакомство?

– У вас есть какие-нибудь документы при себе?

– Из всех существующих документов у меня есть только паспорт. В остальном – не состою, не числюсь, не зарегистрирован. Но паспорт при себе не ношу, – Сашка развел руками. – Потеряешь – что останется? И за новый еще платить придется.

– Жаль. Хотя, ко мне вас и без паспорта пустят.

– Куда это, к вам? – насторожился Сажа.

– Поедем на Петровку.

– Я арестован? – удивленно спросил он.

– Нет, я просто приглашаю вас побеседовать.

– На предмет?

– Там и узнаете. Пойдемте? Рабочий день, как вы сказали, уже закончился.

– Пошли, – легко согласился Сашка. Взял замок и, осмотревшись, все ли выключено, шагнул к выходу. В коридоре он остановился.

– Мне сюда… На минутку… В туалет. Вы уж простите великодушно, – Сашка кивнул в сторону противоположную выходу.

– Хорошо, – сказал Георгий. Он первый подошел к двери, обитой фанерой, распахнул ее. В глаза бросились грязный унитаз и засиженные мухами картинки из журналов на стенах. Пыльное, зарешеченное окошко едва пропускало серый свет.

– Прошу… – он, не выходя, сделал приглашающий жест рукой.

– Литвин, – насмешливо спросил Сашка, – вы что, тоже захотели? Но здесь всего один узел санитарии. Неудобно как-то.

Литвину действительно стало неудобно. Какого черта, куда Сашка денется?

Тяжелая дверь захлопнулась, звякнул накинутый крючок. Потом раздался Сашкин голос.

– Скажите, а вы с пистолетом? А то без него неинтересно!

Литвин промолчал. Он рассчитывал. Сашку надо было довести до Петровки. На общественном транспорте, да еще в час пик – это безумие. Надо ловить такси. Сейчас машина не помешала бы.

– Вы скоро? – обеспокоенно спросил Литвин.

– Скучаете? – послышалось из-за двери. – Будьте милосерднее, Литвин!

Минуты через две Георгий снова постучал.

– Выходите…

Никто не откликался. Георгий не терпеливо дернул дверь.

Она не поддалась. Навалившись плечом. Литвин с большим трудом созван ее с крючка.

Аккуратно вынутые гвозди лежали на полу. Тут же стояла прислоненная к стене решетка. Грязная рама с тусклыми стеклами была приоткрыта.

Литвин быстро побежал на улицу. Сзади флигеля темнели развалины, в которых мог спрятаться добрый батальон, не то, что один человек.

10

Когда злой до предела Литвин вернулся в отдел, в комнате сидел один Астахов. Спокойный и, как всегда, сосредоточенный, он листал пухлое дело. Георгию стаю еще хуже на душе. «Володька бы не упустил, – думал он. – Не постеснялся бы и в туалет зайти. И посмеяться над собой не дал».

Против ожидания, Астахов, выслушав его взволнованный рассказ, язвить и ругаться не стал. Сочувственно покачав головой, он предложил папиросы.

– А не может такого случиться, – спросил он, – что ты фактически подгоняешь под версию? Вдруг твой Сашка – просто шутник? Заштатный шут гороховый. У меня такое бывало.

– Слишком много совпадений. Палец, например.

– Что, палец? – Астахов развел руками. – Мало людей, которые потеряли палец?

– И портрет сходится. – Литвин достал из кармана рисунки Хоботова. – Вот Вера, вот Сашка, а это их приятель.

– Ну-ка, ну-ка, – Астахов разложил перед собой рисунки.

Внимательно всмотрелся в каждый. Потом взял в руки портрет мужчины, которого Хоботов видел в ресторане. – Интересно. Вместе они, говоришь, были? Очень интересно… Знакомое какое-то лицо.

– Мне тоже показалось. Вроде мелькало у нас что-то подобное. Давно.

– Дай-ка… – подошедший дед Самарин протянул руку за листком. Не торопясь, надел очки и вгляделся в рисунок. – Где взял? – вдруг резко и требовательно спросил он.

– Его, – Астахов кивнул на Георгия. – Принес сейчас.

– А ты где нашел? – дед повернулся к Литвину.

– Художник нарисовал. Хоботов. Бывший сожитель Веры-Валерии. Он видел с ней этого типа в ресторане.

– Давно? – Самарин внимательно посмотрел на Литвина. Казалось, он готов сорваться с места и тотчас рвануться в дело.

– Несколько месяцев назад, – ответил ничего не понимающий Георгий. – Что случилось?

Дед бросил карточку на стол. Открыл сейф и порылся в бумагах. Наконец он достал фотографии и положил рядом с рисунком.

– «Треф»… Покойник…

Глава IV

1

Треф покосился на мирно спящую Веру, тихо откинул одеяло, встал и прошел на кухню. Не зажигая огня, открыл холодильник. В неярком свете вспыхнувшей лампочки тускло желтели бутылки, полупустые и еще не откупоренные. Треф взглянул на них, но пить не стал. Душа не принимала. Вынул баночку с домашним кислым квасом. Маленькими глотками выпил половину. Громко, словно хватил стакан водки, и вздохнул. Еще раз ощутил, как это прекрасно – быть свободным, далеко остался лесоповал, зона, бараки, а у него все не проходит удивление, что он сам себе хозяин. Разве эти добропорядочные мешки, которые кроме теплых постелей ничего не видели, могут оценить жизнь?

И все ж, что-то сосало внутри. Что?

Треф потянулся за сигаретами, валявшимися на столе. Глубоко затянулся.

Что же свербит и не дает спать спокойно? Не торопясь, тихо, он провернул в разных местах несколько крупных дел. Может, уже ищут? Не пора ни пропетлять и на дно?

В отношении уголовного розыска он не обольщался. Их там натаскивают – будь здоров. В специальных школах. Свои ученые есть, которые диссертации пишут, как лучше ловить таких, как он. Передовой опыт на конференциях обсуждают, в электронные машины вкладывают. С электроникой не поспоришь. Ее, электронику, уважать надо.

А у них какой обмен опытом? И где? В колонии, в следственном изоляторе?

Правильно, что со шпаной не стал связываться. Только освоился на месте, сразу стал прикидывать, как лучше. Даже книжки начал читать о вычислительных машинах. Понял, что единственный шанс успеха – не давать много информации, пусть даже косвенной. Поэтому к любому делу готовился тщательно, все взвешивал, рассчитывал, чтоб наверняка и без следов.

С этим сумасшедшим Сашкой повезло. Когда у человека такая мешанина в голове, он становится податливым, как глина – лепи, что хочешь. И не страшно, что наколет.

Балует его судьба…

Тогда, в тайге, тоже подбросила правдоискателя. Он, видишь ли, с начальством поругался, решил вертолета не ждать, пехом поперю А Треф наплел ему, что сбежал, чтобы правду свою доказать, отомстить клеветнику. Помощи попросил. Ростом они были схожи. Одежда тоже примерно одного размера…

Потом, с полгода, он внимательно изучал стенды «Их ищет милиция». Но ни о нем старом, ни о нем новом (с чистенькой биографией и документами) ничего не появлялось.

Но он таился, осторожничал. Чуть что – всё его в уголовке есть: и пальчики, и портретики, и черт-те чего там только о нем не найдешь.

Нет, надо, надо бы уже и на дно лечь. Отдышаться, пожить спокойно. Поехать в глубинку, или даже лучше на юг (там народу больше и люди беспечнее на отдыхе), и пожить без опаски, в свое удовольствие. Пока время хорошее. Теперь богато жить уже не стыдно. Стыдно теперь спрашивать, откуда богатство. И он бы уехал, еще полгода назад. Да вот Верка встретилась…

Что она с ним сделала? Других баб он пачками на корню скупал. Взгляда хватало, чтобы любая делала все, что ему захочется. А эта не такая. Вязнет он в ее мягкости. Обволокла липкой паутиной, что твой паук муху. А ему сопротивляться вроде как и не охота. Послал бы ее… Или страшно потерять? А чего, собственно, терять? Красоту? Видели красивее. И ещё увидеть придется. Ну, пошлет она его, ну знает, что когда сказать, когда и как приласкать. Словно все трещинки в душе заливает мягким и податливым. Однако, только с виду доброта ее мягкая. Щупальцы это, щупальцы! Вот чего!

Кончать надо. Деньги тогда у Сашки в попыхах оставил. Забрать! И исчезать, растворяться! Страна большая. И сейчас бы уехал, да остальные деньги надежно спрятаны. Эти, последние, нужны. И хватит этой бабе поддаваться. Все…

2

– Все собрались? – тихо спросил Попов, – Тогда начнем… Начальник отдела подполковник милиции Алексей Семенович Попов всегда говорил тихо. Он никогда не кричал на подчиненных, ни тем более на задержанных. Считал кричать самым последним делом. Не любил унижать человека, даже когда очень сердился, не повышал голоса. Только слова звучали все глуше и, казалось, еще больше темнели глаза. С сотрудниками он был по-товарищески прост, но без панибратства, по-отечески заботлив. Любил неназойливо, вовремя помочь советом, справедливо полагая, что профессионалы, с которыми он работает, поймут, что к чему. Не любил патетики. Его спокойная «педагогика» вызывала порой улыбки у других, более грозных начальников подразделений, но своя результата давала. Именно из его отдела выходили работники самого высокого класса, ученые, Многие из них уже перегнали своего бывшего начальника по званиям, но какие бы посты они не занимали, у каждого оставались в душе признательность и уважение ученика к учителю.

– …Начнем, – повторил Алексей Семенович, подравняв перед собой листки бумаги. – По делу, которое ведет Литвин, открылись неожиданные обстоятельства. Удалось установить, что в совершении преступления, возможно, принимал участие особо опасный рецидивист, которого мы давно уже вычеркнули из списка живых. Не скрою, что факт его «воскрешения» – большая неожиданность, требующая проверки. Я говорю о гражданине Трифонове Николае Кузьмиче, более известном под кличкой «Треф». Остальные его клички указаны в справке, которая перед вами, перечислять не буду. Расчетливость и дерзость преступления, применение огнестрельного оружия – все это характерный «почерк» Трифонова. Прямых доказательств его соучастия пока нет. Но не исключена возможность, что именно «Треф» принимал непосредственное участие в нападении на Силаева. Анализ поступивших из информационного центра данных дает основание предположить, что и несколько других, пока не раскрытых опасных преступлений, могут быть делом его рук. Причем география, как вы ведите, широка. Напоминаю обстоятельства, которые позволили считать Трифонова умершим. Более десяти лет назад он был осужден на длительный срок лишения свободы. В исправительно-трудовом учреждении вел себя нормально, даже участвовал в самодеятельности. А потом, во время работы на лесоповале, совершил дерзкий побег. На второй день, был обнаружен его изувеченный труп. На берегу реки. Следствие установило, что бежавший, пытаясь добраться до большой реки, чтобы спуститься по ней вниз, в густонаселенные районы, стал жертвой несчастного случая. Перебираясь через пороги речки, видимо, сорвался с камня. Течение там сильное, камней много… В общем, размолотило, как в жерновах. Тогда сомнений, что это именно Трифонов не возникло. Лагерная одежда, рост, цвет волос, большая удаленность места обнаружения трупа от жилья, геологических партий, буровых. Заявлений об исчезновении кого-либо в тех местах тоже не поступало. В свете последних данных, признание Трифонова умершим представляется неверным. Видимо, погиб другой человек. Возможно, его убил Трифонов. Личность погибшего сейчас устанавливается. 0бстоятельства узнаем, когда возьмем «Трефа». Сейчас он действует совместно с сообщником. Удалось установить, что им является Зотов Александр Ильич, 28 лет, ранее судимый, проживающий по адресу… Впрочем, по месту жительства после неудачной попытки его задержания, – на этих словах голос у Попова стал глуше, – он больше не появился. Там дежурят наши сотрудники. На работу он тоже больше не выходил. Так… Биография у Зотова вполне пристойная. Школу закончил в Ельце, служил в армии, в войсках связи. Демобилизовавшись, приехал в Москву, поступил на философский факультет университета, отучился полгода и бросил. Пошел по лимиту на стройку. Недавно получил комнату за выездом. Об ошибках, допущенных отдельными лицами, сейчас распространяться не будем. Давать им оценку пока тоже преждевременно. Целесообразно обсудить план дальнейших мероприятий по розыску и задержанию преступников и, в первую очередь, Трифонова. Никто не возражает? Хорошо. Тогда заслушаем подполковника Самарина. У него большой опыт общения с Трифоновым. Так, что ли, Михаил Яковлевич? Тем, кто не знает, поясню, что именно Михаил Яковлевич брал «Трефа» в семидесятые годы… Так, а затем капитан Литвин познакомит нас с проектом плана дальнейших действий…

3

А, может быть, все не так уж и плохо?.. Наверное, он просто устал. Устал и всё. Устал от всего. От того, что он – не совсем он, а по документам – и совсем не он. Устал откликаться на чужое имя, осторожничать, скрытничать, таиться. И Сашка-придурок что-то в назначенное время не позвонил, а без этих денег – теперь никак нельзя, ну хоть убейся. С ними сейчас все – жизнь, свобода… А обратного хода ему нет.

Хорошо, денег недолго осталось ждать. Принесет? Никуда не денется.

Он провел рукой по ее жадному, зовущему телу. Что-то теплое неожиданно шевельнулось глубоко внутри. Потянуло вдруг к размеренному покою.

– Вер… А, Вер?! Может, поженимся?.. А?

Она молчала.

– Чего молчишь?

– Думаю…

– Чего думать?

– Как жить мы с тобой будем, – усмехнулась она. Усмешка его покоробила. Теплое затаилось, на смену ему начало подниматься темное и злое, но он загнал его обратно.

– Нормально будем жить… дом купим.

– Корову… – подхватила она, – ты чего, в деревню собрался, что ли?

– Зачем, в деревню… – терпеливо объяснял он, – я в холодных краях достаточно пожил, теперь погреться хочу. На юг поедем, к морю. Там и домик купим. А? Чего молчишь?

– А когда деньги кончатся? Или ты хочешь, чтобы я всю жизнь ждала, кто раньше придет? Ты или эти, из милиции? Нет, не по мне. Мне кого потяжелее надо, – она снова усмехнулась. Треф молчал.

– Чего же ты со мной-то тогда? – наконец разлепил он губы.

– А чего мне отказываться? – она поднялась, села к нему спиной, нашаривая ногой домашние туфли, – собой ты вроде ничего, в силе, копейка есть и не жадный… Зачем же отказываться? Но и есть-то у тебя – копейка!

– Во-о-о-на! – тихо протянул Треф, – вот так, значит?

– А ты как думал? – она накинула халат, – Нет, милый, мой, хорошо нам с тобой было, да ты только потребитель. А мне кого понадежнее надо.

– Ну и хорек ты, Верка. Как есть, хорек! Хищник мелкий, – Треф тяжело сел, чувствуя, как подкатывает к горлу, закипает в нем безудержная ярость.

– «Хищник», – передразнила она его от зеркала. – Это ты, хищник-то! Ты чужой кровью, да чужой бедой живешь, а не я. Ты? А от меня кому плохо? Тебе?! Видать, тоже хорошо, раз замуж позвал. Нет бы спасибо сказал, что лаской грею, все ночи твои. А ты тоже – «хищник»…

Треф слушал ее и думал, как ладно было бы взять сейчас эту проклятую бабу за волосы и об пол лицом. Потом ногой в живот, потом по почкам. И, зверея от вида разбитого, залитого кровью лица, бить, бить, холодно, жестоко, расчетливо, чтобы выплевывала зубы, захлебываясь кашлем отбитых легких, чтобы никогда уже не поднялась она с пола такая, как была: розовая, здоровая. Чтобы уже никому не смогла душу вывернуть… Он аж зубами скрипнул и, собирая себя в комок, отгоняя видение, загоняя внутрь рвущуюся наружу злость. Нельзя – наследишь! А ему без шума уйти надо.

Тихим хриплым голосом сказал:

– Не-е-т… Хищник… Хорек! Тот мозг у кур сосет, а те у людей душу… Хорошо, пусть я кровью живу, пусть! А ты душой чужой живешь. И моей тоже… Сашку – философа ты доломала, и не его одного… Вот и выходит, что самая что нинаесть, пара мы с тобой. Да… Только ты пострашнее меня будешь!

– Дурак! – кротко бросила она. Но, увидев в зеркале его глаза, осеклась, кинулась уластить, приласкать…

Он молча отнял ее руки от себя. Оделся, собрался.

«Продает, сволочь!» – подумал, глядя на нее с порога, и коротко бросил:

– Я позвоню… Жди дома.

4

В кресле сидела «мартышка». Симпатичная, лет двадцати. Одета фирменно, можно поработать.

Борис Сергеевич (да, да, именно Сергеевич, он фамильярности не позволял, у нас все профессий почетны) смотрел на голову своей клиентки, как стратег, обдумывающий план предстоящей битвы. При выборе прически он учитывал не только фактуру волос, их цвет, внешность, но и принадлежность клиентки к соответствующей категории в классификации, созданной им же самим. «Мартышками» были случайные клиентки, записавшиеся в очередь за несколько дней, «мадамы» – уважаемые им самим, приходящие по договоренности, обеспеченные значительно выше нормы. «Поднебесные» – означали близость к сильным мира сего, требующие максимального внимания, зато и оставлявшие захватывающие дух чаевые.

Надо сказать, что беззаветно любя свою работу, Борис Сергеевич презирал практически всех клиенток, всех разрядов. Он давно понял, что волосы для женщин – это то же, что ум для мужчин. Но свои эмоции он прятал глубоко. Внешне Борис Сергеевич был само обаяние. Высокий, полный, с шапкой некогда золотистых кудрей и доброжелательной улыбкой, А как он мог ублажить своих посетительниц. Хороший инструмент, импортный лак, невиданный ароматический шампунь, специальные бигуди и химические составы. Понятно, что всем этим его снабжали не со склада. Сам покупал, на свои. Но расходы подобного рода увеличивали доходы. Ну как не бросить лишний червонец («червячок» по Борису Сергеевичу) в оттопыренный карман, пришитый на животе его нейлонового халата. Особенно после таких профессионально-нежных пассажей с волосами, легкого массажа, приятного разговора. И, главное, увидев свое отражение в зеркале.

Борис Сергеевич стандарт не гнал. Прически он изыскивал в модных журналах, западных альбомах. Даже в кино он не столько следил за сюжетом, сколь головы рассматривая. Но зато, какие прически он делал! Все это обеспечивало ему две вещи, которые он очень любил: деньги и фотографию на доске почета, потому что почет он тоже очень любил.

Не любил Борис Сергеевич, когда его отрывали от работы. Все в салоне это знали – ни-ни, только в экстренных случаях: в связи со стихийным бедствием или визитом жены высокого министерского начальства. Поэтому Борис Сергеевич очень удивился, когда ему сказали, что его ждут двое мужчин и хотят срочно увидеть.

Он стриг и мужчин. Лишняя пятерка? Лишними только клопы бывают, как шутил Борис Сергеевич, деньги – они всегда к месту и ко времени.

Бросив прическу клиентки на половине, он отряхнул халат и вышел в почти пустой холл.

Мужчин было, действительно, двое. Один явно не клиент – стрижен коротко. Лицо полноватое, ранняя седина, крепкие, тяжелые плечи и насмешливые зеленые глаза. Такие в салоны не ходят. Это, очевидно, богатый, но скупой дядюшка. «Уродует себя человек, – мелькнуло у Горина, – с его волосами такой шедевр можно сотворить – все бабы упадут! Костюмчик модный надел, дорогой. А голова… Точно, скупой дядюшка, – решил Борис Сергеевич. – A второй – племянник. Моложе, стройнее, джинсы, куртка. Волосы тоже коротковаты, но уже что-то можно было бы сделать, „Золотого ежика“, к примеру. Это когда все дыбом…»

– Вы Горин? – низким голосом спросил «дядюшка».

«Ничего себе, тон для просителей!» – подумал удивленно Борис Сергеевич.

– Да, – с достоинством ответил он. – Что желаете?

– Мы из уголовного розыска…

Вот тебе и клиенты. «Червячки» в кармашке на животе заворочались, как живые и начали покусывать. Куда бы их, так, незаметненько…

– Э-э-э, по какому, простите?..

– Нас интересует ваш клиентка, – по-доброму поинтересовался «племянник».

«Зубы заговаривает, – зло подумал Горин. – Сначала клиентка, потом – сколько на чай дала, а потом – на какие шиши машина с дачей?»

– Господи, всегда – пожалуйста… Чем могу… А кто именно? – «А вдруг, действительно, только какая-то мартышка им нужна? Продам. Со всеми потрохами. Продам. Только бы знать кого?» – решал без колебаний Борис Сергеевич.

– Вера… Не помните такую эффектную даму лет двадцати восьми-тридцати, – разговор все так же вел «племянник».

Веру Горин помнил. Еще как. Особенно ее последнего спутника. И, поэтому, прежде чем ее «продавать», нужно было все взвесить.

– Вера, Вера, Вера… – быстро забормотал он. – А что мы стоим? Садитесь, мебель у нас прекрасная, из ФРГ привезли. Значит, вы говорите, Вера? Тут, знаете ли, через руки столько проходит, – он пошевелил пухлыми короткими пальцами, – Нет ли у вас, э-э-э….

– Есть! – молодой протянул ему фотографию.

Тянуть дальше некуда.

– Советская милиция … она всегда… Она все… Позвольте? – разумеется, она. Как ему ее не узнать? Сам сосватал опустевшую на три года квартиру одной «мадам», которая уехала за границу. Имел с этого навар в тридцать рублей ежемесячно. Про квартиру они могут знать. Это уже ее новый сожитель снял. А про него? Нет, очевидно, если не спрашивают. Инженер сказала. С таким взглядом только под мостом, на большой дороге инженерить!

Горин решил, что нужно делать.

– Вы узнаете? – поторопил второй.

– Почему же? Узнаю, как же… Причесывал, да… Очень интересная дама. Вот только она у вас здесь брюнетка, а я ее не так давно осветлил. Изволила желанье блондиночкой стать.

– Давно? – спросил первый.

– Да не так… Недели полторы-две…

– А это лицо вам не знакомо?

Вот оно! С небольшой фотографии на него глянул колючими глазами «инженер». Про прическу его лучше не говорить. Борис Сергеевич догадывался, где так стригут. А молчать нельзя. Нельзя молчать…

– Видел. Вроде, новый муж ее.

– Когда?

«Господи, молодой, а ум такой привязчивый».

– Вместе с ней и видел. Он ее встречать приходил к салону. Она еще сказана, что собираются, как потеплеет, ехать отдыхать, – последнее Борис Сергеевич добавил уже от себя.

– Перед отъездом не обещала зайти?

– Не говорила. Может, и зайдет. Если эта дама вам так нужна, могу дать адрес. Она, когда от старого мужа ушла, квартирку стала снимать. Вот и посоветовал, не судите строго, Клиентка уезжала…

Молодой уже достал блокнот и ручку.

Горин продиктовал. Адрес. Про телефон он решил «забыть».

Когда они ушли, Борис Сергеевич присел на кресло. Руки слегка дрожали. Потом, вспомнив глаза «инженера», он решился. Быстро сбросил халат и выскочил из салона на улицу. В кабинете у телефона всегда люди. А при этом разговоре свидетели не нужны. Вот и автомат. Как истый москвич, наученный горьким опытом, он не стал опускать монету. Услышал гудок, стал набирать номер, ничего-ничего, все волки будут сыты. Милиция получила адрес, а два-три слова успокоят Веру с «мужем». И кто узнает о звонке?

Пусть они между собой сами разбираются. …94…В трубке послышались длинные гудки. Борис Сергеевич, было, изготовился опустить двушку («семишничек» по-старомосковски). Но в этот момент дверь будки распахнулась и его руку кто-то перехватил. Он раздраженно повернулся и мгновенно обмяк. На него насмешливо смотрел «дядюшка».

– А про телефончик вы промолчали… Придется, видимо, некоторое время нам побыть вместе.

– Что вам надо?? – сделал слабую попытку к сопротивлению Горин.

– Удержать вас от неверного шага. Да и клиентка, наверное, соскучилась.

– Я не могу позвонить по телефону?

– Туда – нет! Вы же Веру хотели предупредить?!

– Почему вы думаете?

– Проверим! Если ошиблись – принесем извинения…

«А если не ошиблись…» – Бориса Сергеевича даже затошнило от страха.

– Ну что, пошли достригать? – предложил Астахов.

Борис Сергеевич вошел в зал…

Через полчаса «мартышка» с удивлением смотрела на свою голову. Но, решив, что это последний писк моды, она было хотела, как обычно, сунуть десятку в заветный кармашек. Но Борис Сергеевич отпрыгнул от нее, как от зачумленной.

– Вы что? – он закричал возмущенно высоким голосом. – С вас пять двадцать семь. Вот четыре рубля семьдесят три копейки сдачи!

5

Ужасный день, какой ужасный день! Как все нелепо. Почему так неуютно на мягком сиденье удобной машины? И совершенно безразлично, что рядом сидит молодой симпатичный мужчина. Нет сил даже сказать что-нибудь, потребовать объяснений….

Нужно прийти в себя. ТАМ не будет времени. Надо сделать так, чтобы все поняли – она тут ни причем. Этого не может не получиться! Ведь ТАМ с ней будут говорить мужчины, а разве они могли когда-нибудь ей в чем-либо отказать?

Странно, только собиралась выйти, уже оделась, как звонок в дверь. Открыла – на пороге милые молодые люди. Думала, зашли по ошибке. Но они предъявили всякие бумаги, стали искать Николая, обыскивать. В ее сумку и то заглянули.

Неужто ТАМ узнали про пустырь? Как? Ее же никто не знает! Нет, нет, не может быть. Все Николай. Зачем он был нужен? Мало мужиков?

С детства она завидовала тем, кто мог что-то делать так, как никто другой. И ненавидела. Но талантливый щедр и силен. А значит выше. Выше ее? И это стерпеть? Тогда она ненавидела их всех еще сильнее. Федор? Зина? Они талантливо человечны, и было приятно видеть, как их корежит от ее жестокости. Какое невыразимое наслаждение – ломать, топтать чужое «я», упиваясь безнаказанностью, потому что тот, кого ты топчешь, порядочнее тебя, и от сознания этого, хочется топтать его еще больше, пьянея от духовного садизма.

А художник? Как он был упоен своими успехами. Парил над толпой, и толпа покорно задирала голову. Пришла она, и от ее настроения стало зависеть – быть или не быть новому шедевру. Кто сказал, что она бесталанна? Она талантлива, по-своему (чего перед собой кокетничать?). Людям нравится, когда их ломают. Сами на пламя летят. А Николай ни на кого из них, слюняво-добропорядочных, похож не был. Мрачный демон, как это пишут в рецензиях на западные фильмы – антигерой. Когда разозлятся – в глаза заглянуть страшно. Испепелит. Сколько душ загубит?

И что? Да то же самое. Но с ним интереснее, чем с другими. Из-за денег? Нужны ей деньги.… Нет, Николай должен был делать не то, что хотел, а что пожелает она! Это, как в клетку со львами, как по краю… И его затоптать, сделать тряпичной куклой…

Неужто милиция докопалась? Нет, еще раз нет, не могли. Николай все продумал. Он ошибаться не мог. И место, и время, и все, все – его идеи.

Нет, не может быть. Скорей всего, за его старые грехи зацепились, значит, она просто красивая, обольстительная женщина, волей случая, попавшая в сети коварного преступника. Обольстительная, именно так.

Когда машина подъехала к Управлению, Вера если не успокоилась, то, во всяком случае, снова уверилась в своих силах.

Они поднялась на лифте, прошли по длинному коридору. Она посередине. Впереди и чуть сзади – молчаливые мужчины.

– Направо, – подсказал молодей человек. Он представился тогда, у входа, но она совсем забыла, как его зовут.

Кабинет, куда она вошли, ее разочаровал. В кино красивее, а здесь – побелка, масляная краска, сейфы и канцелярские столы.

Всего-то экзотики, что надпись на телефоне о том, что по нему запрещается вести служебные разговоры. За столом, устало положив перед собой руки, сидел пожилой мужчина.

– Присаживайтесь, – предложил он. Молодой человек сел за другой стол.

– Моя фамилия Попов, – представился пожилой, – о вас лично мы пока говорить не будем, еще найдется время. Ответьте, Федорова, где сейчас Трифонов?

– Трифонов? Не знаю такого. Не знакомы.

– «Инженер», с которым вы сожительствуете, – строго уточнил молодой, положив перед ней фотографию «Трефа».

– Вы с женщиной говорите, выбирайте выражения! – Вера старалась выиграть время, успеть подумать и понять, что скрывается за строгостью этого молоденького сыщика.

– И все же? – строго спросил Георгий.

– Курить можно?

Литвин протянул ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Вера прикурила и улыбнулась своему «собеседнику». Улыбка не сработала.

– Не знаю, – тихим голосом ответила она.

– Напрасно вы так, – тихо сказал Попов. – Может, тогда вспомните, когда виделись с ним в последний раз?

– Это не скромно.

– Вы отказываетесь отвечать? Это в вашем положении не разумно.

Вера кокетливо повела плечами.

– Как вы его называли? – спросил Литвин.

– Николай. Дальше мне было не нужно.

– За все время, пока вы с ним знакомы, кроме имени, так ничего и не узнали? – бесстрастно поинтересовался Попов.

– Ну, вроде, фамилия его Горохов или Терехин. Работал где-то на Севере по найму, потом поругался с начальством, переехал сюда.

– Без прописки?

– Такие нюансы меня не волновали. Это ваши заботы.

– Какие отношения у Вас были с Зотовым? – снова задал вопрос Литвин.

«Железобетонные они, что ли? Неужели, совсем не видят, что я красивая молодая женщина, которая могла бы понравиться, – подумала Вера, – А про пустырь и богатого толстячка здесь не знают. Во всяком случае, со мной не связывают».

– Некоторое время достаточно близкие, – доверительно сказала она, вновь обретая уверенность в себе. – Совсем недолго. Саша – он хороший, умный… Но как мужчина… Знаете, я, как каждая женщина, хочу, чтобы можно было чувствовать рядом не только заботливого, нежного, но и сильного мужчину, – она быстро взглянула на Литвина, обещающе и заинтересованно и, как ей показалось, этот молодой сухарь смягчился. Даже едва заметно улыбнулся, а как же иначе, какой мужчина устоит против нее…

– А кто стрелял в Силаева?

Вера не поняла. Она еще раз посмотрела на молодого. Он по-прежнему едва заметно улыбался. Только теперь его улыбка казалась ей ехидной и злой.

«О чем это он? О чем? Силаев? Как Силаев? Откуда они взяли? Сашка сказал? А он здесь откуда? Неужели? О Боже!.. А вдруг проверяют? Конечно, проверяют…»

– Не знаю никакого Силаева… – едва пролепетала она.

– Силаев Вячеслав Иванович, – охотно, с участием пояснил Попов, – с которым вы с месяц назад встречались у кинотеатра «Космос». Он-то вас прекрасно запомнил.

У Веры все внутри оборвалось. Черты лица ее застыли, резко обозначились морщины под глазами и около губ глаза потускнели. Куда делась молодая, уверенная в себе покорительница мужских сердец? Перед ними сидела сразу ставшая сутулой женщина.

– А почему я вам должка давать отчет? – вдруг визгливо закричала она на Литвина. – По какому праву вы, молодой и здоровый, сидите здесь и терзаете меня? – она захлебнулась в рыданиях, – меня, женщину с несчастной судьбой, мать-одиночку? Что я вам сделала? Махинации свои прикрываете? Вон, преступники гуляют, убийцы, – она дернула головой в сторону зарешеченного окна. – Их поймать не можете? На слабых отыгрываетесь? Герои… Идите туда… Пахать на вас надо, бугаи. А мы содержим вас еще… Пахать надо!

Попов спокойно слушал. Литвин по его знаку налил стакан воды и поставил на ближний к Вере угол стола.

Она замолчала, потянулась к стакану и жадно выпила воду. Литвин молчал, и, лишь увидев, что Вера успокоилась, тем же ровным голосом сказал:

– Ставлю вас в известность, что о вашей дочери заботится ее отец, ваш бывший супруг. Очевидно, вы будете лишены судом родительских прав. А сейчас вернемся к теме нашей беседы. Так кто стрелял в Силаева?

Все. У нее больше нет сил. «Истерика» была последней попыткой спастись, изменить ход событий. Теперь уже не было сил сопротивляться дальше. Она привыкла, что ей подчиняются обстоятельства. Теперь – наоборот.

– Не знаю… Не поняла, – устало произнесла она.

– Где Трифонов?

– Не знаю…

– Обманывать не в ваших интересах.

Они спрашивали по очереди, тихо и спокойно. Но, кажется, что их слова взрываюся в мозгу, с диким шумом, бьют молотком по нервам. Спрятаться, уйти от них, от этих безжалостных, гонящихся в угол вопросов. Уйти бы? Но куда?

– Я действительно не знаю. Он исчезает на несколько дней. Потом звонит. Мы встречаемся.

– Когда теперь должен звонить?

– Не знаю. Сказал, чтобы никуда не уходила.

– У кого деньги, взятые у Силаева?

– Я не интересовалась. Кажется, у Зотова.

– У кого оружие?

– Не знаю я…

– Почему Трифонов деньги отдал Зотову?

– Откуда я знаю?

– Как долго Зотов должен держать у себя деньги?

– Николай собирается уезжать. Наверное, деньги возьмет.

– При обыске мы нашли записку. Что она означает? «Перово, шесть тридцать, у головы».

– Николай сказал, чтобы я это прочитала Сашке, когда он позвонит.

– Как прочитала? – не понял Георгий.

– По телефону.

– Когда Трифонов должен позвонить?

– Сегодня.

– В какое время он звонит?

– Обычно по вечерам.

– Зотов?

– Естественно, тоже…

– Могут они встретиться без звонка?

– Не знаю. Думаю, Сашка тоже не знает, где бывает Николай. Он никому не говорит. Осторожный.

– Где сейчас может быть Зотов?

– У него много знакомых.

– Хорошо. Если вы согласны помочь нам, то поедете сейчас на квартиру, там наши товарищи. Позвонит Зотов, пригласите его приехать. Скажите, что не можете понять, что в записке. Если позвонит Трифонов, найдите повод пригласить и его. Это ваш шанс.

Вера встала, направилась к двери и вдруг, обернувшись, с ужасом спросила:

– А вдруг он придет меня убивать?

– Не думаю, чтобы ему представилась такая возможность, – ответил прежним бесстрастным голосом Попов.

6

Перово … Шесть тридцать… У головы… В какой день…? В шесть утра или вечера? И чья там голова? Может, прозвище? Но Треф старался не иметь лишних контактов. Где эта голова?

Свою сломаешь… Литвин так и сяк крутил записку. Попов сидел рядом, читая протокол допроса. Отложив листки, он взял у Георгия мятую полоску бумаги.

– Какие идеи?

Литвин развел руками, что означаю полное отсутствие каких-либо соображений.

– Нам с тобой этот ребус разгадывать, нам, – Георгий понял, что у многоопытного начальника тоже пока никаких конкретных соображений нет. – В квартире Астахов, – продолжал Попов, – он все сделает как надо. Только боюсь, не придут они. Звонить будут, а сами не придут. Как думаешь, не скажет наша Вера им чего лишнего?

– Не знаю, – честно признался Литвин. – Не могу ручаться, Алексей Семенович. Судя по всему, не должна, а так – кто их разберет… Трифонов не дурак. Он и малейшую фальшь поймет. Про намек я уже и не говорю. А с другой стороны, может, и обойдется?

– Ты, Георгий, на авось-то не надейся. Давай лучше прикинем, что главное? А главное, то, что Треф с Зотовым не могут не встретиться! Будем исходить из худшего, что Треф знает о неудачной попытке задержания Зотова, – Литвин виновато опустил голову, но Попов сделал вид, что не заметил этого. – …Тогда встречаться с ним «Трефу» совсем не захочется. Он уже битый, знает, что к чему. Поймет, что и его ищут, все перекрыли: вокзалы, аэропорты…

И Сашка вряд ли останется в городе. Ребята звонили, говорят, аккуратненько так собрался перед уходом, даже мебель полированную протер. Ничего на память не оставил. Даже ни одной бумажки с записями… А холодильник забыл протереть, – посмеялся Попов, – там его пальчики и остались. Сашка будет искать встречи с Трефом. Тот – его надежда. И вывезет и всему научит, опыт есть. Но вот как Треф?

– А не может Зотов с деньгами рвануть? Что ему сообщника-то ждать?

– Не исключен и такой вариант. Хотя, не думаю, что станет он с Трефом шутить – испугается. Да и (по мнению Зотова) – труба ему сейчас без Трефа. А потому, думаю, он ему о твоем визите не скажет. Побоится один на один с нами остаться. Вдвоем ему с Трефом веселее, кажется, веселее. А в нас он сейчас врагов видит. М-да…

– Что делать?

– Думай, голова, думай, картуз куплю, как мой дед говаривал…

7

Наконец-то!

Телефон хрипло прозвонил один раз, потом другой. Вера зачарованно смотрела на аппарат, но трубки не поднимала.

– Берите трубочку, разговаривать будем, – кивнул ей Астахов.

Вера безропотно потянулась к телефону. Владимир взял отвод-наушник, подсоединенный приехавшим с ними телефонистом.

– Да, слушаю.

Соединение было плохим, в трубке шумело.

– Ты? – спросил низкий мужской голос.

Трифонов, понял Астахов. Ладонь, державшая трубку, вспотела, словно этот бандит был совсем рядом и сейчас его надо брать.

– Да, – ответила Вера.

– Почему долго да подходила?! У тя, что, гости? – подозрительно спросил Треф. Вера вопросительно посмотрела на Астахова. Тот свободной рукой потер голову.

– Что ты, какие гости?! Душ принимала… Сколько жду, скучаю. Ты куда пропал?

Вера говорила без особого энтузиазма, но пока все правильно. Учитывая помехи на линии, ее голос вполне мог передать тоску забытой женщины.

– На кудыкину гору… – хмуро отрезали на том конце провода.

– Хорошо… – Астахов выразительно прижал руку к сердцу и закатил глаза, изображая страстное ожидание.

Вера поняла.

– Коленька, ты приедешь? Я жду… Мы ведь с тобой так и не договорили.

– Наговорилась уже, – Треф выслушал приглашение без восторга. Чувствовалось по его тону. – Впрочем, приеду… как-нибудь. Жди. А пока, слушай меня внимательно. Философ позвонит, передашь, что я написал. Не потеряла записку-то?

– Нет. Не поняла я в ней ничего.

– И не надо. Скажешь, послезавтра, и – по документу… Все… Пока!

– Алло, алло, Коленька…

Трубку уже повесили. Вера опустилась на диван и закрыла глаза. В комнату вошел сержант.

– Звонили из автомата, из ГУМа, – доложил он. Астахов представил себе муравейник магазина и тяжело вздохнул. Там искать бесполезно.

8

– …Значит, убежден, что не кличка?

– … Боится он со знакомым сейчас ходить, Алексей Семенович! – Литвин убеждал начальника. – Знает, что в первую очередь все его связи проверять начнем. Все контакты оборвал, проверено! Я настоятельно предлагаю принять мой план. Знает он или не знает, что я был у Зотова, все равно ни к кому не пойдет. И раньше не ходил. Перестраховывается.

– Принять хорошо, – согласился Попов. – Но еще лучше, если бы мы точно сказали там-то, тогда-то, во столько-то! А то…

– Вариантов всего два. Голова – это головной вагон. Сам сколько раз так договаривался. Значит, встречаются они у первого вагона станции метро «Перово». Логично!

– Логично. Еще логичнее, не забывать и про электрички. Так, если мне не изменяет память, тоже первые вагоны, или «головы», по-вашему, бывают, не так ли?

– Так, – вяло согласился Георгий.

– Не сочти за ворчание старика, но учись не спеша делать важные дела, думать не суетясь. Быстро, но не суетясь. Подумай тогда, не пришлось бы сейчас ловить Зотова. За него ты свое еще получишь. Ладно. Теперь займемся разработкой подробного плана действий оперативных групп…

9

Звонили еще двое. Вера сослалась на нездоровье и не стала разговаривать. Не только потому, что Астахов так распорядился, ей и самой не до того было.

После звонка Трефа, она несколько раз вяло пыталась завести разговор с Владимиром, но он, молча рассматривая журналы мод и каталоги иностранных фирм, никак не реагировал.

Снова звонок, Астахов отложил журнал. Вера уже смотрела на телефон, как на своего смертельного врага.

– Привет! – голос у Зотова был звонкий. Первый испуг, видимо, прошел, – Твой дома?

– Нет, уехал. Сижу, жду. Хочешь, зайди.

– Любовницы друзей, священны. Даже, если это бывшие твои. Лучше скажи, что передавал?

– Записку написал. Подожди, сейчас возьму… – Увидав жест Астахова, она закрыла микрофон рукой.

– Спросите, где эта «голова»? – тихо приказал Владимир.

– Алло…

– Могла бы и побыстрее. Времени нет.

– … «Перово»… Шесть тридцать… У «головы». Послезавтра.

– Ясно… – засмеялись на том конце провода.

– Саш, а где эта голова?

– Должно быть, на плечах. Поняла? Привет, не скучай, пока твой не пришел.

Срочно высланная из второго отделения милиции группа у телефона-автомата рядом с кинотеатром «Ударник» некого не нашла.

10

– Значит, так… – Попов оглядел собравшихся, – выйдем и утром и вечером. Гарантий, что место определено точно, нет. Литвин вот постарался, придумал, где это может быть, Надеюсь, правильно. Тем не менее, перерываем весь район, вокзалы, аэропорты, речной порт. Фотографии Трифонова и Зотова готовы и разосланы по районным управлениям, и в транспортную милицию. Заступающие на смену наряды будут проинструктированы. Напоминаю: один из преступников вооружен, возможно, оба. Работать четко и внимательно! Нам с вами народные шествия с буффонадой и стрельбой ни к чему! Брать аккуратно и тихо. За радиосвязь отвечает Дробов, Старшими групп идут: Астахов, Спирин, Морозов, Царьков. Координатор – Литвин, общее руководство беру на себя. Все. Готовьтесь…

Из кабинета вываливались гурьбой, уже в дверях нетерпеливо щелкая зажигалками и попыхивая синеватым дымом. В коридоре Астахов придержал Литвина за локоть.

– Сядь, Георгий, ты ничего нового не узнал? Треф – мужчина серьезный. Подведут нервы и… Не любит он почему-то уголовный розыск. Самое неприятное, – Астахов дал Литвину прикурить, – мы не знаем, у кого оружие. Или, действительно, у обоих? Что Вера-то говорила?

– Ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала. Как она себя на квартире вела?

– Без энтузиазма, – Астахов пожал плечами. – Как обычно в ее положении. Ты обратил внимание, что у Трефа – никаких следов ни оружейного масла, ни масленых тряпок не нашли? А он ведь должен был чистить оружие? Должен. Я всю хату излазил, вплоть до мусорного ведра. Чисто. Может, револьвер у Зотова, которого ты благополучно упустил?

– Не трави душу… Не знаю.

– Извини… Пойдем, работы полно.

Глава V

1

С сухим щелчком, как обойма в рукоять пистолета, входила батарея питания в серое металлическое тело носимых радиостанций. А что, сравнение не так уж абстрактно. Порой эта продолговатая штучка выручит больше, чем оружие. Она – твой товарищ, который всегда готов помочь.

Дробов взял тряпочку и протер рацию. Он специально задержался позже других. Ему нравилось вот так, в тишине, поработать и подумать. Пусть мысли могут показаться обычными, ему-то нравится. Так уж сложилось, что он в отделе занимался техникой. Надо – так надо.

А сегодня особенно удачно вышло. Люся, его дочь, забрала Витьку и Андрюшку, трехлетних близнецов, к себе. Пока они с мужем обитают в коммуналке, дожидаясь новой квартиры, ребята живут у них. Сейчас он – самый молодой дед в МУРе. Ребята посмеиваются. Молодежь, где им понять, что дедом быть не так уж и плохо. Ему нравится. Завтра, с этим делом он, наверное, будет занят весь день. А вот послезавтра надо обязательно съездить к малышам, сводить куда-нибудь. В зоопарк или на «мультики». Дробов нажал на кнопку. В каждой рации он проверил переключатель диапазонов и приемо-передачи. Динамик затрещал, как сухой камыш под ногами. Сквозь шум неожиданно громко прорывались голоса, дававшие неведомым «восьмым», «сорок пятым», «двадцать третьим» распоряжения, команды. На всех диапазонах шла напряженная работа.

Рации Дробов проверял дотошно. У одной заметил, что отходит антенна и поэтому прием нечеткий. Тут же все исправил. С другой возни было больше. Кнопка приемо-передающего блока иногда западала и вообще, болталась в гнезде, держась, практически, на честном слове. Надо бы заменить, перепаять… Но получать вечером новый блок – дело суетливое. Дробов, похлопав себя по карманам, вынул коробок спичек и, достав одну, расщепил ее остроотточенным ножичком. Половинку отложил в сторону, а другую просунул в гнездо кнопки.

Попробовал. После трех-четырех нажатий спичка притерлась и стала помогать ослабевшей пружине.

Прекрасно, на сегодня работа закончена, и можно идти домой. На улице начинал накрапывать дождь. Говорят, что во время дождя – самый чистый воздух. Подышим.

Дробов убрал в сейф рации, надел плащ и вышел из кабинета.

2

Мелкие капли дождика редко и неохотно стучали по стеклу, словно шел он не сам по себе, а потому, что за его спиной стояли свои, небесные конвоиры. И фонарь сиротливо так горит. Один на всю улицу. Один…

К черту, все к черту! Треф в темноте протянул руку, нащупал сигареты, спички, закурил. Дым был одновременно горьким и приторным. Сигареты и те… «Махорочки бы сейчас, – мелькнуло в голове, и он усмехнулся невесело, – „Зона“ въелась, как пыль. Соскучился?»

Легкий ветерок скользнул в приоткрытую форточку, парусом вздулась занавеска. Запахло свежестью.

«Весна… Зеленый „прокурор“»! Сколько раз его звали рвануть на волю? Весна, зеленый прокурор, подписывает свободу! Не замерзнешь, следов не оставишь, по которым быстро и зло пойдет конвой с собакой. Кружит голову пьянящий теплый ветер с воли. Нет, не соглашался ни разу. Коварен он, «зеленый прокурор». Кто из тех, бежавших, на свободу попал? Никто…

Нет, он выжидал. Обрыднет в зоне – сил нет. А стиснет зубы и работай. Делай вид добросовестного бодрячка. А однажды к вечеру не выдержал – завалился на еще сырую землю и до одури смотрел на глубокое небо. До боли в глазах. Потом встал, стиснул зубы и пошел работать. Если бы только вкалывать… Тот майор в последней колонии, как клещ впился. За честную жизнь говорил. Дескать, злоупотреблять добротой народной и властью нельзя.

Нельзя! Открыл Америку! И без него понятно. Нельзя… по мелочам. Надо хапнуть по-крупному – и в сторону. Все про то знают. Не зря он вел разговоры с умными людьми. Знают все, да немногие делают. Пьянка, мордобой, мелочь на опохмелку – и снова обсуждай с дружками на нарах, как надо было делать на свободе.

«Зеленый прокурор»… Не поддался он ему там. Осенью убегал, когда всего вокруг вдоволь. И за то награжден был судьбой. А здесь, на воле забылся.

А уголовка в отставку не подала. Работает милиция, работает. И, пока его не зовут в гости, нечего их назойливо теребить. Он сознательный, понимает, что и без него им хватает дел.

И вот тебе, первый звоночек от судьбы. Верка! Поил, кормил, одевал, обувал. А поговорили – понял – продаст! Не сегодня, так завтра. Подстилка! Он ее до себя поднял, а она ему… Нет, с ней больше вместе нельзя. Надо было уйти – и он ушел.

Ладно, что волноваться. Об этой даче, где он отлеживался, никто не знает. Билет будет. Завтра в ночь он исчезнет из Москвы. Пусть тогда ищут.

Останется снова с носом: этот, «зеленый прокурор»… Но почему же не отпускает тоска в груди, и мучат кошмары – въедливый майор и аккуратные домики зоны? Может, плюнуть на завтрашнюю встречу, рвануть на электричку и – до Рязани или, скажем, Коломны? А потом на скорый и …

Нет, деньги оставлять нельзя. Они ему сейчас нужны. Очень. Завтра полседьмого встреча и все. Он снова исчезает…

3

Астахов считал, что в жизни ему не везет. Но никому об этом не говорил, не жаловался, не плакался. Все равно не поверят. Другие не только считали его вполне преуспевающим человеком, но и – завидовали. Одни – его силе, другие – удачливости, третьи – эрудиции, умению сходиться с людьми и быстро становиться своим в любой компании.

Все так. Но это было над водой, ярко светящимся островком. Внизу, темной массой, несложившаяся семейная жизнь, дочка, которой сказали, что его нет на этом свете, отрезая все возможности общения с ней. А еще – вечернее одиночество, несбывшиеся мечты о счастье, и … Да мало ли тяжести хранит любой человек в своей душе? Что перечислять? Лежит и лежат. Иногда нудный, мелкий дождь, вот такой, как сейчас, всколыхнет муть со дна. Но без этого тоже невозможно. В конце концов, страдания человека тоже составная часть жизни.

Астахов заворочался на диване. Он сегодня пораньше лег. Дело завтра предстоит весьма важное. Но заснуть не мог.

– Володя, может, тебе успокаивающего чего дать? Заснешь быстрее, – спросила мать, тихо войдя в комнату.

– Ну, ты же знаешь, я не употребляю, – отшутился он, – спасибо мамочка.

Мама Владимира любила тепло, и заботливо создавала его. Может, и не всегда она понимала сына, но он постоянно ощущал ее преданность, ласку и отсутствие какого-то ни было родительского эгоизма.

– Вот, – посетовала она. – Опять не спишь, думаешь? А вставать ни свет, ни заря. Такой режим вреден. Ох, я бы этих жуликов вообще больше не выпускала.

– Даже тех, кто по недомыслию ошибся?

– Ну, если по недомыслию… Но это – раз! А то и второй, а третий… – и все оступается? Хромота это, а не ошибки.

– Хромота тоже вылечивается. Пусть, с третьего раза – а получится.

– Добренькими мы становимся, Володя. Не добрыми, а добренькими… Разницу понимаешь? Это, когда добро делается формально. Распевали: «А паразиты никогда…», так и думала, что никогда! – мама выросла в семье старых русских интеллигентов, где слово никогда не расходилось с делом и, потому ее суждения иногда бывали категоричны, – Вот и жили бы «паразиты» отдельно от хороших людей, раз с ними не могут.

– Люди людей судят! – разговор этот возник не впервые, и Володя лишь слабо сопротивлялся. Тем более, мама не во всем была неправа. – А аппаратов, которые бы в души заглядывать позволяли, нет!

– А я помню, нам последнего паразита обещали показать! А теперь в газетах о хищениях меньше, чем на несколько тысяч и писать считают неудобным.

– Те, кто обещал – поторопились. Теперь на эти вещи мы здраво смотрим. А закон наш добрый, потому что лучше уж ошибиться с добротой, чем переборщить со строгостью. Тебе-то не надо эти вещи разъяснять.

– Ладно, ладно, разъясняльщик. Спи лучше, может, завтра как раз и выловишь последнего паразита. А я все же заварю тебе травки. Вчера с Дона привезли.

– Спасибо, мама.

Как мало надо, чтобы снова почувствовать себя маленьким. Легкая ласковая материнская рука, заботливо поправленное одеяло, теплый поцелуй в седеющую макушку.

4

Сашка старательно намылил щеку, попробовал на ногте жало бритвы и провел по щеке. Брился он с вечера, потому что уходить от подружки, у которой он остановится сегодня, придется рано утром, родители вернутся с ночной смены. Бритва цеплялась за щетину. Разве эта «Золингер», как у него дома? Но после того случая на стройке, Сашка рядом со своим районом и близко не показывается.

Хорошо он тогда милиционера провел. Вот тебе и МУР. Надо будет Николаю рассказать. Пусть посоветует, что дальше делать.

Все-таки лезвие никуда не годится. Вон сколько щетины осталось. Завтра совсем заросшим будет. В парикмахерскую не зайдешь – денег совсем мало. Да и страшновато на людях… Из того, что они с Николаем экспроприировали, Сашка не позволял себе взять ни копейки. Пока не разделили.

Сколько ему там причитается? Если даже треть – это ж какие деньги!!! Может, вместе с Николаем куда махнуть? На Камчатку, к примеру. Вольные края, богатые. Личность только в таких местах и вырастает.

Вон, Николай, каких глубин самосознания и свободы личности достиг. Сашке нравится суровая немногословность его приятеля, решительность и пренебрежение к толпе.

Николай поймет сложность обстановки. Недаром, уголовный розыск им заинтересовался. Может, из-за того толстяка? Откуда они узнали? Ладно, Николай что-нибудь придумает, поможет.

И Сашка начал по-новой яростно скрести свою щеку.

5

Он, уже знал, что две вещи она любит больше всего на свете: цветы и яблоки. Это было замечательно. Денег как рез хватило на букетик роз и два сочных яблока, которые продавал жгучий южанин по бешеной цене.

И все было, как рассчитано: сначала легкий восторг – от такого замечательного букета и скромное приятие похвалы, потом предложение погулять по стареньким московским переулкам с экзотическими названиями. Но помешал дождик, который, казалось, ехидно выстукивал по карнизам: «Ну, а теперь, что ты будешь делать?» А что действительно делать? Современные девушки, даже самые лучшие, любят богатых мужиков, добытчиков. Литвин добытчиком никогда не был. Он был увлекающимся человеком. Любил делать то, что ему нравится, а сколько за это платили – было делом пусть и важным, но второстепенным.

Опасения оказались напрасными. Они просто стали… кататься в метро. А когда надоел шум поездов и мелькание огней вышли наверх и спрятались под тяжеловесный козырек старого московского особняка. Дождик, сменив иронию на доброту, тихо заклевал в темную жесть навеса, зная, что этот негромкий стук лучше любой музыки, помогает разговору двоих.

– Почему ты хотел встретиться именно сегодня? – спросила она, – Я институт прогуляла. Завтра же у меня свободный вечер.

– Я не знаю, когда освобожусь завтра. Может, очень поздно.

– Фи, какой противный, – она ласково стукнула его в плечо своим маленьким кулачком. – Не можешь сделать любимой девушке приятное? Сказал бы, что чуть не умер, не видя меня так долго, что считаешь минутки до нашей встречи, поэтому настоял на свидании. А то «завтра некогда»! Совсем одичал там, со своими уголовниками.

– Зато у тебя есть возможность проделать невероятный эксперимент – вернуть меня к цивилизации. Но учти, одичание любого холостяка после двадцати семи, происходит в крайне сложных формах.

– Уговорил, – согласилась она, – Слушай, а расскажи, чем ты сейчас занимаешься в своем розыске? Всяких пестрых ловишь, из международной мафии? Или секрет?

– Нет. Просто ищу нехорошего человека….

– Хочешь дам тебе другого? Искать не придется. У нас начальник отдела такой нехороший.

– Тот еще хуже.

– А банда у него есть? Как в фильме «Черная кошка»?

– Нет. Просто этот человек – большая сволочь, которой помогает сволочь поменьше. А называем мы это дело очень просто – «Добрый вечер».

– Не эффектно, Романтики нет. Назвали бы тогда «Будьте здоровы!» или «Как самочувствие?»

– Смейся, смейся. Это у тебя от безграмотности. Чему вас только в институтах учат? Слушай внимательно, говорю для малограмотных. В начале века, у преступников была еще своя «империя», которая и на заграницу выходила. И вот ее «подданные» решили придумать свой язык. Чтобы никто их больше не понимал. Придумали. И назвали «музыкой».

– И как звучала эта «музыка»?

– Для непосвященного человека совершенно непонятно. Это была смесь немецкого, венгерского и цыганского языков. Причем многие вещи или действия имели символические названия. Гостиничная кража, например, называлась «гутен-морген» – доброе утро, дескать, проснулись, а чемоданчиков нет. И у нас похоже. Хотел человек к вечеру разбогатеть, а вышла крупная неприятность. Вот тебе и «Добрый вечер»!

– Стой! – она закрыла ему рот своей теплой ладошкой. Потом поднялась на цыпочки и поцеловала.

– Какой ты у меня умный! Все знаешь.

– Это не я все знаю, а мой приятель, Володя Астахов. Большой специалист в этих делах. Между прочим, в 1981 году русской сыскной системе исполнилось сто лет. Причем, наш сыск построен на несколько иных принципах, чем в других странах. Вот, положим…

– Тс-с-с, тише, Литвин. Хватит эрудиции, смотри, какой вечер. Дождь всех разогнал. Никого нет. И ты меня давно не целовал…

Глава VI

1

Утром ничего ее произошло.

Сообщений с вокзалов и аэропортов не поступило…

Преступники ничем себя не проявили.

2

Четверть седьмого. Литвин прошел по всем постам. Оперативные группы окружали предполагаемые места встречи. Со стороны их заметить невозможно. Кто-то ждет знакомых (самое время для свиданий), кто-то читает газеты. Многих – вообще не видно.

Георгий старался не торчать у всех на виду. Не стоило рисковать. Зотов мог запомнить его в лицо. Поэтому он выбрал для себя наблюдательным пунктом пешеходный мост над железнодорожными путями. Длинный, метров пятьсот, а то и больше. И вот, Литвин, как капитан огромного корабля, вышагивает по своему мостику.

В динамике пискнуло и вкрадчивый бас Астахова проурчал:

«Третий, третий, я – второй, как слышите? Прием!»

– Я – «третий», слышу хорошо, – ответил Литвин, дождавшись, пока пройдут люди.

– Нормально, – рявкнула рация и Георгий поспешно отключил ее. С голосом Астахова только в Большом петь.

Кнопку приемо-передачи заело. Пришлось поспешно подцепить ее ногтем, чтобы вылезла из гнезда. Она появилась на поверхности, но начала подозрительно болтаться. Литвин пощелкал ей несколько раз и, увидев, что она держится, успокоился.

Хотя, какой там, успокоился! Еще несколько минут и все станет ясно. Если их сегодня не возьмут, потом искать будет очень трудно. Страна большая. Когда они еще себя проявят? И, главное, как? Если кто-то пострадает или погибнет – это будет и на его совести. Ведь это он упустил Зотова. И сейчас, с определением места и времени встречи преступников – ошибся или угадал?

Он отвернулся от платформы и посмотрел в другую сторону. Красиво. Темно-синий вечер, густые россыпи синих, желтых, зеленых, красных мигающих огоньков и строгие узоры десятков путей, упирающихся в далекий горизонт. А в центре клубка стальных рельсовых нитей – диспетчерская башня, как голова хищной птицы.

Голова!!!!!

Конечно, «голова»! Зачем им встречаться на людном месте!? У башни они, конечно, тоже на виду, но напротив – склады, чуть дальше – стройка.

«У головы» – а почему не там?

Литвин выдернул рацию и с силой утопил кнопку на «передачу»!

3

Дробов, не спеша, раскрыл пачку сигарет, Честно говоря, устал он от этой суеты. Года все-таки берут свое. Литвин и Астахов еще молодые, здоровые. А он, если честно, с удовольствием ушел бы начальником отделения охраны. «Госцирка», например, или какого-нибудь крутого универмага. Даже «ловушки», как москвичи сразу после открытия окрестили огромный магазин «Московский», на площади трех вокзалов.

А что, работа спокойная. Какой дурак пойдет обворовывать крупный магазин? Небось, у нас не Нью-Йорк! И для семьи больше времени останется.

Ладно, три года до пенсии. А потом вполне можно найти приличную, спокойную работу.

«Ишь, „голова“! В сырости здесь только торчать! А эти – сидят у какого-нибудь пьяницы, по кличке „голова“ и посмеиваются над вами. Точно… Напридумывали, фантазеры», – беззлобно подумал Дробов о ребятах.

Он взглянул на часы. Восемнадцать двадцать две. Немного осталось. Скорей бы, что ли…

Рация во внутреннем кармане требовательно запищала. Дробов ответил на позывной.

– «Третий» молчит, – обеспокоенно прогудел Астахов. – Посмотри, где он там. Прием.

– Понял, – буркнул Дробов и глянул на место на мосту, где несколько минут назад стоял Литвин. Его не было. Мелькали только редкие фигуры пешеходов, не решившихся, как остальные, переходить по путям. Литвина не было. Куда он делся?

В это время в динамике рации раздайся треск, и голос Литвина, сбиваясь, сообщил:

– Я «третий»… «третий»… Место… Напротив диспетчерской. Рация… наверное… Попробую… – такое впечатление, словно Георгий обрывал слова на бегу. – Буду передавать…

Дробов оглянулся. Темная фигурка бежала наискосок от платформы к низким складам. Чуть в стороне темнела башня диспетчерской.

4

Спрятаться за деревом. Так хорошо. И башня видна, и все подходы. Еще минуты две-три есть.

Разобравшись с «головой», он сбежал с пешеходного мостика и обосновался в символической рощице из пяти тополей средней толщины.

Литвин вытащил приемо-передающее устройство рации, быстро осмотрел его. Рядом с кнопкой торчал хвостик измочаленной спички. Только этого не хватало. Наверное, она и мешает. Георгий выдернул ее ногтями.

К «Чухленке» подошла электричка. Сейчас две соседние платформы электропоездов разных веток – только дополнительная сложность. Если придет поезд и на «Перово» – попробуй тогда отыщи в толпе Зотова или Трефа.

Вот какой-то мужчина идет к башне. Издали не разберешь.

Но Литвину показалась, что это именно Сашка. Почему он идет к диспетчерской? Неужели, все-таки встреча там?

Литвин оттолкнулся от дерева и пошел, одерживая дыхание, словно в грохоте сортировочного узла оно могло его выдать.

Они сближались.

И вдруг, когда Литвин прошел уже половину пути, мужчина резко повернул и направился к складам.

Георгий ускорил шаг.

Рельса…

…шпала…

…шпала…

…гравий…

…рельса…

…перебежать перед тихо ползущим вагоном…

Как же неудобно бегать по путям!!!

Впереди электричка. Мужчина успевал перейти путь. Литвин понял, что тот сейчас исчезнет за проходящим составом.

– Зотов! – закричал он, что было сил.

Мужчина замер, потом быстро повернулся, вглядываясь. В резках тенях зажегшегося огромного светильника над путями трудно было сразу узнать, кто это окликнул. Литвин заторопился.

Это действительно Сашка!

Зотов, наконец, понял, кто его звал. Он рванул было вперед, но, услышав истошный визг электропоезда, отпрыгнул и побежал вдоль состава в сторону.

Георгий бросился за ним, крикнув на ходу в рацию: «Зотов здесь, преследую».

5

Астахов нервно жевал мундштук папиросы. Происходило нечто непредвиденное. Литвин зачем-то побежал к складам. Что-то вдруг случилось с его рацией.

Видимо, надо взять координацию на себя. Он связался с Поповым.

Тот дал «добро». Сообщи, что посылает на подмогу еще одну группу оперативников и объявляет повышенную готовность в близлежащих отделениях милиции.

Астахов быстро снял часть людей из метро, оставив там минимум, – в крайнем случае, помогут постовые и дружинники, – и направился с ними к «Перово».

Из машины они периодически вызывали Литвина. Но тот не отвечал.

От метро до электрички было минут пять езды.

6

Зотов бегал довольно быстро. Едва прошла электричка, как он метнулся в сторону. Но там уже медленно шел товарняк.

Сашка проворно догнал вагон, вскочил на тормозную площадку и исчез из виду.

Мимо тяжело дышавшего Литвина проходили рефрижераторы. Поезд набирал скорость. Вагонов впереди было еще много. Состав только-только втягивался на перегон. Наконец, появились открытые платформы, Прыгать неудобно и опасно – земля сырая, но… Хорошо, хоть куртку надел.

Георгий быстро побежал рядом с платформой, изловчился, зацепился за деревянный борт и резко подпрыгнул.

…Мгновенная заминка – свалиться под колеса или перевалиться внутрь?

…Внутрь!

Теперь надо сделать прыжок с обратной стороны.

…А, черт, рукой об рельс!

Потом это все, потом, потом…

Литвин бросился к проходу между складами. Больше Саше бежать было некуда.

Все-таки стройка… Георгий увидел, как Зотов проворно отодвинул доски в заборе и юркнул в дыру. Литвин вздернул микрофон и крикнул, что они находятся в районе складов, направляются в сторону стройки. Крикнул без особой надежды.

7

Стоя на переходном мосту, Астахов пытался угадать, где сейчас находится Литвин и что делает. Скорее всего, он заметил преступников, появившихся с неожиданной стороны, и бросился за нами. Но куда? Проклятая связь!

Шипение рации, непонятные звуки, голос Георгия: «…следую в р…ш-ча-з-ш…ладов…ш-ш-ш-ш-ш».

Отошел, по-видимому, контакт. На бегу иногда замыкает. Потом разберемся.

«…ладов» – это безусловно – складов. Значит, преступник в районе складов.

Может, там и встреча!? Надо отправлять туда ребят.

И еще не забыть, что рядом овощебаза. Не исключен и этот вариант.

Астахов начал быстро распределять людей.

8

В недостроенном доме было сыро и тихо. Влетев в подъезд, где скрылся Зотов, Литвин тут же остановился. Кирпич, горки цемента, блоки, деревянные лестницы. Типичный вид законсервированной стройки. Судя по всему, строили не жилое здание, а административный корпус. Когда глаза привыкли к полумраку, Георгий увиден длинный коридор, огороженные провалы без перекрытий.

Где-то рядом раздался скрип. Он был хорошо слышен в гулкой тишине. Литвин быстро обернулся. Скрипела и покачивалась доска, положенная на ступени, залитые черной смолой. Наверху зашуршало. Он присмотрелся внимательней. Точно, Зотов там, на лестничной площадке второго этажа. Хорошо, лестнички узкие.

Георгий бросился наверх, Зотов быстро поднялся выше. Но на строительной лестнице быстро не побегаешь. A у Сашки, к тому же, оставалось уже не так много сил. И тогда он, быстро свернув в темный проем, бросился бежать по длинному коридору.

Литвин кинулся за ним. Поминутно спотыкаясь и рискуя переломать себе ноги, он преследовал Зотова по анфиладе пустых пеналов будущих комнат. Несколько раз там, где не было перекрытий, под ногами погудели мостки из досок. Кое-где светились тусклые лампочки дежурного освещения, очевидно, соединенные с внешним освещением и включавшиеся вместе с фонарями.

Потихоньку Георгий догонял Сашу. И тот это слышал по всё усиливающемуся грохоту шагов за его спиной. Он несколько раз затравленно оглянулся. И вдруг резко остановился и присел. Раздался скрежет дерева о бетон, секундная пауза и грохот внизу потонул в туче взлетевшей цементной пыли.

Литвин, хотевший было сделать рывок, чтобы настигнуть Зотова, в последний момент сумел остановиться. Их разделял темный провал. Сашка скинул мостки.

Литвин огляделся. Перекрытия не было от стены до стены.

Только с этой, его стороны, площадочка метра два, да со стороны Сашки – метра четыре. И метров пять между ними. Хорошо, что за Сашкой глухая стена. Никуда не денется. Надо только его извлечь из ловушки, совсем простенькое дело!

Георгий вышел в соседнее помещение. Никаких мостков, чтобы перекинуть. Надо спускаться ниже и искать. Но пока найдешь – Сашка уйдет. Значит, надо заставить его самого сюда перейти. У него за спиной вон сколько досок валяется.

Георгий вернулся назад.

– Зотов, – сказал он как можно грознее, – положите доски и переходите сюда.

– А мне и тут хорошо, – хмыкнул тот.

Рация явно не работала. Ни позвать, ни посоветоваться. Как поступать в такой ситуации? Литвин не знал. Ясно одно – надо попробовать «дожать» Зотова.

– Зотов! Я приказываю: положите мостки и переходите сюда!

– Бросьте, Литвин, – Сашка достал мятую пачку сигарет и устроился поудобнее на куче досок. Не станете же вы стрелять, в самом деле? Права не имеете. Или вы опять без пистолета? Я так и думал. Ну, ничего… Я на вас и не думаю нападать. Правда, и переходить тоже не собираюсь. Вы вот лучше спички мне киньте, а то мои выпали где-то.

Литвин машинально похлопал рукой по карману. Звук спичек, трущихся о коробок, такой простой и привычный, помог овладеть собой.

– Ну ты, брат, однако, нахал… – протянул Георгий, – Так ты сюда пойдешь или нет?

– Вопрос ребром, – ехидно прокомментировал Сашка, – Отвечаю так же недвусмысленно: нет! Здесь буду. Подожду, чем этот бардак закончится… Так кинешь спички?

Литвин подумал и бросил коробок. Сашка ловко пойман его, прикурил и бросил обратно.

Георгий сунул его в карман. Дурацкое положение. «Вань, я медведя поймал!..» Делать было просто нечего. Георгий достал рацию и стал рассматривать.

В корпусе вмятина. И кнопка болталась, как хотела. Попробуй разберись, на какое положение она сейчас переключена, на прием, на передачу. Или просто не работает? Он вспомнил совет своего соседа телемастера о то, что прежде, чем начать самый сложный ремонт любого электронного прибора, нужно его пару раз стукнуть кулаком. Сейчас других способов починки аппарата просто не существовало, и Литвин от души трахнул по несчастной рации…

9

Переговорное устройство зашумело, и незнакомый голос тихо (человек явно находится далеко от микрофона) с усмешкой произнес: «Что не фурычит твоя машинка?»

Астахов, он периодически вызывал Литвина и включался на прием, насторожился, приникнув к динамику своей рации.

«Не работает…» – согласился голос Георгия.

Его рация, очевидно, лежала в стороне, потому что и голос Литвина звучал не четко.

Странно, где они так спокойно беседуют? Что случилось с Георгием?

«…Может, твои и придут, а мой друг раньше здесь будет», – Зотов! Астахов узнал голос, который не так давно слышал по телефону. А «друг» – это, конечно. Треф, сейчас появится там. Где они? Что там происходит? Астахов лихорадочно думал. В какой ситуации они могут так говорить? Это если Литвин не может задержать Зотова, а Зотов не может уйти! Вопрос задачи – где такое случилось и почему такое может быть (с учетом, что такого быть просто не должно)? Опоздаешь с ответом – случится непоправимое. Треф разговоры вести не будет. А вдруг и Зотов вооружен и только зубы заговаривает? Астахов снова в снова вызывал Литвина. Безуспешно. Тогда одну рацию он оставил на «приеме» жадно слушая то, что доносилось из динамика. «Твои искать будут долго, – продолжал голос Зотова, – да и рация твоя накрылась, зато мой приятель знает куда идти». «Так вы именно здесь должны были встречаться?» – спросил Георгий. Астахов напрягся. Рядом стоял бледный Дробов. В том, что передатчик не работал, он корил только себя.

«Именно не именно, а здесь – точно», – ответил голос Сашки.

Хорошая слышимость. Сюда бы пеленгатор! Но, если так хорошо слышен весь разговор – они рядом! Надо искать, Как можно быстрее, но осторожно, без суеты, чтобы не спугнуть Трефа.

«Внимание, всем постам!» – взяв другую рацию, сказал Астахов, – «Сбор – склады. Пятому, восьмому, десятому – разгрузку и цеха овощебазы!» – он еще раз огляделся. Чуть дальше была стройка. Астахов мгновение подумал и решил, что там слишком светло – включено несколько прожекторов, да и от сортировки свет доходит. Посылать туда людей? Сразу на все сил пока не хватит…

«Максимальная осторожность», – закончил он распоряжения опергруппам.

10

– А как же «голова»? – удивился Литвин.

– И это знаешь? Любопытный, – зло процедил Зотов. – А ты с той стороны посмотри, из соседней комнаты.

– Хитро придумано. Не надоело сидеть? Твой друг может и не прийти. Район оцеплен.

– Он – человек воспитанный. Выдерживает протокольные четверть часа. А ты, наверное, соскучился? Ну что же оживим обстановку? Побегаем, постреляем. Каждый со своей стороны. В кино так, вроде, полагается. Или тебе не из чего?

– Набегались, – отрезал Литвин. – Ты вон, едва отдышался. И воевать не стоит. Давай лучше миром. Кидай сюда оружие, если есть, клади дощечки и пойдем вниз. Друга твоего мы сами дождеемся. Не уйдет он никуда.

– Однообразный вы, уважаемый Литвин, как железнодорожные пути. Одно и то же «Сдай пистолетик, иди сюда», – гримасничая, передразнил Сашка. Передразнил похоже, и Георгия это задело, но он промолчал. – А сколько вам за такую однообразность платят? Или это большой секрет? Раскройте, за ради … маленькой компании!

– Мне хватает.

– «Хватает!» – снова загримасничал Зотов. – Скажи, стыдно сознаться, Я-то интересовался. 115 рубликов ваш оклад. Ну, за звездочки еще подбросят, за выслугу или как – за «тупость», у вас называется. И все?! А вы знаете, уважаемый Литвин, что уборщица в метро может больше заработать и живет дольше. Потому, как нервы крепче. Книжки о вас пишут, романтику воспевают. А в жизни ты перед каждым, кто повыше званием и должностью, тянуться должен, на себя наступать!

– Так, что тебя смущает? Что ловит тебя малооплачиваемый специалист, или то, что он подчиняется вполне определенной дисциплине?

– «Дис-цип-ли-на», – слово-то какое мерзкое, – Сашка говорил брезгливо, – цепляется, как ножки у паука. Если бы это был порядок, а то на самом деле – подавленные личности, все лучшее в человеке. Я, когда помоложе был, на машине работал, хлеб по утрам развозил. Утро, все спят, а я уж за рулем. Опоздать – ни-ни. Благородно ведь, хлеб людям везу! А там точно отмечали, когда приехал, погрузился. А потом я узнал про махинации. По мелочи, правда, а воровали! Нетипично, говоришь? Ладно, на миллионы воруют, миллиарды пропадают – «нетипичны». Пусть… А что, человек, как бобик, к своему столу привязан и выйти не смей – нарушителем запишут?! А может, мне в парке лучше работается?! Нет, начальству так удобней. Тот, кто повыше в должности, он всегда унижает нижестоящего. Не так, скажешь, страж закона?

– Поток сознания. Могу и я перечислить, что еще у нас есть плохого. Позиции только у нас с тобой разные. Ты выглянул из-за угла, вякнул и спрятался, чтобы темные делишки свои обделывать. А я – пытаюсь кое-что изменить, чтобы, люди жили лучше и спокойнее. Это сложнее и незаметнее. А ты из себя строишь обличителя, но только это один пустой треск.

– Да не обличаю я. Свободы мне хочется! Чтобы человеком себя чувствовать!

– Значит, пошел на разбойное нападение для самоутверждения? О какой же свободе ты хочешь говорить? О свободе совершать преступления? Этого никто не позволит. И дело не только в милиции. Народ не позволит. Не сочти за громкие слова, но ни рабочим, ни интеллигенции, ни колхозникам преступники на свободе не нужны. Им спокойно работать хочется. Понимаешь? РАБОТАТЬ! Поэтому коли уж оступился, так умей отвечать. Изолируют тебя и будут перевоспитывать. И только потом на свободу.

– Подождите-ка, Литвин. Давайте разберемся. Мы что, у государства украли? Обидели рабочего? Или колхозника? Или, может быть, нашего советского интеллигента? Ваши же слова возвращаю… нет?! Такого потерпевшего, – это кажется, ваш термин? – давить надо. Фарца! Твой толстяк, которого ты сейчас, рискуя собой, защищаешь, зачем шел? Тряпки купить, чтобы потом тебе же по бешеным ценам, за три твоих месячных оклада и продать.

– Ох, Зотов, Зотов! В твоем возрасте уж звать бы надо, что я не толстяка защищаю, а общество от таких как ты, преступников, или просто хищников, как твой сообщник, рецидивист и убийца. Ладно, ты еще все сам успеешь прочувствовать. Надоело мне с тобой болтать о всякой глупости. Где твой друг? Уже прошло всякое протокольное время.

И, словно в ответ, внизу кто-то загремел железом, чертыхнулся. Литвин насторожился.

– Николай, – радостно вскочил Зотов.

– Философ? – спросил снизу сипловатый басок. – Ты где?

11

Астахов старался не пропустить ни слова из разговора…

Болтовня, понятно, его мало интересовала. Он надеялся, что Литвин догадается хоть намеком пояснить, где они находятся.

Ничего!

Чтобы не прерывать радионаблюдения, все команды Астахов передавал по рации Дробова. Через нее же принимались сообщения.

Правда, пока ничего утешительного не было. И Литвин и Зотов, как сквозь землю провалились. Осмотреть осталось еще треть намеченного. Успеют ли? Хватит ли времени?

«Не хватит», – понял Астахов, когда услышал радостный вопль Зотова.

Как Треф сумел пройти незамеченным? Или кто-то прозевал? Или… они совсем в другом месте!

«Ну что, мой бог счастливей», – донесся из динамика торжествующий голос Зотова.

12

Патовая ситуация кончилась. Они торжествуют победу…

Рано…

Литвину было проще, когда он чувствовал, что может проиграть. Тогда Георгий становился спокойным, хладнокровным и ум работал четко и быстро.

У кого же из них оружие? Если у Трефа, он не задумываясь, воспользуется им. Как неприятно, оказывается, быть под прицелом. В животе становится как-то пусто и противно. И вообще, тогда кажется, что ты – словно голый, незащищенный живот…

– Ты где там? – снизу снова послышался голос Трефа, – с кем?

Литвин осторожно посмотрел вниз. Никого. Значит, Трифонов под ним. Зотов тоже подошел к краю.

– А ну, давай к стене! – засипел на него Литвин.

– Теще своей приказывать будешь! – огрызнулся тот и закричал, – Я здесь!

Внизу выматерились, под тяжелыми шагами захрустел строительный мусор. Литвин открыл застежку кобуры. Пистолет показался очень легким. Если честно, то Георгию никогда не приходилось стрелять в людей. Самое больше, что было – предупредительный выстрел вверх. Хватало… Сейчас, пожалуй, только этим не обойдется.

Но пока он решил не торопиться доставать оружие.

– Чего тебя наверх занесло? – хмуро сказали снизу.

– Коля, осторожней! Опер тут! – крикнул Зотов.

Шаги, раздавшиеся уж совсем у проема, стихли. Георгию даже показалось, что в тусклом квадрате света внизу, что-то мелькнуло, но тотчас скрылось.

– Откуда опер? Один? – голос был слышен уже справа. Значит, действительно, Треф рядом!

– Не бойся! Он один! Без оружия, вроде, а рация не работает. Он еще ко мне на стройку приходил! – быстро выпалил Зотов.

– Ты что ж, сука, на хвосте притащил его? – Треф начал злиться.

– Нет, я убежал тогда. Не знаю, как нашли, – начал оправдываться Сашка.

– Верка, что ли продала?

– Тебе видней.

– Ну-ка, к стенке! – попробовал еще раз приказать Литвин Зотову.

– Да перестань ты… – махнул пренебрежительно тот, – Коля, он тут меня блокировал. Выбраться не могу. Треф ответил не срезу.

– Ты, философ! Деньги-то взял?

– С собой… Николай, мне с тобой поговорить потом надо.

– Поговорим, – пообещал Треф мрачно. – Слушай, опер, давай разойдемся тихо. Дадим тебе три штуки и разбежались. Лады, паренек?

– Да чего с ним разговаривать, – закричал Сашка. – Его прийти могут.

– Молчи, сявка! – зло оборвал Треф, – Наворочал дел…

– Трифонов, я предлагаю вам добровольно сдаться органам милиции. Суд учтет это обстоятельство… – официально сказал Литвин. Он понимал, что вряд ли его слова хоть как-то подействуют, но надо было тянуть время.

– Нечего мне учитывать, – отрезал Треф. Он еще раздумывал. – Санек, слышь, ты пока кинь мне деньги и билет, а я сейчас поговорю с лягавым.

Зотов опешил.

– Ты деньги возьмешь, а мне за двоих расплачиваться? Ну, нет.

Треф начал нервничать.

– Ну, что, опер, не надумал? – быстро спросил он.

– А ты? – переспросил Литвин и тотчас же отпрянул назад, заметив внизу метнувшуюся тень. Выстрел в пустом помещении, как удар по барабанным перепонкам…

13

Что говорил тот, третий, понять было невозможно. Микрофон ее слишком чувствительный. Но слова Георгий Астахов слышал хорошо. К чему идет дело, было ясно, как божий день.

«Ну, намекни, где ты, где…» – как заклинание, повторял про себя Астахов. Но Литвин не говорил.

…Выстрел Астахов сначала услышал по рации. Казалось, динамик разлетится. И через несколько мгновений – тихий щелчок со стороны стройки.

Стройка! Но где именно? Звук отражается от соседних зданий. Где же стреляли?! В том длинном доме или недостроенной высотке, рядом? Или вообще в стороне?

Почему нет второго выстрела? Неужто хватило одного?..

14

Все? Отбегался? Конец свободе?

Или нет? Нет, пока он – хозяин положения. Играть – так до коша. Как учила злая жизнь.

Откуда свалился этот опер? Убить, взять деньга и уйти! Или без денег? И так хватит. Нет, десять тысяч лишними не будут.

Быстро снять опера. Слабенькая лампочка светит наверху – значит, лягавому все-таки видно его, Трефа. Надо жаться к стене под ним. Высоковато только. Есть куда ему прятаться. И надо все быстро, быстро!

Выстрел! Мимо!

Теперь вправо… навскидку… не целясь…

Опять в пустоту.

Надо бы примериться, выждать. Но, время!

Со стороны автобусной остановки не было засады. Значит, они не оцепили стройку. Провел их Треф, провел. По станциям сейчас толкаются. Вот лишь один «клещ» вцепился.

Надо быстрее! Выстрелы услышат.

Еще раз.… Привстать на ящик. Вот так, отлично…

Почему он сам не отвечает? Вправду, безоружный? Или ждет, когда патроны кончатся? Жди, голуба, жди… дождешься…

Выстрел. Попал?

– Попал? – крякнул Треф.

– Нет, – взвизгнул Сашка.

«Боится, дурак. Сам подставился и меня подставил. За это…»

Треф быстро крутанул барабан. Всего три патрона осталось.

Мало. Надо наверняка. Пройдем вдоль стеночки. Ящик… Модно одет опер. И не скажешь, что опер, если встретишься на улице. Странно, может же спрятаться за проем, а сам – словно подставляется. Заговоренный что ли? Попробуем?.. А, черт, доска провалилась, пуля в сторону пошла. Всего две осталось.

Хорошо, заговоренный, попробуем по-другому.

– Саша, корректируй, где там твой друг, – крикнул Треф.

– Он сейчас в углу, справа от меня. Присел, – старательно стал говорить тот. – К окну пробирается.

Сашка вытянул руку, и чуть наклонился над пустотой.

– К стене, – крикнул Литвин, – встань к стенке!!!

«Поздно», – усмехнулся Треф. Он шагнул вперед, подняв наган вверх…

15

«Внимание всем постам! Окружить стройплощадку у завода…» – Астахов давал команды быстро, отрывисто. Одновременно он прислушивался к выстрелам. Звук не «Макарова». Почему Литвин не отвечает? Опять загадки. Ну, обойдись все хорошо, поговорит он с этим пижоном.

«Патрульным машинам отделений милиции блокировать подходы к стройплощадке. Вывести гражданское население из возможного сектора обстрела. Перекрыть движение транспорта. Внимание всем! При задержании быть предельно осторожными и внимательными! Преступники вооружены и не остановятся перед применением оружия.

Опергруппа МУРа – приготовиться к захвату!»

Астахов отключил рацию и бросился к стройплощадке. Дробов за ним. Он не отставал от Астахова ни на шаг.

16

Первое желание – спрятаться. Но тогда у него останутся боеприпасы. Ребята должны были услышать выстрелы. Но, если они бросятся сюда, он не остановится ни перед чем, Значит, надо заставить его израсходовать все патроны. Наган так быстро не перезарядишь. Да и вряд ли у него большой запас боеприпасов с собой, если они вообще есть.

И Георгий начал «дразнить гусей». Точнее «гуся». Надо было бы отвечать. Но Треф – опытный жук, уйти может. И еще, когда противник молчит – равновесие теряется. Пусть побольше понервничает.

Но как же страшно!!!

Долгая тишина, бесконечные секунды, которые одновременно и растягиваешь – только бы подольше она длилась, и торопишь – быстрее бы все кончилось.

Выстрел! Весь сжимаешься в комочек, чтобы стать меньше пылинки. И сразу осторожно начинаешь ощупывать себя.

…Все в порядке, пуля прошла мимо. И снова тишина.

…Зачем Трефу понадобилось Сашка? Он и так может контролировать, где он, Литвин, находится. Зачем?

– К стенке! – крикнул Литвин, – встань к стенке!!!

И он непроизвольно подался вперед!

Выстрел…

Пуля вошла в тело…

Саша резко выпрямился. Захрипел. С усилием сунул руку за пазуху и стал клониться вперед. Потом вытащил руку с зажатыми в ней деньгами, словно она вдруг стали давить ему на сердце, не давали вздохнуть.

Сашка упал вниз. Он, падал несуразно, нелепо. А за ним, словно вдогонку, летели радужные разноцветные бумажки, которые стали ему сразу не нужны!

Литвин не сразу понял, что случилось. И только увидев окровавленную руку с деньгами, осознал – Треф убил Сашку! У Георгия перехватило дыхание. Да, раньше он видел убитых, присутствовал на вскрытиях. Но там были трупы. С ними, с живыми, он не общался. Только восстанавливал предшествовавшие события.

Встречи были уже по разные стороны жизни. Вот так, вплотную со смертью, он еще никогда не сталкивался. Только сейчас разговаривая, шутил, издевался – и все?! Так просто?! Удар маленького комочка металла – и все…

Но сколько раз за эти несколько минут с ним самим могло случиться то же самое!

Георгий почувствовал, что пальцы рук и ног холодеют. Так было в детстве, когда на юге он подошел к краю обрыва, взглянул вниз и почувствовал, что начинает сползать туда, в пустоту… Тогда его успел подхватить отец. А здесь?

Здесь помочь себе может только он сам и никто другой.

Слабость и страх отошли вглубь подсознания…

А сознание стало ставить конкретные вопросы. Зачем Трефу мертвый Зотов?

Деньги! Ему необходимо достать деньги, а патроны уже кончались. Вот и разгадка. Есть один способ задержать Трефа – нужно помешать взять их.

Просто…

Литвин перевел дыхание, осторожно вытянул руку с пистолетом и шагнул к провалу…

Вот он. В руке наган. Быстро поднимает его. Кто быстрее. Литвин нажал на спусковой крючок. Выстрела не было…

17

Дробов старался не отставать от Астахова. Он казнил себя за то, что совсем не выбросил ту злосчастную рацию. И теперь из-за его разгильдяйства, их товарищ находится в руках бандитов.

Дробов, если бы мог, побежал быстрее Владимира, чтобы быть первым, выручить, если еще надо будет выручать. Скрутить сволочей. Но Астахов сильнее и моложе.

Дробов задыхался.

Радовало то, что там еще стреляли. Значит, жив, жив!

Как трудно бежать…

В темноте не видно ям, плит всяких.

Бежать надо…

Остановились, прислушались, Перестрелка – в том длинном здании. Еще метров семьдесят по прямой. Но придется обегать огромную яму. Накопали.

…Не отставать, не отставать от Астахова!

18

…Литвин отпрянул назад.

Пуля прошла, у самой головы и разочарованно чмокнула о кирпич.

Георгий не удержал равновесия и упал на колени. Внизу раздался щелчок, еще один и злобный мат Трефа.

Патроны у него кончились…

Хорошо!

А почему не выстрелил его пистолет?

Всё ясно! Забыл дослать патрон.

Литвин оттянул затвор, встал во весь рост и взглянул вниз.

Треф подошел к Сашке.… К телу Сашки.

Георгий выстрелил, целясь по ногам Трефа. Пуля прошла рядом. Тот отпрыгнул в сторону.

Этого зверя нужно брать живым. Чтобы стоял перед судом, слушал приговор, а потом сам отсчитывал свои последние часы.

Теперь он, Георгий, не должен выпустить его отсюда. От него будет ли этот бандит стоять перед судом.

Треф поднял толстую палку. Протянул ее к неподвижному телу, стараясь подтянуться к себе пачку денег.

Литвин прицепился. В такой темноте трудно попасть…

Выстрел.

Есть…

Расщепленная пулей палка отлетела в сторону.

Рука у Трефа начала пульсировать болью. Контузило слегка от удара пули. Научились стрелять. Что же делать, что делать?! Черт с ними, с деньгами. Но у Сашки еще и билет на поезд! Но опер не даст! Бежать?! А если пуля в спину?

Надо попробовать. Пока не поздно. Иначе…

Треф развернулся было к выходу, но вдруг услышал приближающиеся голоса.

– Внизу он, внизу! – закричал Литвин.

19

– Распределиться по этажам! – скомандовал Астахов. – Быстрее, быстрее, ребята!

Сам он рванул по нижнему коридору. Дробов за ним. Совсем немного осталось. Сзади бежал еще кто-то.

Впереди они услышали крик. «Георгий! Жив! Кричит, что внизу. Треф?! Не уйдет!»

Астахов вдруг споткнулся и припал на одну ногу. Зацепился за что-то. Добров не стал его дожидаться. Вон оттуда слышен голос Литвина. Вход здесь…

20

Бегут. Со всех сторон. Неужто, все?!

Нет, до конца…

Зубами горло станет рвать за свободу.

Треф услышал шаги совсем рядом, тяжелое дыхание. Он отскочил к дверному проему, перехватил поудобнее рукоять нагана.

Дробов успел сделать только шаг в тускло освещенное помещение. Сзади его обхватила сильная рука. Воздуха сразу не стало. Он попытался перебросить своего противника через плечо, но тот оказался проворнее.

Дробов почувствовал сильную боль в голове и потерял сознание..

…Треф еще раз со всей силы ударил опера по голове, рванул оружие, отпустил обмякшее тело. Развернуться он ее успел. Кто-то большой и сильный навалился сзади, сбил с ног, перехватил руку, отнимая оружие, с хрустом вывернул ее назад, подтянул вторую и защелкнул браслетами.

Глава VII

1

Вечером небо очистилось и стали видны звезды. Но Вере не хотелось смотреть на небо. Она не могла видеть решетку. Как, она за решеткой?! За что? Разве она виновата в том, что произошло?

Разве не виноват Федор? Мужик он или нет? Стукнул бы кулаком по столу, спустил бы соперника с лестницы, ну побил бы её, в конце-концов. Сразу бы шелковой стала. Что она, себя не знает?

А Зина? Подруга, называется. Поговорила бы, как надо, опекала бы. Ей ведь так совета не хватало.

И мать. Воспитанием совсем не занималась. Доброты не видела она материнской. Тряпки ласки не заменят. Эх, если простят, она бы знала, что для Даши сделать, она смогла бы ей вкус привить.

Вкус… Анатолий кроме искусства и знать ничего не хотел. Ее не хотел. А будь по-другому, к чему ей Сашка и Николаи?

Ни к чему? Она же не развратная женщина. Не она во всем виновата, не она…

2

На шикарной мебели лежал слой пыли. Квартира стала какой-то чужой, не похожей на ту, прежнюю. А разве он не изменился?

Силаев, не снимая плаща и ботинок, медленно пошел в комнату и, еще раз, оглядевшись, сел в кресло. Похудевший, в ставшем великоватом костюме. Бодрость так к нему и не возвратилась. И безудержной уверенности в собственной удачливости тоже не осталось. Считай, что он заглянул по ту сторону бытия, познал нечто недоступное…

Да нет, он просто понял себе цену. Толстый поросенок, которого все ждут, не дождутся, как заколоть. И нечего лицемерить перед самим собой. На другое он не годен. Ни для общения, ни для любви, ни для дружбы. Те сволочи просто и откровенно показали это. За все время в больнице ни один дружок не появился. И жены не пришли. Зато несколько раз приходили женщины с работы. Уставшие, замотанные, а все равно заскакивали проведать.

Вячеслав Ионович закурил и поймал себя на мысли, что он, пожалуй, не удивился бы, приди к нему и Худокормов.

Силаев поднялся, зажег свет. Он начал искать свое удостоверение. Завтра он выйдет на линию. Он начинает новую жизнь…

3

Астахов шел домой, Он сегодня очень устал. Ему хотелось только одного – горячего чая с лимоном. И еще, после чая, когда отпустит усталость – выкурить папиросу.

Мама ни о чем спрашивать не будет. Она поймет, что сыну просто надо отдохнуть. Почему же «та» никогда не хотела понимать его?..

4

То, что раньше было Сашкой положили на оцинкованный стол и ушли. Прозектор со скукой посмотрел на него и зевнул. Так, ничего интересного.

Шаркая ногами, он пошел к себе в каморку кормить рыбок, которыми он приторговывал на Птичьем рынке по воскресеньям.

Не будет он сегодня этим привезенным заниматься. Поздно уже. Все равно, патологоанатом придет только завтра…

5

Попов успокаивавший плачущих жену и дочь Дробова поднялся навстречу врачу.

– Жить будет, – поняв, что хочет от него этот пожилой человек, сказал доктор. Но сказал, как-то очень грустно.

И Попов понял, что это не все.

– …Но? – продолжил он, тихо отводя врача в сторону.

– Да, есть «но»… Сейчас трудно утверждать что-либо определенное, может быть, я ошибаюсь, но судя по характеру травм, повреждены очень важные участки головного мозга.

– Чем это грозит? – насторожено спросил Попов.

– Если все так, как мы предполагаем, ваш товарищ…

– …Дробов, – подсказал Попов.

– Дробов, – повторил доктор, – Может потерять способность к членораздельной речи, а также может быть серьезно нарушена координация движений. Хотя, предупреждаю, что это – предварительный прогноз. Пока неподтвержденный диагноз. Может, все будет лучше…

– А может, и хуже.

– Может… – подтвердил врач и, попрощавшись, ушел…

6

Литвин сидел безразличный ко всему. Позволяя себе расслабиться вот так, минут на пятнадцать. Еще не все оформлено. Оказывается, как здорово быть живым и невредимым. Просто чудо.

Ладно, радоваться будем потом. Сейчас…

Георгий придвинул к себе чистые листы бумаги. Нужно писать рапорт о применении оружия при задержании опасного преступника. Подробно писать. Хотя какую-нибудь неточность в его действиях те, кто потом станет дотошно рассматривать все обстоятельства, все равно найдут…

7

Ворота медленно закрывались. Он специально чуть задержался на ступенях, чтобы посмотреть туда, где ярко отсвечивал асфальт, шумели машины и торопились люди.

Все. Эти ворота закрывали от него жизнь. Да, потом будет и следствие, и суд, и ожидание ТОГО момента. Но это не то. Жизнь заканчивается вот сейчас, когда ворота закроют последнюю щелочку в мир, который отторгнул его, Трефа, как вредный сор…

8

А люди спешили по своим делам, веселым и грустным, приятным и не очень.

В Москве наступил вечер.

Добрый вечер!

Content

Алексей Комов, Василий Веденеев
Добрый вечер

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII