Маркьянов Александр В.

Презумпция лжи

Александр В. Маркьянов

Презумпция лжи (Агония 3)

Я только теперь ухватился

За осознания нить

Мы клятву давали — помнить

А в мыслях держали — забыть…

В семьдесят восьмом — семьдесят девятом годах у многих строевых офицеров Советской армии начало возникать недоброе чувство. Никто ничего не говорил, замполиты удивленно поднимали брови в ответ на осторожные вопросы — но это чувство было. Как будто разлитое в воздухе электричество — перед сильной грозой. Тучи на горизонте сгущались — с каждым месяцем.

Начались интенсивные учения. Крупные, такие как «Памир-79», где отрабатывались действия крупных войсковых группировок в условиях высокогорья. Учения поменьше. Полковые теперь проводились едва ли не каждый месяц, причем — обязательно с боевыми стрельбами. Усиленно к чему-то готовились воздушно-десантные войска.

Тучи сгущались…

Начало… Анкара, Турция

30 марта 1976 года

Кортеж, состоящий из двух армейских джипов, распугивая простых обывателей резкими, крякающими сигналами пробивался через скопище малолитражек в старой, центральной части города, называемой район Канкая. На заднем сидении джипа, шедшего первым пожилой с военной выправкой человек недовольно посмотрел на часы…

— Долго мы будем еще так тащиться? — недовольно произнес он

Несмотря на то, что сегодня на этом человеке сегодня был надет обычный, штатский костюм — весь вид человека — и выправка и отработанный на плацу командирский голос — мог подсказать наблюдательному человеку, что перед ним высокопоставленный офицер. В данном случае — турецкой армии.

Сидевший на переднем сидении капитан, начальник охраны генерала уловил нотки раздражения в голосе своего командира.

— Сахиб, пробивайся — командным голосом произнес капитан — плюнь, если кого нибудь собьешь, или заденешь!

— Понял, бей…[1] - сказал водитель. В армию его призвали недавно, его отец был шофером, исколесил всю Европу, сына посадил за руль в шестилетнем возрасте, и только поэтому Сахиба выделили из всех и доверили возить не кого-нибудь, а самого генерала Кенана Эврена, одного из высших военачальников Турции. И Сахиб старался, как мог. Вот и сейчас он старался ехать настолько быстро, насколько ему позволяла дорога, при этом непрерывно сигналя и ругаясь вполголоса.

Наконец, на дороге стало чуть посвободнее и машины, преодолев еще несколько сотен метров вдруг свернули в узкий проулок. Затормозили около одного из зданий, около которого уже стоял черный, лакированный Мерседес-560.

Капитан Абдалла Махри, начальник службы безопасности генерала Кенана Эврена выскочил на улицу, гортанно закричал, отдавая команды. Несколько рослых солдат с новейшими западногерманскими МР5 в руках — тогда они только начали поступать на вооружение турецкой армии — высадившись из второго джипа, перекрыли улицу с обеих сторон, направив автоматы во все стороны. Редкие прохожие, заметив вооруженный отряд, спешили поскорее скрыться — в Турции солдаты, если им что-то казалось подозрительным, сначала стреляли и только потом разбирались. Это повелось еще со времен янычар и ничуть не изменилось в двадцатом веке — безопасность бея превыше всего. А генерал Кенан Эврен был на данный момент одним из самых охраняемых людей Турции.

И недаром. Ведь Кенан Эврен возглавлял особый антитеррористический отряд СТК, Seferberlik Taktik Kurulu. Помимо основной своей работы — борьбы с терроризмом, этот отряд занимался физической ликвидацией людей, неугодных режиму, прежде всего коммунистов и либералов. Этот отряд тренировали инструкторы НАТО, и он входил в систему «Гладиатор»[2] в качестве турецкого отделения.

Когда солдаты заняли позиции, прикрывая джип генерала, капитан Абдалла Махри открыл тяжелую дверь бронированного джипа, почтительно склонил голову. Из машины неспешно выбрался генерал Эврен, пошел по направлению к одному из домов, но вдруг остановился. Его заинтересовал Мерседес. Номер был знакомым — но кого он возил, припомнить генерал не мог.

Пожав плечами, генерал подошел к двери, условным образом постучал четыре раза. Дверь незамедлительно открылась, и он вошел внутрь. Охрана заняла позиции — часть у машин, часть по периметру дома.

Внутри дома миловидная девушка, одетая в традиционное турецкое платье, приняла у генерала плащ, с легким поклоном указала на дверь, ведущую вглубь дома. Играла какая-то знакомая национальная мелодия — но кто ее исполнял, генерал вспомнить не мог. Улыбнувшись девушке, и с удовлетворением заметив, как она скромно опустила глаза в пол…

— Как тебя зовут? — спросил генерал

— Амина, господин — тихо ответила девушка

Кивнув, генерал пошел вглубь дома…

В большой комнате на мужской половине дома генерал уже ждали двое. Одного он уже знал — невысокий улыбчивый толстяк с глазами навыкате. Старый друг и соратник по организации, руководитель МИТ[3] Хамза Гюргук. Второй, сидевший напротив, был одет в национальную одежду, но его неумение сидеть на ковре, поджав под себя ноги, как это принято в Турции, моментально выдавало в нем привыкшего к стульям европейца. И генерал где-то его видел…

— Ийи акшамлар! — сказал генерал, усаживаясь напротив Гюргука на ковер

— Мяхраба, брат… — высоким гортанным голосом произнес Хамза Гюргук — да пребудет с тобой благословение Аллаха!

— Мяхраба — произнес незнакомец, и акцент сразу выдал в нем англоязычное происхождение. Англичанин или американец.

— Брат, разреши представить тебе Пола Хенци. Он представляет американских друзей в нашей стране. Именно к нему я обратился за помощью в осуществлении нашего великого плана.

— Мы не нуждаемся в помощи! — ответил генерал Эврен по-турецки — и ты зря открыл наши планы кяфирам

— Ты ошибаешься, брат. Любая помощь, приближающая воссоздание нашей Родины в ее истинном величии — помощь Аллаха, от кого бы она не исходила!

— Ты не прав! — жестко повторил Эврен — впрочем, это уже неважно.

— Я могу говорить по-английски? — осведомился незнакомец

— Мы понимаем английский — и я, и господин Гюргук. Я некоторое время служил в Корее и воевал вместе с вашими солдатами — почти без акцента ответил генерал Эврен

— Это хорошо, хорошо… Мое руководство рассмотрело ваши планы, господин Эврен. Я уполномочен вам заявить, что Соединенные штаты Америки не поддерживают терроризм. Но они поддерживают справедливую освободительную борьбу в любом регионе мира. Мы считаем, что мусульманские народы, проживающие в Советском союзе, угнетены и будет вполне объяснимо, если у них проснется национальное самосознание и они решат сбросить коммунистическое иго…

Несмотря на то, что Хенци не выражался прямо, и Гюргук и Эврен прекрасно поняли позицию США по этому вопросу. Соединенные штаты Америки не поддержат продвижение Турции и «Серых Волков» в те регионы, где доминируют США или их сателлиты — но они готовы оказать всяческую помощь тем, кто начнет раскачивать юг Советского союза. Само по себе это неплохо — в СССР не меньше семидесяти миллионов мусульман, советские республики в Азии занимали территории по площади большие, чем сама Турция. Если их удастся оторвать от Советского союза — вместе с налаженной там русскими промышленностью, добычей полезных ископаемых, с запасами минералов и газа — то половина дела по воссозданию Османской империи будет сделана. А дальше… А дальше американцев никто спрашивать и не будет.

— В чем может заключаться… поддержка Соединенных штатов мусульманам, находящимся в рассеянии под пятой кяфиров? — поинтересовался Эврен

— Мы изучили ваш план, господин Эврен. Надо сказать, что мы реализуем похожий план, и было бы разумно объединить усилия. Мы готовы предоставить на реализацию ваших планов… — резидент вынул карандаш, листок бумаги, написал на нем сумму и протянул сидящему ближе Гюргуку.

— Это солидная сумма, господин Хенци… — промолвил Гюргук после того, как взглянул на бумажку — как быстро она может быть выделена?

— В течение трех лет, господин Гюргук. Кроме того — мы предлагаем вам принять участие в ряде… интересных проектов на южной границе Советского союза. Очень интересных… и прибыльных. Например, по налаживанию транзита… белого порошка из «золотого полумесяца» на территорию Советского союза. Чем больше русских вдохнет этот золотой дурман — тем меньше русских сможет с вами воевать, когда придет время это делать, не так ли господа?

— Белая смерть! — с нажимом сказал Гюргук — сам Аллах послал ее нам, чтобы бороться с кяфирами! Пусть кяфиры нюхают этот порошок, пусть их детеныши нюхают этот порошок, пусть они подыхают в собственной блевотине! Аллах Акбар!

В отличие от быстро пришедшего в раж Гюргука генерал Эврен сохранил трезвость рассудка

— Господин Хенци. Мне бы хотелось знать — признает ли правительство Вашей страны расширение Турции за счет нескольких советских республик, если такое расширение, волей Аллаха произойдет? И готовы ли будут Соединенные штаты Америки оказать помощь новообразованной Османской Империи, когда ее время придет?

Хенци помедлил, поднес к губам крепчайший кофе, разлитый в крохотные медные чашки…

— Господин Эврен. Я не уполномочен давать такие обещания от имени пославшей меня страны… но я могу сказать, что правительство Соединенных штатов Америки не будет противиться воле народов соединиться со своими братьями по вере, живущими по другую сторону железного занавеса. И окажет им в этом стремлении необходимую помощь…

— Значит, договорились, господин Хенци — подвел итог Эврен — теперь по конкретным мероприятиям. Начнем, пожалуй…

Резидент ЦРУ в Анкаре Пол Хенци сильно ошибался насчет Гюргука и Эврена. Только что перед ним был разыгран спектакль — и он на него купился. Ни Гюргук ни Эврен не были исламскими фундаменталистами, более того — они люто ненавидели ислам и все что с ним было связано. И Гюргук и Эврен были турецкими фашистами, мечтающими о создании великого Турана — громадной империи, объединяющей все тюркские народы и превосходящей по размерам даже Османскую империю. Ислам был нужен им как таран — после того, как дело будет сделано, исламистов планировалось истребить всех до единого, уничтожить как бешеных собак. А потом разорвать отношения и с США. Но резиденту ЦРУ знать об истинных планах «Серых волков» было совсем не обязательно…

Секретно

Лично в руки, спецкурьером

Заместителю директора по операциям

Центрального разведывательного управления США

Мак-Магону Д.Н.

Тема: Продвижение СССР на Ближнем и Cреднем Востоке

Принятыми мерами удалось установить, что в Министерстве обороны СССР существует особая межведомственная группа, целью работы которой является подготовка внезапного военного вторжения Советской армии и армий стран-сателлитов СССР в ряд государств Ближнего и Среднего Востока, прежде всего в Иран. По ряду косвенных признаков можно утверждать, что подготовка практически завершена. За последние три года значительно увеличены мощности среднеазиатского и северокавказского аэродромных узлов, на территории Азербайджана создан сильно укрепленный командный пункт со всеми видами связи, производится усиление и переоснащение новой техникой частей и соединений вторжения, прежде всего воздушно-десантных войск и войск специального назначения. Международным отделом Центрального комитета коммунистической партии CCCР[4] проводится активная работа с членами Иранской коммунистической партии ТУДЕ, формируются подпольные правительственные структуры. Ведутся активные поставки современного снаряжения и военной техники в Ирак, армия которого вероятно примет участие во вторжении наряду с Советской армией. На 1979 год намечена программа интенсивных полевых учений Советской армии с особым упором на действия в горной местности. Военной разведкой СССР проводится активная агентурная и подрывная работа в Иране. Вероятная дата вторжения определяется нами как лето 1980 года.

Предлагаю провести закрытую межведомственную встречу с целью отработки плана противодействия возможной попытке нападения СССР на Иран. Список предполагаемых участников встречи от АНБ прилагаю…

Директор АНБ Вице-адмирал Б.Р. Инман

Лэнгли, штат Виргиния

14 апреля 1978 года

На проходной их уже ждали. Как-то негоже заставлять самого директора АНБ вице-адмирала Бобби Рея Инмана и приехавших с ним специалистов дожидаться, пока оформят пропуск. Хотя между ЦРУ и АНБ периодически вспыхивали жестокие драки за раздел бюджета на разведслужбы и стычки по поводу распределения полномочий и зон ответственности — заставить директора конкурирующей службы ждать на проходной было бы уже хамством. Кроме того — сам директор ЦРУ, адмирал Стэнсфилд Тернер был выходцем с флота, хотя по службе они почти не пересекались. Поэтому, как только охрана доложила, что машина директора АНБ въехала в подземный гараж здания ЦРУ — из приемной директора ЦРУ спустился молодой человек, с уже оформленными пропусками и пачкой разноцветных булавок. Эти булавки надлежало приколоть к пиджаку, как подтверждение того, что ты имеешь право находиться в этом здании. Цвет булавки зависел от того, в какой отдел ты идешь. Пропуск и булавка, пропуск и булавка…

Вице-адмирал Инман неторопливо прицепил на лацкан пиджака белую булавку, огляделся. В отличие от управления разведки ВМФ, ютившемся в неприспособленном для нее помещении, построенном еще во времена второй мировой войны, ЦРУ шиковало. Парадный холл их здания отделан аж мрамором, на полу государственный герб США, на стене бронзовые звезды без имен — мемориал погибшим агентам. Мемориальная табличка Алену Даллесу, который и выбил из бюджета денежки на постройку этого здания, с надписью «Его памятник вокруг нас». Знаменитый девиз ЦРУ, высеченный на мраморе пола «И ты познаешь правду, и правда сделает тебя свободным». Дорого, напыщенно и глупо…

— Сэр… — начальник аналитической группы по Советскому союзу Поль Крамер приблизился к адмиралу — нам пора…

Слова Крамера вернули задумавшегося о чем-то вице-адмирала Инмана в реальность.

— Да, конечно. Пошли…

Кабинет директора ЦРУ Стэнсфилда Тернера находился на самом последнем, шестом этаже здания, шли к нему больше двадцати минут. Серые, безликие, ярко освещенные коридоры, серые, безликие, попадающиеся навстречу люди без бейджей и именами и пропусков, внимательно оглядывающиеся по сторонам агенты службы безопасности. Встречающий вел группу сотрудников АНБ уверенно и быстро, служба безопасности видимо хорошо его знала, потому что не останавливала, не спрашивала документов…

Адмирал Тернер, наслаждавшийся видом голубых вестчестерских елей из окна, услышал за спиной шум, недовольно поморщился, обернулся. Болела голова. Тем не менее, отложить или перенести встречу было нельзя…

Вице-адмирал Инман тем временем расположился со своими людьми по левую сторону длинного приставного стола, разложил документы. С силой потерев виски, адмирал Тернер занял место среди своих людей.

— Прежде всего, давайте представился друг другу… Думаю с мистером Мак-Магоном[5] все уже знакомы. А это — мистер Бертон Гербер.[6]

— Поль Крюгер, ведущий специалист отдела анализа. Томас Маккарти, начальник отдела ЦСБ[7] — представил вице-адмирал Инман своих спутников.

— Вот и хорошо… — принужденно улыбнулся Тернер, тогда на правах хозяина кабинета позволю себе открыть совещание…

Голова продолжала болеть, раздражение жгло адмирала Тернера изнутри словно кислота…

— Но, прежде всего — мы должны определиться, не является ли полученная вами информация банальной дезинформацией, подкинутой нам красными для того, чтобы заставить нас работать вхолостую, а возможно и спровоцировать на неадекватные действия, чтобы выставить идиотами. Короче говоря, господин Инман — я бы хотел узнать, из каких источников получена вами столь обескураживающая информация…

Вопрос адмирала Тернера, хотя и казался простым и чисто процедурным, на самом деле таковым не являлся. Дело в том, что полномочия ЦРУ и АНБ были жестко разграничены: ЦРУ занималось агентурной разведкой, АНБ — технической разведкой и криптографией. АНБ жило лучше ЦРУ, потому что на закупку технических новинок — в частности разведывательных спутников (которые надо менять на орбитах раз в два или три года), можно было выбивать из бюджета куда большие деньги, чем на содержание агентурного аппарата и резидентур, пусть и по всему миру. ЦРУшникам это не нравилось и каждый год при утверждении бюджета обе службы на слушаниях в Конгрессе тянули одеяло на себя, что теплоты и дружественности отношениям не добавляло. Бывало и такое, что служба, получившая важную информацию, забывала поделиться ею со своими конкурентами. И тогда начались все более частые случаи дублирования полномочий — в ЦРУ появлялось все больше техники, АНБ пыталось завести себе отдельную, независимую от ЦРУ агентуру. Вот и сейчас директор ЦРУ, адмирал Тернер не без оснований подозревал, что информация, с которой пришел вице-адмирал Инман, получена им отнюдь не из радиоперехвата. И хотел поймать Инмана на нарушении статуса своего ведомства, захватив тем самым нить разговора…

В свою очередь Инман тоже задумался. Информацию он получил не из анализов материалов радиоперехвата, что есть, то есть. Русские не такие дураки, чтобы трепаться о подобных вещах в открытую, пусть даже и по защищенным линиям связи. Но и не от агента в советском министерстве обороны, как подозревал Тернер. Правда выглядела глупо и неправдоподобно, но была правдой — информацию о планах красных вице-адмирал Инман получил от генерала Уильяма Одома, одного из «вашингтонских ястребов», военного советника Збигнева Бжезинского. А откуда получил эту информацию Одом — Инман не поинтересовался…

— Господин Тернер — тщательно взвешивая каждое слово начал Инман — могу вас заверить в том, что Агентство национальной безопасности не посягает на исключительную компетенцию вашего ведомства и не ведет агентурной работы в Москве или где бы то ни было еще. Информация действительно получена из перехвата и дешифровки попавших в наши руки сообщений, передаваемых по кабельным каналам связи, прежде всего в Туркестанский и Северо-Кавказский военные округа из Москвы. Как только мы получили эту информацию — мы сразу же поделились ею с вами. И предлагаем выработать план совместных действий.

— То есть — вы на сто процентов уверены, что это не дезинформация и мы не просвистим зря деньги налогоплательщиков, занимаясь ерундой — еще раз уточнил Тернер

— На сто процентов нельзя быть уверенным ни в чем… — философски заметил Инман — но надежность источника наивысшая. В конце концов — я могу поверить в то, что русские гонят по своему секретному кабельному каналу дезинформацию. Допустим. Но как быть с тем, что по данным спутниковой разведки действительно значительно увеличена пропускная способность аэродромов на данном направлении, что в Азербайджане на указанном месте действительно стоится какой-то очень серьезный подземный объект. Дороговато для дезинформации, вам не кажется? Да и стройку эту русские начали задолго до того, как мы сели на их канал.

Один из сопровождающих вице-адмирала Инмана выложил на стол пачку крупнозернистых спутниковых снимком с пометками и указанными фломастером координатами…

А почему бы и не дезинформация? — подумал МакМагон, бесстрастно наблюдая за перепалкой двух бывших военных моряков, каждый из которых в разведке понимал не больше, чем людоед во французской высокой кухне. Но промолчал…

— Хорошо — после минутного размышления сказал Тернер — мы, конечно, проверим эту информацию по своим каналам, но пока — здесь и сейчас — будем полагать, что это не дезинформация. Тогда — почему мы не приглашаем на это собрание госсекретаря и министра обороны? Нужно действовать по всем каналам, пока красные не пошли вперед, не согласны?

— Не согласен — покачал головой Инман — для начала нам нужно выработать единую позицию разведслужб по этому вопросу и наметить план мероприятий. Хотя б приблизительный. Выносить наши разногласия, которые… имеют место быть, на глаза военным и дипломатам не стоит.

— Не стоит — подтвердил Тернер — но и военным нужна своевременная информация для того, чтобы успеть привести иранскую армию в боевую готовность.

— Иранскую армию — скептически хмыкнул Инман — не смешите меня, адмирал. Если красные ломанутся через одну границу, а иракцы заодно с ними через другую — иранской армии не будет уже через пару дней. Не поможет ничего, и сделать мы ничего не успеем. Не забывайте, что русские граничат с Ираном напрямую, Ирак — тоже — а вот нам придется перебрасывать подкрепления либо из Германии, оголяя тем самым Западную Европу, либо вообще — из США. Грубо говоря — нам до ТВД[8] тащиться и тащиться, а у русских он под самым боком. И снабжение мы нормально организовать не сможем…

— А Шестой флот. Авианосцы?

— Какие авианосцы? Персидский залив — это западня, бутылка с очень узким горлом, мы же военные моряки, Стэн. Русские просто расстреляют их с берега тяжелыми противокорабельными ракетами. И потом. Господин Эрли[9] видит Вьетнам в кошмарных снах. Вьетнам погубил две президентские администрации. А тут будет не Вьетнам. Будет куда круче, ведь если во Вьетнаме русские только помогали нашим противникам — то здесь они будут с нами драться. Всерьез драться, Стэн. Так что президент на новую войну, да еще и с русскими не согласится. Меры противодействия должны принимать мы, разведка. Вот так вот.

— Меры противодействия… — адмирал Тернер задумался — в принципе я вижу здесь только два варианта. Либо готовиться к противостоянию с русскими, поднимать шум — либо попытаться чем-то их отвлечь. Третьего пути нет.

— Шум не подойдет — безапелляционно заявил Инман — я неофициально проконсультировался кое с кем. Только что подписали заключительный Хельсинкский акт, русские выдвигают одно мирное предложение за другим, их… руководитель…

— Генеральный секретарь — подсказал Тернер

— Что?

— Генеральный секретарь ЦК КПСС. Так называется должность их руководителя, Бобби. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

— Спасибо. Так вот — их руководитель, генеральный секретарь ЦК КПСС на любой международной встрече все время выдвигает какие то новые мирные инициативы. И тут появляемся мы — во всей красе и разоблачаем агрессивные планы Советского союза. Имея в качестве подтверждения подозрительный радиоперехват. ФРГ и так на нас косо смотрит, в Италии к власти вот-вот придут коммунисты. Короче — не время и не место для сенсационных разоблачений. Вариант единственный — провести одну или несколько контропераций, чтобы русские отвлекли на них свои силы и завязли там. Нужно распылить силы и внимание русских. У тебя ведь уже есть что-то в загашнике?

— Нам нужно несколько дней, чтобы продумать меры противодействия… — моментально съехал с темы Тернер — я предлагаю через неделю организовать заседание Совета национальной безопасности и уже на нем выступить не только с этой информацией, но и с согласованным вариантом решения. Согласен?

— Если нужна будет помощь от АНБ, обращайтесь… — процедил Инман, явно недовольный тем, что Тернер получил от него информацию, не дав никакой информации взамен

— Всенепременно, господин Инман. Всенепременно…

Когда за АНБшниками закрылась дверь, адмирал Стэнсфилд Тернер встал с неудобного жесткого стула, в задумчивости прошелся по кабинету, снова взглянул на голубые ели за окном. Занял свое законное место во главе стола, в упор взглянул на притихших подчиненных.

— Ваши соображения, господа!

— Интересно… — пробормотал Бертон

— Что? Яснее выражайтесь!

— Интересно, сэр — как наша московская резидентура не получила даже косвенной информации о том, что затевается… К тому же — русские бюрократы, они обожают совещания, приказы, бумажки. А тут — особая межведомственная группа, полная секретность. Вообще, сэр мне кажется очень подозрительным то, что сказал господин Инман. Несколько лет русские держали все в такой тайне, что даже Хатавей[10] ничего не знал…

— Дюмейн — поправил Мак-Магон — скорее всего все еще началось во времена Дюмейна.[11] Такие операции готовятся долгие годы…

— И мы все эти годы ни сном, ни духом… — подвел итог адмирал Тернер — великолепно. Можно было бы конечно предположить, что русские гонят дезинформацию по этому кабелю, что они засекли момент, когда АНБшники на него сели и превратили канал информации в канал дезинформации. Но как тогда объяснить строительные работы, ведь они стоят денег и немалых? Я бы мог разумно объяснить вложения в военную инфраструктуру в Сибири, рядом с Китаем, или в Западной Европе — но здесь… В конечном итоге — пока нам не докажут обратного, считаем что это не дезинформация. И тогда — наши действия?

— Есть еще один вариант, сэр… — проговорил Мак Магон — почему русские вкладывают здесь деньги в инфраструктуру…

— Какой?

— Возможно Хенци[12] облажался… Если он облажался — то русские знают о нем, и о его «Серых Волках», и их цель, получается — не Иран а Турция. Они делают вложения на будущее, готовятся их встретить. Во всеоружии…

Адмирал задумался. В словах его зама по операциям смысл был. ЦРУ с середины семидесятых годов развернуло грандиозную совместную операцию со спецслужбами Турции и Саудовской Аравии. Целью ее было добиться длительной и серьезной дестабилизации мусульманских республик, входящих в Советский Союз. В качестве программы — максимум намечался резкий рост сепаратистских настроений на юге СССР и возможно даже начало террористической войны за отделение этих республик от Союза.

В этой долгоиграющей операции ЦРУ США помогали два союзника — Саудовская Аравия и Турция. Интересы у них были разные. Если Саудовская Аравия тайно и явно поддерживала по всему миру экстремистские исламские организации, способствовала разжиганию религиозной ненависти и исламского джихада, то у Турции были свои интересы — националистические. Не все турки еще забыли Великую Османскую Империю, которая по территории могла соперничать даже с Российской Империей. И они хотели повернуть время вспять, вернуть все, что в свое время отняли у Турции. «Весь мир должен жить по законам турков» — таков был их девиз, и они всячески приближали это время. Авангардом турецкого национального движения стали «Серые Волки» — опасная фашистско-террористическая организация, пронизавшая своими щупальцами всю армию и спецслужбы Турции. Состоять в этой организации у турецких силовиков считалось почетным и патриотичным. Курировал «Серых Волков» резидент ЦРУ в Анкаре Пол Хенци.

Именно с помощью ЦРУ США «Серые Волки» в середине семидесятых выдвинули программу создания «Новой Великой Османской Империи». В нее должны были войти все государства, территория которых раньше принадлежала Османской Империи, в том числе и все мусульманские республики Советского Союза. На южных рубежах Советского союза создавалось исламо-фашистское государство с населением несколько сот миллионов человек. Естественно, русские этого не хотят. Те публичные выступления насчет «Османской Империи» были всего лишь надводной частью айсберга, настоящая подрывная работа проводилась тихо и незаметно. Распространялась мусульманская экстремистская литература, издавался и завозился «немного подредактированный при переводе» Коран на языках народов СССР, нужные люди приглашались совершить бесплатно хадж в Мекку, где их обрабатывали, внушали мысли об угнетении мусульман в СССР. Хотя достаточно было пройтись по кварталам в любой стране арабского Востока, где в лачугах жили свободные правоверные и сравнить это с жизнью правоверных в СССР, чтобы понять, где на самом деле угнетают правоверных. Проводились и более серьезные мероприятия — готовились структуры исламского террористического подполья, вербовались сторонники. Работа шла большая, рассчитанная на десятилетия. Но адмирал Тернер отчетливо понимал, что эта работа имеет успех только до тех пор, пока русским не надоест на все это смотреть. Если они знают обо всем… и готовятся двинуть танки через границу чтобы задушить источник исламского экстремизма в зародыше… то «Великая Османская Империя» погибнет, так и не родившись…

— Как вариант… — неохотно проговорил Тернер, рассуждать о возможных провалах его людей, даже в кругу, где только свои, ему не хотелось — но основным все-таки предлагаю считать, что Хенци не провалился, и русские действительно готовят вторжение в Иран. В этом случае — нам надо оказать давление на них, чтобы отвлечь и распылить их силы. Ваши предложения, Бертон…

— Сэр, я предлагаю действовать в двух направлениях — сразу же начал ведущий специалист Советского отдела. Нужно аккуратно, но неуклонно наращивать напряжение в Западной Европе, делать вид, что мы не слышим советских предложений о мире. Пусть даже это и не понравится кому-то из наших союзников. Здесь главное — дозировка. Не перегнуть. Второе — мы должны прошерстить все страны, которые находятся у южных границ СССР. Нам нужно поднять все досье, все агентурные дела. Мы должны найти страну, где СССР завязнет и надолго. Нужно дать советской империи свой Вьетнам.

— Вы в точности повторяете слова нашего маленького поляка…[13] Но мне нравится ход ваших мыслей. С этой минуты вы занимаетесь этим и только этим. Может быть, хотите кого-то подключить к этой работе?

— Думаю, сэр, будет полезен Милтон Берден[14] мог бы оказать мне помощь, он толковый специалист и работает в советском отделе, знает проблематику. Нужно только ваше распоряжение на раскрытие информации.

— Считайте, что я дал вам его, Бертон… — хищно усмехнулся Тернер — теперь идите и принимайтесь за работу.

Когда за Бертоном Гербером закрылась дверь, адмирал в упор глянул на своего зама

— Теперь что касается тебя. Этот Гербер… кажется мне толковым малым. А Хатавея пора менять, как только Гербер закончит работу, так и сменишь. Хатавею передай шифром — пусть попытается аккуратно выяснить, является ли подкинутая нам информация дезинформацией или нет…

— Понял, сэр…

— Теперь насчет Анкары. Втайне пошли туда человека из отдела Энглтона,[15] пусть посмотрит, все ли у нас ладно в турецкой резидентуре. Возможно, там засел крот и если это так — я хочу об этом знать, и как можно быстрее. Отдельная группа пусть проверит прохождение информации у нас, в Вашингтоне.

Мак Магон улыбнулся. Энглтон полетел со своей должности пару лет назад, своей шпиономанией он всех уже достал — но отдел внутренней контрразведки ЦРУ по-прежнему называли «отдел Энглтона».

— Ясно, сэр…

— Тогда все. Иди, готовься к большой встрече.

Но большая встреча не состоялась ни через неделю, ни через две, ни через три. Причин этого никто и никогда не узнает…

Секретно, особой важности

Дипломатической почтой, шифром ЦРУ

По прочтении уничтожить

Москва, Посольство США

резиденту ЦРУ

Тема: Продвижение СССР на Ближнем и Cреднем Востоке

Ориентируйте резидентуру и источники на поиск подтверждений либо опровержений того факта, что военное руководство Советского союза готовит вторжение в ряд стран Ближнего и Среднего Востока, прежде всего в Иран. Полученную информацию докладывать незамедлительно.

Заместитель директор по операциям Д.Н. Мак-Магон[16]

Цюрих, Швейцария

Лето 1978 года

Эта встреча была третьей, третьей за десять лет сотрудничества. Встречаться чаще было опасно — опасались не столько разведслужб, сколько настырных репортеров, которые словно шакалы кидались на любую падаль. Да и незачем — со времен первой встречи информационные каналы, позволяющие согласовывать действия сторон, были отлажены. Обмен информацией шел в основном по дипломатическим и торговым каналам, разведку использовали нечасто. В конце концов, стали и совсем наглеть — например госсекретарь США Генри Киссинджер не раз неофициально встречался с бессменным послом СССР в США Анатолием Федоровичем Добрыниным в номерах гостиницы «Уотергейт». И никто ничего не замечал. Как только незадачливые «водопроводчики» президента Никсона полезли устанавливать подслушивающую аппаратуру в номер, снятый функционерами Демократической партии США — так их сразу хоп — и под белы рученьки в кутузку. А потом и президенту Никсону импичмент пришел из-за этого. А тут — госсекретарь США, третье по значимости должностное лицо в государстве, встречается тайно с послом Советского Союза — ну и что? Может поговорить людям о чем-то надо — о последнем концерте в Карнеги-Холл, например? Может ведь такое быть? Может! Житейское дело, не стоит внимания…

На сей раз инициаторами встречи, причем срочной стали американцы. За город решили не выезжать — Цюрих сам по себе тихий и спокойный город, эксцессом там нет — можно и в городе поговорить. Сняли на несколько дней небольшой отель Бор-О-Лак, расположенный в самом центре города, на берегу озера. Рядом проходила самая оживленная улица города — Банхофштрассе — но это было даже к лучшему. Можно было быть уверенным, что ни одна из договаривающихся сторон не организует какие-либо эксцессы в самом центре Цюриха. Да и скрыть встречу так было проще — хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место.

Состав участников немного изменился. На сей раз, в составе делегаций было и с советской и с американской стороны не по два человека, а по три человека. Один из них как обычно принадлежал к спецслужбам, второй был гражданским, тем самым, что и начинал переговоры десять лет назад. Третий же представлял организацию, которая отвечала за повседневные контакты между договаривающимися сторонами. С Советской стороны эта организация была оформлена как ВНИИСИ — Всесоюзный научно-исследовательский институт системного анализа. Частных институтов в СССР не было, да и не могло быть — поэтому оформили как государственную организацию и поставили на бюджетное довольствие. Западной стороне было проще — тяжесть поддержания постоянного диалога между сторонами взяла на себя частная организация — так называемый «Римский клуб».

Состав представителей был тем же самым. С советской стороны — доверенное лицо Андропова, генерал госбезопасности Сергей Кузьмич Журавлев, которого Андропов держал в своей команде еще со времен венгерских событий 1956 года и Валентин Андреевич Леонтьев, ответственный сотрудник МИД СССР. Третьим с советской стороны на встречу впервые прилетел академик Джермен Михайлович Гвишиани, директор ВНИИСИ, сын генерала НКВД и зять председателя правительства СССР А.Н. Косыгина.

С американской стороны состав участников тоже почти не изменился. Харви Николс из Центрального разведывательного управления США, участвовавший и в двух предыдущих встречах. Госсекретарь США Генри Киссинджер. Во время первой встречи он был всего лишь ответственным сотрудником Госдепартамента США, сейчас же стал третьим лицом в государстве. Но идея «конвергенции», сближения с Советским союзом и прекращения холодной войны — на условиях почетной капитуляции Советского союза, естественно — захватила его настолько, что несмотря на немалый риск — в конце концов он был единственным из участников, которого прекрасно знали репортеры — участвовать в данных встречах он не прекратил. Третьим был сам Аурелио Печчеи, один из «некоронованных королей» Италии, член совета директоров концерна ФИАТ и директор-распорядитель Римского Клуба — организации, вынесшей приговор всему человечеству.

Как и прошлый раз, советские и американские представители прибыли порознь, до отеля добирались сами, на взятых напрокат машинах. Ни охраны, ни прислуги, ничего. Отель был пуст, номера не убирались, готовить тоже никто не готовил — приходилось обходиться тем, что привезли с собой и купили в киосках в аэропорту. Советские представители, неизбалованные западным сервисом особых проблем с этим не имели, у американцев были проблемы (например, пользоваться кипятильником не умел ни один из них, они даже не знали что это такое) — но тайна должна была оставаться тайной. В отеле не было и не могло быть ни одного человека, способного выдать тайну встречи. Расположившись в пустых номерах, кое-как расположив вещи и наскоро перекусив, стороны собрались в «президентском сьюте» отеля…

Встречу начал Аурелио Печчеи

— Прежде всего, господа, давайте, согласуем нашу позицию по текущей проблематике. Как мои эксперты, так и сотрудники уважаемого господина Гвишиани, работая независимо друг от друга, пришли к одному и тому же выводу. В настоящее время Земля предельно перенаселена, ресурсы, необходимые для поддержания деятельности человечества уже на исходе. Мы попытались просчитать оптимальную численность населения Земли, у нас получился миллиард человек, у господина Гвишиани — два миллиарда. Для ровного счета возьмем полтора миллиарда человек. Это значит, что в поезде, идущем в будущее, все места расписаны и лишних мы взять не можем. Лишние есть как у вас, так и у нас — и вы и мы, ради глобального противостояния, оказываем помощь народам, места которым в будущем нет. Я еще раз повторяю — сейчас мы разбазариваем ресурсы, в будущем бесценные, на тех, кому нет места в будущем. И так дальше продолжаться не можем. В связи с этим, мы, совместно с господином Гвишиани разработали научно обоснованную программу демонтажа Советского союза с последующим переходом некоторых его частей, прежде всего России в число стран, которым достанется место в поезде, идущем в будущее. Остальным — нет.

Никто из советских представителей в этот момент не встал и не покинул номер. Предложение разрушить их Родину не вызвало у них никаких эмоций, это было чисто деловое предложение, которое надо было обсудить и взвесить. Только у одного из них возник вопрос — а почему предлагают демонтировать Советский союз, а не Соединенные штаты Америки? Никто из них тогда не понял, что с ними сейчас сидят и разговаривают представители тайной власти, мирового правительства только потому, что за ними стоит огромная и очень опасная страна. Как только ее не будет — разговаривать с ними никто не будет — просто усмехнутся и отпихнут сапогом подальше. Советские люди были в чем-то очень наивны. Родившиеся в стране, где осталась мораль и совесть, не привыкшие к звериному оскалу капитализма, к войне всех против всех, они наивно верили, что достигнутые договоренности должны быть выполнены — просто потому что договорились. О том, что договоренности выполняются только до тех пор, пока у обеих сторон есть силы и ресурсы, способные обеспечить их выполнение, они даже не подумали. Западные же представители отчетливо понимали, что места в поезде есть только для сильных. И чем меньше этих мест — тем больше достанется оставшимся в поезде. Поэтому для них даже миллиард был слишком большой цифрой…

— Почему мы ведем речь о демонтаже Советского союза? — спросил генерал Журавлев. А что будем делать с Соединенными штатами Америки, как насчет стратегического паритета?

Американцы переглянулись

— Видите ли, господин Журавлев — начал Николс — я думаю ни для вас, ни для нас не будет откровением, что западная экономическая система, система капитализма, выглядит более приемлемой как для нас, так и для вас. В то же время — научно доказано, господин Гвишиани подтвердит, что внедрить капитализм в Советском союзе невозможно. Это слишком большая и инерционная система, чтобы пытаться ее перестроить на ходу, без демонтажа и последующей пересборки. Сколько Советский союз, а точнее Россия, вкладывает в развитие южных республик и какова от этого отдача, вы знаете? Не знаете! А вот поинтересуйтесь, когда приедете в Москву. С таким камнем, привязанным к шее, вы не сможете плыть наравне с нами. Есть четыре наиболее развитые республики СССР — Россия, Украина, Белоруссия и Казахстан. Их — можно объединить в нечто общее и начать экономическую реформу. Оставшиеся — камень на шее, его надо сбросить, причем как можно быстрее. Кроме того — проблемы нашей страны мы тоже знаем и предпримем некоторые шаги, направленные на сокращение количества цветных в нашей стране. Им тоже места в будущем — нет.

— Господа Николс и Печчеи правы — подал голос Гвишиани, до этого писавший что-то в блокноте — все это нами просчитано.

— И как вы себе это представляете? — скептически поинтересовался Журавлев — как вы предполагаете демонтировать ОВД[17] и сам Советский союз? Как мы объясним все это? Это же катастрофа — хозяйственная, а возможно и военная.

— Не преувеличивайте, господин Журавлев — сказал Киссинджер — катастрофа, только если начать крушить топором прямо сейчас. Надо все сделать тоньше, и не торопясь…

— Вот именно! — подхватил Печчеи — разработка инструментария нами практически завершена, совместно с институтом Гвишиани. Рассчитано это все на долгий срок — примерно двадцать лет — но результаты даст, причем без серьезных потрясений для ядра страны. Прежде всего — тонко и не торопясь мы начинаем кампанию по внедрению в сознание людей сепаратистских и прозападных настроений. Основных посланий всего два. Первое — на Западе жить намного лучше, чем у нас, поэтому нужно замириться с Западом, начать покупать западные товары и прекратить тратить деньги на оборону. Второй — двойной. В республиках внедряем ложный посыл — без русских будет намного лучше, русские нас угнетают. В самой России — посыл истинный — республики поглощают огромное количество ресурсов, не предоставляя адекватного возмещения. Без них нам будет лучше. В принципе точно такая же программа предусмотрена нами и для стран ОВД, просто там Россия заменено на СССР. Вначале постепенно демонтируем ОВД, потом отделим ненужные республики от СССР. Кроме того — уже сейчас нужно готовить людей, которые способны будут управлять экономикой новой страны в капиталистических условиях. Мы готовы оказать всю возможную практическую помощь — гранты, стажировки, обучение в лучших университетах Запада. Работу по подбору кандидатов возьмет на себя доктор Гвишиани.[18]

Дальше началось согласование технических деталей, продолжавшееся весь первый день встречи. Тут американцы снова сыграли на психологии — если научный специалист, академик (!!!) из собственной делегации авторитетом науки подтверждает слова, сказанные оппонентами по переговорам — спорить как то ни с руки. Генерал Журавлев, хотя и почувствовал некий подвох — но после слов академика Гвишиани забыл про свои подозрения, доверился авторитету науки. Журавлев долгое время служил в армии и только после прихода в КГБ Ю.В. Андропова — партийного ставленника, который в разведке ни в зуб ногой — начал стремительно подниматься по карьерной лестнице в КГБ, как человек нужный Андропову. Такие специалисты, как например генерал ГРУ Горин, прошедший школу ГУКР СМЕРШ и выживший в жестокой игре с фашистским Абвером в прифронтовой полосе, или начальник ГРУ ГШ, генерал армии Ивашутин, разведчик с тридцатилетним стажем, от своих подозрений не отмахнулись бы. Они вполне спокойно могли предположить, что один из членов делегации, академик Гвишиани является предателем, после чего повели бы свою игру. Но партийные чиновники Андропов и Крючков, выходец из армии Журавлев могли переигрывать западных разведчиков лишь тактически. В стратегической игре шансов на выигрыш они не имели….

Сюрприз, ради которого и состоялась эта встреча, американцы выложили на второй день переговоров, когда уже все вопросы были согласованы и стороны собирались расходиться. В этот момент слово взял представитель ЦРУ Харви Николс.

— Теперь, господа последний вопрос, который, надо сказать волнует нас больше, чем все предыдущие, вместе взятые. Во время первой встречи мы пришли к принципиальному согласию о том, что сферы влияния СССР и США являются закрепленными и без согласования ни одна из стран не переходит из сферы влияния одной договаривающейся стороны в сферу другой. Вы подтвердили свое согласие и клятвенно пообещали нам не разносить коммунистическую заразу без согласования с нами. Это так?

— Это так — без тени сомнений подтвердил Журавлев

— И что же происходит сейчас? Мы узнаем по своим каналам, что Советская армия готовит вторжение в Иран. Как это понимать, господа? Эта страна в нашей зоне влияния!

Высказав обвинение, Харви Николс уперся взглядом в глаза генерала Журавлева. Николс был опытным разведчиком, и многое мог понять по невербальным реакциям человека. И ему было важно не то, что сейчас скажут русские, а как они это скажут…

— Мы ничего не знаем об этом. Это дезинформация — безапелляционно заявил Журавлев почти без промедления

Несмотря на всю свою выдержку Николс вздрогнул. То, что он увидел, ему не понравилось. Очень. Если бы он увидел, что генерал Журавлев лжет — это значило бы, что русские ведут свою игру и сейчас они попались. Тогда нужно было просто договариваться заново. Но сейчас он видел, что по всем признакам генерал Журавлев сказал чистую правду, что он действительно ничего не знает об этом.

А это значило только одно. Все встречи, которые они проводили, все приманки, которые расставляли для русского медведя, заманивая его в капканы, оказались напрасными. Где-то в недрах советского аппарата управления существует мощная и никому не подконтрольная организация. Мощная настолько, что способна спланировать и осуществить военную операцию стратегического уровня. И эта организация неподконтрольна тем структурам, которые готовы на сотрудничество с Западом, и представители которых сейчас сидят напротив него за столом переговоров. Значит, всю схему надо переигрывать на ходу, русских же привлечь в союзники. В конце концов, эта организация больше опасна для них самих. Ни один человек из тех, кто у власти в СССР не хочет возврата тридцать седьмого года, никто не хочет оказаться в качестве врага народа перед спецтройкой, а потом и в расстрельном коридоре Лубянки. Да, план игры надо срочно менять…

— Я верю вам, товарищ Журавлев — улыбнулся Николс, доставая тонкую папку с документами — но материалы у нас есть и их надо проверить, чтобы между нами не оставалось никаких… недоговоренностей. Если мы ошибаемся — я буду только рад это узнать. Могу ли я просить вас проверить эти материалы? В конце концов — у вашей организации больше… возможностей проверить это, чем у нас, не правда ли?

Генерал Журавлев протянул руку за папкой.

Личное дело

Гвишиани Джермен Михайлович

(24 декабря 1928, Ахалцихе — 18 мая 2003) — советский философ и социолог. Член КПСС с 1951 года.

Сын генерала НКВД М. М. Гвишиани (ум. 1966). Брат Лауры Харадзе (ум. 1987), первой жены (с 1951 г.) Е. М. Примакова. Был женат на дочери А. Н. Косыгина Людмиле Алексеевне, дети Татьяна и Алексей.

Доктор философских наук, профессор, специалист в области управления. Академик АН СССР (1979), РАЕН (1990). Член Римского клуба, совместно с лордом Цукерманом организатор Международного института прикладного системного анализа (МИПСА) в Лаксенбурге, почётный доктор Пражской высшей экономической школы, член Шведской королевской академии инженерных наук, член Финской академии технических наук, почётный доктор Хельсинской школы экономики, член Американской академии управления, член Международной академии управления.

Почётный гражданин и посол доброй воли города Хьюстон (Техас, США).

Лауреат Государственной премии СССР.

Окончил Московский институт международных отношений (1951). В 1951-55 гг. служил в ВМФ. Закончил аспирантуру под руководством проф. Т. И. Ойзермана.

В 1965-85 годах работал в Государственном комитете Совета Министров СССР по науке и технике (ГКНТ СССР), был заместителем председателя. Во время работы в ГКНТ некоторое время одним из его подчинённых являлся полковник О. В. Пеньковский. В 1960-68 годах преподавал на философском факультете МГУ. Докторская диссертация «Американская теория организационного управления» (1969). Член-корреспондент АН СССР (1970). С 1977 г. директор, с 1992 г. почётный директор Института системного анализа АН (ранее ВНИИСИ). В 1985-86 годах заместитель председателя Госплана СССР.

Награждён орденом Трудового Красного Знамени и медалями, лауреат международной премии «Золотой Меркурий».

В его честь назван Международный фонд академика Гвишиани.

Афганистан, Баграм

Военный аэродром. 03 сентября 1978 года

Летели тяжело. На военно-транспортном самолете я летел первый раз, и поэтому было непривычно и тяжело. Самолет с ревом тащился по небу, то и дело проваливаясь в воздушные ямы. Штурман, который таких пассажиров перевидал в своей жизни немало, перед взлетом сунул пакет — для понятных целей. Но я решил — сдохну, но не опозорюсь. И не опозорился, хотя иногда подкатывало к самому горлу. Слава богу, рев турбовинтовых моторов самолета делал невозможными разговоры. Если бы начали вспоминать армейские порядки, кто и где служил — мне, с моей двухдневной интенсивной разведподготовкой пришлось бы кисло. По-моему, даже во время Великой отечественной войны самые ускоренные курсы разведчиков шли месяц, а тут два дня. Спасало только то, что вокруг — свои…

Самолет начал снижаться…

— На Кабул идем? — проорал я прямо в ухо бортмеханику, на котором в этот момент не оказалось наушников.

— На Баграм! — в ответ заорал он, посмотрел на меня с подозрением, мол, что — первый день замужем, что ли…

Вот и первый прокол. Как учил генерал Горин — держись с максимально наглым видом, даже если чувствуешь, что в чем-то «плывешь». Чем больше наглости — тем меньше желания переспрашивать, уточнять, на чем-то ловить…

Момент касания взлетной полосы почувствовали все, самолет был огромный, а полоса — не такая длинная, как в Союзе, Антеи садились «впритык» и «притирать самолет к полосе» возможности не было. Жесткий удар — и самолет покатился по взлетке, замедляя ход. Афганская земля…

— А мне сейчас куда? — глупо спросил я, когда самолет уже зарулил на стоянку и заглушил все четыре мотора…

Командир и штурман, которые уже собирались покидать самолет, подозрительно переглянулись…

— Вот уж не знаю, парень, куда тебе… — сказал командир — чтоб ты знал, ты у меня и в полетном плане не числишься, там ни про каких пассажиров не написано. Тебя с твоего ведомства должны встречать, а если не встречают — то я уж не знаю…

Нормально…

По узкой алюминиевой лестнице, вслед за экипажем покинул самолет, который уже начали разгружать (что мы везли — я так и не понял), отошел на несколько шагов от самолета, нетвердо ставя ноги, огляделся по сторонам. Русских нет, одни афганцы. Спрашивать их о чем-либо — занятие бессмысленное и бестолковое, только очередных неприятностей можно схлопотать. Еще раз поглядел по сторонам, выделил группу зданий вдалеке и решил, что самое крупное из них — это, наверное штаб. А раз штаб — должен же быть там хоть один советник. Вот там и разберусь. Подняв на плечо сумку с нехитрым скарбом, я поплелся в сторону штаба…

Штаба тут, конечно не было — тут вообще ничего толкового не было, строения оказались заброшенными. В отчаянии огляделся по сторонам и тут услышал за спиной голос

— Кого ищем, молодой человек?

Только секунде на пятой я сообразил, что меня спрашивают… по-русски! Обернулся — оперевшись на стену, за моей спиной стоял среднего роста человек в странной одежде — то ли военной форме то ли нет. Знаков различия на форме не было, человек этот зарос густой, черной с проседью бородой — но я сразу понял, что где-то я его видел…

— Что? Не узнал? — насмешливо спросил человек, и снова по-русски

Я смотрел на него во все глаза. Что-то вертелось у меня в голове — но узнать я не мог. Хоть убей…

— Как по чужим квартирам лазать так герой! — внезапно проворчал человек, довольно точно имитируя голос Горина — а как отвечать…

И тут прорвало… Боль в ноге, шорох чужих ног за спиной, мороз. Черная Волга, двое с автоматическими пистолетами Стечкина, безмолвное противостояние в центре зимней Москвы…

— Майор… майор Воронцов… — растерянно произнес я

— Я за него… — довольно улыбнулся человек — только не майор. И не Воронцов. Полковник Варяжцев Павел Степанович, прошу любить и жаловать. Не забыл, молодец. Память есть. А тебя как звать, величать, добрый молодец?

— Белов. Сергей Владимирович. Капитан. — ответил я

— И сколько служишь? — прищурился Варяжцев?

— Два дня… — ответил я, испытывая чувство стыда

— Нормально — кивнул Варяжцев — и не из таких голубей воронов делали. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Народная армейская мудрость. Это весь твой скарб, или в самолете что оставил?

— Да. Весь…

— Ну, тогда начинаем учиться. Не да, а так точно.

— Так точно! — постарался вытянуться по стойке «смирно» я, но получилось достаточно жалко.

— А теперь будешь разучиваться — кивнул довольный Варяжцев — потому как ты в чужой стране. И если ты будешь вместо «да» отвечать «так точно», да еще на каком-нибудь базаре, к примеру — никакой из тебя разведчик не получится. Ни военный, ни какой другой. Понял?

— Понял… так точно… в общем — есть…

Варяжцев расхохотался. В голос.

— Ладно… А то ты обратно в Москву запросишься… Испугаешься тягот и лишений. То, что ты во фрунт не норовишь вытянуться — это для разведчика как раз ценно. У военных все на инстинктах, приходится себя ломать. А тебе — и ломать нечего. Пошли.

На авиабазу Варяжцев приехал на обычном армейском УАЗике, но с местными номерами. На заднем сидении небрежно был брошен АКМС и подсумки к нему.

— Бросай сумку на заднее сидение. Сам на переднее садись.

— А тут что… — неуверенно спросил я, глядя на автомат — стреляют?

— Скажем так. Постреливают. Хулиганят, если точнее… Но ты не боись — не пропадем. Давай, садись, в Кабуле заждались уже…

Я сел на переднее сидение, сумку бросил назад, на пол. Машина сразу же тронулась…

— Далеко до Кабула?

— Шестьдесят километров. К вечеру доедем. Тут дорога не самая плохая, наши ее подлатали малость…

Дорога и в самом деле была неплохой. Я думал, что в Афганистане сплошные горы — но нет, дорога шла по плоскогорью, горы были то слева то справа, но горных серпантинов не было. Попадались и другие машины…

— А это что? — я в изумлении открыл рот, глядя на разукрашенную и перегруженную сверх всякой меры грузовую машину, которую Варяжцев ловко обогнал…

— Бурубахайка… — ответил Варяжцев, снова прибавляя газ

— Что?

— Бурубахайка. Машина такая. Здесь их полно — железной дороги нет, одни такие машины. Все на них возят. «Буру Бахай» — местные так желают «счастливого пути». Ты лучше расскажи мне — как ты дожился до жизни такой?

Кратко, упуская некоторые моменты, я поведал историю последнего месяца моей жизни. Кое-что из политики намеренно упустил, имена называть не стал — просто сказал, что затронул очень серьезных людей, причем затронул так, что они решили меня убить. В подробности вдаваться не стал.

— Мда… — только и сказал Варяжцев, не отрывая глаз от дороги — влип, ты конечно… Как кур в ощип… Хотя знаешь… Как мы с тобой первый раз встретились — ну там, в Москве — мне почему то сразу показалось, что ты с нами работать будешь.

Я ничего не ответил — вообще не знал, что говорить.

— Короче. Пока едем, запоминай самое главное и важное. Тебе повезло в одном — за тебя Старик взялся…

Потом я узнал, что Стариком в узких кругах называли генерала Горина. Узкие круги — это лично преданные ему люди, еще со времен войны он всегда имел группу таких вот людей, можно сказать — свою агентурную сеть и только поэтому оставался жив. Старик — произносилось с уважением. Несмотря на то, что лет генералу Горину было уже много — медкомиссии он проходил с легкостью, постоянно занимался спортом, впрочем, как и генерал Ивашутин. От некоторых других генералов, которым пузо не давало нагнуться, они отличались очень и очень сильно.

— … я вообще то здесь ненадолго. Вроде как с инспекторской проверкой прибыл, скоро возвращаюсь обратно. А работать с тобой будет майор Михеев Андрей Леонидович, человек толковый. Научить тебя может многому, по крайней мере дела подшивать целыми днями[19] у него не будешь, не надейся…

Я снова промолчал, запоминая фамилию Михеев

— Теперь далее. Запоминай обстановку: главный военный советник здесь генерал-лейтенант Горелов Лев Николаевич, совпосол — Пузанов Александр Михайлович. От КГБ здесь генерал Борис Семенович Иванов. Впрочем, с ними ты особо контачить не будешь. И вообще — живи по принципу: тише едешь — шире морда…

Варяжцев на мгновение оторвал взгляд от трассы и подмигнул мне…

В город мы въезжали уже на закате…

Тот, кто попадает в Кабул первый раз — не забудет его уже никогда, это очень своеобразный город. Расположенный на крутых холмах, частью в котловине гор, загадочный, как и любой восточный город…. В Кабуле я прожил достаточно долго, и так и не могу сказать, что узнал про этот город все. Кабул хранит множество тайн…

В город мы въехали по проспекту Абдулы Ансара, почти сразу же Варяжцев свернул налево. Как я потом узнал, это был первый микрорайон советников в городе, на окраине, именно здесь жил майор Михеев, здесь же предстояло жить и мне. Чуть дальше по проспекту, ведущему в центр города, находилось посольство США, а дальше по дороге, на которую мы свернули — аппарат ГВС. Здесь же, стояли несколько панельных пятиэтажек, будто неведомым волшебством перенесенные сюда, в Кабул из какого-нибудь захудалого русского городка. Эти несколько пятиэтажек сильно выделялись на фоне малоэтажного Кабула, уличного освещения вокруг них не было. Черные прямоугольники зданий заходящее солнце заливало каким-то багровым светом. Стало страшновато…

Полковник Варяжцев остановил машинку у третьей по счету пятиэтажки…

— Ну, вот и приехали. Сегодня у Андрея Леонидовича разместишься, здесь все по-простому. А завтра подберут тебе квартиру, здесь больше половины — пустые. Сейчас представлю тебя и домой поеду…

— А вы разве не здесь живете? — наивно спросил я

— Не-е-ет, мне соседство такое противопоказано… — отчего то засмеялся Варяжцев — я в городе комнату снимаю…

Смысл всего этого я понял только намного позже…

Майор Михеев оказался совсем не таким, как я его представлял. В моем представлении разведчик — это человек среднего роста, с незапоминающейся внешностью, скромно одетый, мало говорящий. В общем — этакий тихушник. Андрей Леонидович же был полной этому противоположностью.

Выйдя из машины около одного из домов — Варяжцев даже не запер ее — мы направились в подъезд. Лампочки естественно не горели, но полковник в темноте ориентировался прекрасно. Поднявшись на третий этаж, он постучал в одну из дверей. Та почти сразу же открылась, будто хозяин квартиры поджидал нас под дверью…

— Какие люди… — мужик, такого грузино-кавказского вида с аккуратными черными усами на смуглом лице гостеприимно раскинул руки — проходите гости дорогие. А я как раз на стол собираю, ужинать собрался…

— Ну, тогда ставь еще тарелку… Пополнение тебе привел…

— Пополнение? — Михеев мельком взглянул на меня и пошел вглубь квартиры — ну, проходите. Можете не разуваться, у меня тут ковров нету…

Двухкомнатная квартира была обставлена просто — грязный деревянный пол без следов линолеума и ковра, какие-то дешевенькие одноцветные обои на стенах. С потолка свисает провод с голой лампочкой в патроне. Мебель — стол, стулья, два дивана — тоже старые, продавленные, металлический шкаф очень похожий на армейский. В общем удобства — на нуле…

Посадив нас в большой комнате, Андрей Леонидович ушел на кухню.

— Пожалуй, и я пойду… — начал подниматься Варяжцев — еще до дома ехать надо. А ночью тут по городу шарахаться — не стоит…

— А…

— Завтра я еще здесь буду. Здесь поосторожнее…

Из последних слов я понял, что Михееву моя история неизвестна и трепать о ней языком не следует. Впрочем, я и не собирался…

Пока я осматривался в комнате, Варяжцев, пошептавшись о чем-то в коридоре с Михеевым, ушел. Через пять минут в комнату вошел Михеев.

— Ну, что. Практикант. Ужинать здесь будем, или на кухню пойдем?

— Можно и на кухне… — пожал плечами я

— От, это правильно… — улыбнулся Михеев — тогда пошли!

Кухня была, как и во всех советских «хрущобах» — не повернуться, двое взрослых мужиков там едва располагались. Покрытый масляной краской стол, табуретки, сколоченные местными умельцами, грязная двухкомфорочная плита, питающаяся от баллона с газом, старый холодильник…

— Пельмени будешь? — по-простому спросил Михеев и, не дожидаясь ответа, бухнул на стол большую кастрюлю с ароматным варевом — извини, местных деликатесов нет…

Не ел я уже очень долго и готов был съесть что угодно, хоть пельмени, хоть котлеты, хоть жареных жуков…

Пельмени оказались необычными по вкусу — хотя большим любителем пельменей был мой отец и я их отведал немало в самых разных видах — эти пельмени были изготовлены из чего-то такого, чего я никак не мог определить…

— Из баранины… — отвечая на мой незаданный вопрос сказал Михеев — тут из нормального мяса только баранина, да козлятина. А так тут вообще много чего едят интересно — только не все советую пробовать. Ты мне лучше скажи, может…

Майор сделал движение, понятное любому русскому мужчине — лихо щелкнул пальцами по горлу…

— Ну… можно… — любителем выпивки я не был

Майор привстал со стула, достал откуда то из-за плиты бутылку «Московской» с зеленой этикеткой, снял с прикрученной к стене полки два небольших стаканчика, быстро разлил.

— Давай! Только смотри, про то, что мы тут с тобой выпиваем — ни слова. Здесь это… не приветствуется… домой можно в одно мгновение ока вылететь…

Свою дозу майор заглотил лихо, в один присест, больше наливать не стал, убрал бутылку. Тут мне пришла в голову мысль, что еще только начальника — тайного алкоголика мне и не хватало…

А пельмени были вкусные. Сварены они были не в воде, а в каком-то бульоне со специями и травами… вкус необычный, но… пальчики оближешь…

Когда я доедал пельмени, майор произнес какую-то фразу на незнакомом мне гортанном языке.

— Что, простите…

— Да так, ничего… — каким-то рассеянным тоном проговорил майор — ты доедай, доедай…

Когда тарелка опустела, я поднял глаза — и столкнулся взглядом с глазами майора. Вот теперь от веселого, балагуристого грузина в майоре не осталось ничего…

— Ну, а теперь расскажи, друг мой ситный — как ты на эту должность-то попал… Смотрю, пушту[20] ты не знаешь… Да и на «сынка» ты не похож — те по Европам, да по Штатам расползаются… Скажи честно — опыт есть?

Врать было бессмысленно, опытный разведчик поймает меня на одном — двух вопросах…

— Нету…

— Что, совсем никакого?

— Почти.

Майор о чем-то задумался…

— Образование у тебя какое?

— Высшее, юридическое. МГУ.

— Без обмана?

— Без! — возмутился я…

— Языки знаешь?

— Английский. Немецкий — но хуже…

— What is your father's name?

— My father's name is Vladimir — автоматом, не задумываясь ни секунды, ответил я

— Стреляешь?

— Норматив мастера. Первенство Москвы от университетской сборной. Пистолет, винтовка чуть похуже. Боевое — отец много учил.

— Ну вот. А говоришь — опыта нет… Да из тебя, друг милый, Джеймса Бонда лепить можно!

Кто такой Джеймс Бонд я знал — книги на английском в нашей среде ходили, зачитанные до дыр. Вот только не мог понять — смеется майор или говорит серьезно.

Майор немного помолчал.

— Учиться хочешь? Предупреждаю — десять раз пожалеешь о том, что на эту дорогу вступил…

И тут мне в голову ударила дурная кровь. Та же самая, из-за которой я тогда разругался с отцом и ночью полез обыскивать квартиру убитого полковника Комарова. Если бы тогда не полез — наверное, и здесь сейчас не сидел бы. Да что там говорить…

— Буду! И не пожалею!

Майор как то странно, чисто по-грузински цокнул языком.

— Ну, смотри… Потом не жалуйся… Пошли!

— А посуду?

— Да брось ты посуду, завтра с утра разберемся!

Как я потом узнал, майор Михеев в повседневной жизни был несколько неряшлив и на «бытовуху» особого внимания не обращал…

Вместе мы прошли в другую комнату, где я еще не был. Кровать, пара стульев, два шкафа — и все.

— Сегодня здесь переночуешь… — майор включил ночник над кроватью — надеюсь, не храпишь?

— Нет…

— Ну и славно. А это тебе — чтение на ночь. Занимательное. Завтра с утра будь готов — поедем в посольство и в аппарат ГВС. На все виды довольствия тебя поставим и к работе пристроим. Понял?

Майор протянул мне картонную папку, откуда она у него появилась в руках, я так и не понял…

— Есть, товарищ майор

— И есть, и пить завтра будем — нахмурился майор — армейские эти штучки бросай. Мы не в аппарате ГВС и не на территории воинской части. Вот там — товарищ майор и «есть» будет правильно. А здесь — Андрей Леонидович.

— Понял…

Оставшись один, я разделся, лег в кровать. Жестко, но приходилось спать и так. Глянул на часы — черт, еще не перевел с московского. Сколько здесь времени — я не знал, за окном чернела непроглядная ночь. Не такая как в Москве — там стоят плотно дома, горит свет в квартирах, уличное освещение — а здесь темнота была именно непроглядной.

Устроившись поудобнее, я взял в руки папку. На картонной обложке была приклеена бумажка, на которой на машинке было напечатано:

История Афганистана

От автора — данный текст взят из книги А.А. Ляховского «Трагедия и доблесть Афгана». Он достаточно большой, но без прочтения и понимания этой исторической справки, невозможно правильно понять дальнейшие события, происходившие в Афганистане

Впервые афганский народ упоминается еще древнегреческим историком Геродотом, который, говорил о горцах, живущих ближе к Индии и называемых пактиенами. Видимо от этого названия пошло слово «пухтун» или «пуштун», индусы называли афганцев «патан». В китайских исторических летописях упоминается о народе «пудун», живущем в горах на юге от Кабулистана, и с которым юты (одно из тюркских племен) вели кровопролитную войну. Сама территория проживания афганцев именовалась «Кабулистан», от этого пошло название столицы Афганистана — города «Кабул».

У историка Абу-Наср-Мохаммеда встречается повествование об афганцах, которые «живут на вершинах возвышенных гор и на высочайших скалах, занимаются грабежами в окреcтных ущельях».

Итак, колыбелью афганского (пуштунского) народа, судя по всему, были Сулеймановы горы. Местность бедная, безводная и безлесная, на которой невозможно было ни пасти скот и выращивать земледельческие культуры. Поэтому, основными занятиями афганцев были разбой и война.

Расположенный на торговых путях, по которым происходил торговый и культурный обмен между Западом и Востоком, Афганистан постоянно подвергался набегам всевозможных завоевателей (Александра Македонского, кочевых племен эфталитов, тюркских племен, орд Чингисхана и т. д.). Однако, бедная, не пригодная ни к чему земля не вызывала жадности могучих соседей и никогда страна не оккупировалась длительное время. Это столетиями формировало в народе чувство свободолюбия и независимости. Ресурсы здесь были скудны, приходилось делиться последним. А это сплачивало людей, и гостеприимство стало характерной чертой народа. Но та же бедность, с другой стороны, побуждала искать средства и богатство вне зоны проживания. Искать их набегом, украдкой, грабежом и притворством, а отсюда формировались и такие отличительные черты, как жадность, грабительские инстинкты, фарисейство, лукавство и вероломство. Жаркий и сухой климат Сулеймановых гор также повлиял на народ, в смысле выработки в основе его психики жгучего темперамента: вспыльчивости, горячности, мстительности…

Завоевания Арабского халифата, начавшиеся в VII в., дали толчок к распространению ислама и развитию на основе его взаимодействия с местными традициями новой культуры. Мусульманская религия на территории Афганистана вытеснила существовавшие там до этого буддийские и христианские секты, а также другие религиозные верования. О них напоминают сейчас только сохранившиеся архитектурные памятники, например буддийский комплекс Хадда (близ Джелалабада), пещерный город в Бамиане с двумя вырубленными в скалах гигантскими скульптурами Будды (37 и 53,5 м) и др.

Безусловно, большой отпечаток на афганцев накладывает их принадлежность к одной из мировых религий — исламу. Собственные предания афганцев возводят их обращение в ислам к IX столетию н. э., но есть и другие источники, «приурочивающие» столь важное событие только к XIII столетию. Это объясняется тем, что различные племена принимали ислам в разное время. Известно, что у этой религии свои законы, свое отношение к представителям других вероисповеданий. Как мусульманин, афганец всегда хранит в глубине своего сознания определенное, устойчивое чувство к человеку другой религии. И как бы ни складывались с ним взаимоотношения, как бы он ни приветствовал европейца (англичанина, русского и т. д.) или американца, какие бы дружеские чувства при этом ни выказывал, в действительности он всегда питает к ним глубокое недоверие и часто даже неукротимую вражду.

Афганцы всегда отличались воинственностью. Махмуд Газнийский (XI в. н. э.), например, пользовался их услугами в своих походах, набирая из них отряды, громившие с ним Индию. В награду за это он отвел афганцам под поселения земли вокруг Газни, Кабула и Пешавара.

По мере того как древнее иранское и индусское население истреблялось нашествиями монголов и турок, афганцы спускались с гор и поднимались из диких ущелий, занимали равнины и долины, частью продолжая кочевой образ жизни, частью обращаясь к земледелию. Признанная и доказанная способность афганцев к ассимиляции чужих племен тоже быстро распространяла, расширяла пределы их расселения и увеличивала численность.

Итак, в X–XII вв. территория Афганистана входила в государство Газневидов и Гуридов (XII в.), в XIII в. она подверглась нашествию орд Чингисхана (монголы на долгие годы обезлюдили страну, разрушили ее политические и культурные центры), а с конца XIV в. попала под власть Тимура, а затем Тимуридов.

Афганцы служили и в войсках властелинов восточного Ирана, опять же приобретая за это земли и влияние. При Шахрухе Тимуриде, властвовавшем в Герате, они получили от него для заселения Кандагарскую область. В это же время сами силой оружия овладели несколькими плодородными долинами рек в восточном Кабулистане и даже проникли в Индию, где, покорив Пенджаб и страны, расположенные тогда в верховьях Ганга, основали там мусульманскую державу. Однако она просуществовала недолго. Конец афганскому владычеству в Индии положил султан Бабур, низложивший афганскую династию в 1525 г. Он же разгромил и покорил афганцев и на их исконных землях, в теснинах и на высоких вершинах Сулеймановых гор. И хотя Бабур всюду встречал жестокое и отчаянное сопротивление, он овладел Кабулом и Газни. Однако Великие Моголы (XVI–XVII вв.), наследники Бабура, проявляли мало интереса к этому району и не обращали внимания на афганцев, что дало тем возможность постепенно опять заселить земли в районах Кандагара, Газни, Кабула, Джелалабада и Пешавара. В последующем они не только закрепились на этой территории, но и расширили зону своего проживания. В XVI–XVII вв. на их земли распространялась власть Великих Моголов и Сефевидских шахов Ирана.

Решающую роль в создании независимого афганского государства сыграли афганские (пуштунские) племена, населявшие южные и юго-восточные горные районы современного Афганистана и соседнего Пакистана. В 1747 г. после гибели Надир-шаха на Лойя Джирге афганских племен шахом Афганистана был избран предводитель крупнейшего племени дуррани — Ахмад-шах Дуррани. Ему удалось создать самостоятельную державу — «Дурранийскую империю» со столицей в Кандагаре и подчинить своему влиянию обширные территории. В состав нового государства вошли восточные области Ирана, южного Туркестана, северо-западного Индостана.

В 1773 г. сын Ахмад-шаха Дуррани Тимур-шах перенес столицу Афганистана из Кандагара в Кабул. Дурранийская держава просуществовала до 1818 г. а затем в результате междоусобной борьбы распалась на ряд самостоятельных эмиратов.

В XIX в. (1838–1842 гг. и 1879–1880 гг.) англичане дважды пытались подчинить Афганистан и присоединить его к своей колонии в Индии. Однако в двух этих войнах только действиями английских войск добиться поставленной цели не удалось. Англия так и не смогла надолго закрепиться в этой стране.

В 1880 г. новый эмир Кабула Абдуррахман-хан сумел добиться политического объединения страны и стабилизации ее внешних границ. Снова образовалось централизованное афганское государство.

В 1919 г. к власти в стране пришел Аманулла-хан (после того как под Джелалабадом был убит его отец Хабибулла-хан, правивший на престоле с начала XX в.). 28 февраля Аманулла-хан в главной мечети Кабула провозгласил независимость своей страны. Россия была первой державой, признавшей независимое государство Афганистан (27 марта 1919 г.) и установившей с ним дипломатические отношения. Более того, несмотря на собственные трудности (голод, разруха), южному соседу была предоставлена безвозмездная помощь (1 млн. руб. золотом, 5 тыс. винтовок и несколько самолетов). Англия же, напротив, не признав независимости афганского государства, сосредоточила вблизи его границ крупные ударные силы. В мае 1919 г. началась третья англо-афганская война. Но английское руководство пришло к выводу, что это не отвечает национальным интересам их государства, и вскоре было объявлено перемирие (хотя перевес в людях и вооружении был на стороне Англии, причем многократный перевес — 340 тыс. английских войск против всего 40 тыс. афганских). По Равалпиндскому договору 8 августа 1919 г. Великобритания признала независимость Афганистана.

28 ноября 1921 г. был заключен советско-афганский договор о дружбе. Придерживаясь реформистских взглядов, Аманулла-хан попытался провести ряд политических и социальных преобразований. В частности, он ввел трехцветный государственный флаг Афганистана (черный, красный, зеленый), отменил рабство, принял закон, запрещающий ранние браки, покупку жен и обязательный переход вдов к брату умершего и т. д. Многие молодые афганцы были посланы в Европу и Турцию, где приобретали знания, так необходимые для быстрейшего становления и укрепления государства. В 1923 г. была принята первая конституция Афганистана.

31 августа 1926 г. между Афганистаном и СССР был заключен договор о нейтралитете и взаимном ненападении. Однако афганцы во все времена с враждебностью воспринимали чуждые им элементы культуры Запада, к тому же Аманулла-хан замахнулся на всемогущий ислам, что вызвало повсеместное недовольство. Используя это, мусульманское духовенство организовало антиправительственное восстание, итогом которого стало свержение реформатора в 1929 г. Ему пришлось эмигрировать за границу. Он довольно продолжительное время жил в Италии, умер в 1960 г. в Цюрихе (Швейцария).

Для советских людей долго оставалось тайной, что весной 1929 г. И. В. Сталиным была предпринята попытка… открытым вооруженным путем и вмешательством в афганские дела спасти Амануллу-хана. С этой целью в Афганистан был направлен специальный вооруженный отряд, насчитывающий в своем составе около тысячи красноармейцев, переодетых в афганскую форму, под командованием военного атташе в Афганистане Примакова, который действовал под видом турецкого офицера.

Отряд, переправившись через Амударью в районе Термеза, уничтожил афганский пограничный пост Патта-Гисар, охраняемый полсотней солдат, разгромил пришедший им на подмогу гарнизон из Сия-Гарта и с ходу овладел провинциальным центром Мазари-Шарифом. Затем красноармейцы начали выдвижение в направлении Кабула, но дошли они только до Айбака. В Москве И. Сталин, получив известие, что Аманулла-хан, оставив Кандагар, ушел в Индию, распорядился немедленно вернуться всем назад.

За время похода в отряде было убито и ранено 120 человек, афганцев же перебили около 8 тыс.

После Амануллы-хана в Афганистане непродолжительное время (менее года) во главе государства находился предводитель восставших Бача Саккау (сын водоноса), провозгласивший себя эмиром под именем Хабибуллы-хана. Однако, относясь к таджикскому меньшинству, он имел мало перспектив удержаться у власти. В октябре 1929 г. он был свергнут генералом Надир-ханом, позже объявившим себя падишахом (королем) Афганистана. Он основал правящую династию мухаммедзаев.

Надир-хан стремился свести на нет начинания своего предшественника, но новые политические идеи уже стали пробивать себе путь.

Еще при Аманулле-хане возникла политическая организация «Джаван афган» («Афганская молодежь»), которая выступила за установление конституционной монархии. В последующем эта организация стала требовать свержения королевского правительства и отмены исламского кодекса. Правительство, в свою очередь, приняло решительные меры и в начале 30-х годов попросту разогнало «Афганскую молодежь». Тогда ее члены начали проводить террористические акты, в том числе совершили убийство самого Надир-хана (ноябрь 1933 г.). Престол «перешел» к его девятнадцатилетнему сыну Захир Шаху, а демократическое движение было жестоко подавлено и в течение долгих лет себя открыто не проявляло.

В 30-е годы отношения между Афганистаном и Советским Союзом были весьма непростыми, так как на афганской территории нашли прибежище банды басмачей, которые совершали налеты на города и кишлаки советских среднеазиатских республик.

Осенью 1941 г. в Афганистане и Иране резко усилилось германо-японское влияние. У. Черчилль предложил Советскому правительству ввести войска в эти страны. Однако руководство СССР, с учетом последствий подобной акции, отвергло это предложение.

В ответе И. Сталина и В. Молотова отмечалось, что советско-иранский договор 1921 г. предусматривает пребывание советских войск в Иране в случае чрезвычайных обстоятельств, однако в сложившихся условиях антифашистская коалиция должна совместно действовать в Иране. Поэтому туда необходимо ввести одновременно и советские, и английские войска (что и было осуществлено в августе-сентябре 1941 г.). Что касается Афганистана, то Советский Союз высказался за осторожную и согласованную с союзниками стратегию в этой стране, выступив с меморандумом (октябрь 1941 г.), в котором призывал Кабул строго соблюдать нейтралитет и советско-афганские договоры 20-30-х годов. Меморандум был поддержан Лондоном, Вашингтоном и Тегераном.

В письме В. Молотова советскому посольству в Кабуле (ноябрь 1941 г.) отмечалось, в частности, что «воевать в Афганистане с басмачами и белогвардейцами означает спровоцировать войну в Средней Азии, что будет выгодно Германии и Японии. Это подорвет наш престиж на Востоке и дестабилизирует тыл Красной Армии… Кроме того, против таких действий резонно возражают и руководители Среднеазиатских республик и Казахстана. Поэтому нейтрализация Афганистана и сотрудничество с Ираком и Саудовской Аравией наряду с укреплением отношений с Йеменом являются главными задачами нашей политики в этом регионе…» Жаль, что подобная мудрость не была проявлена в конце 70-х годов.

В период после второй мировой войны Соединенные Штаты начали оказывать техническую, а затем финансовую помощь в строительстве ряда объектов в афганских провинциях Гильменд и Кандагар. В 1948 г. ими был разработан план операции под кодовым названием «Гиндукуш», которым предусматривалось создать военное окружение против СССР и его союзников на юге, дестабилизировать обстановку в самом Афганистане, если он станет предпринимать попытки сближения с Советским Союзом. США отказались продавать афганцам оружие, когда те обратились с такой просьбой в 1950 г., выдвинув условие — урегулировать отношения с Пакистаном и прекратить сближение с СССР. В ответ на это руководители Афганистана стали переориентироваться на поставки вооружения из Советского Союза.

В начале 50-х годов в Афганистане был либерализован закон о печати. Стали издаваться независимые газеты. Сразу же возникли и новые журналы, стоящие на радикальных позициях.

На политической арене страны появились новые партии: «Викхе-Залмайян» («Пробудившаяся молодежь») — наследница организации «Афганская молодежь» (одним из ее членов был Нур Мухаммед Тараки), «Ватан», «Клуб-и-мелли» («Национальный клуб»), возглавляемый принцем Мухаммедом Даудом (членом этого клуба был молодой еще тогда Бабрак Кармаль) и др. Однако эти организации просуществовали легально недолго. В 1952 г. все оппозиционные газеты и журналы были закрыты, а редакторы посажены в тюрьмы.

Соединенные Штаты в то время были озабочены стабилизацией прозападных режимов в Иране и Пакистане. В 1953 г. они помогли свергнуть иранское правительство Мохаммеда Мосаддыка и тем самым обеспечили принцу Мохаммеду Пехлеви возможность вернуть себе престол. В следующем году США достигли соглашения с Пакистаном о взаимном договоре, который был официально подписан в 1955 г.

В том же году американская администрация предприняла попытку включить Афганистан в Багдадский пакт (вместе с Ираном, Ираком, Пакистаном, Турцией, Великобританией и США), но король Захир Шах ответил отказом, за что Соединенные Штаты прекратили предоставление Афганистану военной и экономической помощи. Это послужило новым толчком к возрождению советско-афганских экономических отношений. Во время визита в декабре 1955 г. в Кабул Н. Хрущева и Н. Булганина, которым там была устроена пышная встреча, советская сторона предоставила своему южному соседу заем в размере 100 млн дол. на весьма льготных условиях.

В 1956 г. афганский премьер-министр М. Дауд принял советское предложение о предоставлении военной техники, оборудования и специалистов. Постепенно Афганистан оказался как бы зоной советского влияния. По мнению Комитета начальников штабов армии США, в этот период Афганистан представлял «малую… или никакой стратегической важности для Соединенных Штатов». В 60-х годах Советский Союз продолжал оказывать своему соседу экономическую помощь и обучать афганских военнослужащих, постепенно превращаясь в самого крупного для Афганистана поставщика финансовых средств и технической помощи. Отношения между СССР и Афганистаном были дружественными. В частности, посетившему в 1964 г. Афганистан Председателю Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежневу был устроен подчеркнуто теплый прием.

Однако Соединенные Штаты тоже начали постепенно вовлекать Афганистан в орбиту своих интересов, что привело к усилению соперничества между СССР и США в этом регионе.

Примерно в это же время началось оживление общественной жизни в Афганистане, которое возглавила интеллигенция. Снова стали образовываться политические кружки и группы.

Образование основных про» Хальк» и «Парчам»

В 1963 г. было создано инициативное ядро политической партии Объединенный национальный фронт Афганистана (ОНФА), в который вошли писатель Н. М. Тараки, сотрудники министерств Б. Кармаль и Ш. М. Дост, офицеры М. А. Хайбар, М. Т. Бадахши и др.

Народно-Демократическая партия Афганистана при непосредственной помощи КПСС была образована 1 января 1965 г. на Учредительном съезде, который тайно состоялся в доме писателя Н. М. Тараки. Тогда же были определены структура, цели и задачи партии, избран ЦК НДПА.

В ЦК НДПА вошли 7 членов (Н. М. Тараки, Б. Кармаль, С. М. Кештманд, С. М. Зерай, Г. Д. Панджшери, М. Т. Бадахши, Ш. Шахпур) и 4 кандидата (Ш. Вали, К. Мисак, М. Задран, А. В. Сафи).

В соответствии с решением Учредительного съезда в первых двух номерах центрального печатного органа партии — газете «Хальк» («Народ») в апреле 1966 г. была опубликована программа НДПА, которая предусматривала «сплочение всех прогрессивных, патриотических и национальных сил страны под руководством НДПА для борьбы за победу антифеодальной, антиимпериалистической, национальной народно-демократической революции; захват политической власти в стране; создание государства трудящихся; проведение социальных преобразований, направленных на преодоление отсталости страны и обеспечение ее прогрессивного развития». Конечная цель программы определялась как «построение социалистического общества на основе творческого применения общих революционных закономерностей марксизма-ленинизма в национальных условиях афганского общества».

В том же 1965 г. в Афганистане возникло, вышло из подполья несколько политических организаций (маоистская «Шоале Джавид», шовинистическая «Афган Меллат» и другие, в том числе исламистские).

Весной 1967 г. нелегально был издан Устав НДПА, определивший основы организационной структуры, принципы деятельности партии, права и обязанности ее членов. НДПА провозглашалась «авангардом трудящихся классов и высшей формой политической организации рабочего класса».

Действуя в полулегальных и нелегальных условиях в годы королевского и даудовского правлений, партия вела активную политическую деятельность. Под ее руководством систематически проводились забастовки, митинги, марши протеста, организовывались демонстрации трудящихся, издавалась и распространялась литература соответствующего содержания. Использовались также и методы парламентской борьбы. В частности, осенью 1965 г. партия приняла участие в парламентских выборах и провела в нижнюю палату четырех своих делегатов: Б. Кармаля, Н. А. Нура, А. Ратебзад и Файзль-уль-Хака.

В то же время в Москве выражали беспокойство тем, что процесс становления партии проходил медленно и сложно. Объясняли это низким теоретическим уровнем ее членов, а также отсутствием организаторского опыта у руководителей НДПА. Негативный отпечаток на деятельность партии в то время накладывало противодействие властей, ультралевых и экстремистских мусульманских группировок (типа «Братья мусульмане»). Да и для самой НДПА было характерным стремление к левацкому радикализму. В связи с этим советское политическое руководство советовало ее лидерам не форсировать события, не торопиться с коммунистическими идеями и лозунгами, больше подчеркивать в работе с массами общедемократический характер партии. Однако это не было в должной мере воспринято ни самим Н. М. Тараки, ни его соратниками (в конце 1965 г. Генеральный секретарь ЦК НДПА неофициально побывал в Москве, где встречался с ответственными работниками ЦК КПСС Р. А. Ульяновским и Н. Н. Симоненко, которые порекомендовали ему не ставить перед партией в качестве главной задачи свержение правительства ввиду ее неподготовленности и малочисленности).

К тому же сразу же после образования НДПА в ее руководстве началась борьба за лидерство на почве главным образом личного соперничества между Н. М. Тараки и Б. Кармалем. Последний, избранный депутатом парламента, болезненно воспринимал, что ему отводится… лишь вторая роль в партии. Имелись также разногласия и по некоторым тактическим вопросам. Так, например, Б. Кармаль и его сторонники в ЦК НДПА высказывались за усиление акцента на легальные формы борьбы, являлись поборниками просветительской деятельности. Они стремились добиться улучшения благосостояния народа через приобщение его к культурным ценностям, повышения образовательного уровня и т. д. Они были против распространения листовок и другой литературы революционного содержания, а наиболее эффективным методом считали выступления лидеров партии на митингах и демонстрациях. Н. Тараки же склонялся к полному переходу на нелегальную работу, объявлению партии коммунистической и образованию в случае необходимости ЦК партии в эмиграции. Он был уверен, что в условиях королевской монархии открытые выступления руководителей оппозиционной организации немедленно приведут к их аресту.

При принятии новых членов в партию Б. Кармаль предлагал не брать во внимание классовую принадлежность кандидатов, а учитывать только их взгляды и желание работать. Такая позиция Б. Кармаля объяснялась его близостью с представителями аристократии, вплоть до некоторых членов королевской семьи, ведь одно время он являлся активным сторонником возглавляемой принцем М. Даудом организации «Союз Пуштунистана», рекомендовал для вступления в НДПА начальника канцелярии премьер-министра Мохаммада Доста и других высших чинов государства.

Н. М. Тараки возражал против этого, доказывая, что с вступлением в НДПА представителей имущих классов и королевской семьи нарушится классовый принцип отбора в партию и в результате она потеряет авторитет у народа. Были также и другие противоречия.

Вскоре в руководстве произошел раскол. Тараки даже предложил исключить Кармаля из партии за связь с зятем короля — сардаром Абдул Вали. В ответ на это осенью 1966 г. Б. Кармаль со своими сторонниками вышел из состава ЦК и сформировал новую фракцию «Парчам» («Знамя»), которая официально именовала себя «НДПА — авангард всех трудящихся». Сторонники же Н. М. Тараки стали называться «НДПА — авангард рабочего класса», а в афганском обществе были известны как «Хальк» («Народ»).

По существу, это были две разные партии со своими руководящими органами, печатью и членством, хотя они на словах и признавали цели и задачи, провозглашенные первым съездом НДПА, программу и устав. Осенью 1966 г. с Б. Кармалем ушли и три других члена ЦК — Д. Панджшери, Ш. Шахпур, С. Кештманд, а также кандидаты в члены ЦК НДПА А. Х. Шараи, С. Лаек, Б. Шафи, А. В. Сафи, Н. А. Hyp (Панджваи).

На первый взгляд в основе этого раскола лежали теоретические различия. «Парчам» следовала линии «общего фронта», то есть не отказывалась от временных компромиссов и союзов с другими силами до захвата власти. Она стремилась нести в народ знания, чтобы общество созрело для преобразований и т. д. «Хальк» же, в свою очередь, отвергала такое сотрудничество, склоняясь к так называемому бескомпромиссному революционному социализму (т. е. утопии чистейшей воды). Вместе с тем, как показывает анализ, корни этого конфликта лежали практически не в теории, а в традиционных «культурных источниках»: это этнические, социальные, классовые, национальные различия, прочное взаимное презрение между кабульцами и провинциалами, личная приверженность отдельным лидерам (наиболее характерная черта афганцев) и борьба за власть между этими лидерами. Традиционно афганцы имеют склонность к крайнему индивидуализму, независимости и верности семейному клану. Они приверженцы равенства и нелегко подчиняются коллективным мероприятиям, особенно если руководитель не снискал их личного уважения и не обладает ценимыми ими качествами.

В Советском Союзе преобладало тогда мнение, что халькисты, например, по своему социальному составу преимущественно являются выходцами из малообеспеченных, полупролетарских и трудовых слоев общества (из семей интеллигентов, мелких служащих, кочевников, дуканщиков, ремесленников, крестьян, военнослужащих и т. д.). Халькисты — это в основном уроженцы периферийных районов, в большинстве своем пуштуны. Они были менее зажиточными по сравнению с членами «Парчам», но более активными, имели тесные связи с народом и демократическими слоями общества. Среди них чаще встречались служащие низших рангов госаппарата и учебных заведений, инженерно-технические работники предприятий государственного сектора, офицеры младшего состава (особенно ВВС и танковых частей). Причем данная фракция отличалась непоследовательностью, экстремизмом и левацким уклоном. Ее представители считали себя настоящими революционерами, а парчамистов — выразителями интересов буржуазии.

В то же время считалось, что парчамисты в своем большинстве — представители процветающих семей, большей частью из интеллигенции, образованные люди. Их лидером стал сын армейского генерала Бабрак Кармаль. Хотя многие члены этой фракции были пуштунами по происхождению, в нее входили также представители и других национальностей. Это были в основном горожане, особенно из Кабула и его предместий. В связи с существовавшей тогда в Афганистане практикой представители богатых слоев общества, как правило, учились на Западе (в США, ФРГ и других государствах). Многие из них получали образование также в привилегированных лицеях столицы и Кабульском университете. Однако немало представителей этого крыла учились в то время и в СССР, имели свои партийные ячейки в некоторых московских институтах.

В политическом плане парчамисты больше склонны к умеренности. Они тоже считали себя революционерами, причем более подготовленными в теоретическом отношении.

В действительности такое разделение было чисто условным. Ведь люди, стоявшие у истоков создания той и другой фракции, мало чем отличались друг от друга в плане имущественной принадлежности. Это в последующем они навербовали себе различных сторонников.

Организационный раскол НДПА продолжался более десяти лет и нанес большой ущерб всему демократическому движению в Афганистане. Дело осложнилось еще и тем, что от основных фракций, значительно ослабив их, откололись мелкие группы, которые создали свои самостоятельные политические левые организации («Сетаме Мелли», «Революционное общество Афганистана», «Авангард молодых рабочих Афганистана», «Рабочаягруппа», «Авангард трудящихся Афганистана» и др.).

Обе фракции НДПА независимо друг от друга вели активную политическую работу в массах. При этом парчамисты особое внимание сосредоточили на демократической части интеллигенции и патриотически настроенных офицерах. Они пытались привлечь в свои ряды в первую очередь студентов, журналистов, работников средств массовой информации, чиновников и военнослужащих. Им удалось добиться определенных успехов. Практической работой в армии руководил М. А. Хайбар. В его руках были сосредоточены все нити управления работой в армии. Несколько позже к этому процессу подключились и халькисты. Они в то время больше гнались за массовостью, привлекая в свои ряды беднейшие слои населения (люмпен-пролетариев).

Вскоре после разрыва Д. Панджшери, Ш. Шахпур и А. Х. Шараи возвратились в «Хальк» и были восстановлены в составе ЦК. Дополнительно в ЦК были избраны X. Амин, К. Мисак и Данеш.

Предпринимаемые время от времени шаги по объединению фракций оканчивались безрезультатно. Камнем преткновения в контактах между представителями крыльев являлся, как правило, вопрос о персональном составе ЦК и особенно о кандидатуре на пост Генерального секретаря, на который претендовали Н. М. Тараки и Б. Кармаль.

В ЦК КПСС больше поддерживали Тараки. В частности, в начале 70-х в Советском Союзе издали и переправили в Афганистан его книгу «Новая жизнь».

Свержение короля Захир Шаха

В этот период парчамисты продолжали борьбу за власть в стране. Они заключили союз со сторонниками М. Дауда. В конечном итоге 17 июля 1973 г. генерал Мухаммед Дауд, умело использовав офицеров-коммунистов (А. Кадыра, А. Ватанджара и С. Гулябзоя), с помощью ведущих деятелей «Парчам» совершил практически бескровный переворот, отстранив от власти короля Захир Шаха, упразднив монархию и провозгласив себя президентом республики.

На следующий день после переворота обе фракции НДПА выступили с заявлением своих ЦК, в которых приветствовалось свержение монархии и содержался призыв к членам партии обеспечить поддержку республиканскому строю.

Политическим органом нового режима стал Центральный комитет республики, в состав которого вошли 11 чел., из них 9 чел. являлись кадровыми военными. 4 члена ЦК состояли в НДПА (3 парчамиста и 1 халькист).

Для большинства афганцев переворот был приемлемым и воспринят ими как борьба в королевской семье. В связи с этим никаких существенных выступлений против нового режима не последовало. После вступления в должность президента республики М. Дауд сразу же пообещал лидерам НДПА, что его новое правительство проведет социальные реформы и программы модернизации, установит более тесные отношения с Советским Союзом. Однако М. Дауду были чужды предлагаемые пути и взгляды парчамистов по переустройству афганского общества, он стремился руководствоваться национальными интересами своей страны, поэтому поспешил избавиться от таких попутчиков. С помощью ряда чрезвычайно ловких маневров он переместил своих бывших союзников из «Парчам» на политически выхолощенные должности, а к 1976 г. очистил круг своих приближенных советников от всех (по крайней мере известных ему) парчамистов. Офицеры, помогавшие ему осуществить переворот, остались ни с чем. Впоследствии это дорого стоило М. Дауду.

Во внешней политике М. Дауд стал проводить сбалансированный, равноудаленный курс, «набирая очки» на противоречиях, существующих между Востоком и Западом. В частности, выразив поддержку советскому плану коллективной безопасности, одновременно предпринял шаги по сокращению традиционных советско-афганских отношений и расширению контактов с США, Ираном, Пакистаном, Индией, Египтом, Саудовской Аравией и т. д. Как метко сказал о нем один из высокопоставленных сотрудников ЦРУ: «Дауд был наиболее счастлив, когда мог зажечь свою американскую сигарету советскими спичками».

Для осуществления крупных экономических проектов (строительство железной дороги, разработка урановых месторождений и т. д.) требовались большие средства, а у Афганистана их не было. Такие средства М. Дауду были обещаны, но взамен за это потребовали ликвидации левых сил. После возвращения из Саудовской Аравии, где ему был оказан пышный прием с посещением всех мусульманских святынь, М. Дауд повел линию на подавление демократического движения. За видными партийцами была установлена слежка, стали закрывать некоторые издательства, в рядах НДПА начали действовать провокаторы.

В этот период халькисты развернули активную работу по вербовке новых членов. Они по численности в три раза превзошли своих соперников. Особенно важными были их успехи в армейской среде. Эту работу курировал X. Амин.

Отлученные от власти парчамисты в августе 1975 г. предприняли серьезные шаги к объединению с «Хальк»: представители фракций НДПА согласились прекратить публичную враждебную деятельность друг против друга и создать благоприятнее условия для сотрудничества. Однако дальше деклараций дело не пошло.

Образование исламистских организаций в Афганистане

Широко распространенным и упрощенным является утверждение о том, что мятежное движение в Афганистане возникло после свержения М. Дауда в апреле 1978 г. В действительности же оно появилось значительно раньше, еще в середине 50-х годов, а приблизительно в то же время, когда образовалась НДПА как реакция на активизацию лево-демократического движения, исламскими фундаменталистами были созданы свои организации. Они выступили за восстановление фундаментальных основ ислама, «очищение его от поздних наслоений и влияний», установление в стране теократического государства.

В середине 60-х годов теологический факультет Кабульского университета превратился в один из главных центров подпольной исламской политической активности. Под патронажем декана этого факультета профессора Г. М. Ниязи создается исламская группа, членами которой становятся студенты и преподаватели. Примерно в этот же период подобный кружок организуется на инженерном факультете университета, признанными лидерами которого становятся Гуль-беддин Хекматияр, Сейфуддин Нафатьяр и Хабиб Рахман. По их инициативе происходит объединение исламских групп в университете (в интересах совместных действий). В 1969 г. после тайного собрания представителей этих групп на квартире у довольно авторитетного в Кабуле профессора богословского факультета у одного из руководителей организации «Братья мусульмане» — Бурхануддина Раббани возникла первая афганская исламская фундаменталистская организация «Мусульманская молодежь».

Во главе организации стоял Высший совет, в который входили учредители организации — Г. М. Ниязи, Б. Раббани, М. Тавана, А. Р. Сайяф, Г. Хекматияр. Работой военной секции руководили Г. Хекматияр и С. Нафатьяр. «Мусульманская молодежь» — ударная сила исламской радикальной организации «Братья мусульмане» — с самого начала своего создания заявила о себе как крайне экстремистская организация. Ее члены предпринимали любые меры по расколу демократов, внесению в их ряды разногласий, провоцированию неприязни друг к другу.

После прихода к власти генерала Мухаммеда Дауда («Красного принца») в организации «Мусульманская молодежь» возникли противоречия. Молодежное руководящее звено (в частности, Г. Хекма-тияр) выступало за немедленное вооруженное восстание с целью свержения М. Дауда и создания теократического государства.

В июне 1975 г. сторонники Гульбеддина Хекматияра с помощью пакистанского лидера Зульфикара Али Бхутто начали повстанческие действия в Панджшере и в ряде провинций страны. Однако правительственные войска сравнительно легко подавили это выступление афганской оппозиции. «Мусульманская молодежь» в конце концов распалась. Некоторые ее члены были казнены, другие посажены в тюрьму или бежали за границу, главным образом на пакистанскую территорию.

В Пакистане фундаменталисты получили определенную свободу и начали тесно взаимодействовать с пакистанскими спецслужбами, которые, в свою очередь, были заинтересованы в установлении с ними контактов с целью расширения своей агентуры в Афганистане для борьбы с режимом М. Дауда. Тем более что «законный король» Захир Шах после переворота вынужден был просто покинуть страну.

Администрация Зия-уль-Хака пошла на создание сети баз, центров подготовки афганской оппозиции на своей территории. Фундаменталисты стали превращаться в простое орудие пакистанских спецслужб.

События 7 саура 1357 г. (27 апреля 1978 г.)

В 1976 г. государственный секретарь США Киссинджер посетил Афганистан и выразил твердую поддержку инициативам Дауда. Шах Ирана предложил льготный кредит на 2 млрд дол. сроком на десять лет и сразу же выдал 400 млн дол. афганскому правительству. Однако, несмотря на заигрывания Дауда с Западом, СССР продолжал оказывать свою поддержку Афганистану, хотя и выражал озабоченность перспективами развития ситуации в данном регионе. Одновременно КПСС, действуя через КПИ и пакистанскую Национальную партию «Авами», стала прилагать усилия для объединения фракций НДПА в качестве первого шага к смещению М. Дауда.

В июне 1977 г. после объединительной конференции, состоявшейся в Джелалабаде, лидеры «Хальк» и «Парчам» подписали «Заявление о единстве НДПА», а вскоре состоялось объединительное заседание их центральных комитетов. С этого времени единство НДПА формально было восстановлено. Генеральным секретарем партии вновь стал Hyp Мухаммед Тараки.

На объединительной конференции был избран новый состав ЦК НДПА в количестве 30 человек и Политбюро ЦК — 10 человек. В состав Политбюро ЦК НДПА вошли: Н. М. Тараки, Б. Кармаль, Г. Д. Панджшери, К. Мисак, Шах Вали, Hyp Ахмад Hyp, Барек Шафи, Сулейман Лаек, С. А. Кештманд, С. М. Зерай (5 на 5). Произошли острые дебаты вокруг личности X. Амина, которому в обеих фракциях очень многие не доверяли. Часть халькистов и почти все парчамисты категорически возражали против его избрания в Политбюро ЦК НДПА…

В ходе заседания X. Амину и С. Хашеми было предъявлено обвинение в их связях с ЦРУ во время нахождения в США. Зачитывались документы о получении ими денежных средств от этого ведомства. Однако X. Амину тогда удалось выкрутиться. Он заявил, что просто играл с ЦРУ, так как ему надо было закончить учебу в США, а жить было не на что (стенограмма этого заседания долгое время хранилась в ЦК КПСС у Р. А. Ульяновского).

Как показали дальнейшие события, объединение партии оказалось неполным. Военные организации фракций остались разобщенными и большей частью неизвестными друг другу. В целях конспирации действовала система, доведенная до узких пределов, когда члены партии знали только своих соратников по «тройке» или «пятерке». Многие офицеры, например, узнали, что принадлежат к одной партии, хотя и к разным ее фракциям, только в ходе создания единых парторганизаций летом 1978 г.

Наряду с НДПА важную роль в работе с военнослужащими играла самостоятельная тайная организация Объединенный фронт коммунистов Афганистана (ОФКА), созданная в армии в 1974 г. полковником А. Кадыром, который сыграл видную роль при отстранении от власти короля Афганистана. Она была идейно близка к платформе НДПА, но делала ставку исключительно на новый государственный переворот. После объединения НДПА руководство ОФКА установило контакты с ее лидерами, выражая готовность влиться в партию. В последующем эта просьба была удовлетворена (хотя и на кабальных для ОФКА условиях).

Объединение НДПА и усиление левых сил вызвало тревогу в правящих кругах Афганистана. После июльского переворота 1973 г. М. Дауд раскрыл и подавил три антиправительственных заговора. Правда, все они были в августе-декабре 1973 г. Но тогда НДПА в них не участвовала. Репрессировали в основном сторонников короля: бывшего премьер-министра, начальника разведки, трех генералов, депутатов, офицеров.

Ежегодно представители правых группировок в правительстве и армии усиливали давление на М. Дауда, требуя расправы с демократическими силами, прежде всего с НДПА, а также свертывания афгано-советских отношений. К 1978 г. в Афганистане находилось более 2 тыс. советских технических и экономических советников. Общая сумма советских кредитов достигла 1265 млн дол., в то время как американские кредиты и безвозмездные субсидии равнялись 470 млн дол.

Лидеры НДПА начали готовить переворот с целью свержения М. Дауда. По свидетельству некоторых членов партии, он должен был произойти в августе 1978 г. (идею всенародной стачки вынашивал Б. Кармаль). Однако халькисты, воспользовавшись благоприятной ситуацией, возникшей в Кабуле после убийства 17 апреля ведущего идеолога «Парчам» М. А. Хайбара, совершили военный переворот в апреле.

В свое время Мир Акбар Хайбар был либерально настроенным начальником академии полиции и принят в партию еще при короле, по рекомендации Б. Кармаля, что вызвало раздражение халькистов. Поскольку широко распространилось убеждение, что приказ об убийстве М. Хайбара отдал министр внутренних дел Абдул Кадыр Нуристани, десятки тысяч афганцев превратили его похороны в антиправительственную демонстрацию, которая была разогнана силами правопорядка.

Однако существует версия, согласно которой М. Хайбара убили С. Д. Тарун и братья Алемьяр по распоряжению X. Амина, так как в руках М. Хайбара (со стороны «Парчам») находились все нити руководства работой НДПА в армии, а X. Амин являлся как бы его заместителем в этой деятельности. Стремясь захватить лидерство, он и предпринял шаги по устранению конкурента. Впоследствии один из братьев Алемьяр (Ареф) был репрессирован, а другой занимал пост министра планирования в правительстве X. Амина. Таким образом, согласно этой версии, именно X. Амин своими действиями создал условия для свержения М. Дауда, а если предположить, что X. Амин действительно сотрудничал с ЦРУ и действовал по его указанию, то становится очевидным, кто на самом деле явился организатором военного переворота в Афганистане, а в последующем провел стратегическую операцию по втягиванию Советского Союза в региональный конфликт на Среднем Востоке. Но это лишь версия.

Непосредственные участники апрельского военного переворота 1978 г. в Афганистане по-разному излагают ход тех событий в Кабуле. Обобщая эти рассказы, можно примерно восстановить следующую картину.

После похорон М. А. Хайбара начались репрессии против демократических сил. По некоторым данным советских спецслужб, 24 апреля в Кабуле в штабе Центрального корпуса состоялась закрытая встреча М. Дауда с послом США Д. Элиотом (который вскоре должен был закончить свою деятельность в Афганистане). На встрече Д. Элиот убедил М. Дауда в необходимости решительных мер в отношении левых сил и настоял, чтобы было отдано распоряжение об аресте ряда руководителей НДПА, в том числе Н. М. Тараки, Б. Кармаля, X. Амина, Г. Д. Панджшери,А. В. Сафи и других, по обвинению в нарушении конституции. В ночь на 26 апреля по распоряжению М. Дауда они были арестованы. По непонятным до сих пор причинам Хафизулла Амин сначала избежал ареста, хотя полиция в ночь с 25 на 26 апреля побывала у него в доме и произвела обыск. X. Амин был посажен только под домашний арест, а дом его взят под наблюдение.

Для выяснения обстановки X. Амин направил своего сына Абдула Рахмана к Н. М. Тараки, но последний к тому времени был уже арестован. Это послужило сигналом X. Амину для отдачи приказа о вооруженном выступлении. Через Ф. М. Факира (тогда служащего Кабульского муниципалитета) и С. М. Гулябзоя (в то время младшего офицера афганских ВВС) он передал план действий своим сторонникам (халькистам) в армии (X. Амин был перевезен из дома в тюрьму только вечером 26 апреля 1978 г.).

26 апреля в воинских частях по всей стране проводились празднества по случаю подавления выступления коммунистов. Министр обороны Афганистана М. Х. Расули распорядился устроить для военнослужащих торжественный ужин и увеселительные мероприятия. Воспользовавшись этим, халькисты развернули соответствующую подготовительную работу и провели мероприятия по подготовке к выступлению.

27 апреля в 6 часов утра в окрестностях зоопарка состоялось заседание координационной группы по руководству военным переворотом с участием Сайда Мухаммеда Гулябзоя (ответственного за ВВС и ПВО), Асадуллы Пайяма (ответственного за 4-ю танковую бригаду), Алиша Паймаана (ответственного за зенитно-ракетную бригаду), Мухаммеда Дуста (отвечавшего за 32-й полк «командос»).

На этом заседании было принято решение, чтобы к 8 часам утра все были в своих частях в полной готовности координировать действия частей ВВС, ПВО и Сухопутных войск. Был назначен пароль «Сайд Мухаммед», отзыв — «Миг-21».

В 4-й танковой бригаде (тбр) тогда служили члены НДПА Мухаммед Рафи — начальником штаба бригады, Мухаммед Аслам Ватанджар и Ширджан Маздурьяр — командирами батальонов. В 7 часов утра ими было принято решение привести в боеготовность танки и спешно выдвинуть их в направлении на Кабул. М. Рафи остался в бригаде, на месте обеспечивая подавление сопротивления отдельных военнослужащих, мешавших проведению необходимых мер.

Офицерам бригады удалось осуществить намеченный план. Сначала они обманным путем добились от командира бригады приказа на выдачу боеприпасов на танки, а затем двинули их к президентскому дворцу («Арга»). Чтобы достать боезапас к танкам своего батальона, майор Аслам Ватанджар пошел на хитрость. В 9 часов утра он пришел к командиру бригады и убедил его, что он — один из самых верных и преданных сторонников М. Дауда, а так как в столице было неспокойно, попросил генерала разрешить выдать по 6 боевых снарядов на каждый из 10 танков его батальона. Дескать, в случае чего батальон сразу же придет на помощь М. Дауду.

Когда разрешение на выдачу боеприпасов было получено, «исправив накладную на боеприпасы», добавив 0, А. Ватанджар в итоге получил на складе 600 снарядов. Ими в последующем и обстреляли президентский дворец.

Около 11 часов утра танки двинулись в Кабул (бригада располагалась на восточной окраине города в Пули-Чархи. — Примеч. авт.).

Экипажам танков были поставлены такие задачи: Фатеху — стать на площади Пуштунистана, чтобы, с одной стороны, обстреливать гвардию Дауда в Калайи-Джанги, а с другой — контролировать банк и почтамт. А. Ватанджар должен был выйти на площадь перед зданием Министерства обороны. Ш. Маздурьяру поручили держать под наблюдением личные квартиры Мухаммеда Дауда, его брата Мухаммеда Найма, посольства Франции и Турции.

Первая колонна 4-й танковой бригады под руководством командира танковой роты старшего капитана Умара появилась перед главным входом президентского дворца примерно в полдень 27 апреля. В это время во дворце проходило заседание кабинета министров под председательством М. Дауда. Последний был немедленно проинформирован о появлении танков. Дауд приказал министру обороны Расули и начальнику президентской охраны майору Зия выяснить, что происходит. На вопрос Зия, зачем прибыли танки, Умар ответил, что их послал командир бригады для усиления охраны президентского дворца. Умару было приказано вернуться в расположение бригады. Однако, покинув позицию у главного входа во дворец, он загнал танки в боковую улицу и стал ждать. Вскоре подоспели другие подразделения 4-й танковой бригады. Президентский дворец был окружен танками. Офицеры М. А. Ватанджар, С. Д. Тарун, Назар Мухаммад, Ш. Маздурьяр и Ахмед Джан руководили их действиями.

Ровно в 12 часов дня Ватанджар приказал произвести первый выстрел по президентскому дворцу. Затем открыли огонь и другие танки. Фатех с южного направления, то есть с площади Пуштунистана, а Маздурьяр с западного направления открыли огонь по гвардии, по дому Мухаммеда Дауда и Мухаммеда Найма и перешли в атаку. М. А. Ватанджар открыл огонь по зданию Министерства обороны. В ВВС и ПВО в соответствии с планом, выработанным ранее, летные экипажи на аэродромах Кабул и Баграм ждали указаний о вылете.

М. Дауд прервал заседание кабинета министров и сказал министрам: «Кто хочет спасти свою жизнь, покинув дворец, волен сделать это».

С началом перестрелки министр обороны Расули и министр внутренних дел Нуристани, пройдя через тыльные ворота дворца, поспешили в свои министерства и попытались организовать сопротивление восставшим. Остальные министры укрылись в расположенной на территории дворца мечети Шахи. Надо сказать, что дворец М. Дауда (бывшая резиденция Захир Шаха) был построен как крепость, оснащен новейшими противотанковыми средствами и охранялся 2 тыс. военнослужащих, на вооружении которых были танки Т-54. Таким образом, восставшим нелегко было прорваться внутрь дворца.

Весть о том, что танкисты штурмуют президентский дворец, быстро распространилась по городу и достигла других военных городков. Сторонники «Хальк» стали всюду захватывать вооружение и пункты управления. К вечеру 27 апреля к 4-й бригаде примкнули части «командос». Были нейтрализованы действия некоторых подразделений 7-й и 8-й дивизий, 88-й артиллерийской бригады, выступивших по указанию министра обороны Расули.

Ожесточенная борьба разгорелась в разных частях города и его окрестностях. На дороге Хаджа-Раваше, где находился штаб ВВС и ПВО, сложилась тяжелая обстановка, однако прибывшие туда танкисты быстро взяли инициативу в свои руки.

Большую роль сыграли военно-воздушные силы. С помощью преданных партии летчиков была проведена операция по захвату аэродрома в Баграме. Вскоре в воздух поднялись боевые самолеты.

В 17.30 старший лейтенант Мустафа освободил арестованных лидеров НДПА, находившихся в муниципальном здании. По радио была передана национальная мелодия «Рага Мальхар», которая традиционно исполняется при смене власти. Затем сообщили о победе революции. Сразу же вслед за этим самолеты афганских ВВС нанесли удар по президентскому дворцу, где еще продолжал оказывать сопротивление восставшим М. Дауд со своими родственниками и верной ему охраной. Неоднократные предложения прекратить огонь и капитулировать оставались без ответа, и защищавшие дворец продолжали сопротивление.

Вечером группа «командос» ворвалась в апартаменты М. Дауда и потребовала от него сдачи оружия. На вопрос президента: «Кто совершил революцию?» — старший лейтенант Имаммуддин, руководивший действиями этой группы, ответил: «НДПА возглавляет революцию». Дауд выстрелил в Имаммуддина из револьвера и ранил его. В завязавшейся перестрелке М. Дауд и все члены его семьи были убиты.

К утру 28 апреля совместными усилиями танкистов, летчиков и «командос» сопротивление гвардии, защищавшей президентский дворец, было подавлено и власть перешла к НДПА.

Потери среди военнослужащих составили 43 человека. Были жертвы и среди мирного населения.

Но есть версия, которой придерживается доктор философских наук генерал-майор запаса Ким Македонович Цаголов: «Хотелось бы высказать одну гипотезу, доказать которую возможно только путем очень серьезного и тонкого анализа. Дело в том, что я не сторонник идеи руководящей роли НДПА в событиях апреля 1978 г. Многочисленные личные беседы с наиболее значительными фигурами афганской политической жизни последних 10–15 лет привели меня к убеждению, что основную роль в этих событиях сыграла тайная политическая организация Объединенный фронт коммунистов Афганистана (ОФКА) во главе с Абдулом Кадыром, смещенным после антимонархического переворота 1973 г. с поста главкома ВВС. Эта организация, по оценочным данным, включала 600 членов и около 2 тысяч сочувствующих. Не отрицая значения работы в армии представителей фракции «Хальк», а также «Парчам», я все же склонен утверждать, что в радикализации афганской армии основную роль сыграл ОФКА. Прежде всего, руководитель ОФКА А. Кадыр, сыгравший ключевую роль в антимонархическом перевороте 1973 г., а затем смещенный М. Даудом с занимаемого им поста, был весьма популярной в армейской среде личностью. Его личная отвага, высокое летное мастерство и значительные связи в офицерской среде способствовали популярности ОФКА.

Не думаю, что между А. Кадыром и фракциями НДПА, работавшими в армии, были тесные контакты. Этому, очевидно, мешали и национальность А. Кадыра (он из чараймаков), болезненно реагировавшего на пуштунское засилье не только в армии, но и в «Хальке», и определенная подозрительность к «Парчаму», нашедшему «общий язык» с М. Даудом сразу после переворота 1973 г. Если добавить к этому такие личные качества А. Кадыра, как вспыльчивость, прямолинейность, упрямство, то станет понятно, что он был весьма неудобной фигурой для контактов с представителями «Халька» и «Парчама».

К тому же наиболее видные руководители НДПА к началу событий находились в тюрьме. Не случайно в момент свержения режима М. Дауда Военный революционный совет возглавлял А. Кадыр, который вместе с А. Ватанджаром обратился по радио к народу. Позже совет передал всю полноту центральной власти руководителям НДПА, освобожденным из тюрьмы восставшими военными. Должен отметить, что этот шаг А. Кадыр в беседе со мной (я хорошо знаю этого деятеля) назвал ошибочным, ибо, по его мнению, НДПА, раздираемая фракционными распрями, не была готова к выполнению этой исторической миссии. Думаю, что в свете всего последующего развития событий А. Кадыр был недалек от истины».

Мнение К. М. Цаголова вызывает категорическое несогласие партийцев НДПА обеих фракций. В качестве резюме можно констатировать, что переворот совершали практически те же люди, которые привели к власти М. Дауда, он произошел с небольшими потерями и разрушениями. При штурме дворца М. Дауд был убит. Текст обращения к народу о победе Саурской революции в Афганистане зачитали по радио: А. Кадыр — на дари, М. А. Ватанджар — на пушту. В нем, в частности, говорилось: «Впервые в истории Афганистана уничтожены последние остатки империалистической тирании и покончено с деспотизмом…»

Народ Кабула и провинциальных центров воспринял приход к власти НДПА спокойно, но это была скорее реакция на устранение М. Дауда, чем поддержка НДПА. Ведь каждый человек и каждый народ, особенно обездоленный, всегда живет надеждой на лучшее будущее. НДПА после переворота обещала построить справедливое, свободное общество. Однако популистские лозунги так и остались пустой декларацией, а судьба самих реформаторов оказалась трагичной. Почему это произошло?

Для советских представителей в Кабуле, а также для наших спецслужб военный переворот 27 апреля 1978 г. явился как «гром среди ясного неба», они попросту «проспали» его. Руководители НДПА скрывали от советской стороны свои планы по свержению Дауда и тем более не советовались по этим вопросам, так как были уверены, что в Москве негативно отнеслись бы к их намерениям. Совершив государственный переворот, они начали форсировать и революционные «преобразования». Аналитики в Советском Союзе оценивали события, происшедшие в Афганистане в апреле 1978 г., как верхушечный военный переворот, поддержанный армией и частью мелкой буржуазии, однако это не помешало советским руководителям встретить известие о приходе к власти НДПА с нескрываемым удовлетворением, на основании чего некоторые западные эксперты утверждают, что устранение М. Дауда — дело рук советских спецслужб, хотя при этом не приводится никаких доказательств. Часто ссылаются на фразу, которую обронил Б. Кармаль в беседе с индийским журналистом: «Россия хотела, чтобы здесь произошла революция».

Как бы то ни было, но с самого начала режиму НДПА со стороны Советского Союза стала оказываться всесторонняя помощь и поддержка. И это несмотря на то, что последовавшие после переворота события быстро показали, что в стране фактически стала проводиться линия на установление диктатуры НДПА, вернее, ее лидеров. Среди руководителей НДПА не нашлось подготовленных политиков и государственных деятелей. Они не обладали опытом и необходимыми знаниями для проведения экономических преобразований и управления государством. Совершить военный переворот оказалось гораздо проще, чем управлять страной. Захватив в стране власть, они посчитали, что главное дело сделано, однако только сказки обычно кончаются пиром. А в жизни после захвата власти главное только начинается. Но партийцы из НДПА не знали, как правильно распорядиться свалившейся на них властью. Им казалось все просто, когда власть находилась в руках М. Дауда, но одно дело — критиковать правящий режим, митинговать, протестовать и устраивать демонстрации, другое — осуществить переустройство общества, сделать страну экономически развитой и богатой. Некомпетентность лидеров НДПА наложила тяжелый отпечаток на дальнейшие события в Афганистане. К тому же практическая деятельность была сильно администрирована и заидеологизирована, проводилась с учетом личных, националистических и клановых интересов. И то, что Афганистан прошел через такие тяжкие испытания и понес огромные материальные потери, в, значительной степени является результатом стратегии и политики, проводимой руководством НДПА. Безусловно, нельзя отбрасывать и другие факторы и причины, которые также оказали значительное влияние на события в стране, но они были вторичны.

30 апреля 1978 г. Военный революционный совет объявил декрет N1. В нем говорилось, что он передает свои полномочия Революционному совету, который объявляется высшим органом государственной власти в Афганистане, и вливается в его состав. Афганистан объявляется Демократической Республикой (ДРА). Главой государства и премьер-министром назначается Н. М. Тараки, его заместителем в партии и государстве — Б. Кармаль, первым заместителем премьера и министром иностранных дел — X. Амин. В новом кабинете министров ДРА было сохранено равновесие между представителями «Хальк» и «Парчам», однако Хафизулла Амин через своих представителей офицеров — членов «Хальк» имел реальную власть в армии.

Первыми указами Ревсовета ДРА были сформированы правительство и судебные органы, назначены новые губернаторы, командиры корпусов и дивизий. Произведена замена трехцветного государственного флага на красный, почти одинаковый с советским, а также герба Афганистана.

Сообщение о вооруженном восстании 27 апреля в Кабуле было встречено в частях афганской армии в основном позитивно. Военные организации «Хальк» и «Парчам» в дивизиях, расположенных в провинциях, сумели изолировать старших офицеров — сторонников М. Дауда и не допустить переброски верных ему подразделений в столицу. В частях проводились многочисленные митинги в поддержку революции, военнослужащие принимали участие в очищении госаппарата от сторонников прежнего режима, входили в состав специальных групп муниципальных властей, контролировавших справедливость цен на базарах. Некоторые офицеры были назначены на посты губернаторов провинций и начальников уездов. В сформированное Ревсоветом правительство вошло трое кадровых военных (майор М. А. Ватанджар — зам. премьера и министр связи, подполковник А. Кадыр — министр обороны, майор М. Рафи — министр общественных работ), а в Революционный совет — пять.

9 мая была обнародована Программа НДПА «Основные направления революционных задач», которая предусматривала проведение коренных социально-экономических преобразований; уничтожение феодальных и дофеодальных отношений; ликвидацию всех видов угнетения и эксплуатации; демократизацию общественной жизни; уничтожение национального гнета и дискриминации; провозглашение равноправия женщин; укрепление государственного сектора в экономике страны; повышение жизненного уровня населения; ликвидацию неграмотности; контроль над ценами; устранение влияния империализма и неоколониализма в экономике, политике, культуре и идеологии.

В области внешней политики провозглашались проведение миролюбивой политики неприсоединения, позитивного нейтралитета, борьба за всеобщее разоружение, поддержка национально-освободительных движений, укрепление дружбы, добрососедства и сотрудничества со всеми соседними с Афганистаном странами. При этом приоритет отдавался укреплению традиционно дружественных связей с Советским Союзом, к которому у афганского народа было самое благожелательное отношение как к великому северному соседу.

Легкость, с которой удалось свергнуть режим М. Дауда, породила у руководителей НДПА победную эйфорию и самоуверенность. У многих из них закружилась голова от кажущихся успехов. Появилось чувство собственной значимости и величия. Даже принимая делегации КПСС, они проявляли определенную долю высокомерия, не говоря уже о других советских представителях.

Они все чаще стали говорить о «Великой Саурекой революции». При этом ими совершенно не учитывались особенности Афганистана, внутренние политические силы и международные факторы, а также традиции и религиозные обычаи. Серьезной проблемой было то, что Н. М. Тараки и его преемник X. Амин относились к племенной группе гильзаи, в то время как в стране традиционно правили дуррани.

Были выдвинуты популистские лозунги. В средствах массовой информации и в выступлениях партийных руководителей продолжалась политическая левацкая трескотня, декларировались различные утопические прожекты, которые изначально были невыполнимы. Например, объявлялось, что через пять лет будут созданы основы социализма, государство диктатуры пролетариата (без пролетариата в стране)… Пропагандировались и прочие небылицы. Народу это не приносило никакой пользы, ведь ценности, которые партийцы пытались заимствовать у КПСС и привить в Афганистане, не являлись таковыми в глазах афганцев. Традиции и обычаи предков, культура и весь уклад их жизни были для афганцев превыше всего. Отрекаться от них никто не хотел, так как это для них означало предательство по отношению к своим прародителям, бесчестье и вырождение народа как такового. И хотя лидеры НДПА, на первый взгляд, руководствовались благими намерениями и хотели провести преобразования для обеспечения процветания нации, этого оказалось мало. Ведь недаром говорится, что благими намерениями дорога в ад выложена.

Серьезнейшей проблемой для новой власти было установление взаимоотношений с духовенством и вождями оппозиционных племен — двумя влиятельнейшими силами. Но она так и не была разрешена, так как руководители НДПА не пользовались авторитетом и поддержкой у старейшин могущественных племен, видных религиозных деятелей и других слоев общества, располагавших реальной силой. В этой среде они считались самозванцами, выскочками и всерьез не воспринимались.

Не будучи уверенными в том, что сами смогут провести продекларированные «мероприятия», Н. М. Тараки и его соратники сделали основную ставку на СССР. И в общем-то достигли своей цели. Советская помощь Афганистану, в том числе и военная, буквально потекла рекой (только по линии Министерства обороны СССР за годы войны в Афганистане было израсходовано более 12 млрд руб., а на всевозможную безвозмездную помощь еще более 8 млрд инвалютных руб.). Опираясь на поддержку КПСС, руководство НДПА сумело навязать свою волю народу и повело линию на установление в Афганистане тоталитарного, авторитарного режима, основанного на страхе и насилии. А в Афганистане с его традиционными демократическими вольностями это не могло не встретить жесточайшего сопротивления населения. И оно не замедлило сразу же проявиться. Тем более что политика, проводимая НДПА, фактически не была ни народной, ни демократической.

В то же время нельзя не отметить, что среди военных и партийных деятелей ДРА (тех, кто начал вооруженное восстание) было немало людей очень страстных, искренне веривших в провозглашенные идеалы, идущих на жертвы ради счастья своего народа. Это были люди, самозабвенно желавшие посвятить свою жизнь на благо Отечества, не преследуя при этом личных, корыстных интересов. Имелись и такие, которым пришлось вести борьбу… против своих отцов, братьев, родственников. Однако, как это уже не раз бывало в истории, революция в первую очередь начала пожирать своих творцов, которые никак не могли поделить власть, и ни в чем не повинных людей, волею судеб оказавшихся вовлеченными в водоворот этих событий. Провозглашенных целей достичь не удалось, а народ в который раз был обманут в своих надеждах…

Лэнгли, штат Виргиния

12 августа 1978 года

Адмирал вошел в тесный просмотровый зал, когда уже начало казаться, что сегодня он уже не придет, что встречу снова придется переносить — в третий раз. Но работники управления прекрасно понимали, почему адмирал задерживается, и относились к этому с пониманием…

Адмирал вел войну. Эта война шла через десятилетия, к Рождеству стороны объявляли перемирие, но уже в марте сражения начинались вновь. Эти сражения шли тихо и бесшумно вместо танков и пушек использовались хитроумные аргументы и невыполнимые обещания, но по накалу сражений это была самая настоящая война. Ни конца, ни края этому не было…

Адмирал воевал за бюджет. Каждый год на Капитолийском холме делили большой и жирный пирог под названием «американских бюджет» и каждый год в коридорах было не протолкнутся от ходоком с горящими глазами, обещаниями на устах и пачками долларов к кейсах, желающих вкусить хотя бы малую толику долларового счастья…

Война была жесткой, пленных не брали. Адмирал в этой войне был не новичком, ведь большая часть генералов вооруженных сил и адмиралов флота осенью только и занимаются тем, что выбивают деньги и распределяют их. Не минула чаша сия и адмирала Тернера, когда он еще служил на флоте. Выбивать деньги у него получалось замечательно. Но только когда адмирал стал директором ЦРУ, он понял — какое тяжелое это дело, выбивать деньги на национальную безопасность, на внешнюю разведку…

Армия и флот получают свой кусок намного проще, да и растет он у них год от года. Дело в том, что и армии и флоту есть чего предложить взамен тем конгрессменам, которым посчастливилось оказаться в бюджетном комитете.

Все очень просто. Армия и флот — это военные базы, каждая из которых дает работу немалому количеству гражданских, это гособоронзаказ. А конгрессмены и сенаторы избираются от штатов. Это только с виду — страна едина и у нее общие интересы, на самом деле — интересы у каждого штата свои, их и отстаивают народные избранники. Если ты пообещаешь, не закрывать военные базы в моем штате (а то и новую откроешь), если вот этот контракт по гособоронзаказу получит вот эта фирма, которая немало пожертвовала в мой избирательный фонд, то я…

Адмирал ощущал себя настоящим мастером интриги. Но только когда он возглавил ЦРУ он понял, что предложить ему по сути… нечего! Ведь все деньги ЦРУ тратит за рубежом, ни сенаторы ни конгрессмены от этого никакой выгоды не получали!

Адмирал, ставший директором ЦРУ, вертелся как уж на раскаленной сковородке. Некоторым компаниям была нужна информация. Либо неофициальная помощь от ЦРУ — ее оказывали в обмен на помощь финансируемых компаниями политиков. Часто ЦРУ оказывало помощь американской оборонной промышленности при участии в тендерах на закупки военной техники, объявляемых зарубежными странами — у ВПК позиции на Капитолийском холме были традиционно сильны. Бизнес портили русские — сволочи готовы были поставлять военную технику бесплатно всем, кто на словах готов был пойти по пути социализма. Отбирают заработок, сволочи — и сами бизнес не делают и другим не дают…

Был и еще один товар — сказки про ужасных русских и про заговоры, ими чинимые. Иногда ЦРУ, чтобы оправдать свое существование, изготавливало серию «горячих» материалов (представлявших на самом деле параноидальный бред) и сливало в прессу. Если проанализировать такие сливы — можно легко установить что львиная их доля происходила осенью, как раз под голосование по бюджету на следующий год.

Так или иначе — большую часть своего времени директор ЦРУ адмирал Стэнсфильд Тернер тратил на политическое лоббирование своих интересов, на выбивание денег и на отбивание от различных скандалов. Газетчики пошли, чтоб их…

Адмирал вошел в кабинет, бросил на свободный стул промокший плащ — на улице с утра зарядил дождь, тихий, моросящий — занял стул рядом с проектором, взмахом руки оборвал приветствия…

— Начинайте…

— Итак, господа… — Милтон Берден, восходящая звезда советского отдела ЦРУ прошел к массивному диапроектору, взял в руки выносной пульт управления, нажал кнопку. На раскатанном на противоположной стене белом экране появился спутниковый снимок — Советским отделом проанализирована поступившая информация о том, что СССР готовит внезапное военное вторжение в Иран или Турцию. Были проанализированы как материалы. Любезно переданные нам АНБ, так и материалы московской станции.[21] Несмотря на то, что бесспорных доказательств нет, агентурная сеть в СССР информацию не подтверждает, основания для беспокойства по нашему мнению есть. И немалые. Вот здесь, здесь, здесь и здесь — находятся советские военные аэродромы, так называемый «среднеазиатский аэродромный узел». Причем я указал только основные аэродромы, самые крупные. По нашим оценкам их пропускную способность за последнее время Советы увеличили в два с лишним раза. Теперь, по нашим оценкам, Советы могут перебросить в этот район за сутки две дивизии ВДВ. Активность войсковых учений превышает средний показатель примерно в два раза, большая часть учений проводится с боевой стрельбой, что нетипично для Советской армии. Проводятся инспекторские проверки частей ВДВ. Так, Генеральным штабом ВС СССР в этом году проведена инспекторская проверка сто пятой воздушно-десантной дивизии, пункт постоянной дислокации — Фергана. При проверке установлено, что на выход соединения из места постоянной дислокации и загрузку в самолеты военно-транспортной авиации потребовалось менее трех часов, это выше нормативов. Русские постоянно проводят учения с десантированием личного состава и техники, отработана методика десантирования боевых машин с экипажем внутри. Следующий слайд…

Карта южных районов СССР сменилась новым слайдом, демонстрирующим крупномасштабный спутниковый снимок какого-то района. Неопытный человек вряд ли бы разглядел что-то угрожающее в хаосе пятен разных оттенков серого и нескольких правильных геометрических фигурах, но неопытных людей в этой комнате не было…

— Это Габала, Азербайджан. До недавнего времени мы считали, что это — одна из станций предупреждения о ракетном нападении. Но теперь, проанализировав новую информацию, считаем, что здесь может находиться сильно укрепленный командный пункт со всеми видами связи, пригодный для управления силами вторжения. Совместив воедино всю информацию, следует признать, что вторжение технически осуществимо и возможно…

— Меры противодействия? — бросил адмирал, в корне пресекая споры. Ведь информация о возможной агрессии русских была ему выгодна — на носу рассмотрение бюджета на новый финансовый год и злокозненные русские могли стать козырем…

— Нами проанализирована обстановка во всех странах, имеющих общую границу с Советским союзом. Целью анализа было найти страну, которую можно было бы использовать в нашей игре для отвлечения на нее сил русских и срыва либо максимального затруднения операции. Таких стран несколько…

Берден снова нажал кнопку пульта управления проектором, на экране появилась карта СССР…

— Это Турция, Монголия, Иран, Китай и Афганистан. При этом — необходимо выбрать страну, в которой уже создана напряженная обстановка, поскольку времени у нас мало. Турция является членом НАТО, подставить ее мы не можем. Монголия стабильна, это фактически шестнадцатая республика СССР. С Китаем лучше не связываться — либо у нас ничего не выйдет, либо конфликт перерастет из локального в глобальный, что нашими планами никак не предусматривается. Про Иран молчу. Остается только одна страна — Афганистан.

Берден выдержал короткую паузу, пока остальные — а в комнате помимо него были только директор ЦРУ и зам директора ЦРУ по операциям вспомнят то немного, что они до этого знали про Афганистан.

— Итак, Афганистан. Двадцать седьмого апреля этого года, или седьмого саура 1357 года по мусульманскому календарю в Афганистане произошла революция. Верней, не столько революция, сколько военный переворот. По данным московской станции Советский союз не имеет к этому перевороту никакого отношения, он вполне был удовлетворен курсом бывшего премьер-министра Афганистана Мохаммеда Дауда, который в ходе переворота был убит. Кстати, и Дауд пришел к власти в ходе переворота, свергнув короля, который приходился ему родственником.

К власти пришла так называемая Народно-Демократическая партия Афганистана. Однако мы считаем, что это образование совершенно искусственное и состоит из двух партий, Парчам и Хальк, объединившихся только для решения задачи свержения режима. Партия Парчам объединяет в себе в основном средний класс Афганистана, в ней есть и военные, средние и мелкие предприниматели. Возглавляет партию некий Бабрак Кармаль, сын генерала афганской королевской армии. Партия Хальк более маргинальна, в основном делает ставку на беднейшие слои афганского общества, поэтому и более радикальна. Возглавляет эту партию Нур Мухаммед Тараки, писатель и поэт, выходец из бедноты.

— Эту информацию пожалуйста обобщите и подайте отдельной справкой — попросил адмирал Тернер — а сейчас прошу ближе к делу.

— Советский отдел считает, что Афганистан наиболее подходит для того чтобы начать глобальную геополитическую игру в этом регионе. Советский союз не имеет отношения к произошедшему перевороту, поэтому потребуется немало времени для того, чтобы разобраться в ситуации и наладить связи с ключевыми игроками новой афганской политической сцены. Сама ситуация в этой стране, на первый взгляд стабильная, на самом деле содержит к себе целый клубок острых противоречий, каждое из которых может взорвать ситуацию в этой стране. Первое и самое главное — с 1747 года и по нынешний год страной правили представители племени дуррани.[22] Однако это племя не было крупнейшим и наиболее сильным, оно правило лишь в силу исторической традиции. В результате Апрельской революции к власти пришли представители крупнейшего пуштунского племени Афганистана — гильзаи. Большая часть лидеров Народно-демократической партии Афганистана, принадлежат к племени гильзаи. Нур Мухаммед Тараки является чистым гильзаи. Бабрак Кармаль, несмотря на то, что говорит не на пушту — языке пуштунских племен, а на языке дари, тоже является гильзаи. Его мать была таджичка, а отец происходил из пуштунского гильзайского племени моллахель, жившего к востоку от Кабула и принявшего язык дари. Поскольку племенная принадлежность передается по отцу, его тоже можно считать гильзаи.

Приход к власти крупнейшего племени Афганистана, которое двести лет было отстранено от политики, скорее всего, вызовет притеснения других племен и прежде всего бывших правителей Афганистана — дуррани. В свою очередь дуррани вряд ли так просто смирятся с потерей власти, находившейся в их руках свыше двухсот лет. Таким образом, это первый узел возможно внутриафганского конфликта, безусловно, вооруженного.

Вторым узлом конфликта будет являться промарксистская ориентация партии НДПА и ее лидеров. Афганское общество традиционно. Для афганских племен и по сей день вождь племени и местный мулла на порядок более авторитетны, нежели власть в Кабуле. Король это знал, и не покушался ни на авторитет церкви, ни на авторитет племенных вождей. В то же время марксистская идеология глубоко атеистична и тяготеет к четкой авторитарной вертикали власти. Следуя советам русских советников, новые афганские лидеры будут притеснять как церковь, так и племенных авторитетов, что также должно привести к серьезному конфликту, даже без внешнего вмешательства.

Третьим узлом конфликта будет являться раскол в самой НДПА. Две партии, которые ее образуют — Парчам и Хальк — объединяла только одна общая цель — захват власти. Сейчас, когда власть у них в руках, безусловно, начнется передел власти. Любая из партий захочет взять верх над другой, при этом придется определяться со своей позицией и Советскому Союзу. И как бы он не определился — он все равно будет вынужден отдать предпочтение одной из партий, тем самым, оттолкнув другую. Которую может подобрать и мы.

Четвертым узлом конфликта будет наличие в стране беженцев из СССР. В двадцатые-тридцатые годы советские войска вытеснили за границы большое количество жителей среднеазиатских республик СССР, так называемых «басмачей». Значительная их часть осела в Афганистане, является национальными меньшинствами. При случае, эти потомки басмачей могут послужить отличным горючим материалом для разжигания террористической войны в самом СССР.

И наконец, пятый и последний узел конфликта. Это конфликт выходит за рамки Афганистана. Дело в том, что между Афганистаном и Пакистаном, по сути, нет границы. Есть так называемая «линия Дюранда», проведенная произвольно и расколовшая многие Афганские племена пополам. Учитывая сложный характер местности ни демаркировать, ни оборудовать эту границу в разумный срок и за разумные деньги невозможно.

В Пакистане в настоящее время находится у власти генерал Мухаммед Зия Уль-Хак, свергший законно избранное правительство и убивший премьер-министра страны. Генерал Уль-Хак является суннитом и исламским радикалом, в то же время как в правительстве Афганистана находятся атеисты и более того — пуштуны. Ни один пуштун не признает линию Дюранда, раскалывающую его народ пополам и ни один правитель Пакистана не удержится у власти, если решится отдать Афганистану часть страны. Генералу Уль-Хаку крайне выгодна нестабильность в Афганистане и на этой почве он будет сотрудничать с любым, даже с нами. Хотя он и недолюбливает Америку. Тем более, что СССР поддерживает Индию, злейшего врага Пакистана…

Милтон Берден прервался, вопросительно посмотрел на адмирала. Тот переглянулся со своим заместителем…

— Блестяще, молодой человек, блестяще… Подготовительная работа проведена просто блестяще. Как я понимаю, это уже почти готовая специальная операция. Какие цели вы предлагаете поставить в Афганистане?

— Их несколько — улыбнулся Берден — первая и самая легко выполнимая — расколоть страну и создать очаг напряженности на границах Советского союза. Вторая, которую тоже реально выполнить — заставить Советский союз ввести туда войска и ввязаться в конфликт. Третья — представить весь этот конфликт как нападение атеистического Советского союза на мусульманскую страну и оттолкнуть от СССР весь Ближний восток, который сейчас к нему тяготеет. Мы должны наоборот — столкнуть лбами коммунистических и исламских фанатиков, заставить их воевать друг с другом. Сами же мы должны оставаться в стороне и помогать афганскому сопротивлению исключительно деньгами и оружием. Да и то — деньгами пусть лучше помогают богатые страны арабского Востока, а мы будет только координировать этот процесс. И наконец, последняя и самая смелая цель — за счет бывших басмачей и исламских террористов дестабилизировать весь юг Советского союза и развязать там войну или террористическую активность.

— Такие планы невыполнимы без наличия серьезной агентуры в Афганистане — заметил замдиректора ЦРУ по операция МакМагон — а у нас такой агентуры нет.

— У нас она есть! — Берден улыбнулся еще шире — просто вы смотрел в файлах действующих агентов, а я копнул глубже. Один афганский юноша учился в США в шестидесятых, был даже старостой афганской общины в колледже. Его завербовали, но с тех пор, как он вернулся в Афганистан, связь с ним прервали, признали неперспективным. У нас ведь даже станции в Кабуле нет. Но в НДПА он занимает сейчас очень высокое положение…

Личное дело

Амин Хафизулла

(1 августа 1929 — 27 декабря 1979) — второй президент Демократической республики Афганистан.

Хафизулла Амин родился 1 августа 1929 года в провинции Пагман близ Кабула, в семье начальника тюрьмы. По национальности пуштун-гильзай, выходец из небольшого пуштунского племени харути (хароти). Окончил высшее педагогическое училище и научный факультет Кабульского университета со степенью бакалавра наук в области физики и математики. После получения образования Амин стал преподавателем, зам. директора и директором Кабульского лицея «Ибн Сина».

В 1957 году он получил стипендию на продолжение образования в колледже при Колумбийском университете в Нью-Йорке (США), где получил степень магистра. Там он был главой афганского землячества. Ряд источников утверждает, что в то время началось его сотрудничество с ЦРУ, не прекратившееся и позднее. В 1962 году Амин вновь отправлялся в Штаты, чтобы получить степень доктора философии, но, не получив, в 1965 году вернулся на родину.

После возвращения преподавал в Кабульском университете; в это время имел репутацию пуштунского националиста. Член НДПА с 1966 года. В 1968 году пленум фракции «Хальк» перевёл Амина из членов партии в кандидаты, охарактеризовав его как человека, скомпрометировавшего себя «фашистскими чертами». С 1969 года — депутат нижней палаты парламента. С 1977 года — член ЦК НДПА. Пришел к власти 16 сентября 1979, сместив, а затем убив своего предшественника Тараки. Одним из первых озвучил мысль о необходимости советской интервенции в ДРА. В тот же год пережил два покушения 16 и 27 декабря (попытка отравления), и в тот же день (27.12.79) был убит в результате успешного штурма дворца советским спецназом в начале Афганской войны(1979–1989).

Тактика становится стратегией. И системы, которые мы создаем, сети которые мы плетем, часто переживают своих хозяев и порой даже в страшном сне создатели этих сетей не могут предсказать, во что превратятся их детища.

Милтон Берден, основной разработчик плана войны в Афганистане блестяще провел его реализацию. Он добился той цели, которую он даже не смел поставить себе. Если программой-максимум для него было развязывание террористической войны в южных республиках СССР — то на деле получился распад единственной сверхдержавы, которая могла конкурировать с его родиной. Он мог быть доволен собой…

На протяжении своей истории человечество накапливает опыт. То, что вчера казалось немыслимым, сегодня становится удивительной реальностью, а завтра — повседневностью. Первая мировая война обогатила нас социалистической революцией, вторая мировая — концлагерями и геноцидом. Вьетнамская война дала понимание того, что если у тебя господство на суше, на воде и в воздухе — то это еще не значит, что ты победишь.

Внесла свой вклад в копилку человеческого опыта и афганская компания. Она дала понимание и осознание — прежде всего мусульманскому экстремизму — осознание того, что относительно небольшими силами, постоянными комариными укусами можно поставить на колени даже великую державу. Этого понимания раньше не было — СССР и США казались непобедимыми левиафанами — а сейчас оно есть. И сотни бойцов вновь и вновь идут умирать на пути джихада, отлично зная, что их смерть будет еще одной малой толикой на чаше весов войны с Большим Сатаной. Каждый гроб, накрытый американским флагом, приближает мусульманских экстремистов к победе…

Милтон Берден дожил до сего дня и увидел дело рук своих. В 1988 году он был отозван в должности резидента ЦРУ в Исламабаде и назначен начальником Советского отдела. Последним начальником.

Находясь в Афганистане, он многое понял. Понял, что он совершил, какого джина выпустил из бутылки и кто теперь следующий. Алекс Бэр, его коллега, ветеран ЦРУ, бывший начальник станции в Читрале, в своем интервью сейчас говорит: еще тогда в конце восьмидесятых, мы давали оружие и деньги моджахедам, отлично при этом осознавая, что мы — следующие.

Милтон Берден совершил неслыханное. Он написал письмо директору ЦРУ, в котором указал, что необходимо любой ценой сохранить СССР как необходимый компонент для будущего господства Америки. Что без СССР будет только хуже, что исламские террористы, вскормленные на американские и арабские деньги, справившись с одним противником, возьмутся за другого — за США. Было это в 1990 году, и из-за этого письма Милтон Берден попал в опалу. А сейчас он, уже отставник ЦРУ, видит гробы, идущие из Афганистана. Гробы, накрытые американским, звездно-полосатым флагом.

Наверное, это и есть его наказание. Видеть дело рук своих…

Секретно

Кабул, Посольство США

Только послу

Под любым предлогом официально посетите члена ЦК НДПА Х. Амина и в ходе разговора дословно передайте, что его старшие друзья по кампусу хотят возобновить старую дружбу. Дальнейшие указания получите позже.

Государственный секретарь США С. Вэнс

На самом деле, ситуация эта была из ряда вон выходящей. Посол не должен поддерживать контакты с агентами, для этого есть начальник станции ЦРУ в стране и его подчиненные. Но здесь ситуация была неординарной. Станции ЦРУ в Кабуле на тот момент не было, ближайшая была в Исламабаде. Любой человек, въехавший из враждебного Пакистана, подпадал под колпак спецслужб, его встреча с агентом означала бы провал. Да если бы эта станция и существовала — все равно с чиновником уровня Амина, членом ЦК НДПА, не возбуждая излишних подозрений мог встретиться только посол. Новый посол в Афганистане Адольф Даббс безукоризненно выполнил поручение…

14 февраля 1979 года посол Адольф Даббс был похищен неизвестной доселе маоистской группировкой «Национальный гнет». Удивительно, но посол приказал остановить машину в неположенном месте и сам пустил похитителей в свою машину. Похитители заперлись вместе с послом в номере отеля «Кабул» и потребовали от правительства Афганистана освобождения из тюрьмы трех своих сторонников. В ходе штурма гостиничного номера все похитители и сам посол были убиты.

Возглавлял штурм лично член ЦК НДПА Хафизулла Амин…

Афганистан, Кабул

04 сентября 1978 года

— Алла-а-ху Акбар! Алла-а-ху Акбар! Алла-а-ху Акбар! Алла-а-ху Акбар! Ашхаду алля иляха илля Аллах! Ашхаду алля иляха илля Аллах! Ашхаду анна Мухаммадар-расул-уллах!…[23]

Проснувшись, сначала даже не понял, что это. Незнакомые напевы плыли по воздуху, сменяясь один за другим. Сначала даже подумал, что что-то случилось…

Сбросил ноги на пол, поморщился от холода. Ночью было уже прохладно. Быстро оделся, заправил кровать, положил на нее папку, за чтением которой вчера и уснул. Пошел на кухню, откуда вуже доносилось уютное шкворчание жира на сковородке…

— Доброе утро, Андрей Леонидович…

— Доброе. Сейчас позавтракаем и в министерство тронемся. Познакомлю тебя с твоим подсоветным…[24]

— В министерство? А разве у меня будет подсоветный, я же…

— А как же. Ты, как и я оформлен здесь советником, значит и у тебя будет подсоветный, хотя бы формально. Впрочем, много времени ему уделять не придется. Он кстати, русский язык хорошо знает, у нас учился в школе милиции, так что с ним проще будет…

С этими словами Андрей Леонидович ловко снял с плиты шкворчащую тарелку с мясом, разложил по тарелкам…

— Теперь смотри, и начинай учиться. Хотя у нас почти все на это плюют, плевать на это нельзя. Перед тем как начать есть, ты должен сказать «бисмилля». Повтори.

— Бисмилля… А что это?

— Во имя Аллаха. Формула, которую мусульманин должен повторять всегда перед едой. Запомнить не так то сложно. Необязательно делать это, если ты питаешься в столовой министерства, но если пришлось поесть в городе, то лучше сказать. Можно также сказать: «Аллахумма, барик ляна фи ма разакътана ва къына азабан-нар», но ты это пока не запомнишь…

— А зачем все это…

— Зачем? — Андрей Леонидович ненадолго задумался, как бы решая, говорить или нет — есть две причины. Первая причина в том, что отныне и довеку ты — разведчик. Если будет нужно — ты должен вести себя так, чтобы ничем не отличаться от мусульманина. Это — высшее мастерство разведчика, чтобы люди другой национальности и религии при необходимости признали тебя за своего. Второе… Здесь молятся Аллаху уже несколько сотен лет. Есть люди, которые считают, что можно построить социализм за год. Или за два. Но это не так. Пройдет еще много времени… Ешь, давай…

Министерство обороны Афганистана представляло собой старинное здание странной архитектуры — с двумя небольшими куполами, похожими на церковные. У здания было многолюдно, постоянно входили и выходили офицеры в нашей форме но с незнакомыми знаками различия, слышалась гортанная, незнакомая речь. Было многолюдно…

— Пошли! — Михеев оставил УАЗ на стоянке, пошел к министерству, не оглядываясь. Схватив небольшую папку, где лежали все мои документы, я отправился вслед за ним…

Тогда еще обстановка в стране была достаточно спокойной. Бандитизм, особенно в пакистанском приграничье не прекращался здесь никогда, китайцы уже начали бороться с «советским ревизионизмом», но тоже в гомеопатических дозах. Поэтому у часового, стоящего на входе не было даже автомата, только пистолет. На удостоверение Михеева он взглянул мельком, вопросительно уставился на меня. Андрей Леонидович коротко сказал что-то на незнакомом мне языке и мы прошли в министерство…

— А где я буду работать? — спросил я по дороге…

— Пока — на станции радиоперехвата. Она находится здесь, потому что недалеко — американское посольство. Нужен хороший переводчик, ты же знаешь язык. А твой подсоветный только что прибыл с обучения из СССР, хорошо знает аппаратуру, заодно и познакомитесь. На улицу пока ни тебя, ни его выпускать нельзя. Вот, кстати и он…

Невысокий, смуглый, черноусый старший лейтенант приветственно махнул рукой. Так он обсуждал что-то со своими, но, увидев нас, сразу направился к нам. На его лице белым вспыхнула улыбка,[25] что вообще то для Афганистана было редкостью…

— Вот, советника тебе привел… — улыбнулся Михеев

— Хорошо, хорошо… — афганец с улыбкой протянул мне руку — старший лейтенант Мустафа Фархади

— Белов. Сергей Владимирович. Капитан — отрекомендовался я. Постоянно приходилось держать в голове, что я не Соболев, а Белов, назвать хоть один раз свою настоящую фамилию было равнозначно провалу…

Лейтенант Фархади недоуменно повернулся к Михееву…[26]

— Все правильно. Он капитан, языки знает…

— Понятно…

— Ты, Мустафа, пока иди на станцию, мы тут к ГВС зайдем, вопросы решим и к тебе сразу спустимся…

— Понял…

Афганистан, Кабул

20 сентября 1978 года

Осень пришла в Афганистан — первая осень революции. За прошедшие две недели я немного обжился, решил самые насущные вопросы — и начал понимать. Что происходит…

Первым делом получил квартиру — двумя этажами ниже квартиры Андрея Михайловича, в том же подъезде. Тогда с квартирами еще особых проблем не было, потому что жилье для советников строилось и весьма активно, а резкое увеличение численности советнического контингента началось позже, к концу 1978 года. Поэтому квартиру мне дали без проблем, несмотря на то, что я был холостым и даже всего в двух этажах от начальства — чтобы далеко не ходить…

Но контингент наращивался. Новые соседи появлялись едва ли не каждую неделю, именно осенью 1978 года даже мне, далекому от армейских реалий и ничего не знающему о советской военной помощи в других странах стало ясно — количество наших военных советников уже значительно превосходит средний уровень. И это неспроста.

А Варяжцев уехал. Буквально на следующий же день после моего приезда, оставив меня в недоумении: он для чего сюда приезжал? Для того, чтобы меня в аэропорту встретить? Да быть не может!

Осень семьдесят восьмого стала крахом романтических надежд революции. Все-таки среди тех, кто совершил Саурскую революцию, было немало романтиков и мечтателей. Например, тот же Нур Мухаммед Тараки, генеральный секретарь НДПА, известный писатель, который при встрече со специалистами международного отдела ЦК КПСС поразил их крайней наивностью и слабым знанием марксистско-ленинской теории. В их понимании — стоило только сказать народу правильные слова, рассказать про революцию — и страна сразу начнет жить по-новому при прямой поддержке великого северного соседа. Оказалось, что все намного сложнее…

Саурская революция постепенно увязала в болоте. Насаждался культ личности Тараки — теперь, когда мы ехали на работу, то сразу в нескольких местаз афганской столицы могли видеть портреты «великого вождя и учителя, героя Саурской революции». Некоторые портрет размерами соперничали с брежневскими — это при том, что ткани в стране не хватало, как и многого другого.

Первым делом новое правительство умудрилось поссориться с церковью. Несмотря на ранее провозглашенный лозунг «защиты принципов ислама и демократии» правительство Тараки начало жесткую борьбу с муллами, иногда происходили даже расстрелы авторитетных богословов, причем в пятницу, в мечетях при скоплении верующих. Все это делало погибших мулл шахидами, павшими от рук безбожников на пути Аллаха, а племена откуда они родом, и их учеников-мюридов обрекало на дорогу кровной мести. В этом правительство Тараки было намного глупее свергнутого ими Дауда, который происходил из королевской семьи и отлично умел управлять государством, не множа при этом без необходимости число врагов своих. Новое правительство не ходит в мечети — передавалось из уст в уста на базарах и в дуканах. Конфликт уже начинал тлеть, даже без помощи американцев. Пока только тлеть…

К границам страны потянулись беженцы. На самом деле, беженцы из страны пошли уже после свержения монархии Захир-шаха, задолго до Саурской революции. Если в 1973 году число беженцев, ушедших в Пакистан, равнялось нескольким сотням, то в 1978 году ушло уже сто десять тысяч. Все они попадали в лагеря беженцев в Пакистане, где их них начинали формироваться вооруженные банды, под патронатом ИСИ — межведомственной пакистанской разведки. Генерал Уль-Хак никак не мог упустить возможность создать трудности у соседа, плеснуть бензина в тлеющий огонь…

Начались вооруженные выступления. Уже при Дауде в приграничных с Пакистаном областях действовали банды, численностью до нескольких десятков человек. В основном они занимались грабежами, с подразделениями правительственных войск боя не принимали. Теперь же уже были и стычки и с армией, хуже того — начались бунты в самой армии. Прежде всего это было связано с междоусобной борьбой в армии, когда победившие халькисты принялись всячески принижать парчамистов, стоявших с ними в одном ряду во время борьбы с режимом Дауда. И это при том, что среди среднего офицерского звена афганской армии парчамистов было немало.

В июне 1978 г. произошли вооруженные мятежи в провинциях Бадахшан, Нанхагар, Бамиан, Кунар, Пактия. Во главе этих мятежей были помещики, у которых отбирали землю, буржуазия, которая не могла примириться с властью сына скотовода и высшее исламское духовенство, с которым правительство умудрилось поссориться. Новое правительство не приняло всерьез этот первый звонок, не попыталось ни в чем разобраться, решило что проблему можно решить силовым путем и двинуло против восставших армию. Активно применялась артиллерия и авиация, в результате чего разрушались кишлаки, уничтожался урожай, разрушалось главное в жизни крестьян — кяризы.[27] Опыта проповедей у духовенства, учившегося в лучших медресе было гораздо больше, чем у правительственных агитаторов, и ему удалось придать вооруженному мятежу ярко выраженную исламскую окраску. Правительство ввело воинские части даже туда, где они никогда не появлялись — в зону расселения свободных пуштунских племен.

Активизировалась и исламистская оппозиция, основной базой которой стал Пакистан. Ведь и режим короля и режим Дауда, несмотря на уважение ислама, были все-таки светскими и первая попытка установить в Афганистане теократическую власть пришлась на 1975 год. Исламское восстание в стране произошло в 1975 г. и окончилось неудачей, после чего его лидеры и многие представители духовенства, поддержавшие восстание были вынуждены бежать в основном в тот же Пакистан. Именно тогда исламское подполье Афганистана в изгнании, связанное с международной организацией «Братья мусульмане», объединилось под руководством Гульбеддина Хекматияра в партию «Хезб ислами-е-Афганистан» («Исламская партия Афганистана»). В числе прочих членов партии были Бурхануддин Раббани, Мухаммед Юнус Халес, Сайд Мансур, Джелалуддин Хакани, Ахмад Шах Масуд и прочие. Единственной организацией, оформившейся в партию, имеющей тесные связи с международными экстремистскими структурами и готовой сражаться за освобождение Афганистана от шурави, оказалась именно Исламская партия Афганистана. Впрочем, амбиций у лидеров ИПА было не меньше, чем у лидеров НДПА и поэтому скоро из партии вышел Раббани,[28] основав «Джамаат-е-ислам-е-Афганистан» («Исламское общество Афганистана»). За ним ушли и многие другие лидеры исламского сопротивления, основавшие каждый свою партию. Но как бы то ни было — сопротивление новому режиму нарастало…

Срочная информация! К сведению истинных мусульман! Программа Тараки, или то, к чему он стремится:

— Несомненно, тот, кто недостойно ведет себя, — тот кяфир.

— Соотечественники делают свою родину неверной.

— В угоду русским они попирают честь мусульман.

— Отбирают землю и имущество мусульман.

— Сыновья Советов (НДПА) говорят: у вас не будет женщин, земли и золота.

— Будут уничтожены религия ислам и улемы.

— Русским отдадут землю и родину. Мусульмане, запомните все это. Смерть русским прислужникам! Смерть английским прислужникам!

Еще с первого дня Андрей Михайлович мне сказал, что моя работа — не только переводить разговоры, полученные в ходе прослушивания англоязычных посольств, но и присматривать за Фархади. Я удивился — Фархади был молодым и казался совсем безобидным, но приказ есть приказ. Присматриваться я к нему стал повнимательнее, и со временем стал замечать некоторые странности…

Во-первых: для своего возраста — а Фархади было двадцать семь лет — он был на удивление хорошо для афганца образован. Всеобщего образования тут не было, восемьдесят процентов афганцев было неграмотно и информацию им читали муллы.[29] А Фархади явно закончил десятилетку, иначе бы ему было не поступить в советский институт.

Во-вторых — у Фархади была машина — старенький, но ухоженный четырехдверный Датсун. Машина в Афганистане была признаком среднего класса, даже выше среднего. В двадцать семь лет заработать на машину, даже подержанную было сложно.

В третьих — чем дальше мы с Фархади работали вместе, сидя в одном кабинете, тем больше мне начинало казаться, что он знает не только русский, но и английский язык и, снимая информацию он сам прекрасно все понимает. Мой же перевод совершенно не нужен. Своими опасениями я поделился с Михеевым, но он только усмехнулся и сказал продолжать работать…

Время тогда было другое. Это потом мы начали выяснять и разбираться — кто из афганцев к какому роду и племени, принадлежит, чтобы прогнозировать их поведение и возможные союзы. А тогда это казалось такой глупостью — в стране победившей Саурской революции, которую пламенные мечтатели задумали из племенного феодализма перебросить разом в социализм, а если получится — то и в коммунизм. Если бы мы знали тогда, что старший лейтенант Фархади является пуштуном и принадлежит к племени харути — многое могло бы произойти по-другому. А может — и не могло бы. История не знает сослагательных наклонений…

Тот день начинался как обычно. Позавтракав, я спустился вниз, к машине (своей машины у меня тогда еще не было, да и не полагалась она мне) и вместе с майором Михеевым мы поехали в центр, к зданию министерства обороны. Настроение с утра было хреновое — как будто какое-то предчувствие не давало покоя — но я от этого от всего отмахнулся. Ерунда все это…

Фархади уже был в кабинете, он всегда приходил раньше меня. Когда я зашел в кабинет, он уже сидел на своем рабочем месте, надев на голову массивные наушники и подстраивая аппаратуру.

— Привет…

— Здравствуй! — совершенно без акцента сказал Фархади — все пленки из расшифровки у тебя на столе…

Прослушивание посольств производилось не только днем, но и ночью. Ночью никто не дежурил, магнитофоны работали в автоматическом режиме. Все то, что было наговорено и за день и за ночь (а ночные сеансы связи были достаточно часты) утром отправлялось на расшифровку. Дипломатический шифр американцев для нас особой тайной не был, равно как и наш шифр — для них. Расшифрованную информацию полагалось прослушать, в этом Михеев полностью полагался на меня. Наиболее интересные места я потом представлял на прослушивание ему, потом они расшифровывались, клались на бумагу и подшивались в дело. В отношении остального печаталась обычная справка «оперативного интереса не представляет» и все сдавалось в архив. Работа тупая и монотонная, но кто-то ее делать должен…

Уселся на свой стол, с тоской взглянул на магнитофонные катушки, которые необходимо было прослушать. Это ведь только за один день, а завтра столько же будет. Только десять процентов из этой информации представляет хоть какой-то интерес, и только в лучшем случае один процент можно считать действительно ценной информацией. В Москве, зачитываясь разными книжками, как нашими так и забугорными, работу шпиона я представлял несколько иной. Погони, перестрелки, женщины. А тут — сидишь как дурак и слушаешь всякую чушь — и так изо дня в день. Даже оружие не выдали — Андрей Леонидович сказал, что пистолет мне здесь без надобности. Это потом, через несколько лет пистолет Макарова и граната РГД-5 стали прочно входить в джентльменский набор советского специалиста в Афганистане. Без них даже на улицу не совались. Тогда же, в семьдесят восьмом все было тихо и спокойно…

Вздохнув, начал заправлять в магнитофон первую катушку — а это было не так то просто сделать, ведь надо было протянуть ленту через восемь разных роликов и закрепить на пустой катушке, что-нибудь сделаешь не так — магнитофон зажует или порвет ленту. К концу третьей минуты дверь распахнулась, жахнув об стену, и в дверном проеме вырос Андрей Леонидович…

— Сергей, ты мне нужен. Пошли, по дороге все объясню, как полагается. Давай быстрее, бегом…

Полушагом, полубегом мы скатились на первый этаж министерства, пробежали мимо часового, выбежали на улицу. Я бросился в сторону стоянки, где стоял УАЗ…

— Сюда!

Андрей Леонидович заводил старую белую Волгу с афганскими номерами, которую я никогда до этого не видел…

— Садись назад! Там форма, переодевайся!

Форма оказалось формой афганского царандоя…

— Что происходит?

Волга рванулась с места…

— Помнится, ты жаловался, что приключений не хватает? Вот сейчас и будет приключение — всем приключениям приключение. Задача следующая: сейчас мы едем к отелю Интерконтиненталь. Паркуемся у отеля, я выхожу из машины, ты остаешься. В бардачке фотографии. Посмотри…

Я открыл бардачок, достал фотографии, начал просматривать. На фото были несколько различных машин — как Волг, так и иностранных, причем снятых на улицах Кабула так, что на каждой фотографии бы заснят номер автомобиля. Были там и два человека — ни одного я не узнал.

— На людей внимания не обращай, они явно не будут светиться. Больше запоминай машины и их номера. Запомнил?

— Запомнил.

— Теперь порви на мелкие части и выбрось в окно машины, но не сразу, а постепенно выбрасывай…

Происходящее переставало мне нравится, но я сделал все в точности так, как и просил Андрей Леонидович…

— Теперь слушай. Я пойду в отель. Ты останешься в машине. В том же бардачке рация, пользоваться умеешь?

— Не совсем.

— Достань!

Я достал рацию

— Видишь вот эту кнопку?

— Вижу.

— Это тон, на нее нужно просто нажать. Рация настроена на мою, точно такую же — ничего кроме тона не трогай, чтобы не сбить настройки. Понял?

— Понял.

— Вот так вот. Теперь смотри. Сейчас мы припаркуемся ты внимательно будешь наблюдать за входом в отель. Одна из тех машин должна будет появиться здесь. Скорее всего, помимо нее будет еще одна машина, но может появиться только одна машина. Еще. Ты посольские машины знаешь? Посольства США?

— Ну не так, чтобы… Номера их знаю, а вот частные…

— И тем не менее. Так вот — если одна из тех машин, что была на фотографии, появится у входа в отель, кто-то из нее выйдет и пройдет внутрь — ты возьмешь рацию — но так, чтобы никто этого не видел — переключишь на передачу — вот так — и нажмешь тон два раза. После чего — снова на прием, держи рацию на приеме. Понял?

— Понял, нажму тон два раза, если увижу одну из машин, которая была изображена на фотографиях…

— Хорошо. Эту машину можно будет распознать — она остановится прямо перед входом и в ней будет, по меньшей мере, три человека. Причем водитель останется в машине, а остальные пройдут в отель. Может, будет и еще одна машина с охраной — а может и не будет. И еще. Если ты увидишь кого-то знакомого тебе, кого-то из посольства СССР или из министерства обороны, или увидишь их машину — нажмешь тон один раз.

— Понял, если кто знакомый из посольства или из министерства — тон один раз.

— И не высовывайся, не привлекай к себе внимания, веди себя естественно. Ты у меня на подстраховке, это твое первое настоящее серьезное задание. Нешуточное задание, понял!

Машина приближалась к отелю…

Отель «Интерконтиненталь» был одним из немногих зданий в столице, которое можно было бы без преувеличения назвать современным и даже — модерновым. Построен он был в последние годы властвования короля Захир-Шаха, то ли немцами, то ли французами в современном модерновом стиле — этакий кусочек цивилизации в диких афганских горах. Наряду с аэропортом этот отель был своего рода парадной витриной Афганистана для прибывающих в страну иностранцев…

— Смотри внимательнее по дороге… — проговорил Михеев — что-нибудь замечаешь?

Я начал внимательно осматриваться, пока машина подъезжала к отелю, пока парковалась. И сразу заметил кое-что неладное…

— Ну?

— На подъездной дороге, метрах в двадцати от парковки стоит армейский грузовик, водила копается в капоте. Дорога эта ведет только к отелю и делать армейскому грузовику здесь совершенно нечего. Тем более что сарбоз,[30] скорее всего, бросил бы машину на произвол судьбы и пошел бы за помощью.

— Еще?

Я огляделся по стоянке…

— Вон тот РАФик с занавесками на стеклах?

— Молодец! — негромко проговорил Михеев — не зря за тебя Старик взялся. Без спецподготовки просек все, что нужно было просечь. На самом деле — грузовик, скорее всего, должен перекрыть дорогу к отелю, если что-то случится, а в кузове явно несколько солдат. Дорога для транспорта единственная. В РАФе тоже люди — группа прикрытия…

— Что здесь происходит?

— Да ничего серьезного — сказал Михеев — одна очень интересная встреча

Но по его тону я понял, что происходит все-таки что-то серьезное, нешуточное…

Андрей Леонидович достал какую-то карточку и сунул под стекло. Затем выскочил из машины и свободной, несколько разболтанной походкой направился к входу в отель…

В машине было жарко. Даже душно. Не знаю, как это называлось в Афганистане, у нас это называлось бабьим летом. Так вот — сегодня солнце жарило так же как летом, на термометре было плюс двадцать пять, не меньше. Этакий летний день в самом конце сентября.

Примерно через полчаса эти игры в шпионов мне надоели — тем более что ничего особенного не происходило — подъезжали и отъезжали машины, автобусы, доставлявшие постояльцев из аэропорта. Ни малейших признаков того, что здесь происходит что-то непредвиденное.

И тут началось.

Первой я заметил Волгу. Если обычно в Афганистане были белые Волги — на юге все-таки жарко и ездить летом в черной машине порой просто невыносимо — то эта Волга была черной. И если обычно в Афганистане машины выглядели неопрятно, их не мыли и за ними не ухаживали — то эта Волга как будто несколько часов назад сошла с конвейера. Самое главное — это была одна из тех самых Волг, которые я смотрел на фотографиях…

Волга подкатила прямо к самому входу, до нее было метров пятнадцать, и я отлично все видел. Шофер остался в машине, два человека быстро вышли из машины и прошли в вестибюль отеля. Один из них был невысоким, коренастым, второй намного выше и моложе. Ни того, ни другого я доселе не знал…

Памятуя об инструкциях, я открыл бардачок, потащил на себя тяжелую, неудобную рацию. Тогда рации были намного больше, чем сейчас размером с кирпич. Переключил на передачу, нажал дважды тоновый сигнал…

Высадив пассажиров, Волга отъехала…

И почти сразу же появилась вторая машина. Увидев ее — я несказанно удивился. Белый Мерседес, редкий на улицах Кабула. И номера эти я хорошо знал.

Это была машина посла Советского союза в Афганистане….

Следующие мои действия были чисто инстинктивными. Съехав по сидению вниз так, чтобы меня сложно было засечь — машина стояла так, что солнечные лучи падали на стекло, бликовали, мешали наблюдателям увидеть, что в салоне. Затем снова переключил рацию на передачу, нажал один раз тоновый сигнал. И чуть погодя — еще один раз…

Кого привезла машина посла, я не видел, когда я взглянул на подъездную дорожку, перед вестибюлем отеля — Мерседеса там не было, он стоял чуть ниже, на небольшой стоянке…

Андрей Леонидович появился через полтора часа, когда я уже успел изрядно перенервничать. Причем, я даже не заметил, откуда он появился — просто подошел к машине, откуда-то сзади. Все мое внимание было приковано к входу в отель, и его появление я прозевал.

До этого уехали и Мерседес и Волга. Первой уехала Волга, ее пассажира я снова заметил, и запомнил его внешность. Почти сразу после этого уехал и Мерседес посла, но кто в него садился я так и не заметил. Того, кто приехал на встречу в этом Мерседесе прикрывали сразу двое, причем весьма профессионально. Мерседес подрулил к самому входу, его пассажир в окружении двоих мужчин вышел из дверей отеля и нырнул на заднее сидение Мерседеса, причем его внешность я не заметил. На все про все у них ушла буквально пара секунд…

— Поехали… — заявил Андрей Леонидович, плюхнувшись на переднее сидение

— У меня же прав местных нет…

— Плевать, поехали…

Пожав плечами, я развернул Волгу (несколько топорно, давно за рулем не сидел), и мы отправились в обратный путь, в Кабул. Сломавшегося грузовика на дороге к отелю уже не было. Видимо, отремонтировали…

— Куда едем?

— Домой. На сегодня работа закончена…

Пожав плечами, я начал перестраиваться и тут… вспомнил…

— Андрей Леонидович, надо в министерство заехать.

— Зачем?

— Я ключи от дома в кабинете оставил. Сорвался, думал, приедем еще. В ящик стола положил…

— Ну, давай, заедем. Только больше в ящик стола ключи от квартиры не клади, держи в кармане, при себе…

Проклятая память…

Пройдя мимо часового на входе, я неспешно поднялся в кабинет. Немного потряхивало — отходняк от адреналина. Все-таки первое боевое задание как-никак, немного перетрухал даже. Как-то вспомнился отец — интересно, каково ему было работать в прифронтовой полосе, ведь там не просто сидишь в машине и кого-то ждешь. Там — фашистские диверсанты, агентура Абвера, остаточные группы немцев, прорывающиеся к своим после наступления. Отец мало про это рассказывал. Ведь что я сегодня сделал — посидел в машине и уже трясет — подтряхивает…

Торкнулся в дверь кабинета — заперто! Недоуменно поглядел на часы — нет, время не обеденное… Что же это такое…

Спустился вниз, на проходную…

— А что, сто двенадцатый закрыт?

— Закрыт… — на проходной дежурили афганцы, знающие русский язык, таких было немало…

— А где старший лейтенант Фархади?

— Ушел. Почти сразу после вас. Ключ сдал, расписался…

Как ушел? Рабочее же время…

— Кабинет можно открыть?

— Можно — афганец подал мне ручку, толстый истрепанный гроссбух и ключ от кабинета…

— Да нет, мне ненадолго. Я ключ от дома забыл в кабинете. Поднимемся вместе, я ключ заберу и все, зачем расписываться…

Пожав плечами, афганец спрятал журнал сдачи-приемки кабинетов. Вместе мы поднялись на этаж, афганец отпер дверь, замер на пороге — в кабинеты, тем более в этот кабинет ему входить было категорически запрещено…

Я прошел к своему столу, забрал из ящика ключ, положил в карман. Глянул на аппаратуру — она работала в автоматическом режиме, как будто дело было ночью. Катушки с лентой стояли свежие совсем, должно было хватить и на ночь и на остаток дня. Странно все это…

Домой мы приехали, когда по-местному было всего два часа дня — обычно задерживались до шести-семи часов вечера (блин, до восемнадцати-девятнадцати, военный…). Михеев высадил меня у подъезда и сам куда-то укатил. Делать было особенно нечего. Плотно пообедал, два часа затратил на то, чтобы как следует прибраться в квартире. Все-таки не дело грязью зарастать, даже если живешь один. Глянул на часы — девятнадцать ноль-ноль. Делать совершенно нечего, книжек мало и все они перечитаны не по разу. Оставалось только сходить, прогуляться…

Выходя из подъезда, я наткнулся на Михеева — тот сидел перед подъездом на корточках, как это было принято у афганцев, и смолил сигарету. Причем смолил с такой жадностью, как будто это была последняя сигарета в его жизни…

— Андрей Леонидович…

— Садись…

Сидеть так на корточках, при том, чтобы не затекали ноги и потом не болели колени, я не мог, поэтому уселся на сколоченную из подручных материалов лавку перед подъездом. Огляделся — вокруг никого не было…

— Как думаешь, что сегодня произошло? — вдруг спросил Андрей Леонидович

— Не знаю… — пожал плечами я

— Вот и я — не знаю! — вдруг ответил Михеев с каким-то остервенением в голосе — ни хрена не знаю!

— Андрей Леонидович…

— Короче так, Сергей! — оборвал меня он — о том, где мы были ни слова. Поверь, это все не шутки. Если что — скажешь, что мы к Копысову ездили в танковую по делам, он подтвердит. Я уже договорился. Понял?

— Понял но…

— Никаких но! Завтра будем разбираться со всем этим… А пока — держи язык за зубами!

Андрей Леонидович смял пальцами окурок, докуренный им почти до фильтра, отбросил в сторону, поднялся…

— Иди, спи! — бросил он и сам скрылся в подъезде…

Но разобраться «со всем с этим» Андрею Леонидовичу было не суждено. Потому что утром я обнаружил его труп…

Каспийское море, пограничная зона Траверза г. Решт

Пятнадцать километров от иранского берега/ Ночь на 21 сентября 1978 года

Уже к вечеру погода стала ощутимо портиться — задул северный, уже пронизывающий холодом в это время года ветер, небо заволокло тучами. Каспий волновался, море покрылось белыми барашками. Быстро темнело.

У рыбацкого причала порта Решт, которым пользовались только рыбаки, да мелкие купцы — крупных городов и портов у Ирана на каспийском побережье не было — остановились два почти новых полноприводных грузовика «Мерседес» с тентованными кузовами. Удивительно — но в такую плохую погоду они ехали, не зажигая огней. Остановились машины у самого края пирса, из кузова шедшей первой машины выпрыгнуло несколько человек…

— Быстрее!

Машины сразу тронулись — в условленное время, ровно через четыре часа они снова будут здесь, на месте — а восемь человек, одетых как рыбаки в грубую и удобную брезентовую одежду, толстые шерстяные свитера, длинные, выше колена сапоги из черной резины, бросились вперед, по пирсу. Там, у самого конца длинного деревянного, укрепленного на сваях помоста терся о причал небольшой, с виду насквозь проржавевший траулер.

Люди торопились, такая операция проводилась ими не первый раз и не второй — но никто не расслабился, никто не наплевал на меры безопасности. Передача происходила только в такую погоду, суда старались вбирать каждый раз разные, автомобили на месте не стояли, а за рулем всегда были свои люди. Стукачей у САВАК[31] было много и никому не улыбалось оказаться в застенках шахской службы безопасности…

Сам корабль выглядел старым, насквозь проржавевшим и всеми покинутым. Но впечатление было обманчивым — двигатель содержался в идеальном состоянии, корпусу тоже было далеко до катастрофического состояния. Все дело было в том, что хозяин иногда использовал этот корабль для перевозки контрабанды. Сегодня же ему была уготована иная миссия…

Сходен на причал брошено не было, но это никого не остановило. Один за другим люди перепрыгнули с заливаемого соленой водой причала на раскачивающуюся под ударами волн палубу. Трое бросились в машинное отделение, еще трое — в рубку. Двое остались на палубе, держась за снасть, чтобы не упасть…

— Зачем вы нам помогаете? — спросил один из «рыбаков» по имени Махмуд на хорошем английском языке. Такое знание языка было не редкостью для иранцев — сначала в стране господствовали англичане, теперь вот — американцы. Махмуд их ненавидел так яростно, как только может ненавидеть человек…

Несколько лет назад у «рыбака» была семья. Любящая жена и радость очей — маленькая проказница Алия. Была и работа — в крупной нефтесервисной компании, в Тегеранском офисе. Он родился в великой стране, которую мудрый и справедливый шахиншах железной рукой вел к процветанию — так он считал. Но все рухнуло. В один день.

Дочь и жена погибли — громадный армейский грузовик, за рулем которого был пьяный американский сержант, буквально размазал их бампером по стене. Вскоре выяснилось, что жена ждала еще одного ребенка — сына. Махмуду она об этом сказать не успела…

Суда не было. По закону, подписанному шахом, американцы имели право экстерриториальности. Что бы они ни сделали — судить их было нельзя. Не судили и этого пьяного американского сержанта — просто по-тихому увезли из страны. А отчаявшегося Махмуда, который дерзнул обратиться за справедливостью с письмом к самому шаху, вызвали в САВАК и разъяснили политику государства в этих случаях. Ну и побили немного дубинками…

Отчаявшийся Махмуд нашел утешение в мечети. Раньше не особо религиозный, теперь он пропадал в мечети целыми днями, молясь за спасение невинных душ. И мулла заметил его. Он оказался единственным, кто выслушал Махмуда, и он оказался единственным, кто посоветовал, как отомстить…

Через какое-то время Махмуд оправился от горя, вышел на работу. Взяли его с радостью — все-таки такого специалиста по ремонту насосных установок было еще поискать. Но теперь у Махмуда была другая жизнь. В одной жизни он был скромным инженером, сломленным горем от потери семьи. В другой — воином, идущим по пути борьбы с неверными, с развращенным режимом шахиншаха, с Большим Сатаной. Он готов был убивать американцев прямо сейчас — но мулла объяснил ему, что гораздо полезнее он будет в другом…

И вот он делал это уже в восьмой раз. Он и еще несколько верных людей в нужное время брали две машины, принадлежащие нефтесервисной компании, и ехали в Решт, где их уже ждал корабль. С ними всегда ехал еще один человек. Называл он себя Али — хотя Махмуд был уверен, что это не его настоящее имя. Но это было неважно, Али так Али. Самое главное ведь не в имени, а в том, что человек делает для братства…

Темными ночами, не зажигая ходовые огни, они выходили в море, как будто на рыбацкий промысел. В нужном месте Али сигналил фонарем — и через десять-пятнадцать минут к ним подходил другой корабль, тоже без ходовых огней. Корабль этот был странный — ни один из членов его экипажа никогда не произносил ни слова. В темноте не было видно — но Махмуд почти был уверен, что это боевой корабль. А на этом море боевые корабли были только у одного государства — у Советского Союза. Ему принадлежал весь Каспий — у Ирана оставалась только тонкая полоска вдоль берега. После того, как с одного корабля на другой перебрасывали концы и закрепляли, начиналась погрузка.

Грузили всегда одно и то же — длинные зеленые деревянные ящики без обозначений. Много — каждый раз несколько десятков штук, часто больше сотни. Перегрузив груз, неизвестный корабль рубил концы и отчаливал, исчезая во тьме словно призрак.

А Махмуд со своей командой возвращались в порт, перегружали ящики на машины и везли их на склад. По злой иронии судьбы это был склад американской компании — той самой, где и работал Махмуд. Склад был большим, а кладовщик входил в исламское братство — поэтому спрятать ящики было несложно. После этого в течение нескольких дней за ящиками приезжали братья — говорили условную фразу, и Махмуд отдавал им нужное количество ящиков. За то время, пока он занимался этим делом, по грубым прикидкам Махмуда, он доставил в страну и передал братьям не меньше тысячи таких вот ящиков…

— Зачем? — Али смотрел куда-то вдаль, на раскрашенное темно-серым небо, сливающееся с бушующим морем — потому что мне платят за это. Вы продаете — я покупаю…

Махмуд согласно кивнул головой. Хотя словам Али он не поверил ни на грамм, дальше он расспрашивать не стал.

— Пойду в рубку. Поднимайся и ты, можешь простудиться…

— Я еще постою немного…

Полковник ГРУ ГШ МО СССР Павел Степанович Варяжцев проводил Махмуда тяжелым взглядом…

Траулер переваливался с волны на волну, тяжко падая всем своим корпусом в двух — трехметровые провалы между серыми, солеными валами воды. Если бы Махмуд знал, что ночью будет такое волнение — почти штормовое — в море он бы не пошел…

— Бесполезно. Надо возвращаться… — пробурчал он, исподлобья взглянув на стоящего в углу тесной рубки Али. Тот держался за поручень и, несмотря на мертвенную бледность лица, был совершенно спокоен…

— Нет. Груз надо забрать…

— Какой груз? Мы не сможем его перегрузить при таком волнении. Надо возвращаться!

— Нет! — упрямо возразил Али — мы пришли за грузом и мы его заберем

— Шайтан с тобой… — в сердцах бросил Али — но если тебя смоет за борт, вылавливать тебя никто не станет!

Ничего не отвечая, Али запахнул дождевик, открыл дверь на палубу и провалился в воющую ветром серую мглу. Вода хлестанула в рубку, казалось, что корабль уже тонет, зарывается носом в соленые валы Каспия…

— О Аллах, покарай безумца, он же и нас угробит! — пробормотал кто-то…

— Держи курс! — жестко сказал Махмуд, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в заливаемых водой иллюминаторах…

Корабль появился как всегда неожиданно и бесшумно, словно призрак. Махмуд даже его не увидел — вообще через залитые зеленоватой соленой морской водой иллюминаторы сложно было чего-то увидеть. Но по тому жесткому удару в корпус судна, от которого все едва не попадали с ног, он понял — корабль здесь. Он пришел…

— Мехмет, держи курс. Остальные со мной.

Из остальных был всего один человек — тоже член исламского братства, по имени Сулейман, работавший вместе с Махмудом. Еще двое поднялись снизу, из машинного отделения. Перетаскивать ящики, да еще при таком волнении — задача не из легких.

Трагедия случалась внезапно. Концы удалось передать и как следует закрепить со второй попытки, что при таком волнении было просто удивительно. После чего все члены команды траулера, за исключением одного в рубке и одного в машинном отделении — без них никак нельзя было обойтись — поднялись на заливаемую волнами палубу с тем, чтобы принять груз.

И тут, после особенно сильного удара стихии — стена соленой воды буквально накрыла траулер сверху донизу — Махмуд вдруг услышал отчаянный, едва слышный в реве разбушевавшейся стихии отчаянный вскрик похожий на заячий. Обернулся — Сулейман уже летел за борт, в разбушевавшуюся черную бездну. В рейс он вышел первый раз и как вести себя при волнении на море, как страховаться — не знал…

— Сулейман! — Махмуд рванулся чтобы помочь, но не прошел и двух шагов по бешено раскачивающейся под ногами, скользкой палубе, как кто-то ухватил его за плечо и силой вернул на место…

— Ему ничем не поможешь! Понял?! Работай!

Внезапно, прямо над сцепившимися над бездной кораблями орудийным раскатом грохнул гром, ослепительно яркая молния на миг разрезала темноту. В свете молнии искаженное гневом лицо Али показалось Махмуду лицом демона…

Афганистан, Кабул

21 сентября 1978 года

Ночь я провел тяжело. Снилась Наташа. Живая. Почему-то она всегда мне снималась живая, но это было еще страшнее — потому что я знал, что произойдет дальше. И не мог этого предотвратить…

Проснувшись, я даже сначала не понял, где я и что происходит. Заполошно огляделся, понял — Афганистан. Кабул. С минарета уже неслись азаны, добавляя колорита в этот древний, наполовину и сейчас средневековый город. В горле пересохло, сухой как наждачная бумага язык, казалось, не помещается во рту.

Шлепая босыми ногами по холодному полу, прошел на кухню, взял с плитки давно остывший чайник, с наслаждение высосал всю остававшуюся в нем воду прямо из горла. Немного полегчало, хотя настроение оставалось — не приведи Аллах.

Еды дома я, конечно же, не приготовил, в дукан[32] не ходил давно и в холодильнике у меня — мышь повесилась. Так то я дома обычно не готовил, обходился консервами — но сейчас не было и их. Да какие консервы — лепешки черствой в доме не было… Решил позавтракать в министерстве, в столовой. Если будет время — вчера работа не сделана, значит, сегодня придется работать и вчерашние пленки и позавчерашние. С этой мыслью я оделся и спустился вниз — ждать, пока выйдет Михеев.

Беспокоиться я начал через полчаса — время шло, и на работу я уже опаздывал. Андрей Леонидович тоже — чего за ним никогда не водилось…

Поднялся к квартире Михеева, прислушался — ни звука. Постучал — тишина. Еще постучал, затем еще и еще.

Без толка…

Вот тут я начал беспокоиться серьезно — такого до сих пор не случалось. Он что — ушел куда-то ночью и не вернулся до сих пор? А почему тогда машина на стоянке у дома стоит? Пешком идти — идиотизм полный…

Спустился на первый этаж, где проживал советник-артиллерист Горденко, мужик рукастый. Для советнического аппарата он был мастером на все руки, мог починить замок, машину, кухонную плитку, магнитофон, даже телевизор если нужно будет. В том числе и импортные. Расплачивались с ним обычно выпивкой…

— Владимир Потапович! — я постучал в дверь…

Советник появился буквально через несколько секунд, уже одетый — тоже собирался на работу.

— Сергей? Тебе чего…

— Михеев не отвечает. На работу пора ехать, а дверь на замке, машина внизу. На стук не отвечает…

— Загулял, может быть… Головушка с бодуна болит… — ляпнул Горденко, но тут же сам понял, что сказал глупость. За Михеевым такого не водилось…

— Дверь вскрыть бы…

— Вскрыть? — задумчиво пробормотал Владимир Потапович — а на скандал не нарвемся? Дверь то вскрывая…

— Не нарвемся, я же с Андреем Леонидовичем работаю. Если что — беру все на себя…

— Ох, головушка моя бедовая… — сокрушенно проговорил Горденко — жди, сейчас инструмент прихвачу….

Замок оказался простым, с обычным язычком на пружине. Сложных замков на дверях ни у кого не было, потому что в городок советников просто так было не попасть, он охранялся, да и брать у советников в квартирах было особенно нечего. Горденко склонился над замком — и почти сразу же удовлетворенно хмыкнул. На вскрытие замка у него ушло меньше двадцати секунд…

— Готово…

Дверь открылась, Горденко хотел зайти первым, но я придержал его за рукав. Сам шагнул в полутемную прихожую — и тут почувствовал слабый запах. Слабый — но хорошо, даже слишком хорошо знакомый…

— Стойте здесь, Владимир Потапович!

Михеева мы нашли на кухне, он навалился на кухонный стол, рука безжизненно свисала почти до пола. На полу валялся пистолет…

— Назад! — во мне сразу включился следователь, я загородил проход на кухню. Я не знал, кто и как будет расследовать это все, но знал что самое главное — не затоптать улики. Поэтому — до приезда следователя на кухню заходить нельзя.

— Там же… Он живой же еще может быть!

— Он мертвый! И ему ничем не помочь! Звоните в посольство, живо! Живо, ё. вашу мать!!!

Последние слова я буквально прокричал, стараясь вывести Горденко из оцепенения. И мне это удалось — он мелко-мелко закивал и бросился вниз в квартиру, к телефону…

Я пошел следом, закрыл дверь и набросил цепочку. Что произошло — я не мог понять, не знал даже самоубийство это или убийство или вообще несчастный случай. Но знал самое главное — нужно обыскать квартиру первым, изъять возможные компрометирующие материалы. Какие именно — я не знал, но подозревал что Михеев в Афганистане не просто штаны просиживал, а то что он работал на генерала Горина… В любом случае времени у меня было — максимум десять минут. В нормальной советской квартире, где хозяева не выбрасывают даже ненужные и старые вещи, этого времени не хватило бы, чтобы проверить и одну комнату, но здесь проще — голые стены и почти нет вещей.

Комната. Почти пустая. Надев на руку полиэтиленовый пакет, прощупал косяк, верх двери. Что я искал — не знал сам. Документы, кассету с записью, что-то еще. Диван, стулья — ну в стульях уж явно не могло быть. Простучал пол в нескольких местах — без толку…

Спальня — кровать, телевизор. Шкаф, одежда карманы — пусто. Бесполезно.

Туалет — сливной бачок, пространство под ванной. Ничего. Да что за…

Собрался идти на кухню и тут услышал стук в дверь. Черт, кухню уже не проверить… Ладно, все что смог — сделал. Если не открою — навлеку на себя подозрения…

Стащил с руки пакет и спрятал в карман, прошел в прихожую, открыл дверь.

За дверью была целая делегация — с посольства явно еще не приехали, но все, кто был в доме на этот момент приперлись сюда. Информация о ЧП — а убийство советника в стране пребывания это самое настоящее ЧП, о котором надо докладывать в Москву — разлетелась по дому в мгновение ока…

Я буквально грудью встал на пути делегации, пытающейся прорваться в квартиру…

— Не пущу! Там улики, топтаться нельзя!

— Ты то откуда знаешь… — огрызнулся советник со смешной фамилией Михальчик, по званию аж подполковник, раздосадованный тем, что какой-то капитанишка не пускает его в квартиру — ты не слишком много на себя берешь? А?

— Не слишком! — грубо ответил я — забыли, где Андрей Леонидович работал?! Если есть желание — вперед, творите что хотите! Потом в Москве на вопросы отвечать будете!

Упоминание о месте работы Андрея Леонидовича отрезвило горячие головы — пусть я был всего лишь капитаном, но говорил дельные вещи. Информация о работе Михеева в ГРУ если и была секретом, то только для афганцев, советская колония догадывалась обо всем. Вообще, в нашей колонии шила в мешке было не утаить, все знали и тех, кто работает на КГБ и тех, кто работает на ГРУ. Давать показания в Москве никому не хотелось — после этого десятое управление ГШ[33] может ведь перестраховаться и отозвать из-за границы. И засунуть командовать задрипанной частью в какой-нибудь Мухосранск. За право выехать за границу в качестве советника шла нешуточная борьба, такие командировки были крайне прибыльными. Зарплата выше на порядок, часть зарплаты выдается чеками ВПТ,[34] часть и вовсе перечисляется валютой на личный счет во Внешэкономбанке. Многим не хватало и этого — в СССР скупали мелочевку типа кипятильников, которые там стоили копейки, а за границей — на порядок больше — и продавали. Лишаться командировки из-за глупости или любопытства не хотел никто — поэтому мужики перестали ломиться в дверь и столпились на лестничной площадке…

— Что делать то будем… — Спросил, как бы ни к кому не обращаясь Михальчик

Я тоже вышел на лестничную площадку, захлопнул за собой дверь, привалился к ней спиной…

— В посольство позвонили?

— Позвонили, сейчас приедут… — за всех ответил Горденко

— Ну, тогда ждем… Наше дело маленькое… — примиряющим тоном ответил я. Мужики внутренне согласились с тем, что я сказал — запал у них уже прошел и теперь единственной мыслью было — как не вляпаться. Кто-то уже спускался вниз по лестнице…

Через десять минут прибыли с посольства — первым по лестнице поднялся сам посол, Александр Михайлович Пузанов, опытный дипработник занимавший свой пост уже несколько лет. За ним шел офицер безопасности посольства. Главный военный советник почему-то не прибыл — видимо, был занят или не успели сообщить…

— Что, у кого-то работы нет? — громко спросил Пузанов, поднявшись на этаж

Любопытствующие начали расходиться…

— Кто обнаружил тело? — спросил офицер безопасности, которого я видел в посольстве один раз, когда там был — но лично знаком не был.

— Я. Капитан Белов Сергей Владимирович, я вместе с Андреем Леонидовичем работал. Утром мы должны были ехать на работу на его машине, жду — нет. Постучал — не отвечает. Пошел к Горденко, вскрыли дверь, а там…

— Тело трогали?

— Нет, улики же можно уничтожить…

— Опыт имеешь? — остро глянул на меня безопасник

Ну и что теперь? Не признаваться же, что я бывший следователь с Генпрокуратуры и опыт у меня более чем солидный…

— Книжки читал… И фильмы смотрел… — пробурчал я

— Хорошо — безопасник не стал выяснять дальше — надо в аппарат ГВС позвонить, пусть представителя пришлют. И местных привлечь, хотя это их и не касается совсем… Тело где лежит?

— На кухне — ответил я — если не нужен, я поеду, у меня работы много скопилось…

— Езжай. Если нужно будет — мы тебя допросим…

На работу я добрался вместе с Горденко — он меня подбросил по дороге — в этот день на работе опоздали многие. Все то время, пока мы ехали до центра Кабула, я крутил ситуацию в голове, искал ответы на вопросы — а их была масса — и не находил…

Что произошло? Версий может быть три. Несчастный случай при обращении с оружием — самая бредовая. Не тот человек Андрей Леонидович… был, чтобы по-дурацки что-то делать с неразряженным оружием и выстрелить самому в себя. Совсем не тот. Да и пьяным он не был… или был?

Вторая версия — самоубийство. С чего? Вот так вот взял и застрелился — такого не бывает. Должны быть основания, причем веские, чтобы приставить к голове ствол табельного оружия и спустить курок. Да, вчера он был… каким-то не таким. Подавленным немного, странным. Ну и что? Это не повод, чтобы ночью покончить с собой. Еще неизвестно, чей пистолет лежал рядом — его или не его. Для простоты предположим что его — ведь при экспресс-обыске другого пистолета я не нашел. Маловероятно и неправдоподобно, в общем…

Третья версия — убийство. Самая скверная по возможным последствиям. Ведь если есть убитый — есть, и убийца и его надо выявить…

За что? Самый главный вопрос, больше половины убийств раскрывается, если удается правильно ответить на вопрос: за что? В чем была причина, кому Михеев мешал?

Впервые я осознал, и очень остро, что о деятельности Михеева в Афганистане практически ничего не знаю. Прибыл я сюда всего две недели назад и все рабочее время просиживал в кабинете в министерстве обороны Афганистана, занимался рутинной работой. Вчерашняя операция, на которой меня задействовал Михеев, стала для меня первой с ним и последней.

Варианты мотива могли быть разные. Ограбление — самый бредовый из них. Хотели украсть валюту или вещи — сразу возникает много вопросов. Почему именно Михеев — ведь он жил не на первом этаже, почему залезли к нему? Как проникли в квартиру, почему Андрей Леонидович не поднял шум, не попытался защищаться? Почему никто не слышал выстрела? Наконец — почему полезли именно в охраняемый городок советников, ведь украсть можно было и в любом другом месте, намного проще…

Ограбили свои — ну, это вообще ни в какие ворота не лезет. С чего кому-то из своих грабить и убивать Михеева, не бандитская же малина в конце концов? Тем более что свои не могли не знать — в квартире брать практически нечего, значит если свои шли, то с одной целью — убить.

Оставалось единственное предположение — Андрея Леонидовича убили из-за чего-то, связанного с его работой. И логично было бы предположить, что убили — из-за той поездки к отелю Интерконтиненталь. Что-то там произошло такое, что стало достаточным поводом для убийства.

Что же там могло быть? За кем мы следили? Что делал в отеле Михеев? Кого привозила Волга, что там делала машина совпосла? Что вообще происходит.

Внезапно мне в голову пришла одна мысль — простая и страшная. Помимо Андрея Леонидовича у отеля Интерконтиненталь был и я — и больше никого. Значит я — единственный свидетель того, что там происходило. И неважно — был я в отеле или не был, видел я что-то или нет — самое главное я там был вместе с Михеевым. И если Михеева убили из-за того, что произошло в отеле — значит, запросто могут убить и меня!

— Эй, Сергей… — чужой локоть толкнулся в бок — приехали. Спишь что-ли?

Я пришел в себя, огляделся — мы стояли в самом центре Кабула. Через дорогу высилось здание министерства обороны Афганистана. Приехали…

— Извините, Владимир Потапович. Задумался…

— Бывает, бывает… Тебе, наверное, отгул надо взять на сегодня — участливо посоветовал Горденко

— За меня работу никто не сделает… — я открыл дверь, полез из машины — спасибо, Владимир Потапович…

— Да брось…

Перешел дорогу, едва не попав под машину — водитель тяжелого грузовика высунулся из окна, проорал что-то непечатное — подошел к дверям министерства. Словно смотрю на себя со стороны — вот я открыл дверь, вот я подошел на КПП — зачем?

— От сто двенадцатого пожалуйста…

Зачем? Крыша точно едет…

Охранник министерства недоуменно уставился на меня — пришел с опозданием часа на три и ключи требует…

— Кабинет открыт давно.

— Точно?

Вместо ответа охранник выложил гроссбух на стол, ткнул пальцем в запись — и тут меня словно ударило током! Еще не понимая, что происходит, я тупо уставился на журнал, потом на охранника, потом снова на журнал…

Журнал был новый!!! И, значит, записи о том, что Фархади вчера ушел сразу следом за мной, уже не было!!!

Таджикистан, Душанбе

Аэропорт. 22 сентября 1978 года

Лететь в Союз с телом пришлось, конечно же, мне. Дело это было скверное, тяжелое, если потом, через несколько лет оно воспринималось как обыденное — еще один убитый мушавер[35] — то в те времена смерть в советской дипмиссии, да еще не смерть, а убийство было дело чрезвычайным.

Ждали следствие. Должен был прилететь следователь, но он почему-то не прилетал. Зато из Москвы пришло указание — ближайшим же попутным рейсом, даже военным отправить тело в Москву. Обмыли, сделали что могли — но оставался вопрос, кому лететь с телом, ведь просто так гроб отправлять было нельзя. И меня, как самого молодого (в смысле дипломатического стажа) и как человека, раньше работавшего с Михеевым, отправили сопровождать труп.

Летели почему-то опять с Баграма, не с гражданского аэропорта Кабула. Подрядили афганский военный транспорт — грузовик ЗИЛ-131 с тремя сорбозами, вклинились в небольшую колонну и тронулись. Я и сорбоз — водитель в кабине, еще двое сорбозов — в крытом тентованном кузове. Зачем было трое сорбозов, если учесть, что автомат у них был один — я так и не понял, но и вопросов задавать не стал. Тем более что и на пушту и на дари я понимал очень и очень хреново.

Странно — но в Баграме нас ждал тот же самый самолет, на котором я прилетел сюда — Ан-22 «Антей». Видимо, он постоянно работал на перевозках в Афганистан. Командир экипажа был тот же самый, увидел меня, он улыбнулся но, увидев мой груз, скривился, как будто проглотил лимон, причем незрелый. Везти покойника у авиаторов всегда было плохой приметой…

— Что случилось? — командир корабля кивнул в сторону наспех сколоченного гроба

Я только махнул рукой — что случилось, хотел бы знать и я сам…

Самолет поднимался в воздух тяжело, натужно ревя моторами. Баграм был аэродромом высокогорным, и моторам элементарно не хватало воздуха. А взлетно-посадочной полосы для разгона такой махины как Антей и вовсе хватало в обрез. На какой-то момент я даже испугался, когда увидел горные пики, надвигающиеся на тяжело взлетающую машину — мое воображение мигом нарисовало скрежет металла, крики, ярко-оранжевую вспышку под завязку залитых баков — но самолет разминулся с горами с запасом по высоте буквально метров тридцать, не больше. Экипаж был явно очень опытным — а других на этой трассе и не держали…

Нашу границу пересекли быстро, тогда еще было не принято по этому поводу давать сирену и распечатывать бутылку водки, сей обычай появился потом. На сей раз я сидел рядом с штурманом и границу видел очень даже хорошо. Нашу территорию и афганскую разделяла даже не серая нитка пограничной реки Пяндж — она отделяла богатство от страшной нищеты. Богатство — не богатство — но тот, кто видел в те времена ту и другую сторону границы мог бы меня понять. С нашей, советской стороны — дороги, аккуратные поселки, зеленые квадратики полей, часто искусственно орошаемых. С той стороны — каменистые осыпи, невозделываемая земля и нищие лагуги…

Позволю себе небольшое лирическое отступление. То, что произошло впоследствии и по ту сторону границы и по другую просто не укладывается у меня в голове, не вписывается в разумные рамки. Знаете, сейчас, сидя в США, а до этого видя то, что происходило на моей родине, я понял одну из величайших слабостей марксизма-ленинизма. Это, кстати не такая плохая наука, просто ее надо было честно изучать и развивать, а не догматизировать, как делали люди, страдающие атрофией головного мозга. Проблема была в том, что марксизм-ленинизм признает только прогрессивное движение общества, прогрессивную смену режимов. Рабовладение-феодализм-капитализм-коммунизм. Только так и ни шагу в сторону. А жизнь показала, что шаги в сторону и даже назад могут быть. И еще какие…

Первым назад шагнул Афганистан. Да, перегибов была — масса. И глупостей было сделано — не меньше. Но факт остается фактом — впервые в Афганистане была сделана попытка в традиционной, застрявшей чуть ли не феодализме стране построить развитое общество, развитую экономику, подтянуть страну до уровня остальных стран. Строились дороги, фабрики, люди переезжали в квартиры в новых домах, которые строились вместо лачуг. Людям впервые давали настоящую работу, а не рабский труд на бая. И что? Все это афганцы променяли на один-единственный истошный вопль муллы — «Аллаху Акбар»! И огребли — по делам своим. Когда мы ушли, оказалось, что воины Аллаха живут совсем не по Корану. Они режут, грабят, вешают! Все те достижения — а ведь они были — и дороги и заводы и дома — в один момент смело адской волной исламского джихада. Страна старалась, карабкалась вверх — и Советский Союз оказывал ей огромную помощь — просто так, потому что людям надо помогать — и вдруг сорвалась и оказалась даже много ниже чем она была к моменту начала своего восхождения…

Впрочем — что это я про Афганистан. За примерами далеко ходить не надо — и по ту сторону реки Пяндж люди, семьдесят лет жившие в сверхдержаве, люди которым повезло жить в сверхдержаве — для того чтобы это понять, нужно было просто посмотреть вниз с самолета на обе стороны реки Пяндж — и они тоже все променяли на «Аллах Акбар»! Сейчас Таджикистан, до сих пор оправляющийся от страшной резни девяностых — ненамного дальше ушел от Афганистана. Из строя, давшего им все что он мог дать, они свалились в самую страшную трясину средневековья. Средневековье с криками «Аллах Акбар», с воем муллы с минарета, с дымом костров на которых сжигают заживо людей, со свистом сабель. Как я прочитал в статье одного публициста «Вся трагедия в том, что из нации Авиценны и Ибн-Сины мы превратились в нацию Равшана и Джамшуда». Не знаю, кто такие Равшан и Джамшуд — но догадываюсь. И ведь этот человек прав! Только сделать уже ничего нельзя — разбитую чашку не склеить…

Полет в этот раз был гораздо более коротким — и неудивительно, ведь прошлый раз мы летели из Москвы, а в этот раз — только взлетели — и вот уже пора приземляться…

Закончив рулежку, мужики заспорили — откидывать аппарель для того, чтобы выгрузить гроб или не стоит. Решили, что не стоит — гроб изначально положили так, чтобы его можно было выгрузить через люк для экипажа. Все проще и быстрее…

На бетонку я вышел первым — и там нас уже ждали. Две машины — зеленый УАЗ с военными номерами и белая Волга с гражданскими…

— Капитан Белов? — незнакомый офицер козырнул мне, я даже не сразу въехал, что обращаются ко мне. Но никто этого не заметил — мое состояние имело простое и понятное объяснение…

— Я

— Прошу за мной. Вас ожидают…

Капитан показал на дверь Волги. Ни говоря ни слова, я забрался на заднее сидение — в машине было жарко и душно, была бы черная — вообще сварились бы заживо. Машина, набрав скорость, понеслась по бетонке.

Я думал, что мы едем в Душанбе, что там сейчас следователь, который должен меня допросить — но все оказалось роще. Проскочив несколько ангаров, Волга свернула к самому дальнему. Там, в тени ангара стоял большой, серого цвета, длинный, четырехдвигательный самолет — Ил-18 «Салон». Такой самолет по должности полагался лишь высшим военачальникам советской армии и флота — командующим флотов и округов. К самолету был подогнан трап…

— Вас ждут в самолете, товарищ капитан… — вежливо и как-то отстраненно проговорил мой провожатый.

Больше ничего сказано не было — да и я уже начал догадываться, в чем дело. Ни говоря ни слова, вышел из Волги, поднялся по трапу. Солнце пекло нещадно, но в салоне самолета было относительно прохладно. У самого люка сидел автоматчик в старой, выгоревшей под солнцем форме, с короткоствольным автоматом. Увидев меня он было вскинулся, но тут же успокоился, показал рукой проходить…

Салон, как это сейчас можно говорить VIP, был отделен от передней части салона с обычными пассажирскими креслами, легкой перегородкой с дверью. Открыв ее я шагнул внутрь — и наткнулся глазами на сидящего у столика с каким то бумагами высокого седовласого человека в форме без знаков различия и погон…

— Владимир Владимирович…

Генерал Горин смотрел на меня с каким-то странным выражением. Перед ним в старом мельхиоровом подстаканнике стоял стакан чая, густого до черноты. Точно такой же подстаканник стоял и перед соседним креслом…

— Проходи, давай. Докладывай, что там у вас произошло такое…

Рассказывать было особенно нечего, потому что знал я мало, Михеев использовал меня на подхвате и втемную, о чем я и сказал генералу. Но все что знал, рассказал. И о своих подозрениях доложил тоже…

Все время, пока я рассказывал, генерал не задал ни одного вопроса, только чиркал карандашом в блокноте. Я уже давно рассказал все что знал, в мельхиоровом подстаканнике безнадежно остыл чай, а Владимир Владимирович молча смотрел в иллюминатор. Я тоже ничего не говорил и не спрашивал, не рискуя разрушить тишину…

— Значит, того, кто привезла Волга, ты видел хорошо, а того, кого привез Мерседес не видел вовсе. Правильно?

— Точно так…

— А ты уверен, что это была именно машина советского посла? Не могла это быть, к примеру, машина из американского посольства?

— Нет, конечно… Я эту машину видел пару раз. Американский посол пользуется Линкольном, а это был Мерседес. Да и не слишком много таких Мерседесов в Кабуле, чтобы путать.

— Понятно. А Волга была с афганскими номерами, или с советскими?

Я прищурился, стараясь прокрутить в памяти тот день, словно отмотать назад фотопленку…

— С афганскими

— Точно?

— Точно с афганскими. Они отличаются от наших, их легко различить. Именно с афганскими.

— Может, с дипломатическими?

— Нет, с обычными…

— А вы на какой машине ездили?

— На Волге. Вообще то Андрей Леонидович обычно на УАЗике ездил, а тут вдруг на Волге белой…

— На Волге белой? А сколько у нее антенн было? Случайно в салоне, у заднего стекла не было ничего такого?

— Было! — вспомнил я — точно было! Какая то штука с двумя, разведенными усами, типа антенны, небольшая…

Генерал о чем-то задумался…

— Ты хорошо разглядел тех, кто приехал на Волге?

— Достаточно хорошо…

— А они тебя не видели?

— Нет, я же спрятался. Да и машин перед отелем стояло много, а они сразу прошли в здание…

— Тогда опиши мне их.

Я начал вспоминать…

— Двое. Один невысокий, кажется, он был главным…

— Почему? — перебил меня генерал

— Потому что тот, высокий был на вид моложе его и когда они входили в отель, высокий зашел вперед и открыл ему дверь. Я успел заметить.

— Понятно. Невысокого опиши.

— Рост чуть ниже среднего, черные волосы, коротко стриженный, одет в серый костюм. Лицо такое тяжеловатое, загорелое.

— Понятно…

Генерал снова задумался…

— Что-то случилось, Владимир Владимирович? — рискнул спросить я

— Случилось… Видимо у тебя судьбой написано в разведке работать, так вот, Сережа…

— Вы о чем, Владимир Владимирович?

— Да о том… — с досадой сказал генерал — я ведь тебя в Афганистан отправлял, чтобы ты там подучился немного, там тишь, гладь да божья благодать ведь. Социалистически ориентированная страна, наш союзник уже несколько десятков лет. У американцев там даже резидентуры местной нет, ближайшая в Пакистане. Эманулла-хан ведь даже с Лениным друзьями были в свое время. А теперь получается — чем дальше, тем хуже и учить тебя как следует некому. Нового человека я, конечно, пришлю — но на это время уйдет. Подобрать, да внедрить…

— А что такое? — не понял я — ведь страна социалистической ориентации? Прислать советником куда-нибудь и все дела…

Генерал не ответил…

— Просто работать надо… — сказал он с той же досадой — а ты не готов совсем…

— Почему не готов? — не понял я — Андрей Леонидович ведь кое-чему меня научил, да и мой предыдущий опыт…

— Эх, Сергей… — вздохнул генерал — вот как ты думаешь, я тебе сейчас вру?

— Нет.

— Вот в том то и дело. Предполагать всегда нужно обратное. Разведка — это то место, где действует презумпция виновности, презумпция лжи. Человек каждый раз должен доказывать, что он говорит правду, а не ложь. Этому учат долгие годы, равно как и многому другому. А тебя этому никто не учил, ты так — по верхам нахватался. Но и кроме тебя — некому…

— Я справлюсь, товарищ генерал! — сказал я, совершенно не подумав и даже не зная, с чем мне придется справляться. Сейчас то я это понимаю — что делал огромную глупость, брался за дело, которое на тот момент было мне совершенно не по силам. И генерал это понимал — но видимо, деваться ему на тот момент было некуда…

— Сам ведь не знаешь, на что соглашаешься… — наверное, для очистки совести сказал он

— Знаю.

— Тогда слушай. Слушай хорошенько и запоминай. Первое. Та машина, на которой вы поехали к отелю — это спецмашина резидентуры. Знаешь, зачем там, у окна эта странная, маленькая антенна?

…

— Это приемник сигнала. В багажнике такой машины либо магнитофон, либо мощный передатчик, позволяющий передавать радиосигнал на расстояние до нескольких десятков километров, например в посольство. Это усилитель, понимаешь? Усилитель сигнала с миниатюрного подслушивающего устройства, «жучка». Сам по себе этот жучок очень маленький и сигнал от него можно поймать с расстояния максимум километр. Вот поэтому, Андрей Леонидович и взял тебя с собой к отелю — спецмашину нельзя было оставлять без присмотра, ее элементарно могли угнать, ее могла проверить полиция. А сигнал рацией ты ему дал о том, что интересующие его люди подъехали и можно включать аппаратуру. Вся эта аппаратура имеет ограниченный срок эксплуатации, поэтому он и не хотел, чтобы она работала вхолостую.

— Понял… — сказал я, хотя на самом деле ничего не понял. И генерал это уловил.

— Да ни черта ты не понял… — сказал он устало и совершенно беззлобно — и я тоже ни черта не понял. Андрей Леонидович должен был передать полученную информацию мне, как раз в день его смерти. Но на связь он не вышел и никакую информацию не передал, хотя теперь я понимаю, что она у него была и очень серьезная. Вот в этом и будет твоя задача — понять и помочь понять мне.

— Я должен с чего то начинать искать, Владимир Владимирович — сказал я после паузы — я пока ничего не понимаю из того, что происходит…

— Что происходит… — генерал вновь помолчал, видимо взвешивая, что можно мне сказать, а что нет — происходит, Сережа что-то очень подозрительное. Подозрительное и опасное. Ты ведь знаешь про Апрельскую революцию?

— Слышал немного…

— Так вот. В принципе, нас вполне устраивал Мухаммед Дауд как глава афганского государства и ни один советский гражданин не оказал никакой помощи НДПА в совершенном ею перевороте, кто бы что ни говорил на «Голосе Америки». Все то, что там натворили — афганцы натворили сами и просто поставили нас перед фактом. Мы плывем по течению Сергей, и просто пытаемся не разбиться о скалы — а это очень плохо, плыть по течению. Очень…

Я молчал, ожидая дальнейших слов генерала. И генерал Горин решился…

— По данным резидентуры, американцы готовят ряд крупных провокаций, основной целью избран именно Афганистан. Нам же эти провокации сейчас не нужны ни в каком виде — нам критически важно сохранить мир в Афганистане в ближайшие два года, потом это уже будет неважно. Но эти два года — мир нужно сохранить любой ценой!

— Но почему именно Афганистан? — недоуменно спросил я — если они всегда были нашими, а не американскими…

— Тот человек, которого ты видел — без фотографий, конечно, сказать сложно, но я предполагаю, что это именно он. Его зовут Хафизулла Амин, он член ЦК НДПА. Его очень хвалят и совпосол и главный военный советник, фактически он серый кардинал афганской политической сцены. Но есть кое-что, о чем никто не задумывается. Амин учился в Соединенных штатах Америки, неоднократно выезжал туда и после учебы. Он был старостой афганского землячества в студенческом кампусе. И ни один из старост в свое время не избежал внимания ЦРУ. Теперь ты понял, почему основной целью избран именно Афганистан?

— Понял… Но откуда вы знаете…

— Я не знаю, я предполагаю — перебил меня генерал — теперь слушай дальше. Тот, кто приезжал на встречу с Амином — это бы не совпосол, не главный военный советник. Они и так с ним встречаются каждую неделю, поговорить можно и при официальной встрече, без глупых игр в шпионы. На встречу приезжал кто-то другой, кто-то, кто может взять в качестве транспортного средства машину совпосла. Причем, я уверен, что про этого гостя в посольстве знает разве что сам посол и, может быть резиденты. Андрей Леонидович узнал и решил записать беседу между Амином и неизвестным. Это и стало причиной его смерти, судя по всему…

Я переваривал информацию — поверить в нее сходу было невозможно…

— Но зачем кому то из советских встречаться таким образом с Амином?

— Вот и я не могу понять — зачем. И не могу понять, что в этой встрече было такого страшного, из-за чего появилась необходимость убить человека. Это-то мы и должны выяснить — верней, ты должен выяснить…

— А мой подсоветный? И то, что сменен журнал — не вырвана страница, а именно сменен весь журнал?

— Может, это и имеет отношение к тому, что произошло, а может быть — и нет. Имей в виду — афганцам нельзя доверять ни на грош. Вполне возможно, твой подсоветный работает на АГСА[36] и докладывает ему обо всем, что происходит. Но ты должен опасаться не только афганцев — ты ведь следователь. Вот и скажи мне — ты заметил следы борьбы на кухне?

— Нет…

— А между тем, Андрей Леонидович сильный мужик. Сильный и опытный, чужого человека он близко бы к себе не подпустил. Вот и скажи, что это значит…

Вывод напрашивался скверный — все-таки не зря я проработал несколько лет в Генпрокуратуре — такие ситуации я сек с ходу…

— Его убил кто-то из своих…

— Правильно. Кто-то, кто мог подойти к нему вплотную, кому он доверял. И этот человек, я уверен — все еще там…

— Но какого черта? Там что, у нас в посольстве американская агентура?!

Генерал улыбнулся тяжелой и какой-то усталой улыбкой. Вообще, он постарел с того времени, как мы виделись в последний раз. Буквально за несколько недель генерал ощутимо постарел…

— Все намного хуже, Сергей. Я уверен, что есть люди — причем не в Афганском посольстве, а в Москве, в аппарате КГБ и возможно в самом ГРУ, которым тоже нужна эта война. Если бы в посольстве был враг, было бы легче. Потому что, сколько могут завербовать человек американцы? Одного, максимум двоих. А здесь очень многих людей используют втемную, они получают приказы и выполняют их. Каждый делает свою малую толику работы, не задумываясь об общей картине и не понимая, во что он вносит свой вклад…

— Но ведь Андрея Леонидовича убил враг!

— Даже это не факт. Вполне возможно, что тот, кто это сделал, искренне считал врагом Андрея Леонидовича и был твердо уверен, что поступает правильно. Возможно даже и такое…

Происходящее мне нравилось все меньше и меньше…

— Что происходит, Владимир Владимирович? — задал я простой и прямой вопрос — над чем работает полковник Варяжцев? Почему через два года будет мир в Афганистане или нет — будет уже совершенно не важно? Что пытаются сорвать американцы провокацией в Афганистане?

— Извини, Сергей, но этого я тебе сказать не могу! Для твоего же блага будет лучше, если ты об этом знать будешь как можно меньше. Ты должен знать только свое задание — узнать, кто именно в тот день встречался с Хафизуллой Амином в отеле Интерконтиненталь и кто убил Андрея Леонидовича. И почему.

— В одиночку я это сделать не смогу — сказал я — и никто не сможет. Я же всего лишь советник в министерстве обороны Афганистана, причем не самого высокого ранга. Если я начну совать нос не в свои дела, что-то вынюхивать и расспрашивать — ни к чему хорошему это не приведет. У нас там — начальник на начальнике..[37] Кроме того — нужны будут данные, например — результаты вскрытия тела и много чего другое…

— А кто же говорит, что ты будешь работать один? Пока удалось на время задержать вылет человека, который будет заниматься расследованием по убийству. Вот и подумай — кто лучше всего сможет этим заняться?

— Калинин, кто же еще…

— Нет… — сразу сказал генерал Горин — Калинин никак не подойдет. Слишком заметная, знаковая фигура, если он будет расследовать убийство простого советника, сразу будет понятно, что здесь что-то не то. Да и потом — а под каким видом он туда к вам прилетит? Ему же нужно легальное прикрытие, а от прокуратуры там никого нет.

— Тогда подполковник Глазко Константин Иванович из МУРа. Он как раз расследованием убийств занимается…

Генерал задумался…

— В принципе идея неплохая. Можно его тоже советником отправить, МВД направляет ведь…

— Но он же не в главке?

— А кто говорит про главк? Сейчас не только из главка направляют, эта проблема как раз проще всего решается. Сейчас из многих мест направляют, в том числе не из Москвы. Твой отец как раз и пробьет командировку. Ничего в этом нет, сейчас это все равно что форма поощрения — отправить в качестве советника, чтобы заработать валюты…

— Он знает?

— Кто?

— Папа. Про меня…

— Знает. Конкретно ничего не знает, просто знает, что ты выполняешь спецзадание за рубежом по документам прикрытия. Он человек военный, все понимает.

Хорошо хоть так…

— Мама как? Не знаете?

— Как же не знаю? Нормально. Две недели назад виделись, все нормально. Твой отец ей ничего не говорит, иначе она не выдержит, начнет тебя разыскивать…

Еще полчаса мы оговаривали «процедурные вопросы» — систему связи, передачи и получения информации. Это сейчас все намного проще — немного замаскировал данные и скинул в Интернет. И попробуй найди в огромном море сообщений нужное, тем более что оно выглядит вполне даже безобидно. Сейчас вообще рай для разведчиков — железного занавеса больше нет, в США куча русских, в России — американцев. Можно забрасывать человека даже не знающего язык, да и какая к черту заброска, если надо посетить страну — проставил туристическую визу, купил билет на самолет и полетел. Ты — один из тысяч, летящих по этому маршруту и зачем ты летишь — мало, кого волнует. Если раньше процентов восемьдесят провалов агентуры относилось на счет провала связников — то теперь этот элемент полностью исключен. Зато теперь продается все и вся — можно купить хоть всю базу данных, хоть американскую хоть русскую. Нужно только иметь деньги и знать, куда обращаться. А тогда…

Тогда все было совсем по-другому…

Афганистан, Баграм

24 сентября 1978 года

Из Душанбе я прилетел тем же самым рейсом — пока мы разговаривали с генералом, Антей специально задержали на погрузке. Когда меня подвезли к самолету и снова на машине, командир экипажа Антея глянул на меня с подозрением, но ничего не сказал. Не знаю, за кого он меня там принял — но на обратном пути никто не шутил, не балагурил, антисоветские анекдоты про Брежнева не рассказывал. Впрочем — если бы даже и рассказывал — мне тогда было ни до чего. Прижавшись лбом к тусклому иллюминатору, я пытался понять, что же мне делать дальше…

В Баграме меня ждал тот же самый транспорт, на котором я и добрался до Баграма, сорбозам приказали дождаться меня, в ЗИЛ загрузили какие-то ящики, по виду очень похожие на те, в которых доставлялись боеприпасы. Баграм был основной перевалочной базой, на которую из Союза доставлялась самолетами срочная помощь, там же она складировалась и расходилась по частям афганской армии и царандоя.[38] Вот и решили зря не ездить и на обратном пути загрузить машину. Явно, решение советских — афганцы относились разгильдяйски ко всему и до того, чтобы не ехать в обратный путь с пустым кузовом, явно не додумались бы…

Следующие два дня я работал мало — но все жители нашей, с каждым месяцем разрастающейся советской колонии восприняли происходящее с пониманием и с вопросами, сочувствием не приставали, понимали что и без этого хреново. Со всеми остальными весьма жестко побеседовал лично заместитель ГВС по политической части но меня же оставили в покое. И это, наверное, было правильно — встряска помогала не свалиться в конкретную депрессию, и так было непонятно, какие оргвыводы последуют по этому «самоубийству», а если бы произошло второе ЧП подряд — тут бы головы конкретно послетали бы очень у многих. На работу я ходил, работал вместе с Фархади, не задавая ему ни единого вопроса. А после работы частенько просто бесцельно бросил по улицам Кабула, заглядывал в дуканы — и пытался ни о чем не думать…

Машину закрепили за мной — тот самый довольно пожилой, одышливый УАЗ, на которым ездил Андрей Леонидович — возможно, он был неофициально закреплен за ГРУ, возможно просто был никому не нужен — но машину закрепили за мной…

Двадцать четвертого меня дернули прямо с работы в середине рабочего дня в посольство. Не знаю, почему не могли просто позвонить — приказали приехать. От посольства до министерства обороны было относительно близко, можно было пройти пешком — но я взял машину. И не прогадал. Тот же зам по политической части встретил меня едва ли не в воротах и сказал, что нужно срочно ехать в Баграм и забрать там человека, который прибывает из Москвы. Сначала не врубился — но потом понял, о ком идет речь. Вообще то встречать «своего» должны были милиционеры, они здесь работали советниками в Царандое и их было немало, но почему то доверить миссию встречи гостя из Москвы решили мне. Заправив машину, я погнал ее на Баграм…

Странная штука жизнь. Всего три недели назад точно также полковник Варяжцев, неизвестно по каким делам оказавшийся в Афганистане встречал меня в Баграме, точно также как я сейчас ехал встречать Константина Ивановича…

Дорогу на Баграм проскочил довольно быстро, тогда она была еще относительно свободна, такого потока грузов как пошел потом еще не было. По пути смотрел на горные хребты, укрытые снежными шапками, и размышлял. В одном месте даже остановился…

Я не понимал Афганистан. Возможно, это было потому, что я пробыл здесь всего три недели — но я его не понимал. И все-таки — я начинал относиться к этой стране, как к чему-то своему…

За то время, пока я прогуливался по улицам Кабула — один, без охраны и без оружия — я много увидел и многое понял. Просто наблюдая уже можно было многое понять. Древний город, еще не вышедший из средневековой тьмы уже начинал застраиваться — появились краны, строились новые дома по советским проектам. Улицы были завешаны красными транспарантами — зрелище для меня было довольно диким — привычный кумач транспарантов, но на нем вместо русских букв — какая-то арабская вязь…

Афганцам все это было не нужно. Даже не зная ни афганцев, ни их языка, ни их обычаев, ни их страны, я видел — то, что происходит им совершенно не нужно. Их вполне устраивало то самое средневековье, в котором они жили — с хибарами в самом центре столицы страны, больше похожими на выкопанные в земле норы, с мечетями и минаретами, с дуканами вместо магазинов. То, что несли им мы — развитой социализм — им просто было не нужно и благодарности за него ждать не приходилось. Хоть я и пробыл в Афганистане всего три недели — но я все это понял и осознал…

Машину я припарковал точно там же, где и полковник Варяжцев — за ангарами (если их можно было так называть, это были бараки, в которых складировали груз за неимением другого места). Глянул на часы — рейс должен был уже прибыть. Тот, кого я должен был встречать, летел рейсом военно-транспортной авиации. Глянул на часы — приехал рано. До времени посадки нужного мне борта оставалось минут двадцать, а посадка, скорее всего, будет с опозданием…

Самолет опоздал минут на двадцать. Я уже не знал, куда себя деть, когда над горами появилась светло-серая, почти невидимая на фоне неба точка. Самолет с широким разворотом зашел на посадку, тяжело плюхнулся на ВПП побежал по ней. Я примерно прикинул, на какую стоянку его ведут и пошел встречать…

Первыми, конечно к самолету подоспели афганцы — груз надо было выгрузить и быстро, не задерживая самолет. Экипаж откинул аппарель в хвосте самолета, я же пошел к боковому люку, из которого должен был показаться экипаж…

Но экипажа не было — первым по откидной алюминиевой лестнице спустился среднего роста, полноватый и лысоватый человек с тяжелым туристическим рюкзаком за спиной. На нос Константин Иванович нацепил черные очки. Осторожно, смотря себе под ноги, он спустился по узкой лестнице на землю, поднял голову и… остановился как вкопанный. Затем снял очки, с недоверием посмотрел на меня…

— Серега ты, что ли? — потрясенно пробормотал он

— Я… дядя Костя… я…

И какая то неведомая сила бросила нас навстречу друг другу…

— Серега… мы же думали… Серега…

— Живой я… Константин Иванович… живой…

Договорить решили дома, тем более что на нас уже смотрели. Я взял тяжелый рюкзак (в котором, кстати, что-то многозначительно звякнуло) и мы пошли к машине…

Афганистан, Кабул

24 сентября 1978 года

— Ты сейчас что, на КГБ работаешь?

— Нет. Я в армии числюсь. Теперь я капитан Белов Сергей Владимирович.

Про ГРУ тогда еще мало знали, если про КГБ хоть и шепотом, но говорили, то ГРУ было «не на слуху». В конце восьмидесятых — начале девяностых, когда все громили, это сослужило ГРУ хорошую службу — про него просто забыли…

Мы сидели на кухне моей квартиры, при свете голой лампочки, свисающей с потолка. Константин Иванович поставил на стол бутылку «Московской», экспортной с зеленой этикеткой, я в момент сообразил нехитрую закусь с местным колоритом. Сейчас в бутылке оставалось только на дне, но ни я, ни Константин Иванович совсем не опьянели…

— Как же ты в армию то попал… а, понял, понял…

Я благодарно кивнул головой — не хотелось врать…

— Лучше расскажите, Константин Иванович — как там в Москве…

— В Москве… — Глазко опрокинул остатки водки в свой стакан… — Москва стояла, стоит и будет стоять… Ладно, слушай… Наталью твою мы похоронили… отец твой был и мать и я был. Александр Владимирович не пошел… сам понимаешь… Тяжело ему, он из Прокуратуры вообще уходить хотел… уговорили…

Я молча слушал.

— С делом твоим… в общем непонятно что. По Наташе дело закрыто — в связи со смертью подозреваемого… Дело Пугачева остается пока открытым, Генпрокуратура ведет следствие, но документы никакие не дают. Тут секретно и там секретно. В общем — висяк… В розыск тебя так и не объявляли, непонятно почему. Самое главное — что и КГБ никак не интересуется ходом следствия по убийству их человека. Обычно… ты же знаешь, как КГБ себя ведет особенно в подобных случаях. А тут — тишина полная. Такое ощущение, что никто не хочет ворошить эту историю — потому что достанется всем и каждому без исключения. Так вот, Сергей…

— Понятно… — я поднял пустую бутылку, зачем то посмотрел ее на просвет…

— Может, еще по одной… — Константин Иванович дернулся за рюкзаком — я привез с запасом… Тут, говорят особо не разживешься, мусульманская страна…

— Неправду говорят. В дуканах хоть посреди ночи нальют… Здесь особо строго не соблюдают… Нет, не стоит — одной хватит — завтра вам в посольство представляться, в Царандое… Вас куда, кстати?

— В Кабул. Царандой — это что такое, хоть расскажи. И расскажи, что тут у вас произошло, ты же понимаешь, зачем я сюда…

— Да все я понимаю… В общем, слушайте расклад. Сначала по вам. Царандой — это защитники революции в дословном переводе. Министерство внутренних дел по афгански. В общем, все как у нас, только вооруженные автоматами — здесь с пистолетом много не навоюешь. Вас ведь в уголовный розыск определили?

— Точно так… — Константин Иванович богатырскими залпом замахнул остававшуюся в стакане водку, закусил лепешкой — поднимать, скажем так, профессиональный уровень местных пинкертонов. Соцзаконность устанавливать…

— Дальше. Из наших здесь — полный бардак. Помимо совпосла с его аппаратом, здесь есть главный военный советник, главный политический советник, Резидент КГБ и советник от МВД. Подчиненности одного другому как таковой нет, какие то согласования есть, но не более. В остальном — у кого на что ума хватит.

— У нас не лучше… А что с этим… Как там его…

— Михеев Андрей Леонидович из аппарата главного военного советника. Мы работали с ним вместе, он жил в этом же подъезде. Квартиру опечатали, но там до этого много кто прошелся, на новые улики рассчитывать не стоит. Труп я обнаружил…

— И что думаешь? — прищурился Глазко

— А что тут думать… Сидит человек на кухне, в руке пистолет, мозги на столе. Что тут думать?

— Ох, что-то ты мне не договариваешь… — устало заключил Глазко — ладно… Завтра разбираться будем…

Ближнее Подмосковье

25 сентября 1978 года

Осень одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года выдалась на удивление прохладной и сухой. Еще не наступил октябрь — а зима уже, сначала робко, а потом все настойчивее и настойчивее заявляла о своих правах. К концу сентября иней уже слегка серебрил по утрам роскошный золотистый ковер из опавшей листвы. Мрачные, свинцово серые тучи низко висели над землей — но все никак не могли разродиться дождем.

Черная Волга Газ-24 свернула на неприметную тропинку в лесничестве, в семидесяти километрах от Москвы. Почти бесшумно, она пробралась несколько сот метров по лесу, по узкой ухабистой дороге и, наконец, остановилась. Дорогу ей преградил самодельный деревянный шлагбаум…

— Холодно здесь у вас… — с переднего пассажирского сидения вылез средних лет бородатый, загорелый мужчина, поежился, запахнул плотнее полы своего плаща…

— Ну, не курорт… — согласился второй, в тяжелом брезентовом плаще, в каком обычно ходят грибники, пожилой, но крепкий — но грибов в этом году — море…

— Грибы, это хорошо… — с каким то надломом в голосе сказал первый — вот только когда пособирать еще придется…

— Да брось… Лучше расскажи, что происходит в жарком и солнечном Иране под властью мудрого шахиншаха…

Генерал Владимир Владимирович Горин был одним из немногих старших офицеров министерства обороны, кто вот так вот мог выехать с подчиненным на природу для того, чтобы внимательно его выслушать и обстоятельно поговорить. К сожалению, с каждым годом в армии все больше и больше было тяжелого военного «дубизма», особенно наверху, в ее командовании. Самое страшное — что тоже самое было и в ГРУ ГШ, здесь если оно и отличалось от остальных армейских структур в лучшую сторону, то ненамного…

Причиной этого дубизма было то, что неумение командовать людьми часто подменялось громким командным голосом. «Равняйсь-Смирно-Вольно»! Слишком много всего было взвалено — в том числе и откровенно ненужного — на командиров всех уровней, они буквально тонули в недоделанных делах. Нервов это, естественно никому не прибавляло, да и времени на нормальную работу с личным составом становилось все меньше и меньше. Подчиненные же становились пешками, чье мнение никого не интересовало — и так тут зашиваюсь, в бумагах погрязаю, да еще этот что-то лепетать изволит…

Но если в армии такое отношение — с большой натяжкой! — но все же было допустимо, то в разведке такого допускать было никак нельзя. Ведь солдат — это взаимозаменяемая штатная единица, два года отслужил и домой. Добывающие же офицеры, разведчики, которые работали в ГРУ, были материалом совсем иного сорта — они долго учились, потом еще дольше приобретали опыт, без которого — никуда, зачастую и вовсе — становились незаменимыми. И «Равняйсь-Смирно-Вольно» тут никак не подходило.

Проблема начиналась с самого начала — с подготовки будущего разведчика. Если генерал Маргелов сумел таки выбить решение о том, что в Рязани будут готовить на десантных офицеров с нуля — ведь учить чему-то заново гораздо проще, чем переучивать — то ГРУ комплектовалось кадрами в основном по-другому. С военных округов направляли офицеров, уже послуживших при штабах, в разведотделах, и имевших командный опыт, для переподготовки их в разведчиков на базе Военно-Дипломатической академии. Считалось, что их опыт, полученный при штабах и при работе ив разведотделах на уровне полка/дивизии/округа полезен и в будущем пригодится. И только генерал Горин и еще несколько энтузиастов, до хрипоты спорили, доказывая, что этот самый опыт службы в армии для работающего на холоде разведчика как раз вреден. А кадры для ГРУ готовить надо с нуля, выбирая с помощью тестов из поступающих в военные учебные заведения наиболее смышленых пацанов и изначально готовя их на военных разведчиков. Но его никто не слышал…

Генерал Горин был одним из тех немногих, кто еще не забыл уроки СМЕРШа. Во время войны под его началом работали опытные специалисты, асы такого уровня, которые могли взять живьем самого опытного диверсанта-абверовца. Взять — и в большинстве случае тут же и расколоть, «на горячем». Кроме того, в процессе своей деятельности они многое видели, и многое подмечали — а ведь любая мелочь, которую своевременно узнал офицер, отвечающий за контрразведывательную работу на участке фронта, могла стать решающей в противостоянии с фашистским Абвером. Там ведь тоже сидели профессионалы — и итог схваток зачастую зависел от сущих мелочей.

Именно поэтому, генерал Горин поступал так же как на фронте — сводил до возможного минимума «бумагомарание», зато никогда не упускал случая обстоятельно поговорить со своими подчиненными, чтобы прояснить обстановку. Точно так же сейчас он вывез за город на разговор полковника Варяжцева, срочно и тайно прибывшего из Ирана в Москву. От этого разговора зависело очень и очень многое…

Варяжцев смотрел куда-то вверх, на голые, тянущиеся к небу ветви деревьев…

— Пока все по плану, товарищ генерал. Оба маршрута доставки снаряжения — и морской, и сухопутный — все работают. Передано более десяти тысяч автоматов с боекомплектами, гранатометы РПГ-7, снайперские винтовки. Все это подпольщики распределяют самостоятельно, по своим каналам…

— Тебя что-то беспокоит, Павел? — прищурился генерал

Варяжцев долго молчал…

— Что произошло в Афганистане с Михеевым, Владимир Владимирович?

— Уже знаешь… — вздохнул генерал — если бы и мне знать, как смог Михеев так подставиться. Пока — просто не представляю. И самое главное — с ним ушла информация. Последнего сеанса связи не было…

— Какая информация?

— Если узнаем — тогда и поймем, что произошло. Не знаю.

— Кто там сейчас, в Афганистане?

— Крестник твой…

— И все?!

— И все! — разозлился генерал — людей нет! Если есть что дельное на уме — предложи! А нет — так и нехрен ахать как институтская барышня перед первым разом!

Варяжцев сплюнул на золотисто-охряной ковер под ногами…

— С. а, как же так… Как же так…

— Вот так вот. Ты лучше скажи — что думаешь. Кому передавать работу?

— Ну не Белову же… — даже здесь, когда вокруг были все свои, и никто не мог прослушивать разговор, полковник употребил псевдоним вместо настоящего имени…

— А больше некому… — прищурился генерал — надо минимум три месяца, прежде чем я подберу, легализую и переправлю туда нужного человека. Больше некому…

На самом деле, подбор и переправка резидента в обычных условиях заняла бы куда меньше времени — примерно неделю, максимум две. Но тут условия были исключительные. Шла операция стратегического уровня и привлекать к ее проведению, даже не прямо а косвенно, человека которого не знаешь лично и не доверяешь ему — было нельзя. Ставки были столько высоки, что генерал просто не имел права сделать ошибочный ход…

Все дело было в том, что генерал имел личную засекреченную сеть в самом ГРУ, состоящую из людей, которых он, по сути, вырастил и обучил ремеслу разведчика. Их было немного — но предать они не могли, генерал был уверен в каждом. Таким был полковник Варяжцев, таким был и капитан Советской армии Белов. А вот свободного человека под рукой, чтобы поставить на Афганистан у генерала не было. Вообще…

— Он не справится. Он не знает ничего, ни агентурную работу, ни шифрование — вообще ничего!

— Ошибаешься… — покачал головой генерал — да, он не обучался в ВДА. Но он работал следователем в Генпрокуратуре, а это хорошая практика. Прохождение информации он проверить сможет. Возможно, сможет найти и убийцу. А ты сам понимаешь — где убийца, там и утечка. Скорее всего так.

— Черт… — полковник Варяжцев сильно пнул оказавшуюся под ногой гнилую ветку — черт…

Генерал Горин молча ждал. Он мог бы приказать — но ждал, пока решение проблемы предложит сам полковник. Как показывала его практика, нужно всегда добиваться от подчиненных, чтобы они сами решали проблемы, предлагали пути решения — а не тупо ждали приказа. Работа разведчика такова, что четкий приказ — это исключение из правил, а не правило. Разведчик большую часть работы «на холоде» сам себе командир…

— Тогда я должен сам появиться в Афганистане — заключил полковник Варяжцев — хотя бы на несколько дней. Я должен лично выяснить обстановку. Белов этого сделать никак не сможет.

— Согласен — кивнул Генерал — вот и поезжай. Сколько времени Иран сможет обойтись без тебя?

— От трех до семи дней. Больше нельзя, у меня на месте дел непочатый край…

— Вот и прекрасно… — подвел итог Горин — теперь по текущей обстановке в Иране.

— В Тегеране все спокойно… — перефразировал известную фразу из песни полковник — все идет по плану. Шахиншах укрепляет армию, американцы суют свой нос всюду. Политические советники уверяют власть, что с каждым годом благосостояние народа все повышается и ничего плохого ждать не стоит. Шахиня каждый месяц летает то в Париж то в Лондон, то в Нью-Йорк — на шопинг. На личном Боинг-707.

— А на самом деле?

— А на самом деле в стране существует хорошо законспирированная сеть исламского сопротивления. Часть противников режима осела в Ираке — Ирак всегда оказывал поддержку врагам иранского шаха. Там же находится лидер исламской эмиграции — аятолла Хомейни.

— Сколько человек в сопротивлении? Кто лидеры кроме Хомейни?

— По моим оценкам уже сейчас — не менее пятидесяти тысяч. Но это только активное сопротивление. Иранцы очень религиозны. Если мулла на пятничном намазе призовет идти свергать власть — пойдет не меньше половины. Кроме Хомейни есть еще несколько аятолл, пользующихся популярностью у верующих и активно вовлеченных в антиправительственные действия. Наиболее авторитетны — Бешехти, Монтазери, Мадани.

Генерал кивнул, запоминая незнакомые фамилии.

— А как же ТУДЕ?

— Она популярностью не пользуется! — сказал как отрезал Варяжцев — мы делаем большую ошибку, ставя на коммунистическую революцию. Иран еще живет в средневековье, особенно в сельской местности — слово муллы непреложный закон. Какая может быть пролетарская революция, когда в стране нет пролетариата?!

— Ну, учение Маркса-Энгельса-Ленина гораздо более соответствует современным реалиям, чем Коран… — протянул генерал, хотя в душе он уже понимал, что Варяжцев прав

— Не для этой страны. Господи, Владимир Владимирович, мы же все читали и читаем Ленина. Для того, чтобы в стране произошла пролетарская революция — нужно чтобы создались условия для нее! Для начала нужен пролетариат! Там его нет! Может быть, те деятели, что контактируют с Международным отделом ЦК, рассказывают сказки об иранских трудящихся, носят шоры на глазах — но я то разведчик и профессионально оцениваю ситуацию! Иранский трудящийся — это, прежде всего верующий, по пять раз в день встающий на намаз. Да, там есть молодежь — но, во-первых, ее там мало, во-вторых — шах ориентирует молодежь на капитализм и, надо сказать добивается некоторых успехов. Там будет либо исламская революция — либо никакой…

— Исламская… — генерал потер рукой подбородок и внезапно вспомнил, что утром не побрился — ты представляешь, как на это отреагирует Международный отдел ЦК. Они даже такого понятия не знают — исламская революция…

— И, тем не менее, это так. Лучше заранее подготовиться к тому, что будет — чем потом лихорадочно предпринимать какие-то плохо продуманные действия. Не стоит добровольно надевать шоры на глаза…

— Ты прав… Значит, исламская революция… Ты понимаешь, что это такое? Ты ведь работаешь с ними плотно…

— Более или менее. Для того, чтобы все это понимать, нужно быть правоверным, причем с самого детства. Иначе многие вещи кажутся дикими. Тем не менее — кое-что я понял…

— Расскажи. Вкратце…

— В Исламе есть две основные ветви — сунниты и шииты. Шииты находятся в явном меньшинстве, их меньше примерно в десять раз, чем суннитов. Шииты, в отличие от суннитов, не признают власть избираемых мусульманской общиной халифов, они считают, что власть должна передаваться только потомкам пророка Мухаммеда по линии его двоюродного брата Али. Али был четвертым халифом мусульман — и шииты не признают трех предыдущих, они признают только Али. Есть еще различия, связанные со священными текстами, но эта — принципиальная.

— Насколько серьезны эти различия?

— Настолько, что за них готовы убивать. Али был убит сторонниками суннизма — и шииты это хорошо помнят. Не ошибусь даже, если скажу, что шииты ненавидят суннитов сильнее, чем представителей других религий. И, еще один факт — всего в двух государствах мира шиитов больше, чем суннитов. Это Ирак и Иран. И оба эти государства — светские…

— Вот как… — генерал привычно скрыл эмоции, но он уже прорабатывал в голове варианты использования этой информации. Он почти ничего не знал об исламе, но сейчас понимал, что наткнулся на что-то чрезвычайно важное…

— А эти шииты — они живут компактно?

— Сложно сказать… Шииты живут общинами, их общины есть в любом мусульманском государстве. Шиизм можно назвать сектантством в исламе. Шииты часто скрывают свои религиозные убеждения, у них считается ненормальным показывать свою веру. Это называется — принцип «ат-такия», благоразумие. Или «китман» — утаивание. Дело в том, что шииты постоянно подвергаются гонениям. И их религия — в отличие от того же христианства — позволяет публично отказаться от своей веры, если их жизни угрожает опасность. Шииты вообще прирожденные разведчики, у них это воспитывалось веками. Они могут лгать, как никто….

— Вот как… Это интересно… — генерал прервал разговор, у него уже рождались мысли, которые надо было обдумать в тишине и одиночестве — думаю, нам стоит возвращаться в Москву. Нужно еще обсудить твою переброску в Афганистан…

Афганистан, Кабул

25 сентября 1978 года

Сегодня мне пришлось заехать за Константином Ивановичем в Царандой — машины у него своей пока не было. Всю первую половину дня Глазко провел в посольстве, оформляя нужные бумаги, а потом в Царандое — принимал дела и знакомился с подсоветными. Сейчас он стоял на обочине дороги и вид у него был усталый и невеселый…

— Как прошел первый рабочий день, дядя Костя? — спросил я, когда он забрался в машину, хлопнув изо всей силы дверью…

В ответ тот молча махнул рукой…

В молчании мы приехали домой, молча же поднялись ко мне в квартиру. Константин Иванович жилье пока не получил — не было времени. Когда я открыл дверь, Глазко молча протопал на кухню, достал из своей «ручной клади» бутылку «Русской». Набулькал себе стакан, молча и обстоятельно выпил, ничем не закусывая. Немного отдышался, сел за стол, налил второй…

— Ужас…

— Что?

— Да все! Вот скажи — как можно человека ставить в милицию, причем на руководящую должность, если он неграмотен?

— Совсем?

— Три класса! Ты хочешь сказать, что этого достаточно?

— Партийный набор… — пожал плечами я — не могли же они оставить на своем посту функционеров королевской полиции?

— А теперь я должен их учить! — Константин Иванович стукнул кулаком по столу от досады и в два глотка замахнул еще один стакан. Раньше за ним такого не водилось — печально, печально…

— А ты что как не родной? Давай, садись, дернем…

— Потом дернем. Давайте сначала разберемся, что будем делать по убийству Михеева?

— По убийству Михеева… — Глазко потер лоб — если честно, не знаю, что я буду делать, Сережа. Не знаю…

— Но…

— Так в том то и дело, что «но» — перебил меня Глазко — не тебе ли лучше меня знать, что такое убийство и как его расследовать. В Москве я, скорее всего этот орешек расколол бы. А тут…

— Так. Давайте сначала поймем, что у нас есть, и чего нет.

— Давай, поймем… — невесело усмехнулся Глазко — если так разобраться — у нас почти ничего нет. Мы с тобой — в чужой стране, не в Москве, где я каждый закоулок знаю. А здесь даже поговорить без переводчика невозможно. У нас нет здесь агентуры — совершенно. У нас нет технических средств — никаких. У нас нет лаборатории — все надо отсылать в Москву и ждать ответа?

— Кстати… — теперь перебил Константина Иванович уже я — по результатам вскрытия что-нибудь известно?

— Какое там… Неделю еще ждать придется… ЭКУ как всегда не торопится…

Действительно, выглядело мрачновато…

— Давайте тогда о том, что у нас есть…

— Ты давай мне скажи — глянул на меня в упор Глазко — чем это здесь таким занимаешься ты, и чем таким здесь занимался Михеев. Только лапшу мне на уши не вешай, ладно. Ты ведь понимаешь, что без этого убийство не раскрыть…

Рано или поздно все равно бы эта тема поднялась…

— Константин Иванович…

— Вот уже пятый десяток пошел, как я Константин Иванович… это не шутки. Если убийство раскрывать — без шуток раскрывать — то я должен все знать о том, чем занимался покойный…

— Андрей Леонидович… да и я тоже… работали на главное разведуправление генерального штаба. Андрей Леонидович был резидентом ГРУ в Афганистане.

Константин Иванович только тихо присвистнул…

— Черт… Вот это номера… Так что, получается, его — могли и иностранные разведчики шлепнуть…

— Не могли — улыбнулся я, Андрей Леонидович уже кое-что мне разъяснил — такое очень маловероятно. Почти невозможно. Дело в том, что между ведущими разведками мира заключено негласное соглашение — не делать трупов. Сегодня американцы убили нашего — завтра мы убьем кого то из них — и это никогда не кончится. Дела делаются по-другому…

— Понятно… — но все равно ведь убийство могло быть связано со служебной деятельностью?

— Да могло, конечно…

— Слушай! — Константин Иванович снова стукнул кулаком по столу — что я из тебя все клещами вытягивать должен?! Ты хочешь раскрыть это преступление — или нет?!

— Да хочу…

— Ну, вот и рассказывай! А то ты заигрался в свои шпионские игры, как я посмотрю! Рассказывай!

И я начал рассказывать…

На рассказ я потратил минут сорок, Константин Иванович только головой качал. Даже водка, которую он выпил, особо ничего не дала — взгляд был ясным как стекло…

— Ну, и наворотили вы тут делов, товарищи шпионы… — покачал головой он, когда я закончил говорить и в комнате повисло молчание — наворотили будь здоров. Это что получается, он здесь за своими же следил?

— Почему за своими? — обиделся я — там афганцы были. Да и кроме того — профилактическую работу по предупреждению предательства, перехода на другую сторону никто не отменял…

— Профилактическую работу… — передразнил меня Константин Иванович — вот и до… профилактировались… Как чувствовал, что где то здесь крыса… Ладно. Давай думать — надо план расследования составлять. По идее мои полномочия переданы послу шифротелеграммой. Первое что надо сделать — это допросить всех сослуживцев, понять хотя бы мотив. Но честно тебе скажу — в шпионских делах я не понимаю ни черта. Поэтому ты мне должен помочь…

Если бы и я что-то понимал «в шпионских делах»…

— Помочь то помогу…

— И вот что… — Константин Иванович не спрашивая взял еще один стакан, налил и себе и мне — как я хочу чтобы был какой-нибудь простой бытовой мотив. Бабу с кем-нибудь не поделил или что то в этом роде… Как бы мне этого хотелось…

Да и мне бы этого хотелось. Но умом и я и Глазко уже понимали, что дело отнюдь не в бытовухе…

Афганистан, Кабул

Рынок. 27 сентября 1978 года

В отличие от Советского союза, в Афганистане, как и во всякой уважающей себя мусульманской стране, выходным днем было не воскресение, а пятница, по афгански «джума». У советников выходным днем по идее была и суббота — но не у всех и не всегда — в зависимости от обстановки. Были разговоры о том, чтобы последовать примеру Советского союза и сделать выходным воскресение, а пятницу рабочей — но все-таки решили лишний раз обстановку не обострять и правильно сделали. Проблем с исламистами хватало, и добавлять напряженности из-за переноса выходного было бы форменным безумием.

А сегодня был четверг, по афгански «пандшанба». Со второй половины дня все работали уже спустя рукава, ни один вопрос решить было невозможно. Кто-то, не мудрствуя лукаво уходил с работы и спешил на базар — прикупить продукты для вечернего ужина — афганец мог целую неделю голодать, но вечерний четверговый ужин — это святое. Кто-то из советников доставал заветные «поллитра» и звал своего подсоветного — вместе отметить окончание трудовой недели. Надо сказать, что афганцы к возлияниям были непривычны, мусульманская страна как — никак. Но наши советники учили и этому — благо жмотов в советническом корпусе не было, и пригласить за стол своего подсоветного (тоже ведь человек) и напоить его считалось само собой разумеющимся…

Работы с утра было немного, а делал я ее быстрее чем обычно — потому что уже привык к ритму афганской жизни и тоже задумывал сходить на базар и купить продуктов. Тем же самым, судя по всему собирался заняться и старший лейтенант Мустафа Фархади… Тут мы друг друга понимали…

А во всем остальном… Что я мог ему предъявить — подозрения? Глупо. Он в своей стране, я в чужой. Ничего кроме подозрений у меня не было, да и подозрения то были… ну, ушел человек с работы — и что дальше? Что я ему предъявлю. В работе с подозреваемыми я толк знал, как-никак несколько лет следователем отработал — и прекрасно понимал — дергать подозреваемого на допрос без достаточной информации и достаточных улик и пытаться его изобличить «нахрапом» — в девяноста процентах случаев кончается провалом и «висяком». Брак в следственной работе. В разведработе было примерно то же самое — сначала получи информацию, а потом с ней и работай. Предположения же никого не интересуют…

Совсем недавно Фархади получил очередную звездочку — по этому поводу он накрыл небольшой стол. Пригласил и меня — чему я был рад. Мне казалось, что он что-то подозревает, что я про него знаю больше, чем говорю — приглашение к столу частично развеяло эти опасения…

Так что мы продолжали работать — как работали, но приглядывались — друг к другу…

Покупать продукты я пошел не в магазин при посольстве — а на базар. В магазине продавались продукты, привезенные из Советского Союза — их я и на родине покушаю. Андрей Леонидович успел-таки взять меня с собой на базар и познакомить с торговцем всякой снедью — у него был один из лучших дуканов[39] в городе, но не на самом базаре, а прямо рядом с ним. Тогда еще этот базар таким большим не был, это потом на обслуживании русских он разрастется раза в три и лавка Мехмета окажется частью самого базара, знаменитой «чекен-стрит».[40] А тогда, в семьдесят восьмом это была просто соседняя с базаром улочка…

Машину я оставил метрах в ста дальше, на свободном месте рядом с базаром. Тогда это можно было делать без страха — проблемы угонов не стояло, а прилеплять к днищу магнитные мины тогда было не принято. Примерно прикинул, что мне надо было купить — я собирался отметить приезд Константина Ивановича шашлыком, заодно пригласив на него и его подсоветных из Царандоя. Познакомится — лучше это делать во время таких вот междусобойчиков. Подсоветные из Царандоя еще будут нужны, ведь в отличие от нас у них и агентура и техника и возможность вести официальное расследование. Поэтому, мне нужна была свежая баранина — тут ее было навалом, не то что в Союзе — и зелень. Заперев махину, я двинулся вниз по кривой, извилистой улочке, ловя последние жаркие лучи солнца…

Мехмет сидел у входа в свою лавку, на каком-то перевернутом ящике, очень похожем на наш армейский. Он прилично говорил по-русски потому что какое то время учился у нас. Но тогда инженеры в этой стране были не нужны — вот он и пошел в торговлю. А сейчас от торговли не отказался бы, даже назначь его главным инженером какого-нибудь завода…

— Товарищ Сергей… Как дела, как здоровье?

— Хорошо. Мясо есть?

— Есть, есть. Есть баран, есть банка. Все есть.

Банка — это значит тушенка в банках, которая на базаре появлялась уже тогда — интенданты пускали налево…

— Хочу шашлык сделать, Мехмет — подмигнул я ему — человек на пять. Баранинки мне бы и зелени…

— Баранина есть! — зачастил Мехмет, улыбаясь — хороший баран есть! Утром сам, своими руками резал баран, свежий баран, большой баран, молодой баран!

Конечно, это было неправда — но врал он так истово и вдохновенно, что не поверить, или по крайней мере не улыбнуться, было просто невозможно…

— А зелень?

— И зелень есть! Сам утром рвал!

Ну и ну… Чем-то он был похож на Никулина, знаменитого советского комика…

— Веди раз так…

— Заходи, шурави, заходи…

Дукан Мехмета, как и все в этом городе был с низкими потолками, старый, заставленный мешками и товаром — но в каждом дукане был свой, неповторимый колорит. Здесь нельзя было просто покупать — здесь каждый дуканщик знал своего покупателя в лицо, интересовался как у него здоровье, знал что он предпочитает. Здесь можно и нужно было торговаться — не торгующегося не уважали. Кстати, был такой приказ «О нормах и правилах поведения советских специалистов в ДРА», в котором одним из пунктов запрещалось торговаться на базарах и в лавках — тот, кто писал этот бред явно знал Афганистан только по «Международной панораме»…[41]

Окна в дукане Мехмета были занавешены красной тканью — на занавески явно пошел какой-то транспарант. По моим оценкам афганцы хоть и не являлись коммунистами ни на йоту — но найти общий язык с ними всегда было можно, если знать подход…

— Проходи, товарищ Сергей… — я как то не заметил и не придал внимания тому, что Мехмет перешел на русский. Пригнув голову, шагнул за порог дукана и — замер на месте как вкопанный…

Дукан освещался тусклым светом, сочащимся из-под красных занавесок — это придавало сцене какой-то инфернальный, зловещий вид. И в глубине дукана, на перевернутом ящике сидел человек — не узнать его я просто не мог…

— Добрый день… Павел Степанович…

— Добрый, добрый… — со своей бородой и в национальной афганской одежде полковник Варяжцев совсем не походил на русского — хреново, что ты меня так сразу узнал, хреново…

— Почему?

— Значит, с первого взгляда можно русского угадать…Присядь, давай вот тут — тут чисто.

Я осторожно сел на мешок, взглянул в глаза Павлу Степановичу — а он взглянул в мои. Помолчали…

— Вот так вот, Сережа… — наконец проговорил он — не думаешь, не гадаешь — раз и нет человека. Никак не думал, никак…

— Вы его знали? — осторожно поинтересовался я

— Да как не знать… Андрей Леонидович, он же еще во Вьетнаме начинал, не человек был — человечище. И тут, какая то мразь… эх…

Я молча — говорить тут было не о чем, да и никакие слова не были бы уместными…

— Кто его? Не знаешь? — Варяжцев поднял на меня глаза, и я поразился, увидев… боль. В его глазах жила самая настоящая боль, боль от потери друга. Такое нельзя было сыграть…

— Не знаю… Знал бы….

— Найти его! — Варяжцев проговорил это скороговоркой, каким-то чужим, незнакомым голосом — найди его Сережа… Ты ведь в следствии работал, я знаю. Найди эту суку, которая Михеева… и я твоим должником по гроб буду… Найди его…

Все это начинало походить на какое-то камлание или вызов духа — от кого-кого, а от Павла Степановича я такой реакции никак не ожидал. Стало жутковато…

— Павел Степанович… — наконец ответил и я — найти можно будет только в одном случае. Если ничего не будет скрываться. Я — знаю слишком мало про то, чем именно здесь занимался Андрей Леонидович. А без этого — пропадает мотив, без четкого мотива — не раскрыть и преступление. Вы меня понимаете?

Теперь долго молчал Варяжцев. Ломая себя — ведь я требовал раскрыть совершенно секретную информацию, к которой у меня не было допуска. Но в то же время Варяжцев понимал — что я прав и убийство без мотива — можно раскрыть либо по горячим следам, либо — случайно. Он ломал себя — требования обеспечения режима секретности боролись с желанием узнать, кто же все-таки совершил убийство. Он ломал себя — а я молча ждал…

— Ладно… — наконец пересилил себя Варяжцев — кое-что я тебе скажу. Все равно Горин приказал тебе передать дело, так что…

— Это как — передать дело? — не понял я

— Да вот так вот! — досадливо проговорил Варяжцев — больше некому. Ладно, об этом потом…

Что значит — больше некому? Что, в ГРУ никого не осталось, кадровые бреши некем затыкать? Да быть этого не может…

— В общем, рассказываю я тебе не все, только то, что тебе нужно знать. Даже это — должно быть только в твоей голове и ни в чьей другой. Никаких записей, понял?

— Понял…

— Тогда слушай. ГРУ проводит стратегическую операцию в этом регионе и ведет игру с ЦРУ США. И пока мы в этой игре проигрываем. Ты в курсе, как здесь началась революция?

— Нет…

— Вообще странно и неожиданно. Для нас — как гром среди ясного неба. Началось все с того, что семнадцатого апреля этого года был убит ведущий идеолог партии «Парчам» Мир Ахбар Хайбар. Его похороны вылились в мощную антиправительственную демонстрацию, на которых прозвучали требования свержения режима — с нами никак не согласованные. В ночь на двадцать шестое апреля было арестовано все руководство НДПА — все кроме заместителя Хайбара, некоего Хафизуллы Амина — того самого, которого ты видел у гостиницы Кабул. И уже двадцать седьмого апреля началось вооруженное восстание — прежде всего, восстала четвертая танковая бригада, потом батальон «коммандос» и некоторые другие части. Но самое главное и непонятное вот в чем. Официально нам преподнесли версию о том, что план восстания был заранее подготовлен и должен был быть приведен в действие в случае ареста ЦК НДПА. Он и был приведен в действие — опять таки, по словам афганцев, Амин послал своего сына к дому Тараки, узнал, что тот арестован и передал приказ о начале вооруженного восстания. То же самое подтверждает КГБ. Но мы, по своим источникам проверили эту информацию и выяснили один очень интересный момент — план восстания появился как бы сам по себе. Заговорщики не провели ни одного собрания для его предварительного обсуждения. Ни одного! И, тем не менее, план откуда-то появился и был блестяще реализован!

— А причем здесь Михеев?

— Михеев… Михеев здесь был со своим заданием, о котором не знал ни посол, ни главный военный советник, ни одна из резидентур. Задание ему было дано в Москве — по обычным каналам его дать было никак нельзя.

— Что за задание?

— Задание заключалось вот в чем. Начиная с начала этого года, было установлено, что по разным источникам идет совершенно разная информация о положении дел в стране, подчас взаимоисключающая друг друга. Было принято решение провести проверку.

Андрей Леонидович был командирован сюда как раз для того, чтобы проверить прохождение информации. Сделано это было, чтобы определить — чьи же сообщения являются дезинформацией — наша информация или информация резидентуры КГБ. Он проверил три наших информационных сообщения и три информационных сообщения КГБшников. Так вот — на поверку все три информационных сообщения резидентуры КГБ оказались дезинформацией. Он доложил об этом в Москву и получил приказ выявить источник дезинформации…

— То есть вы хотите сказать… что Андрей Леонидович… следил за местной резидентурой КГБ?

— Да почему следил… — скривился Варяжцев — ты я вижу, шпионских детективов начитался… следил… Тут слежка не даст ничего. Тем более, что против тебя будут работать профессионалы. Возможно, они смогли расколоть Михеева — а тебя и подавно расколют…

— Но если называть вещи своими именами, получается — следил!

— Есть другие методы. Как бы то ни было — Андрей Леонидович пытался установить основной источник дезинформации. И судя по всему, он слишком близко подошел к огню — за то и был убит…

— То есть… Получается его убили наши?!

— Наши… Скорее всего нет. Но если… вряд ли можно этих людей назвать нашими… В любом случае, мы должны искать не столько убийцу, сколько канал дезинформации…

— И что нам это даст?

— Ты мне лучше скажи — кто ведет расследование? Насколько я знаю — направлен специальный человек.

— Глазко Константин Иванович, полковник МУР. Официально здесь — советником в Царандое, он, кстати и вправду советник в Царандое…

— Ты его знаешь?

— Он меня знает. С Москвы. С практики. Мировой мужик.

— Понятно…

— Павел Степанович…

— Что?

— Думаю, вам надо встретиться с Глазко. Над одним делом работаем…

— Он про меня что-либо знает?

— Нет.

Варяжцев потер лоб…

— Наверное, действительно нужно. Тем более, что и повод найдется — те же шашлыки. Меня представишь просто как специалиста из Генерального штаба. Нормально?

— Нормально. Но все равно — ваше знакомство с Андреем Леонидовичем…

— А его и не надо скрывать. Андрей Леонидович ведь тоже числился по Генеральному штабу. Вполне нормально, что мы могли знать друг друга и достаточно хорошо. Завтра ведь собираетесь…

— Завтра.

— Давай, тогда договоримся… У посольства встретимся. Часов в восемь, нормально? Я на машине буду, у тебя машина есть?

— Есть.

— Ну, вот и договорились. Тогда до завтра…

В голове у меня творился полный бедлам…

— До завтра… — я повернулся, направился к выходу, не видя ничего перед собой…

— Эй, разведчик… — иронично донеслось из-за спины

Я повернулся…

— Мясо то забыл. И зелень тоже. В посольстве не оставляй, если нет холодильника у тебя, неси к соседям. В посольстве оно долго не задержится…

Мясо я все-таки купил. С запасом, на теплую и дружескую компанию. Жаль что без дам, но ничего не поделаешь — мусульманская страна. Водку должен был достать Константин Иванович — дело в том, что он только что прибыл, а в посольском магазине была норма отпуска в одни руки. Это конечно… никого не останавливало, спиртным всегда можно было разжиться. Вечером оговорили маршрут. Сначала я хотел просто пристроиться на одной из гор, на которых стоит Кабул, но знающие люди отговорили. Тогда решили выехать за город. По течению реки Логар был небольшой городок Хайрабад — вот там и решили пристроиться.

Константин Иванович уже провел первые следственные действия. Допрашивать здесь он не имел права, ограничился опросами. Я естественно начал задавать вопросы, но Глазко только отмахнулся — все завтра. С этим и лег спать…

Совершенно секретно

(по заполнении)

Экз. N 1

Пункт закрыт

Телеграмма без номера

Источник: обобщенная информация резидентуры.

Доложено т. Андропову Ю.В.

Разослать по разметке N 1

О текущей обстановке в Демократической республике Афганистан

Несмотря на ряд достигнутых успехов, обстановка в демократической республике Афганистан в период с апреля-мая 1978 года и по текущий момент продолжает ухудшаться, чему способствуют следующие факторы:

1. Несмотря на настойчивые усилия совпосла, аппарата ГВС, Международного отдела ЦК КПСС до настоящего времени так и не произошло подлинного объединения фракций НДПА «Парчам» и «Хальк» в единую партию. Более того, вместо объединения в деле защиты завоеваний революции, фракции постоянно ведут беспринципную междоусобную борьбу, не останавливаясь перед тем, чтобы переносить эту борьбу в армию. Так, фракция «Хальк», к которой принадлежит генеральный секретарь ЦК НДПА Н.М. Тараки в настоящий момент стремится к полному исключению членов соперничающей фракции «Хальк» из политической жизни. 05 июля с.г. лидеры фракции «Хальк» Б. Кармаль, Н.А. Нур, А. Вакиль, А. Ротебзад, М. Барьялай, М. Наджиб были отстранены от государственных должностей и назначены послами, соответственно в Прагу, в Вашингтон, в Лондон, в Белград, в Исламабад, в Тегеран. Сделано это было после того, как Б. Кармаль, являясь лидером «Хальк» и заместителем председателя Революционного совета в июне с.г. собрал съезд своей фракции «пагмане», на котором поставил вопрос о подготовке нового государственного переворота и отстранения Н.М. Тараки от власти. Кроме того, по приказу Н.М. Тарраки, несмотря на рекомендации Главного военного советника было уволено из рядов вооруженных сил более восьмисот офицеров, открыто симпатизирующих «Парчам». В отсутствие в стране подготовленного офицерского резерва это привело к ослаблению боеспособности армии Афганистана.

2. Несмотря на принятие прогрессивных законов «О земле» и «О воде», предпринимаемые усилия по коллективизации села и механизации крестьянского труда не дали ожидаемых результатов. Правительству ДРА не удалось провести перераспределение изъятой у феодалов земли среди крестьянства и в результате чего значительная часть земельных наделов не обрабатывается. Это может привести к голоду уже в начале 1979 года.

3. Продолжается создание антиправительственных организаций исламистского и маоистского толка, чему активно способствуют власти сопредельных Пакистана и Китая. В июне 1978 года произошли первые вооруженные выступления против демократических и антифеодальных мероприятий в провинциях Бадахшан, Бамиан, Кунар, Пактия и Нахгархар. Вооуженное сопротивление возглавляют поредставители помещичье-феодальных кругов, компрадорская буржуазия и высшее духовенство страны, умело использующие неграмотность населения, межплеменные и межрелигиозные противоречия для обострения обстановки. При этом, правительство ДРА массированным применением армии, в том числе для нанесения авиационных и артиллерийских ударов по населенным пунктам, лишь способствует расширению мятежного движения, увеличению количества беженцев в сопредельные государства и дальнейшему обострению обстановки. Имеются также данные о прямом участии в разжигании напряженности специальных служб сопредельных государств, а также ЦРУ США.

На сегодняшний день в стране активно действуют ячейки радикальных исламистских организаций «Хезб-Ислами-е-Афганистан» во главе с Г. Хекматияром, «Джамаат-е-ислам-е-Афганистан» во главе с Б. Раббани. Обе эти партии находятся под сильным влиянием зарубежных исламских организаций, в частности пакистанского «Джамите-ислами» (С. Маудуди), «Братья мусульмане» (С. Кутаб; Х. уль-Бан). Особую тревогу вызывает тот факт, что в деятельность радикальных исламистских организаций вовлекается значительное количество молодежи.

4. Правительству Афганистана в настоящее время не удается закрепить завоевания революции в провинциях и создать надежные местные революционные комитеты. Лица, командируемые в революционные комитеты, так называемые «ядра» зачастую не пользуются авторитетом среди местного населения, совершают различные ошибки вследствие своей малограмотности и неопытности, что также ухудшает отношение простых афганцев к революционным преобразованиям. Учащаются случаи убийства активистов и правительственных уполномоченных.

5. Отношение соседей Афганистана к революционным преобразованиям резко негативное:

5.1. Китай — поддерживает силы реакции, публично выступает против вмешательства «советского ревизионизма» в дела региона, поставляет оружие антиправительственным силам. Особо помощь оказывается хазарейцам — одному из малых народов Афганистана, родственному с Китаем. В мае 1978 г. помощник президента США по вопросам национальной безопасности З. Бжезинский посетил с визитом Китай, где достиг соглашения с председателем Госсовета КНР Дэн Сяо Пином об объединении усилий КНР и США в деле противодействия революционным преобразованиям в Афганистане.

5.2. Пакистан — руководитель Пакистана генерал Зия уль-Хак по соглашению с США всячески поддерживает антиправительственные силы в Афганистане. В городах Пешавар, Кохат, Кветта, Парачинар, Мирамшах начато строительство лагерей для афганских беженцев а также центров подготовки боевых отрядов сил, оппозиционных афганским властям. На деньги ЦРУ США развернута активная пропагандистская работа среди афганских беженцев, производится вербовка молодежи в отряды боевиков, в том числе насильно. При этом, находящиеся в лагерях беженцев родственники завербованных остаются у властей Пакистана в качестве заложников.

5.3. Иран — шахское правительство, начиная с самого начала Саурской революции заняло откровенно враждебную позицию по отношению к новым революционным властям Афганистана. Так, в мае 1978 года в Терегане побывал советник президента Пакистана по внешнеполитическим вопросам Ага Шахи. Во время этого визита было открыто заявлено «после государственного переворота 27 апреля Афганистан перестал быть буферным государством, СССР сделал еще один шаг к водам Индийского океана и может взять в тиски как Тегеран, так и Исламабад.» Шах Ирана высказался в поддержку «решительного противостояния угрозе нового расчленения Пакистана». Власти Ирана считает крайне важным разжигать антиправительственные настроения в Афганистане, среди афганского духовенства, в племенах, активно использовать отсутствие единства в руководстве Афганистана. Особая роль в реализации этих планов отводится родственным иранцам шиитам.

6. США продолжают наращивать усилия по помощи антиправительственным целя с целью свержения правительства ДРА и дестабилизации обстановки в регионе. Так по оперативным данным, в Кабул под дипломатическим прикрытием вылетел некий Луи Дюпри с заданием координации действий антиправительственных сил в Кабуле, организации подрывной и разведывательной деятельности.

7. Отношения с социалистическим странам, несмотря на прилагаемые усилия развиваются недопустимо медленно. Наибольшую активность среди стран Варшавского договора в Афганистане проявляет Болгария, планирует активизировать свои связи с ДРА также ЧССР и ГДР. В то же время отношения между ДРА и другими соцстранами за время прошедшее после Апрельской революции не изменились или продолжают оставаться на недопустимо низком уровне. Так, остаются на том же уровне отношения ДРА с ПНР, с Кубой.

…

«Верно»

Резидент КГБ

Генерал Б.С. Иванов

Афганистан, Кабул

Дорога. 28 сентября 1978 года

С утра все шло наперекосяк. Ночью сломался холодильник. Свинство полное. Слава Аллаху, ночи были уже относительно холодные, и с припасами за такое короткое время ничего не случилось. Тем не менее, утром я был вынужден скакать по всему подъезду, пристраивая продукты из сломавшегося холодильника по соседям. Ушло на это у меня час, а то и больше. Невыспавшийся и злой как собака я, наконец, разобрался с со своими припасами, с текущей из морозилки на пол водой и сел на кухне. Ехать никуда не хотелось — но надо. Есть такое слово, чтоб его — надо! Плюхнув на плиту чайник я включил на полную мощность горелку — и тут в дверь постучали. Выругавшись про себя, пошел открывать…

— Ну, что — едем? — Константин Иванович был облачен в старую форму, которую он взял неизвестно откуда. В объемистой сумке, которую он держал в левой руке, что-то многозначительно позвякивало…

— Едем… — устало сказал я — сейчас чая попьем и поедем. Проходите…

— Э, а что это с тобой… _ Константин Иванович прошел в комнату, осторожно поставил сумку в угол — ты как работал всю ночь…

— Холодильник сломался. Морозилка разморозилась, вода на пол бежит. Все утро продукты пристраивал, хорошо еще при мне сломался и не летом — а то бы выкидывать все пришлось…

Константин Иванович прошел на кухню, оценил масштабы бедствия…

— И что? Как тут ремонтировать…

— Да есть тут один советник, ниже живет… Мастер на все руки. Владимир Потапович зовут. Только его сейчас нет, а то бы починили… Вот сейчас что с водой делать…

— Что с водой делать? Тряпки есть?

— Есть одна…

— Найди еще несколько… Побросаем на пол, они воду и впитают. Тут все равно немного, соседей внизу не затопит. А приедем — уберем. Поехали, а то водка нагреется. Я ее сердешную целый день в холодильнике держал…

Выехали мы поздно. Как ни спеши — больше тридцати минут задержались. Сегодня была пятница, и движение в Кабуле было не слишком плотным — но все равно по дороге к советскому посольству мне удалось отыграть не более десяти минут.

У посольства — тогда это еще было можно, заминированных машин не опасались — несмотря на выходной день у ограды стояло несколько машин. У шлагбаума дремал, опершись на свой автомат сарбоз из охраны, забивший и на службу и на все свете. Я припарковал машину около ограды, вышел…

— Сергей!

Я оглянулся — от Волги — той самой, на которой мы ездили в гостиницу с Михеевым! — стоял Варяжцев и махал мне рукой. Посмотрев по сторонам я перебежал дорогу…

— Здравствуйте, Павел Степанович…

— Что опаздываешь — вместо приветствия спросил Варяжцев, протягивая руку.

— Холодильник накрылся. Хорошо не лето — иначе бы остались без мяса…

— Привез?

— Да…

— Вон тот? А кто это с ним?

Я обернулся, увидел подъехавший грузовик — ГАЗ-66 и Волгу. С грузовика в багажник два сарбоза что-то перегружали, сам Глазко стоял около машины и разговаривал с незнакомым афганцем в штатском…

— Не знаю…

— Иди проверь… Я пока двигатель здесь посмотрю…

Варяжцев откинул капот, склонился над двигателем, я пошел обратно к своей машине…

— Сергей… — Константин Иванович улыбался, незнакомый афганец смотрел настороженно — это мой подсоветный. Полковник Асад Хашим,[42] начальник управления уголовного розыска Царандоя А это Сергей… Белов. Из группы военных советников…

Я заметил — уже замечал такие вещи — что от афганца не укрылся тот факт, что Глазко произнес мою фамилию с едва заметной — но все же задержкой. Профессиональный разведчик всегда подмечает такие вещи — и никогда не допускает их в своем разговоре…

— Добрый день, товарищ Белов — на чистом русском произнес афганец, протягивая руку…

— Добрый день… — ошарашено ответил я

— Не ожидал? — Константин Иванович весело подмигнул мне — вот и я не ожидал, когда первый раз говорил с товарищем Хашимом…

— Я учился у вас… В… институте, который готовит милиционеров…

Ой ли… Что-то кажется, что этот товарищ совсем в другом месте учился…

— Понятно, товарищ Хашим. А что это грузят?

Афганец недоуменно посмотрел на меня…

— Мы же достархан[43] хотим… Вот и грузят…

— Да есть у нас все…

Афганец улыбнулся…

— Я, товарищ Белов, отучился у вас пять лет и знаю, что у вас есть. Сейчас вы на моей земле, вы — мои гости, значит и я должен позаботиться о достархане, достойном дорогих советских гостей…

Сарбозы погрузку закончили — если честно, я сильно сомневался, что мы все это съедим…

— Здесь же на десятерых…

— Съедим… Сами увидите… Едем?

— Садитесь в машину. Я сейчас своему другу пару слов скажу… Константин, Иванович, за руль сядете?

— Сяду. Если скажешь, куда ехать…

Снова перебежал через дорогу, на сей раз чуть не попал под машину. Водитель — а машина судя по номерам была правительственной, дал длинный разъяренный гудок…

Варяжцев склонился над мотором…

— Полковник Хашим. Уголовный розыск. — коротко доложил я

— Русский знает?

— Ну хуже, чем вы и я…

— Черт… — Варяжцев стукнул от досады кулаком по крышке воздушного фильтра — поговорили, б… Садись ко мне в машину, по дороге согласуем позиции. Эти пусть за нами едут. Ты куда планируешь?

— Там под Хайрабадом места…

— Понимаешь толк… — присвистнул Варяжев — на замок хочешь взглянуть?

— На какой замок?

— На месте расскажу… Маякни своим, чтобы за нами ехали…

Я замахал рукой Константину Ивановичу. Тот согласно кивнул, мигнул фарами — мол, понял. Варяжцев захлопнул капот, сел за руль. Волга, а за ней и УАЗ выехали на дорогу…

— А проедем на Волге то…

— Если не проедем — «козлом» подтолкнем. Проедем. Теперь вот что. Расскажи-ка мне — чем этот Константин Иванович занимается?

— Константин Иванович? Он в МУРе работал, один из самых опытных сотрудников. Расследования особо тяжких, в основном убийств.

— Сюда за чеками приехал?[44]

— Не совсем. Он направлен специально для расследования убийства Михеева. Его фамилию назвал ему я.

— А афганец?

— Первый раз вижу…

— Понятно… Надо как то афганца в сторону увести… черт…

— Павел Степанович, я считаю, что афганца надо привлечь к расследованию…

От удивления Варяжцев едва не выпустил руль

— Зачем?

— Мы расследуем только одну версию — убийство кем-то из своих. А если мы ошибаемся? Мы все ставим на одну версию — так делать нельзя! Это знает любой выпускник юрфака, хоть немного поработавший на следствии. И у вас и у меня уже голова заточена на поиск врага — причем не просто врага, а врага, завербованного другой разведкой. А может все быть гораздо проще. Например — откуда мы знаем, не хранил ли Михеев дома крупные суммы, не скупал ли он золото? Откуда мы знаем, что из квартиры ничего не пропало — только потому, что все «вроде на месте» из того, что там должно быть? Я не раз видел убийц, совершивших убийство по таким диким и нерациональным мотивам, что возникает сомнения в психической нормальности. И, тем не менее, психиатрическая экспертиза признавала их впоследствии вполне вменяемыми….

— Тебе лучше знать… — проговорил Варяжцев

— И второе! — я уже так раздухарился что начал размахивать руками — даже если мы и правы — откуда у нас возможности для проведения нормального расследования? Ни у пеня ни у Константина Ивановича нет никаких возможностей, чтобы нормально раскрыть преступление. Это чужая страна, не Москва. А если мы будем искать возможности — об этом будет знать все посольство, в том числе и местная резидентура КГБ А Хашим — начальник уголовного розыска страны, у него возможностей здесь несравнимо больше чем у нас…

— Это точно… — саркастически проговорил Варяжцев — у него же половина неграмотных!

— Тем не менее, у него есть агентура, у него есть техника, у него есть возможность вызвать и допросить нужного человека. Ничего этого у нас нет…

— Ладно, уговорил. Только информации сдавай как можно меньше, про задание Михеева — ни слова! Официально он советник и мы хотим просто раскрыть его убийство. И только…

Афганистан. Окрестности Хайрабада

28 сентября 1978 года

Дорога на перевал была узкой, извилистой. В некоторых местах две машины не могли просто разъехаться, одной в этом случае приходилось сдавать назад. Обстрелов, нападений на колонны тогда не было, они начались значительно позже. Но сказать, что эти места были красивы — значит не сказать ничего. Резные пики гор, упирающиеся своими седыми шапками в ультрамариновое небо, обрывистые берега ущелий, за которыми — пустота. Грозная и величественная красота…

Удивительно — но Волгу нигде не пришлось подталкивать, доползла сама. Хорошие все-таки машины тогда делали. Место для «посиделок» выбрали недалеко от реки Логар, там где она делает резкий поворот у Калашагаси. Место было — как и весь Афганистан — величественное и грозное, человек в таком месте чувствовал себя всего лишь мимолетным гостем в мире вечности…

Сто накрывали Хашим и, как ни странно Варяжцев — меня и Константина Ивановича к этому делу не допустили. Как объяснил Варяжцев правильно накрыть достархан — это целое искусство и на трехдневных лекциях[45] этому не научат. Если же накрыть достархан неправильно — и вовсе это страшный грех. Константин Иванович хмыкнул и нарочито непринужденным тоном сказал:

— Ну, раз так — мы пока окрестностями полюбуемся. Заодно и шашлык сварганим. Воздух тут после Москвы хоть пей его…

Это действительно было так. Воздух был бедным кислородом, дышать было тяжело — но при этом он был чист как слеза ребенка. Это потом здесь начало пахнуть, солярой, нестиранным неделями обмундированием, потом и кровью. Тогда этого даже представить себе никто не мог…

— Кто он? — я аж вздрогнул от неожиданного вопроса. Константин Иванович подошел ко мне сзади, когда я обмахивал самодельный мангал, раздувая угли, но следя при этом чтобы не было и открытого пламени…

— Вы про что?

— Тот, с которым ты приехал.

— Я вам не говорил? Варяжцев Павел Степанович, он из десятого управления Генштаба.[46] Он проводит проверку по своей линии. И кроме того — он был другом Михеева, очень хорошо его знал…

— Не хочешь говорить — не надо. Только не ври. — спокойно парирован Глазко — интересно ты тут живешь. Один советник непонятно там чего, другой полковник из десятого управления, который знает как правильно накрыть достархан. Ох, весело вы тут живете. И все было бы ничего, если бы у вас тут человека не убили…

— Вы прекрасно знаете, Константин Иванович — где я служу. Это все не шутки.

— Да я понимаю, что не шутки. Пошли, кажется, достархан накрыли…

Когда нибудь вас приглашали за достархан? Если нет — то вряд ли можно словами передать что такое настоящий среднеазиатский достархан. Это можно чувствовать. Это можно и нужно вкушать. Но описать словами это невозможно, по крайней мере у меня таланта на это не хватит…

Сам по себе достархан — так называется скатерть прямоугольной формы, на которую ставится еда. Настоящий достархан делают не на столе, пусть даже и низком, как это принято в последнее время под влиянием европейской традиции — но и не на земле. Сначала на землю кладут несколько тонких стеганых одеял, называющихся «курпа» — под сам достархан, и вокруг — для сидения. Сидят перед достарханом на коленях, только восточный человек может сидеть так хоть весь день и при этом у него не затекут колени и не заболят ноги. Но сидеть перед достарханом нужно именно так…

Яркая, сочная, аж с капельками росы зелень, сочащиеся на среде желтые, мясистые дыни нескольких сортов, лепешки, какое то блюдо из риса. Как раз и шашлык поспел. Водка, конечно, была и немало — но спросом она не пользовалась — под такой стол, в таком месте и под такой воздух не хотелось напиваться…

— Константин Иванович… — начал я, попытавшись выбрать момент — вы обещали рассказать о ходе расследования…

— Какого расследования? — решил дуркануть Глазко

— Убийство Михеева… — не сдавался я

Полковник Хашим осторожно поставил перед собой недоеденный кусок дыни…

— Рассказать то можно… Только вот я хочу для начала узнать — а что за товарища я вижу сейчас перед собой! — жестко заявил Глазко глядя в упор на сидевшего напротив Варяжцева — ты не хуже меня знаешь, что следователь го ходе расследования с кем попало не должен рассуждения рассуждать!

Я попытался ответить — но Павел Степанович хлопнул меня по плечу…

— Не надо, Сергей — я отвечу сам, если товарищу интересно. Полковник Варяжцев Павел Степанович, десятое управление Генерального штаба. Провожу проверку по факту смерти военного советника Михеева. Документы с собой не взял — но могу предъявить по возвращении в Кабул, если это нужно.

— Пока не нужно…

— Позвольте… — вступил в беседу Хашим — возможно, мне стоит уйти. Убийство советского военного советника не в моей компетенции…

— Не стоит — быстро сказал я — как раз вам товарищ полковник и стоит остаться. Потому что основная версия преступления — бытовая. Скорее всего у Михеева в доме было что-то, из-за чего его и убили. Без помощи афганской милиции мы никак не обойдемся…

— Что у него могло быть такое в доме? — спокойно спросил Варяжцев

— Золото, ценности… Из-за чего убивают? Я думаю, нам стоит произвести тщательный обыск квартиры…

Глазко недоуменно посмотрел на меня

— Согласен насчет обыска… А вот насчет ценностей… Я не успел опросить всех, с кем работал Михеев, кто знал его в посольстве…

— И, тем не менее — идея здравая… — перебил Хашим — вот только вы переоцениваете возможности афганской милиции, товарищ Белов. В городе несколько базаров, сколько через них проходит золота и драгоценностей за день — ведомо одному Аллаху. Если преступники убили вашего советника из-за ценностей — то они уже явно проданы и их след мы сможем найти лишь случайно. Кроме того — мы должны точно знать, чего мы ищем…

— А как насчет того, чтобы афганская милиция помогла в опросе знавших Михеева… — спросил Варяжцев

— Исключено — почти одновременно сказали Хашим и Глазко, затем Глазко продолжил — сотрудников советского посольства афганская милиция допрашивать не имеет права. Тем более что и преступление совершено в отношении советского гражданина. Нет, исключено…

— Но я тогда могу помочь… — не унимался Варяжцев — я остаюсь в городе на несколько дней и вполне могу помочь. Полномочия соответствующие у меня есть…

— Посмотрим… — по взгляду Глазко я понял что он думает: полномочия-то есть а вот допрашивать ты, братец, ни хрена не умеешь…

— А с полковника Хашима — помощь техническими средствами и агентурой, если будет нужно… — весело подытожил Глазко — тем более, что учиться ремеслу сыщика лучше всего на практике, а не в теории. Вот и выдался шанс. Поучиться…

— Что мы за столом про дело, да про дело… — ловко перевел разговор на другую тему Варяжцев — давайте про более приятное. Например, про женщин…

Автоматная очередь секанула неожиданно и страшно. Я отрезал ножом солидный кусок дыни, саму дыню положил обратно на покрывало, прямо так с воткнутым в нее ножом — как вдруг дыня брызнула в стороны ошметками сочащейся соком, светло-желтой плоти. На покрывале еще что-то взорвалось — и только когда до нас донесся звук стрельбы, до меня дошло, что по нам стреляют.

Из всех нас первым среагировал полковник Варяжцев — дыня брызнула мне в лицо, я машинально выпустил кусок, не понимая, что происходит — а он уже бросился на землю, покатился к машине, держа в руке неизвестно как оказавшийся там ПМ.

— Засада!

Полковник Хашим, сидевший рядом со мной, с силой толкнул меня в сторону, сам вскочил на ноги и тремя чудовищными прыжками достиг машины…

Еще одна очередь — по тому же самому месту — буквально разрубила дастархан на две равные части, в клочья изорвала ковер…

Я перекатился снова, затем вскочил на ноги…

— Лежи, б…!

Но было уже поздно — в несколько прыжков я достиг машины, и рухнул за нее. Больно ударился локтем о камень, аж взвыл…

— Что? Цел? — Варяжцев на мгновение повернулся ко мне…

— Цел…

— Не высовывайся!

Но я высунулся — мне надо было посмотреть, что с Константином Ивановичем…

— Константин Иванович! Вы целы!?

В ответ послышался мат, как какого я уже не слышал давно…

— Нормально… — крикнул, наконец, Константин Иванович, по голосу было не совсем нормально, но раз так… проблема есть и поважнее…

— Откуда… — больше не стреляли, но Варяжцев, стараясь не высовываться из-за машины, осматривался по сторонам

— Похоже вон оттуда, с горы! — Хашим показал рукой направление

— Откуда? Там метров семьсот… — Варяжцев раздраженно посмотрел на Хашима

— Больше неоткуда…

— Рация есть?

— Есть. В УАЗе в багажнике…

— Я сейчас маякну, а ты беги…

— Понял…

Прикрывать огнем в такой ситуации было полной глупостью — два пистолета ПМ, из которых и за сто метров уже никого не достанешь, на семистах превращались в обычные пукалки. Оставалось одно — отвлечь противника. Пока один отвлекает — второй бежит до машины — всего пара секунд, если очень поторопиться. Проблема была в том, что можно огрести пулю в голову. Неизвестный стрелок — снайпер уже показал класс — с такого расстояния уложил очередь прямо по ковру. Такое мог сделать только очень опытный стрелок…

— Давай!

Варяжцев высунулся из-за багажника машины чуть ли не по пояс, а Хашим стартовал к УАЗу словно спринтер. На ходу он раскачивался, прыгал в сторону — выглядело со стороны это уморительно, но именно так можно было сбить прицел снайпера и не дать ему сделать точный выстрел. Ох, не учат этому в милицейской учебке, не учат…

Но стрельбы не было…

Хашим, не высовываясь из-за машины, откинул задний борт, выбросил на брезентовую крышу УАЗа антенну (кстати, странную — такой рации я раньше не видел) и вскоре что-то затараторил в рацию на одном из диалектов пушту…

Мне вдруг пришла в голову мысль, что Хашима я знаю всего пару часов — сейчас он вполне может разговаривать с теми, кто в нас стрелял — ничего удивительного не будет. Я повернулся к Варяжцеву — и вдруг понял, что он думает то же самое — по взгляду понял. Но он только покачал головой — сделать мы сейчас ничего не могли…

Возможно, снайпер был все еще там — ждал, пока кто-то из нас совершит ошибку. Возможно — нет, он давно ушел. Но проверять это не хотелось никому, Мы просто залегли за машинами и ждали, держа наготове оружие. Только тот, кто побывал под обстрелом снайпера, мог понять, что мы чувствовали в тот момент…

Через полчаса (для Афганистана это — почти мгновенно, здесь можно и полдня ждать) появились вызванные Хашимом местные царандоевцы — на двух грузовиках, чихающих, плюющихся дымом, ревущих прогоревшими глушителями на всю округу. Если бы даже сейчас начался бой — все равно было бы ничего не слышно. С удивлением я понял, что это были Зил-157, видимо переданные бесплатно с армейской консервации, которых в Союзе не выпускали уже лет пятнадцать. Здесь же они все еще бегали…

Первым делом перевязали Константина Ивановича — пуля прочертила неглобокую, но сильно кровоточащую борозду по боку, еще бы немного и последствия были бы куда серьезнее. А так — все обошлось…

— Проверим? — Варяжцев показал рукой в ту сторону, откуда велся огонь

— Стоит ли. Может, ну его…

— Полковник Хашим! — не обращая внимание на мои слова позвало Павел Степанович

Полковник, до этого гневно и эмоционально распекавший собственных подчиненных (хотя они то как раз не были ни в чем виноваты) повернулся к нам

— Поищем?

Тот понял сразу, гортанно крикнул — и царандоевцы выстроились в цепь. Из было человек двадцать — в новенькой форме, с автоматами Калашникова — одиночный снайпер, если он не хашишин, там, на склоне не останется — смотается. Если уже не смотался….[47]

Шли медленно — смотрели не столько вперед, сколько под ноги. Растяжки из гранат тут делать уже научились, а снайпер вполне мог установить парочку перед своей позицией. Я шел по левую сторону цепи, Варяжцев — по правую, Хашим — в центре, подгоняя подчиненных недовольными окриками. Двадцать стволов обшаривали каменистый склон, где, казалось и мышь не спрячется, готовые изрыгнуть свинцовую струю в любую секунду…

Нашли не сразу. Несмотря на то, что искало больше двадцати человек, гильзы нашел я и нашел намного ближе, чем я предполагал — примерно в четырехстах метрах на голом (!!!) склоне. Как сюда пробрался снайпер, как он смог замаскироваться и главное — как смог уйти — было загадкой. Но факт оставался фактом — россыпь темно-зеленых, плохо заметных на фоне коричневого каменистого склона, гильз лежала у меня перед ногами…

— Павел Степанович! Есть!

Варяжцев почти мгновенно оказался рядом, поднял одну из гильз, понюхал, начал осматривать. Я уже хотел было сказать, что пальцами трогать нельзя пока не сняты отпечатки и фотограф не сфотографировал находку, но вспомнил — здесь не Москва. Здесь Афганистан…

— Интересно…

— Что?

— Патрончики то не наши… Видишь?

Я посмотрел на донце гильзы, на странные знаки на нем — не только не советские обозначения, но и вообще на письменность не похоже, какие то условные значки.

— А чьи?

— А черт его знает. Я такого обозначения вообще не видел. Похоже на ГДРовские, но только похоже, у них маркировка другая. А это — ни буквы, ни цифры, вообще хреновина какая то непонятная… Полковник Хашим!

Полковник, до этого бывший на другой стороне цепи подбежал к нам. Как афганцы умудряют бегать по горному склону когда я, например, смотрел куда ногу ставлю чтобы не упасть — для меня оставалось загадкой…

— Видели когда-нибудь такое?

Вполне могло быть, что это афганская или пакистанская маркировка, которую мы могли и не знать. Но полковник, осмотрев гильзу, тоже покачал головой.

— Никогда такой патрон не видел, товарищ Сергей. Соберу, пусть еще посмотрят. Надо все собрать…

Полковник наклонился и начал собирать оставшиеся гильзы, Варяжцев сунул свою в карман и мы начали осторожно спускаться вниз, к машинам…

— Что думаете?

— У тебя ведь разряд по стрельбе? — вопросом на вопрос ответил Варяжцев

— Да

— Вот и скажи, к примеру — смог бы ты повторить действия этого стрелка?

— Из автомата… Нет, не смог бы.

— Вот и я о том же. Ты заметил — он не стремился подстрелить кого-то из нас. Я уверен, если бы захотел — подстрелил бы. А тут — он выстрелил — причем одиночными, быстрой серией, и положил четко между нами, по достархану, один в один.

— И кто это мог быть?

— А черт его знает. Ты кому-нибудь из афганцев говорил о том, куда именно собираешься поехать?

— Да нет…

— А советским?

— Вроде нет.

— Вроде или нет? Вспоминай.

— Нет…

— Точнее вспоминай. Просто так «вроде» не говорят. Вспомнишь — скажи…

— Нам надо будет найти место для встреч. Такое, чтобы нас не особо видели.

— Точно… — Варяжцев задумался — давай, так сделаем. Ровно в двенадцать часов ты выходишь в туалет в том здании, где ты сидишь — я там и буду. Не на улице…

— Вам не пройти в здание, там пропускной режим. Это режимный объект, он серьезно охраняется — то ли от угрозы нападения сил контрреволюции, то ли еще от чего…

— Я пройду. Главное — ты не засветись…

Афганистан, Кабул

Вечер 28 сентября 1978 года

Отдохнули…

Отдых на афганской природе был быстро свернут, после обстрела было уже не до достархана и прочего. Быстро свернулись, выехали к городу. Одна из машин с царандоевцами пошла за нами — на случай, чтобы на нас не напали во второй раз, а получилось что этот рычащий и пыхтящий, еле едущий драндулет только задерживал нас. В конечном итоге до Кабула мы добирались вдвое дольше, чем ехали из Кабула…

Выгрузив из машины недоеденные явства — собрали, чтобы вечером не готовить, я поднялся к себе на этаж, открыл дверь, прошел на кухню — и выпустил все из рук. Весь пол в кухне был залит водой. Текло сверху…

Да что же за день то сегодня такой, а… Мало того, что холодильник сдох — так теперь и сверху залили. Что за б…ство то такое…

Вспомнил, кто живет сверху, скривился — Мащенко. Подполковник Мащенко, замполит, который из Главпура, неприятный такой товарищ, высокомерный, наглый, скрывающий тупой требовательностью свою полную некомпетентность. Работал он в Главпуре[48] и творил такое… Я уже немного был в курсе, чем живет колония, и знал, что именно Мащенко выдвигает самые бредовые идеи. Например, как-то раз он предложил резидентуре КГБ собрать всех «сознательных афганцев» (читай осведомителей) и провести с ними… чтение и обсуждение книги Брежнева «Малая Земля». Нормально? Вот такое вот, от нечего делать приходило в голову замполитам…[49]

Поднялся на этаж выше, постучал в дверь. Никто не открыл…

Это что, всю ночь, что ли литься будет?

Пошел вниз, к Горденко, надеясь, что хоть он окажется дома. Если нет, то дверь придется ломать, а зная Мащенко я представлял, какой за этим последует скандал. Горденко оказался дома, открыл почти сразу, после второго звонка. Одет он был не в форму, а в домашнее и в синий рабочий халат — что-то мастерил…

— Владимир Потапович. Мне опять надо дверь вскрыть…

— Опять что ли? — сделал страшное лицо Горденко

— Да нет… Мащенко, надо мной который живет — от него вода бежит ко мне на кухню, а его нет. Надо перекрыть, а то или дверь ломать или весь стояк придется перекрывать. Дальше вниз потечет скандал будет…

— Мащенко вроде уехал… — кивнул Горденко — я сейчас. Жди…

Поднялись на этаж, я для очистки совести еще раз со всей силы попинал в дверь ногой — от шума поднялся бы и мертвый, если бы был в квартире. Дверь же открылась напротив — тоже ГПУшник, по фамилии Груздь. Смешная такая фамилия — а вот характер… там где он работал смешно не было.

— Что стучите? — голос был скрипучим, неприятным

— Мащенко соседей снизу заливает… — за меня ответил Горденко… — вы не знаете, товарищ подполковник, он дома?

— Не знаю… — захлопнулась дверь. О том, чтобы нам как то помочь, Груздь и не подумал. Да что, там, эти замполиты — все такие, что ли…

— Ладно. На дверь навались и держи…

Через несколько секунд щелкнул замок…

— Свет включи…

Щелкнул выключатель — и глазам нашим предстал такой… простите срач, что ни в сказке сказать, как говорится. Мебель как со свалки, брошенная прямо в угол старая форма, обувь. Пол, кажется не мыли уже год, если не больше…

— Интересно живет наше главное политическое управление… — ехидно прокомментировал Горденко — тут если начать убираться, то и за неделю не управишься…

Я прошел на кухню — весь пол был залит водой — прорвало трубку. Дома, кстати, новые совсем — строят так, что голову бы за такую стройку оторвать…

— Владимир Потапович! Воду в туалете перекройте…

Через пару секунд водная струя резко ослабела и спала на нет…

— Ну, что… Убирать будем или закроем и пойдем от греха…

— Уберем. А то все это будет всю ночь ко мне протекать, на кухне у меня и так уже свинарник. Надо убрать…

Десять минут потратили на уборку — в качестве тряпки использовали старые форменные брюки, лежавшие в углу — по моему мнению больше чем на половую тряпку они ни на что не годились. Дело совсем нехитрое — собираешь воду на полу, потом отжимаешь в ванную или в унитаз. По идее я должен был в этот момент сидеть за городом, шашлык кушать — а вместо этого драил чужую кухню. И вправду, день сегодня… хреновый.

Когда всю воду более — менее собрали, тряпку я бросил посреди кухни, и мы вышли на площадку. Сыто лязгнул замок…

— Ну, что? Тебе помочь на твоей кухне?

— Спасибо, я позову. Я сейчас уберусь — и надо будет посмотреть что с холодильником, он еще ночью накрылся…

— Ну, если что — я весь вечер дома, знаешь, где меня найти…

— Спасибо, Владимир Потапович…

— Да, не за что…

Матерясь про себя последними словами, спустился вниз, к себе — меня ждала еще одна кухня, которую следовало отдраить. Найдя подходящую тряпку, я начал собирать воду. Бросаешь тряпку на пол, собираешь ей воду — и идешь отжимать. И так — раз а разом, раз за разом… Как наказание какое-то…

Большую воду — она стояла лужей прямо посреди кухни, собрал быстро, в три приема. Этим, можно было и ограничиться — но кухня все-таки моя. А посему, я встал на колени и полез тряпкой в угол, между стеной и холодильником. Тряпка набрала воду, я потащил ее назад и тут… понял, что она за что-то зацепилась. Я поднял тряпку, сунулся в угол — и увидел.

В углу, закрепленный за заднюю стенку холодильника, висел небольшой проводок.

Что за…

Я встал на колени, просунул руку, подергал проводок. Я мало что понимал в холодильниках, конечно — но по моему разумению этот проводок там был лишний…

Кряхтя, отодвинул холодильник от стены, начал осматривать его заднюю стенку, пытаясь понять, что это за проводок. Проводок был длиной сантиметров десять, вел он к небольшой, примерно пять на пять сантиметров коробочке, которая была закреплена на задней стенке холодильника у самого края, подальше от компрессора, периодически просыпающегося и заглушающего все своим надрывным шумом. Даже не будучи профессиональным разведчиком, я понял, что это такое — подслушивающее устройство. Сколько оно тут стояло — неизвестно но, похоже, не первый день. И тот, кто слушал разговоры на кухне, явно был в курсе относительно того, куда и зачем мы сегодня едем — на кухне неоднократно об этом упоминалось. Жучок я решил не трогать — просто поставил холодильник на место, на всякий случай подпер стулом входную дверь и пошел спать…

Афганистан, Кабул

29 сентября 1978 года

— Значит, говоришь — подслушивающее устройство… Опиши мне его.

— Квадратик такой черный, пять сантиметров на пять, примерно. Из него — проводок сантиметров десять. Прицеплено внизу и подальше от компрессора. Я зацепился тряпкой, когда пол протирал.

Варяжцев задумался…

— За холодильником, говоришь. Ты где этот холодильник взял?

— Выдали, как и всем другим. Вместе с квартирой.

— А квартиру не в первый день выдали, так?

— Почти в первый…

— Хорошо. Сделаем вот что. Сегодня уйдешь с работы на час пораньше, поедешь на базар. Машину оставишь подальше от базара, прогуляешься пешком до лавок — но пойдешь не к Мехмету, а к кому-нибудь другому. Перед этим покрутись на базаре, повыбирай. И купи что-нибудь. Потом покатайся часок по улицам и возвращайся домой. Там и увидимся…

— Хорошо.

— И еще. Глазко — который приехал из Москвы и с которым у тебя, как я понял, нормальные отношения — проводит опросы людей, хорошо знавших Михеева. Аккуратно выясни — что он узнал на этих опросах. Информация может быть очень важной.

— А может в официальном порядке…

— Не стоит… — устало сказал Варяжцев — потом поймешь почему…

На базаре было многолюдно, несмотря на рабочий день и рабочее время — афганцы вообще к дисциплине относились «постольку поскольку» и приучить их к работе «по часам» было сложно. Машину я оставил аж за три улицы, и пошел к рынку пешком, проталкиваясь через все более густеющую толпу. Истошные крики зазывал, еще боле громкий рев ослов — автомобиль в Афганистане прижился только в государственных структурах и в междугородних перевозках. Хазарейцы,[50] тащащие на допотопных одноосных телегах такое количество товара, которое, как казалось — и не всякий автомобиль увезет. Шумящий, бурлящий, торгующийся восточный базар — и тут же рядом степенно сидящие на корточках около какого-нибудь дукана седобородые аксакалы, ведущие неспешные разговоры. Пару раз я нервно обернулся — будто проверяя, есть за мной слежка или нет — но ничего серьезного не увидел…

Купив зелени и пару лепешек, наскоро выпив чая, я пошел обратно к машине — и тут обнаружил, что кто-то разбил фару…

Дверь открывалась точно также, как и вчера, как и позавчера, как и всегда. Все-таки я несколько лет проработал следователем, кое-что в криминале понимал и знал, что если замок вскрывали — то бесследно это не проходит и после взлома ключ застревает в замке, замок не открывается или открывается с трудом — в общем надо быть бдительным и на такие моменты обращать внимание. Захлопнул дверь, прошел на кухню… и увидел Павла Степановича Варяжцева, мирно сидящего за кухонным столом и чего-то грызшего. Увидел и он меня — и сразу прижал палец к губам, требуя тишины…

Варяжцев поднялся, прошел в санузел, открыл оба крана — и поманил меня. Положив на стол покупки, я зашел в санузел. Вдвоем нам там было тесно, но дело не в этом — шум воды маскировал разговор…

— Говори тише — предупредил Варяжцев — хотя в ванной точно ничего нет, но все равно говори тише.

— Что? — спросил я

— Ничего хорошего. Кроме того «клопа» что на кухне — у тебя клоп еще и в гостиной, причем такой, который может запросто брать и спальню. На кухне отдельно стоит, потому что шумовой фон от холодильника сильно снижает возможности по прослушиванию. Но сами приборы, если учесть что мы не в Америке и сюда импортную технику не дают, современные.

— Чьи?

— Так тебе и написали чьи. Но дело не в этом. За тобой следили. Повели сразу от министерства и вели по всему базару. Две машины, бригада из пяти человек. Обе машины оснащены радиосвязью. И я эти машины знаю — обе принадлежат резидентуре КГБ.

Я пожал плечами — просто не знал, что говорить. В контракт с американскими агентами я не вступал, никакой секретной информации не выдавал, на измену родине не покушался — что от меня нужно было КГБ? Непонятно…

— Напрасно так спокойно на это реагируешь — сказал полковник — потому что ничего нормального в этом нет.

— Да я понимаю. Но я же не американский агент, в конце концов…

— Да я не про это. Во-первых, две машины и пять сотрудников — это намного больше, чем при штатной профилактике.[51] Обычно при штатной профилактике прикрепляют один экипаж НН, причем работу он делает спустя рукава, только чтобы отписаться. Если пять человек с двумя машинами на каждую профилактику бросать — вся работа встанет. А тут все делалось на совесть, они тебя и на рынке сопровождали, и скрытой камерой отсняли всех твоих контактеров. Во-вторых — они не имели никакого права за тобой следить. Есть закрытая инструкция, согласно которой если у КГБ появляется информация о том, что сотрудник ГРУ допускает подозрительные действия, возможно, готовится к переходу, имеет подозрительные контакты с установленными иностранными разведчиками — они обязаны немедленно передать эту информация во внутреннюю контрразведку ГРУ. И наоборот. Потому что иначе может получиться так, что сотрудник ГРУ, к примеру, контактирует с иностранными разведчиками, выполняя задание руководства, а его КГБ за это задержит, не имея представления о проводимой ГРУ операции. И операция будет сорвана, по глупости. Так вот и в твоем случае — они ведут твою разработку, не поставив нас в известность — а это серьезное должностное преступление.

[52]

— И что теперь делать?

— Делать… Для начала — веди себя тише воды, ниже травы. Скорее всего, они готовят провокацию, чтобы выслать тебя в Союз, ты им здесь чем-то мешаешь. Провокация может быть на чем угодно — на аморалке, на пьянке, на спекуляциях, на незаконных операциях с валютными ценностями, на том, что перешел дорогу на красный свет. Поэтому, в ближайшее время — веди себя тише воды ниже травы, так чтоб с твоей жизни можно было документальный фильм снимать «образцовый советский гражданин». Понял? И узнай результаты допросов — я допросы проводить не имею права, а информация эта мне нужна. А я тем временем попытаюсь выяснить — кто в резидентуре КГБ санкционировал разработку в отношении тебя и кто был ее инициатором. И вообще — подумаю, что дальше делать. Я сейчас уду, ты пару минут выжди — и только потом закрывай дверь и выключай воду. Дверь я оставлю приоткрытой, запрешь. Хорошо?

— Хорошо. Удачи, Павел Степанович…

— И тебе не провалиться…

Через час появился и Глазко — его походку, весьма своеобразную, шаркающую я узнал по звуку шагов на лестнице. Выждал десяток минут — и пошел в гости…

Глазко как раз сидел за столом и разбирал протоколы допросов — написанные как курица лапой. Оно то мне и нужно было…

— Садись, давай, шпион… — весело поприветствовал меня Глазко — разобраться поможешь во всем в этом?

Сначала хотел сказать, что слово «шпион» говорить вообще не стоит, ведь аудиоконтроль мог быть поставлен не только на мою квартиру, но и на квартиру Глазко, но промолчал. Не стоит нагнетать. Вместо этого, присел за стол с другой стороны и начал разбираться с бумагами…

— Есть что интересное? Или одни поганки попадаются? — как бы невзначай, впроброс спросил я

— Да есть, есть. Как не есть. Кто копает — тот докопается…Ты знаешь о том, что Михеев валютой и ценностями спекулировал?

???

Если сказать, что я был потрясен — это значит, ничего не сказать…

— То есть как?

— Да очень просто. Спекулировал и все. Валютой, золотом, чеками Внешпосылторга. Взаймы давал, под проценты. Вот такие вот… пироги. Так что вполне может оказаться — что версия этого убийства самая что ни на есть обыденно-бытовая. На каждую старуху-процентщицу да найдется свой Раскольников…

Ага. Только эта старуха — старший офицер ГРУ с большим боевым опытом, еще в Вьетнаме начинавший. Не бред ли?

— Этого быть не может — твердо заявил я

— Почему? — поднял глаза от бумаг Константин Иванович — почему не может?

— Не может и все.

— Сам то себя слышишь? Ты же следователь, а такую ерунду городишь — не может, не может. Я не такая, я жду трамвая… Пошли, лучше вот что сделаем. Обыщем-ка еще раз квартиру, где жил Михеев. Ведь если он занимался валютными операциями — то у него где-то должен быть тайник с ценностями, не в Союз же он все нажитое отправлял.

— Идем… — кивнул я, для меня представилась возможность еще раз осмотреть комнату и попытаться найти кое-что другое. Не деньги, не золото — носитель информации, пленку с того злополучного дня. В то, что Андрей Леонидович занимался спекуляциями, я не верил…

Ключ от квартиры, где произошло убийство, был у Глазко — поэтому открыли и вошли без проблем. Что я что Глазко в своей жизни провели немало обысков, а сейчас дело облегчалось еще и тем, что вещей в квартире было немного. Не то, что в стандартной московской квартире — порой ступить некуда…

— Давай, ты со спальни начинай, я с кухни. И ищи на совесть — все половицы, косяки, стены проверяй, всю мебель простукивай…

— Ученого учить…

— Ну и приступай…

Обыск был относительно короткий — вещей и в самом деле было немного. Но я искал так, как не искал бы даже в Москве — прощупывал и просматривал каждый сантиметр, пробовал не отходят ли планки паркета, не примотано ли что-то под ковром, нет ли тайников в косяках дверей или в самих дверях. Мест для тайников в комнате может быть много, около пятидесяти — а Михеев ведь был профессиональным разведчиком, из тех, у кого еще есть и два-три своих, никому не известных приема на каждый случай жизни…

— Сереж! Иди-ка сюда…

Голос Константина Ивановича оторвал меня от выстукивания пола — думаю соседи снизу мысленно сказали ему спасибо…

Я вышел в комнату, которая использовалась Михеевым под гостиную. Константин Иванович стоял у узкого шкафа с книгами…

— Ну-ка… Следователь по особо важным… Глянь и скажи — что здесь не так. Не прикасаясь ни к чему — сможешь?

Константин Иванович отошел в сторону, я подошел поближе к шкафу с книгами. Дело было не в шкафе, дело было в книгах — дедуктивный метод я еще не забыл. Шкаф как шкаф, полки и стенки тонкие, не то что старинные, из толстенных досок — а тут и тайник-то не сделаешь. Нет, дело в книгах. Корешки книг плыли перед моим взором, большая их часть выглядела так, будто к ним не прикасались. Шолохов, Толстой, жутко дефицитный Дюма, Ананьев… стоп! Стоп! А это что такое…

— Материалы двадцать второго съезда партии — задумчиво сказал я, указывая на толстенный том в шикарном красном переплете — вряд ли я стал бы держать материалы какого-нибудь съезда партии у себя на книжной полке, если я конечно не замполит или парторг…

— Точно! Точно! — просиял Константин Иванович — школу МУРа и Генпрокуратуры не пропьешь и не просрешь! Как не пытайся. Давай, посмотрим — что это за книжка такая, и что решил двадцать второй, судьбоносный съезд партии. Доставай…

Я осторожно достал, раскрыл…

— Ай, нехорошо… — прокомментировал Глазко увиденное — это надо же. Судьбоносные решения съезда партии — ножницами…

В этой книге была вырезана середина у всех страниц, и образовался тайник — объемный, надо сказать. Но что там раньше хранилось — пленки из гостиницы «Интерконтиненталь», как подозревал я или валюта, как подозревал Константин Иванович — то нам известно не было. Потому что сейчас тайник был пустой…

Возвращались мы в настроении мрачном — или там никогда ничего не было, или кто-то нас опередил…

— А кто дал такие показания, что Михеев спекуляциями занимался? — спросил я

— Да на, сам почитай… — Глазко пошерудил в бумагах, толкнул ко мне пачку исписанных убористым почерком листов…

Схватив бумаги, я впился в них взглядом…

Из протокола допроса Горденко В.П.

Вопрос: Вы хорошо знали советника Михеева Андрея Леонидовича. Он у вас в подъезде жил, выше этажом.

Ответ: Не лучше, чем других. Знал.

Вопрос: Расскажите о своих отношениях с ним

Ответ: Да какие там отношения… Я его и не знал почти, он себя «на особенку» держал. Здравствуйте, «до свидания» — вот и все. Хотя с виду веселым человеком был, компанейским, что есть, то есть. Деньги иногда до получки занимал — у него многие занимали…

Вопрос: Что значит «у него многие занимали», конкретнее?

Ответ: Да куда уж конкретнее. Многие знали — если не хватает — зайди к Михееву, у того в долг всегда было. И брал по-божески, многим ведь на неделю, до получки надо было. В итоге немного получалось.

Вопрос: Что значит «в итоге немного получалось»?

Ответ: Вам все по буквам разъяснять надо? Михеев деньги в долг не просто так давал, тут дураков нет. Десять процентов в месяц, можно сказать по божески, почти сколько взял — столько и отдаешь. Почти. Я же говорю — многие на неделю брали, не больше…

Вопрос: То есть, Михеев давал деньги в долг под проценты?

Ответ: Давал.

Вопрос: И кто кроме вас брал деньги в долг у Михеева, какие суммы?

Ответ: Вот кто брал — тот пусть и скажет об этом. Я за себя отвечаю, что другие брали — это их дело.

Вопрос: А сейчас вы должны Михееву какие-то деньги?

Ответ: Сейчас нет, все отдал…

Вопрос: А другие?

Ответ: Говорю же — не знаю…

Вопрос: Чем еще занимался Михеев, помимо дачи денег в долг под проценты?

Ответ: О том говорить не хочу — своими глазами не видел…

Вопрос: И все-таки?

Ответ: Ну, слухи разные ходили… Что он золото, технику разную на базарах скупает и в Союз отправляет. Что у него канал налажен — ему военными самолетами — оттуда водку, икру, хлеб черный — знаете, как по русскому черному хлебу скучаешь… Туда золото, дубленки, технику бытовую. Рубли на валюту меняет — но я не менял, зачем мне это…

Вопрос: Вы знаете, кто обращался к Михееву с просьбами обменять валюту на рубли?

Ответ: Нет, говорю же — слухи только

Вопрос: Где вы были вечером двадцатого сентября этого года?

Ответ: В день убийства, что ли? Нет, я дома был — сразу со службы домой пришел, весь вечер дома провел и дома спать лег. Жена подтвердит. Вы на меня это не вешайте, не я его убил. Я весь долг, который ему должен был, отдал — и с концами. Других ищите…

Вопрос: Вы были дома, получается. Вы видели у дома незнакомых людей? Кого около дома в тот вечер здесь быть не должно было?

Ответ Нет

Вопрос: А к Андрею Леонидовичу кто-то приходил? Его квартира ведь точно над вашей располагалась, полы здесь тонкие. Может слышали что-то подозрительное, шум какой-нибудь…

Ответ Нет. Точно нет, все как обычно было…

Вопрос: В котором часу вы легли спать?

Ответ Около двенадцати. По местному.

Тогда у меня еще было недостаточно опыта, и реакции у меня были вполне обычные, человеческие. Советник Горденко Владимир Потапович — «хороший мужик», «мастер-золотые руки», и мне несколько раз помогал. Все это — откладывается в голове, обычный человек инстинктивно делит всех людей, причем сразу после знакомства, на «хороших» и «плохих». И потом все происходящее рассматривается не бесстрастно, а через эту призму «хороший человек» — «плохой человек». Мы просто не верим, не хотим верить, что «хороший человек», сделал что-то плохое, в голове сразу ищутся — и часто находятся! — ему оправдания. Бредовые, дикие если здраво подумать — но находятся. Разведчиков учат рассматривать поступки каждого человека бесстрастно, без деления на «плохой» — «хороший». Но я тогда разведчиком еще не был…

— А кто еще подтвердил, что Михеев являлся валютчиком и процентщиком?

— Ты шутишь? — Константин Иванович искренне рассмеялся — я тебя не узнаю, право слово. Ты не работал по валютчикам, знаешь какая это публика. Какой же клиент валютчика добровольно признается в том, что продавал — покупал у него валюту? Здесь за то, что творил Михеев — высылка в двадцать четыре часа в Союз — причем как того, кто давал деньги под проценты — так и тех, кто их брал. Михеев скорее всего рассчитывал, что он офицер ГРУ и вопросов к нему по валюте быть не может — оперативная необходимость и баста. А остальным — кому же надо вылететь из загранкомандировки, валютой оплачиваемой? Сам подумай?

Никому…

Знаете… Долгое время я думал — с чего все началось? Когда мы начали гнить заживо? Ведь все те, которые появились потом — они же не на ровном месте возникли? А потом понял — вот с этого. С того самого, когда мы начали молиться на валюту, тряпки всякие. Когда пошло вот это вот «процентщичество». С этого все началось — а кончилось, сами знаете чем…

— Бывает… — Константин Иванович с сочувствием смотрел на меня — я тоже, знаешь сколько раз в людях ошибался, Серега… Когда работаешь на моем месте — разно или поздно перестаешь верить всем — без исключения. Не бери в голову. И так теперь — получается, надо весь персонал посольства опрашивать…

— Все равно не верю — упрямо сказал я, потому что ничего другого в голове не было. Вот не верю — и все тут…

— Дело твое… Но поможешь?

— Я же на работе постоянно…

— Так и я тоже. У меня между прочим подсоветный теперь автомат себе завел — и таскает везде с собой, даже на совещания берет. А все равно дело доводить до конца надо…

Афганистан, Кабул

Здание министерства обороны

30 сентября 1978 года

— Ты себя плохо чувствуешь, товарищ Сергей?

Я оторвался от бумаг, на которые последние десять минут тупо пялился, пытаясь осознать, что в них написано, поднял глаза на Мустафу…

— Нет. С чего ты взял? И потом — сколько раз тебе говорить, чтобы ты меня просто Сергеем называл или Серегой, а не товарищем Сергеем…

— Да ты бледный сегодня весь, как будто температура у тебя. И на часы постоянно посматриваешь. Если у тебя температура — так ты иди, я работу за тебя закончу. Надо к доктору идти, зачем больным на работе сидеть?

Я улыбнулся…

— Спасибо, Мустафа, но я здоровый. Честно, здоровый. К доктору мне не надо.

— Ну, смотри. Сейчас опасно, осень, многие из советских с открытыми окнами живут и простужаются. Воздух холодный с гор идет…

— Я с закрытыми окнами живу…

С самого утра я чувствовал себя и в самом деле скверно — не из-за простуды, нет — я был здоров. Почему-то меня потрясло то, что сказал Горденко. Я сам копался в себе и не мог понять — что же вызвало во мне такие чувства…

Ну, сказал человек такое о Михееве — и что? Он же должен был на допросе правду сказать, верно ведь? Верно. Он ее и сказал — какой бы она не была. Почему он до этого ничего не сказал? А как он должен был сказать? Такое горе, тело в Москву отправляют — а он должен был выйти вперед и сказать: «А вы знаете, товарищи, ведь покойник то спекулировал вовсю, ростовщичеством занимался и вообще позорил звание советского гражданина! Вот ведь как!». Так, что ли? Да нет, конечно. А как тогда? Мне наедине сказать? А с чего он должен был это сделать? Ну бред же в голове, самый настоящий бред…

И тем не менее — в голове назойливо, словно муха вертелось слово «предатель». Я злился сам на себя, отгонял его как мог — но оно упорно возвращалось снова и снова. И что с этим делать — я не знал…

Время до обеда тянулось медленно — но, наконец, стрелки часов сошлись в апогее — на цифре двенадцать. Выждав несколько секунд, я встал…

— Выйду ненадолго, ладно?

— Хорошо…

Надеюсь, голосом себя не выдал…

С нарочит небрежным видом, чувствуя себя едва ли не Штирлицем из с»«Семнадцати мгновений весны» я прошагал по коридору, свернул к туалетам. Хорошо если там никого нет — а если есть, что делать?

Но там никого не было, кроме Павла Степановича. Тот мыл руки…

— Павел Степанович…

— Заходи. И дверь закрой. Тут защелка только на кабинках, прикрой дверь поплотнее…

Я сделал то, что от меня требовалось

— Рассказывай…

— Вчера провели повторный обыск в квартире у Михеева — я и Глазко, вместе.

— И что нашли?

— Нашли тайник. В книге. Пустой…

— Книга большая?

— Да нет, не энциклопедия, обычного формата но толстая… Решения какого-то съезда КПСС, нам сразу в глаза бросилось — зачем она на полке стоит…

— Съезда, говоришь… — полковник Варяжцев закрутил кран с водой, вынуд из кармана носовой платок, начал вытирать руки — еще что?

— Есть показания. Их дал сосед наш по подъезду, советник Горденко. Если верить этим показаниям — выходит, что Михеев занимался спекуляциями, ростовщичеством, махинациями с валютой. Павел, Степанович, ну быть же этого не может…

Я ожидал, что Варяжцев проявит эмоции, хотя бы выругается — но он вместо этого… улыбнулся!

— Вот оно как, значит… Интересно, интересно… Еще что?

— Ничего.

— А сам то в это веришь?

— Нет — твердо сказал я

— И правильно не веришь. Помнишь, я тебя предупреждал, чтобы ты вел себя тише воды, ниже травы?

— Помню.

— Вот и тут то же самое — безапелляционно заявил Варяжцев — ай, молодцы соседи![53] Ох, молодцы! На ходу портянки рвут!

— Вы о чем? — не понял я

— Да все о том же. Провокация это, понимаешь? Провокация самой чистой воды. Михеев мешал кому-то из КГБшников, причем на высоком уровне сидящему — вот тот и подготовил провокацию, чтобы поднять скандал и выслать его из страны. И это не просто междоусобная борьба, тут намного круче. Тот, кто все это подготовил — скорее всего, ему не нравилось о, что Михеев ищет источник дезинформации. Значит, он и был этим самым источником дезинформации… Вот суки!

— А Горденко?

— А что Горденко? Скорее всего, он и должен был выступить с обвинением Михеева в спекуляциях. Дело это серьезное, без свидетелей никак. А сейчас он и выдал вам эту информацию, заранее подготовленную, чтобы сбить следствие с толку и не дать ему нащупать правильный путь.

Предатель…

— Так что, Горденко — предатель?

— Да какой предатель… — махнул рукой Варяжцев — негодяй и все. Мерзавец, согласившийся подставить человека. Горденко никак не может быть источником дезинформации, это человек не того уровня. За ним стоит кто-то другой…

— Значит, надо допросить еще раз Горденко, получается…

— Нет, ни в коем случае. Если даже он и скажет имя этого человека — это будет всего лишь пустопорожняя болтовня. Ни ценностей, ни долларов вы ведь в квартире Михеева не нашли?

— Не нашли.

— Вот и все. Значит, Горденко выставят лжецом и все, кого бы он ни назвал. Есть только слова, пока ничем не подкрепленные. И вышлют из страны в двадцать четыре часа. А большая рыба почувствует, что дело пахнет жареным, нырнет вглубь. И тогда мы ее не достанем. Никак. А где эта рыба вынырнет потом — черт ее знает…

— Так что же делать?

— Тоньше действовать. Я тебе вечером скажу, надо немного подумать. И еще. У вас ведь еще есть зацепка, причем серьезная…

— Какая?

— Скажи мне сам, ты же следователь…

Я мучительно думал — но в голове была какая-то пустота…

— Не знаю…

— Эх ты… Книга с тайником — говоришь решения какого-то съезда?

— Ну, да…

— И она вам сразу бросилась в глаза на книжной полке, правильно? Скорее всего, ее подбросили. Ты когда обнаружил труп Михеева, да и вообще до ее смерти эту книгу у него видел?

— Нет…

— Это контейнер. Скорее всего, в нее должны были положить валюту и ценности, чтобы потом провести обыск и найти их. Но сейчас там ничего нет — значит, либо сначала подбросили книгу, а уже потом должны были положить в нее валюту, либо валюту кто-то спер. Так получается?

— Так… Получается ему эту книгу подбросили, а потом убили?

— Навряд ли… Скорее всего — подбросили уже после убийства. Или в день убийства. О том, что у него в доме такой тайник, не знал никто, даже сам Михеев. Андрей Леонидович был человеком опытным и сразу засек бы, что у него появилась на полке чужая книга…

— Так получается, Михеева убили из-за этой валюты?

— Опять не получается. Михеева хотели скомпрометировать, а не убить. Выслать из страны. Убийство офицера ГРУ — не шутки. А вот обвинение в спекуляции — другое дело. Так что — скорее всего именно на день убийства было намечено провести обыск и скомпрометировать Михеева валютой! Именно поэтому Горденко и был в тот день дома. Он должен был быть одним из тех, кто будет участвовать в обыске и подтвердит обвинение, уличит Михеева. Но самое главное — откуда взялась эта книга?!

…

— В Советском Союзе было бы все понятно — сходили в магазин и купили. Но здесь. Скажи, где в Афганистане можно взять такую книгу?

— В посольской библиотеке! — выпалил я

— Верно. Больше негде. Есть шанс, то на этом они — Павел Степанович не конкретизировал, кого он имеет в виду когда говорит «они» — что на этом они и засветились. Просто взяли попавшуюся под руку книгу в библиотеке и оставили следы. В библиотеке всегда записывают какие книги кто берет и когда должен сдать. Ты в библиотеку записан?

— Нет.

— Вот тебе и задание. Запишись в библиотеку и проверь, кто взял эту книгу и не вернул. А вечером, в двадцать один ноль-ноль выйди, погуляй перед домом…

— Хорошо…

— Расстроился? — остро глянул на меня Варяжцев

— Есть такое… А что заметно?

— Заметно. Если будешь через себя все пропускать — рано или поздно сойдешь с ума или сопьешься. Многие разведчики, которых можно назвать великими, закончили свои дни алкоголиками. Выбрось из головы — и все будет нормально…

Если бы…

Как Клавдия Николаевна Погребняк, женщина необъятной души и еще более необъятного тела попала на должность библиотекаря посольства никто не знал. Через постель — любой, кто хоть раз видел Клавдию Николаевну, напрочь бы отмел такую возможность. Разве что нашелся в аппарате МИД любитель рубенсовских форм… Но факт оставался фактом — Клавдия Николаевна была библиотекарем, а по совместительству еще и неосвобожденным парторгом[54] уже два года…

Чтобы все понимали, насколько это было необычно — поясню. В посольствах СССР за рубежом схватка за должности поварих, библиотекарей, машинисток и прочие женские должности велась еще более жесткая, чем за места руководства. Причина этому была проста — на дипломатической работе были в основном мужики. А у каждого мужика была жена, несемейные получали восемьдесят процентов оклада (прим автора — это действительно было так и это идиотское правило было отменено лишь в девяностом, если память не изменяет), кроме того, на несемейных косо смотрели безопасники. Считалось, что несемейного советского мужика ЦРУшникам легче поймать в «медовую ловушку».[55] Поэтому, за рубеж несемейному выехать было сложно, почти невозможно. А если есть жена — то есть проблема, куда ее пристроить, чтобы без дела не болталась. На дипломатическую работу женщин не брали, считалось, что страну достойны представлять лишь мужчины. Технических должностей в посольстве было мало. Устроиться на нормальную работу в стране пребывания было сложно, да и нельзя. И получалось — куда ни кинь, всюду клин. Без жены одному скучно. Приехала жена — если ее устроить хотя бы поварихой, так она при деле будет, женщина целый день предоставленная сама себе — считай преступница. Опять-таки — хоть у поварихи оклад и маленький — а все равно по меркам Союза прекрасная зарплата и подспорье для семейного бюджета. В общем — по умолчанию все «женские» места делились среди жен тех мужиков, что работали в посольстве, и одинокой женщине даже на место библиотекаря было не пробиться. А вот Клавдия Ивановна как-то ухитрилась пробиться…

С трудом досидев еще несколько часов, кое-как сделав работу, я все таки ушел на час раньше — рванул в библиотеку…

И чуть не опоздал — Погребняк уже стояла у двери, ища в сумочке ключ. Сумочка, как и сам хозяйка была безразмерной — хозяйственная авоська, не меньше…

— Клавдия Николаевна…

Женщина развернулась — и на ее лицее вспыхнула улыбка…

— Ох, напугал то… Сережа… Решил книжки почитать? В библиотеку записаться…

Как-то раз она уже предлагала мне записать, но я вежливо отказался — не до книг было…

— Да. Скучно, почитать решил…

Женщина посмотрела на часы…

— Пришел ты поздно… Ну да ладно… Заходи…

Помещение под библиотеку было маленьким — меньше, чем скажем выделялось под школьную библиотеку. Практически все помещение занимали стеллажи с книгами, в углу был стол библиотекаря, мест для чтения не было вообще. Книги сдавали, получали новые и уходили. Оставалось загадкой, как Клавдия Николаевна, с ее то габаритами протискивалась между стеллажами…

— Ты ведь новенький — давай сначала формуляр заполним.

Формуляр так формуляр. Матерясь про себя я начал заполнят карточку читателя, лихорадочно пытаясь вспомнить, что мне писать в графе «адрес». Написал «Кабул» — и этого хватит. Не сбегу же я с книгами в Советский союз, в конце концов…

— Ну и почерк… — нахмурилась Клавдия Николаевна — ладно… Потом сама перепишу. Что-то сейчас возьмешь?

— Да, материалы двадцать пятого съезда КПСС…

Погребняк посмотрела на меня как на слабоумного

— Что?

— Материалы двадцать пятого съезда КПСС у вас есть?

Женщина вздохнула так, что все ее телеса заколыхались…

— Ты что, шутишь что ли?

— Да какие тут шутки…

Клавдия Николаевна смотрела на меня, пытаясь определить, в чем здесь подвох…

— Ты что партминимум сдаешь?

[56]

— Да, точно… Партминимум — сказал я, сама того не желая, Клавдия Николаевна подсказала мне мотив для того, чтобы взять эту книгу…

— Ладно… здоровенная, затянутая в сатин туша протиснулась между полками — и через две минуты передо мной лежали два новеньких, в красной обложке тома. Я смотрел на них, как баран на новые ворота. Черт, так не может быть… Ведь одного должно не хватать… Думай, думай!!!

— Это не те.

— Погребняк нависла надо мной горой, уперев руки в бока…

— Ну, знаешь! Других нет!

— Я знаю, должны быть другие. Это старые, есть более поздние, с комментариями — я плел что попало. Раз Уголовный Кодекс может быть с комментариями — почему бы решениям партсъезда не быть с комментариями, правда ведь?

Лицо Погребняк медленно наливалось красным…

— Ну вот что, Белов! Если тебя эти не устраивают — иди к Мащенко в ГПУ и там требуй другие, может у него есть какие тебе надо. А у меня других нет! И вообще — библиотека закрывается, рабочее время кончилось так что будь добр, освободи помещение!

Мащенко! Конечно же, Мащенко! Если здесь оба тома на месте — то надо проверить там, в ГПУ. Надеюсь, Мащенко приехал…

Как я только автокатастрофу не устроил, по дороге домой… Даже не знаю, как добрался… Тогда, в тот момент я забыл про все — например про то, что Мащенко залил мою кухню, а я взломал его дверь и зная характер Мащенко — скорее всего сейчас будет скандал. Мне нужно было только одно — узнать, что с книгой, кому он ее давал — этакое нетерпение идущей по следу собаки…

Проскочив мимо своей двери, я поднялся на этаж выше, сердце бухало как сумасшедшее. Замерев на мгновение — только бы он был дома! — я вдавил кнопку звонка. Тот истерично затрещал — и за дверью послышались шаги…

— Товарищ Мащенко…

Подполковник Мащенко — невысокий, усатый, с вечно недовольной физиономией, мрачно смотрел на меня…

— Капитан Белов… На ловца и зверь, как говорится… — при этом он принял точно такую же позу, один в один как и Клавдия Николаевна получасом раньше — как вы объясните тот факт, что вы взломали дверь в моей квартире?

Господи…

— Кирилл Владимирович…

— Не Кирилл Владимирович, а товарищ подполковник! Давайте по уставу!

— Кирилл Владимирович — я хочу в партию вступить!

Ляпнул — и сам не понял, что ляпнул. Надо было что-то ляпнуть, что-то такое, что собьет Мащенко со скандала, на который он настроился…

Подполковник Мащенко оборвал себя на полуслове, вгляделся в меня точно так же как и Клавдия Николаевна. Просьба моя, на самом деле была большой наглостью, и он не знал как реагировать. Но не отреагировать он не мог — это было его прямой обязанностью….[57]

— Проходи… — он отступил в сторону — давай, на кухню…

На кухне было чисто — кое-как подполковник прибрался. В углу стояло ведро с грязной водой, на плите закипал чайник…

— Значит, в партию вступить хочешь… — подполковник сел на одну табуретку, мне указал на другую — а почему ко мне идешь с этим?

— Ну, вы же поспособствовать можете, Кирилл Владимирович…

Маслом по сердцу — угадал, что сказать. На лице Мащенко мелькнула мимолетная улыбка, и вновь сменилась озабоченностью. Приятно ощущать себя человеком авторитетным…

— Поспособствовать то я могу… У тебя кандидатский стаж есть?

— Нету… — развел руками я

Но теперь, раз я так попросил, отказать подполковник уже не мог…

— Стажа нет — это плохо. Но не смертельно… Вот что. Давай, сначала кандидатом, а потом срок пройдет, партминимум сдашь — и я поспособствую, чтобы тебя приняли…

— Спасибо, Кирилл Владимирович… А что дальше делать мне?

— Книги почитай — именно этих слов я и ждал — сейчас я тебе подберу. В работе первички[58] активно участвуй, хоть тебя пока кандидатом оформим. Шефство оформи над своим подсоветным, это тоже в плюс пойдет, помогаешь афганским товарищам в партстроительстве. Сейчас я тебе кое-какие материалы подберу…

Подполковник вышел в другую комнату, а я остался ждать, и гадать, что на сей раз — попал или мимо. Наконец Мащенко вернулся, нагруженный книгами.

— Сначала с «Малой Земли» начни,[59] я тебе только первый том положил, сначала его прочитаешь, потом остальные дам. Потом вот это, это и…

— А материалы последнего съезда, Кирилл Владимирович?

— А тебе зачем? — недоуменно спросил Мащенко — это в партминимум по-моему не входит…

— Ну, хочу быть в курсе… последних решений, так сказать…

Подполковник Мащенко над чем-то задумался и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу…

— Тебе это рано еще, конечно, в такие глубины углубляться, но спасибо что напомнил. Харава у меня на днях забрал эти материалы и так и не отдает. Говорил на три дня, что-то посмотреть — неделя уже прошла. Завтра спрошу. А ты пока это почитай…

— Харава? Ты уверен?

— Да

— Точно Харава? — Варяжцев испытующе смотрел на меня…

— Да точно, точно Харава. А что?

Полковник в раздумье пригладил волосы

— Да ничего хорошего. Георгий Константинович Харава, капитан — работает в резидентуре КГБ. Что я о нем слышал — непонятно, как он вообще в разведку попал, ни в зуб ногой ни в чем. Видимо, волосатую лапу имеет. Только зарплату в валюте получает. Если на кого бы я последним среди всех местных КГБшников подумал — так это на Хараву. Если только его попросил кто. Или происходит что-то такое, в чем мы пока не можем разобраться…

Я молчал — никого из местных КГБшников я не знал, и сказать ничего не мог…

— Надо выманить их на живца — внезапно сказал Варяжцев

— Что?

— На живца. У меня складывается такое впечатление, что наши противники и сами не понимают, что происходит. В этом случае, если мы обострим игру до предела — у них сдадут нервы, и они сделают ошибку. На этом мы их и возьмем. Мы должны взять их на чем-то горячем — иначе они отвертятся. И основная роль в этом во всем должна быть у тебя!

— Это как?

— Да так. Мы знаем конец нити — это советник Горденко, который наговорил много чего про Михеева. Он причастен ко всему этому, скорее всего через него идет информация в КГБ, на Хараву или кого-нибудь еще. На этом и будет строиться наша ловушка. Ты и Глазко — следственная группа. Предположим, вы что-то нашли, что-то очень серьезное. К примеру — информацию. Или ценности — в общем, не говори что именно, чтобы они понервничали. И информация об этом доходит до ушей Горденко. Что он делает дальше? Он должен передать информацию тому, с кем он работает, своему куратору. Он это и сделает. А куратор — тот начнет нервничать. Скажем, что для того, чтобы прослушать пленки нужна спецаппаратура и Глазко уезжает в Советский союз, потому что в Афганистане такой аппаратуры нет. Или ценности надо сдать на экспертизу — тоже в этом вопросе не конкретизируй. Уезжает завтра или послезавтра — а до этого искомое хранится у него в квартире. Времени совсем нет, цейтнот и решение надо принимать быстро. А в квартире у Глазко — организуем засаду. Сделать это нужно быстро, пока я не уехал. И посмотрим, кто придет на огонек…

Я долго думал над тем, как мне передать информацию так, чтобы это не выглядело как ловушка. Если я сам начну разговор и в ходе него начну говорить то, что мой собеседник и не спрашивает — сразу все будет понятно. А времени было мало — в цейтноте был не противник, в цейтноте был я. Но тут мне помогла сама судьба…

Горденко наткнулся на меня (а может и я на него) наутро, когда надо было ехать на работу…

— Подвезешь? У меня с машиной проблемы…

— Я же в город, вам с другое место…

— Ерунда. Со своим подсоветным доеду. Он в городе живет. До центра доеду, а потом пересяду…

— Поехали…

Пять минут ехали, говоря обо всем понемногу — и тут Горденко, щелкнув зажигалкой, спросил…

— А про начальника твоего — чего нибудь есть новое…

Я выдержал небольшую паузу.

— Да есть…

И снова пауза — как будто решаю, говорить или нет.

— В общем нашли мы кое-что. Глазко прилетел, знаете?

— В Царандое советник новый, что ли? Я его плохо знаю, он особняком держится.

— Так вот. Он как раз следствие по убийству Михеева ведет, завтра в Союз улетает, надо экспертизу делать. Что нашел — никому ни слова, даже местным цанандоевцам не доверяет. Ему говорили в сейф положить — он говорит — при мне надежнее. Так и носит с собой…

— Надеюсь, гайки не закрутят из-за всего из-за этого… озабоченно сказал Горденко — только убийств нам тут и не хватало…

Машина сломалась, как же…

Афганистан, Кабул

Ночь на 01 октября 1978 года

Засаду поставили по всем правилам — благо среди нас был настоящий ас розыска, да и я за время работы в Генеральной прокуратуре кое в чем поднаторел. Первым в доме появился Варяжцев — он прошел утром, по темноте, чтобы если кто следит за домом — тот ничего не обнаружил бы. Поднявшись на этаж, где жил Константин Иванович, он открыл дверь ключом, который я ему дал и прошел в квартиру. Спрятался он в санузле — и должен был просидеть там весь день. По нашим прикидкам, гости должны были прийти вечером или ночью — но не исключен был и дневной визит с намерением подкараулить пришедшего с работы хозяина квартиры. А Варяжцев справился бы с гостями — тем более что у него был АПС.

Вторым пришел Константин Иванович — он спокойно сходил на работу и вернулся с нее под вечер. Совершенно не волнуясь, он поставил машину под окнами и пошел в подъезд. Дверь он только прикрыл, не закрыл — потому что должен был прийти и я.

Третьим появился я — придя с работы, я громко топая поднялся на свой этаж, сильно хлопнул дверью — а потом на цыпочках поднялся этажом выше и вошел в квартиру Константина Ивановича, аккуратно заперев за собой дверь….

Передвигаться мне и Варяжцеву пришлось в буквальном смысле слова на четвереньках — за окнами могли следить и появление в окне силуэта кого-то другого, кроме хозяина квартиры сразу спугнуло бы злоумышленников. Поужинав на полу бутербродами и выпив несколько чашек крепчайшего кофе, чтобы не заснуть, мы разбрелись по местам…

— Поверить не могу, что согласился на весь этот бред… — проворчал Константин Иванович, лежа в туалете…

— Тихо…

Места мы распределили так: Павел Степанович устроился в большой комнате, рядом с самой стеной, вроде как изображая собой спящего на диване хозяина квартиры. Его задача была самой сложной — лежа на диване укрывшись покрывалом не заснуть гораздо сложнее, чем лежа на холодном кафеле в санузле. Но Варяжцев заверил нас, что не заснет. Был еще вариант проникновения через окна — но это уже для детективов. У них же есть специалист по дверным замкам Горденко — с ним они точной пойдут через дверь. Глазко залег в санузле, а я — на кухне. В случае чего мы должны были пропустить злоумышленников в комнату и заблокировать им путь к отступлению. С Константином Ивановичем у нас на двоих был один пистолет Макарова и одна обойма к нему. После размышлений, пистолет взял Глазко по соображениям «как бы чего не вышло»…

Лежать тихо было сложно — надо было контролировать, не заснул ли на посту твой сосед — и делать что-то чтобы не заснуть самому. Заряд бодрости от кофе уже закончился, запасы стойкости тоже подходили к концу. Хотелось вздремнуть ну, хотя бы пятнадцать минут, перед глазами плавали какие-то разноцветные круги, в ушах шумело. В голове ворочалась разная бессмыслица…

— Константин Иванович?

— Да…

— Сколько будет дважды два плюс два и минус два?

— Да иди ты…

— Тихо!

Показалось или нет? Как будто мышь скребется…

Не показалось — в прихожей что-то едва заметно похрустывало. Вскрывают замок…

— Внимание!

Теперь самое главное — не спугнуть, чтобы те, кто пришел не ломанулись назад как лоси. Надо, чтобы они спокойно прошли к комнате — там для них небольшой сюрприз приготовлен…

Беззвучно — почти беззвучно открылась дверь. Я подался назад, приготовился к броску. Ничего не видеть, что происходит в темном коридоре, было страшно — но если они увидят — будет хреново, все сорвется. Надеюсь, то чуть приоткрытая дверь санузла ни на какие размышления их не наведет…

Все произошло быстро и внезапно — вдруг в большой комнате послышался приглушенный грохот — на пол со всей силы упало что-то большое и очень тяжелое. Описывать то, что было дальше сложно — все как в калейдоскопе. Константин Иванович успел первым, несмотря на возраст — а у меня, когда я поднимался с пола, проскользнула нога, я потерял равновесие и промедлил пару секунд. Глазко выскочил в коридор, с разбега припечатал кого-то к стенке — тут в них со всего разгона врезался я, и мы повалилсь на пол в тесной прихожей. Я оказался сверху, схватил чью-то руку…

— Не меня держи… — донеслось снизу, оказалось, что я схватил за руку Константина Ивановича. В комнате тоже слышалась возня, что-то упало…

Поняв, что толку так не будет я попытался встать — тут кто-то подсек меня под ноги, и я снова грохнулся в живую кучу-малу…

— Твою мать, б. ь!!! — уже не сдерживаясь заорал в голос я

Не поднимаясь, я скатился с намертво сцепившихся в рукопашной схватке мужиков, оказался на полу. Снова перекатился — и оказался по моим расчетам как раз в том самом месте, где должен был быть выключатель — во всех квартирах они устанавливались одинаково. Пальцами нащупав знакомую изогнутую пластмассовую деталь я нажал на нее что есть силы — и коридор ярко осветился…

— Лежать! Лежать, сука!

Варяжцев уже справился со своим «клиентом» — и теперь держал под прицелом Стечкина того, кого пытался удержать на месте Глазко…

— Лежать, пришибу!

Щелкнули наручники — Константин Иванович позаимствовал на всякий случай пять пар у царандоевцев. Варяжцеву своя пара не понадобилась — своего противника он просто вырубил…

— Сука! — сделав шаг вперед, Варяжцев с размаха пнул Горденко по лицу, разбив нос — я сейчас вас обоих! Суки!

— Довольно! — крикнул поднявшийся на ноги Глазко

— Да пошел ты! — на Варяжцева было страшно смотреть — он моего друга убил, сейчас я его завалю. Сука!

Горденко попытался отползти — но Варяжцев ударил его снова…

— Уймись! Уймись твою мать! — Глазко стал у него на пути, заслонив собой лежащего Горденко. Тот бросил взгляд на дверь — но там стоял я, а руки у него уже были в наручниках Не вырваться…

— Нет, я что должен их — в задницу целовать!?

— Уймись! — заорал Глазко — Сергей, дверь закрой нах..!!!

Человек на полу в большой комнате стал подавать признаки жизни. Я захлопнул дверь на лестницу — пока не сбежались соседи, стены тонкие, подумают, что пьяный дебош.

— Нет, ну суки… — полковник Варяжцев уже остывал….

И тут я понял — спектакль! Классический — добрый следователь — злой следователь. И хотя мы об этом не договаривались — но старый лис розыска Глазко все с ходу просек и подыграл Варяжцеву на самом высоком уровне. Ай, красота. Профессионализм есть профессионализм…

В комнате, Глазко достал еще одну пару наручников, надел на приходящего в себя человека…

— Сергей! Тащи этого сюда…

Я поднял Горденко, тот тяжело повис на мне…

— Сергей, ты что творишь… — выдохнул он

Ничего не отвечая, я вывел его в большую комнату, где уже тоже горел свет…

— Присаживайтесь! Рядком присаживайтесь!

— Что за произвол! — в голосе второго говорившего не было никакого акцента, да и на грузина он не был похож. Кто же это?

— Произвол… — Варяжцев поднял пистолет — сейчас я покажу тебе, что такое произвол!! Хочешь?!

— Павел Степанович! — выкрикнул Глазко — хватит, в конце концов! Идите на кухню, воды выпейте. А ты, Сергей, обыщи их. Только аккуратно…

Когда я обыскивал, Константин Иванович переместился к окну — чтобы я не перекрывал ему линию огня. Ожидать можно было всякого — ведь Михеева же они как-то убили. Но оружия что у Горденко что у второго не было — не было даже перочинного ножа. У обоих было метров по пять крепкой веревки, а у второго — еще и склянка какая-то, закрытая закручивающейся крышкой. Склянка из коричневого стекла, в таких бывают лекарства…

— Дай-ка… — появившийся в комнате Варяжцев забрал у меня склянку, осторожно открыл, вдохнул так как учат на уроках химии, не сунув нос в склянку, а приблизив ее к носу и помахав двумя пальцами — хлороформ…

В этот момент меня впервые посетила мысль, что что-то не то…

— Рассказывай, Харава… — уже более мирным тоном сказал Варяжцев, перейдя к окну…

— Вы не имеете права!

— Не имеем? — недобрым тоном начал Глазко — это с какой это стати не имеем. Я веду расследование убийства Михеева. И вы вломились ночью в мою квартиру зная, что у меня хранится информация по этому убийству. Кроме того — есть и другие улики — например книга, которую вы, Харава, взяли у Мащенко и сделали в ней тайник, а потом, убив Михеева подбросили ему в квартиру. А вы, Горденко, пытались навести следствие на ложный след, обвинив Михеева в спекуляциях. Вы двое совершили умышленное убийство с отягчающими вину обстоятельствами — а за это вам обоим вышка светит. Так что — имеем мы право или нет?

— Мы не убивали… — мрачно сказал Горденко

— Не убивали? А сюда зачем полезли?

В коридоре раздался какой-то шорох… Что-то я слышал и раньше — но не придал этому значения.

Дверь, что ли не закрыта… Закрывал ведь…

— Я сейчас…

Я шагнул в коридор — и нарвался на автомат…

Ирак, окрестности Тикрита

30 сентября 1978 года

Из пустыни злобно задувал ветер, он то утихал, то вновь начинал подвывать, подобно раненому зверю. На севере горизонт тускло светился — там находился небольшой город Тикрит, арабское захолустье, название которого через четыре десятка лет будет знать весь мир. Сейчас же это было просто иракское захолустье…

Темно-зеленый УАЗ с брезентовым верхом — советская модель джипа, в изобилии поставляемая Ираку, надежная и неприхотливая машина, способная переносить самые дурные условия эксплуатации свернула с дороги, ведущей к городу и, завывая мотором, подпрыгивая на неровностях, покатила по пустыне. В машине был один человек, он вел машину, не включая фар. Оставалось только удивляться — местность была неровная, и вполне можно было убить подвеску, а то и перевернуться. Но сидевший за рулем человек этого не боялся, дорогу он видел. Много лет назад он точно также катил на Виллисе по рокадным дорогам, и включать фары было нельзя — в любой момент можно было нарваться на немецких парашютистов или на прорывающиеся к своим остаточные группы. Если фары будут включены — они не промахнутся. А вот если выключены — попробуй, попади по темному силуэту машины, да еще движущейся…

Место, где должна была состояться встреча, человек тоже нашел в темноте, почти интуитивно — хотя до этого всего лишь видел его на карте и запомнил ориентиры. Машину он развернул, поставил носом к дороге, двигатель глушить не стал. Тот, с кем он должен был встретиться, должен был появиться со стороны Тикрита, своего родного города — эту местность он знал намного лучше и вполне мог добраться не по шоссе, а проселочными дорогами. И он должен был тоже быть один — таково условие встречи…

Человек привычно расстегнул кобуру — в ней покоился его любимый старый ТТ, Тульский-Токарев, с которым он прошел еще войну. В кармане гражданской куртки был запасной магазин и две осколочные гранаты — стандартный «малый набор» чистильщика-скорохвата. Несмотря на то, что человеку было уже много лет — с таким набором он был способен уничтожить целое отделение. А если не поможет это — значит, не поможет уже ничто…

Мерседес появился через десять минут. Сначала генерал услышал шум работающего мотора — горы хорошо рассеивали звук, казалось, он шел ниоткуда — и отовсюду. Затем с севера, там где на горизонте слабо светились огни Тикрита, мелькнули вспышки — машина тяжело переваливалась на неровностях почвы, тяжелый немецкий лимузин совсем не был предназначен для того, чтобы ездить по бездорожью — но машина справлялась и с этим. Генерал всмотрелся — машина была одна…

Тот, кто был за рулем, родился здесь, здесь он пас скот, принадлежащий дяде со стороны отца Ибрагиму — и он прекрасно знал все окрестности своего родного города. Здесь он играл со своими сверстниками, многих из которых он уже вытащил в Багдад, назначил на ответственные посты, собирая свою команду, лично преданных людей. Сюда же он убегал, когда дядя приходил в ярость и бил его — иногда он прятался целыми днями. И он все это помнил до сих пор, хорошо помнил…

Мерседес остановился в нескольких метрах от джипа, в темном салоне было двое. Генерал нахмурился — так не договаривались…

Приглушенно хлопнули двери машины — пассажир с заднего сидения, а потом и водитель выбрались из нее и пошли навстречу генералу. Водитель оставил включенными фары и теперь их свет освещал всю сцену, идущие навстречу люди, подсвечиваемые со спины казались вырезанными из черного картона мишенями в тире. Генерал привычно отодвинулся в темноту, чтобы свет не падал на него…

Один из приехавших, среднего роста, в арабском костюме, кряжистый, сказал что-то на арабском. Генерал спокойно ждал…

— Дядя приветствует вас, сайиди![60] Я Камиль, его двоюродный племянник, дядя не знает ваш язык, и взял меня как переводчика. А я учился у вас и знаю русский язык…

Генерал задумался. Это могло быть правдой, а могло — нет. Но в любом случае — ему терять было нечего, он ночным рейсом возвращался в Союз. Если проблемы и будут — то только у того, кто привел этого Камиля. Впрочем — может быть, этого Камиля уберут сразу после встречи. Восток…

— Приветствую вас! — генерал протянул руку, приехавший пожал ее на арабский манер, двумя руками сразу, снова начал говорить по арабски….

— Дядя спрашивает — привезли ли вы? — перевел Камиль

Генерал молча достал из-под куртки толстый пакет с бумагами, протянул его приехавшим. Документы взял Камиль и тут же с поклоном передал их его спутнику. Тот снова заговорил…

— Дядя спрашивает, нет ли тут обмана?

— Нет — коротко ответил генерал — обмана здесь нет. Мы готовы поддержать прогрессивные силы в любой стране арабского Востока.

Камиль перевел, наступило молчание, прерванное новой скороговоркой арабской речи

— Дядя спрашивает, когда все начнется?

— Примерно через два года. Время чтобы подготовиться у вас есть. Вся информация нужная для этого находится в пакете, объемы предстоящих военных поставок — тоже.

Человек шагнул вперед, встал почти вплотную к генералу, пытливо вглядываясь в его лицо. Генерал в свою очередь смотрел в глаза ночному гостю — аккуратные черные усы, грубоватые черты лица, тяжелый взгляд черных, слегка навыкате глаз…

— Хорошо… — вдруг произнес араб на плохом русском — хорошо…

После чего повернулся и направился обратно к своему Мерседесу. Генерал молча смотрел ему вслед…

Судьба всех троих участников этой встречи сложится по-разному. Камиль погибнет первым — он будет в числе тех, кто погибнет в засаде, устроенной заговорщиками недалеко от селения Эд-Дуджейль. Тогда в результате тщательно спланированного нападения погибло одиннадцать человек, но сам Раис остался невредим. Сам Раис проживет долгую жизнь — но окончит ее на эшафоте в оккупированной стране, полыхающей пламенем партизанской войны. Генерал предаст его, сам того не желая — да и самого генерала предаст его страна, которой он служил верой и правдой. А генерал…

Афганистан, Кабул

Ночь на 01 октября 1978 года

Что бы вы сделали — если бы вот так вот вышли в коридор — и нарвались на автомат, практически в упор? Скорее всего, ничего — просто не смогли бы ничего сделать. И любой нормальный человек не смог бы ничего сделать. Но мой отец в свое время прошел школу СМЕРШа, а там обучали разному. Обучала война и тех, кто не проходил проверку, хоронили с воинским салютом. А вот мой отец выжил — хотя сталкивался с подобными ситуациями. И научил выживать меня…

Вместо того, чтобы шагнуть назад, я мгновенно шагнул вперед и сместился влево. Коридор был узким, как и во всех панельных домах, пространства для маневра не было совсем. На автоматчике был камуфляж и черная маска, автомат был десантным, со складывающимся прикладом. И если сначала он упирался мне в грудь — то теперь ствол АК был намертво зажат у меня подмышкой. И автомат стал бесполезен — но для того, чтобы выполнить этот прием, действовать надо молниеносно…

Выведя из игры автомат, дальше я поступил просто — со всей силы саданул противника коленом в пах. И пока тот оседал на пол, я окончательно выдернул из его рук автомат, перехватил его — и направил его на тех, что шли следом…

— НАЗАД!!! БРОСИТЬ ОРУЖИЕ!!! СТРЕЛЯЮ НА ПОРАЖЕНИЕ!!! БРОСИТЬ ОРУЖИЕ!!! НАЗАД ВСЕМ, СТРЕЛЯЮ!!!

Любой, кого учил воевать выходец из СМЕРШа, знал — при внезапном контакте с противником первым делом нужно крикнуть, предупредить остальных. При внезапном нападении выкосят всех за считанные секунды, если ты предупредишь своих товарищей — погибнешь только ты. Или не погибнешь — как Бог даст. Так остался в живых отец — уже после войны, в сорок шестом, когда в районе Лигница их группа — двое СМЕРШевцев и несколько контрразведчиков из «безпеки войсковой» наткнулись в лесу на «вервольфов» — немцев из нацистского сопротивления. Тогда все решали секунды — и друг отца, гвардии капитан Алексей Тихонов крикнул «немцы» а в следующую секунду получил десяток пуль со всех сторон. Тогда в лесу погибли еще трое поляков, а многие, в том числе и отец были ранены. А если бы не крикнул — посекли бы всех, они уже вошли на место засады, и немцы не пощадили бы никого. А вот теперь выпало и мне…

Как мы тогда не перестрелялись… Страшно даже представить, что было бы. Несколько трупов — те, кто шел следом имели пистолеты и умели стрелять — но я все равно бы успел садануть длинной очередь — а в узком коридоре от автоматной очереди, от пробивающих даже рельсы пуль ничего не спасет. А потом бы начали стрелять Варяжцев и Глазко — и те, кто оставался на лестнице стреляли бы в них…

— Стоять! Не стрелять! Стоять!!! Жемайтис, лежать, не двигаться! Не стрелять!!!

— СТРЕЛЯЮ НА ПОРАЖЕНИЕ!!! ЛОЖИТЕСЬ ВСЕ!

— Не стрелять! Парень, не стреляй! Назад всем! Назад!

Лестничная клетка (как только соседи не повыскакивали) была ярко освещена, с нее в квартиру ступил высокий, средних лет, бородатый человек. Одет он был в обычный черный костюм и руки держал на уровне плеч и ладонями ко мне. В целом, он был похож на ученого или геолога…

— Не стреляй. Положи автомат. Мы из КГБ.

Адреналин не просто гулял в крови — он там бушевал, подталкивая на безумные, ненормальные поступки. Палец на спусковом крючке автомата как будто заледенел….

— Мне похрен! Документы!

— Хорошо. Документы у меня слева, в кармане. Сейчас я их достану. Медленно, левой рукой. Не стреляй.

— Медленно! — я начал отступать назад, держа мужика на прицеле — теперь в случае чего я могу метнуться вправо и укрыться за стеной. И у нас на троих будет два пистолета и автомат с полным магазином — уже что-то…

— Петр Павлович! Сергей, опусти оружие. Нормально…

Варяжцев положил мне руку на плечо…

— Опусти, говорю. Перестреляться еще не хватало…

Я медленно, по миллиметра опускал оружие, глядя на красные корочки в левой руке бородатого.

— Вот так… Нормально. Автомат мне дай — я отпустил рукоятку, уже мокрую и скользкую от пота и автомат перекочевал к Варяжцеву — заходите, Петр Павлович. Только не все вместе — оставьте своих на лестнице.

Бородатый кивнул…

— На лестницу всем и оставаться там! Жемайтиса заберите…

Я прислонился к стене, меня уже потряхивало — такое количество адреналина бесследно не проходит…

Бородатый прошел в комнату, на мгновение задержался около меня, взглянул — но ничего не сказал…

— Товарищ… — вскинулся с дивана Харава — и рухнул обратно, под взглядом бородатого…

— Помолчал бы… — презрительно бросил Петр Павлович — делов ты уже наворотил, не расхлебаешь. Откуда ты только взялся придурок такой…

— Они меня…

— Пытали и склоняли к измене родине — закончил за Хараву бородатый — помолчи лучше. За умного сойдешь…

— Вы здесь как оказались? — спросил Варяжцев

— Заглянули на огонек… Пошли, переговорим… — бородатый кивнул на дверь спальни…

Афганистан, Кабул. Аэропорт

02 октября 1978 года

— А этот… Машковцев — это кто такой?

— Машковцев… — прищурился Варяжцев — это мил друг такой человечище… Петр Павлович Машковцев — руководитель особой инспекции КГБ СССР, о них вообще мало кто знает. Они во втором главке, туда Андропов еще не сумел руки сунуть. Первый главк полностью под ним, во втором еще что-то нормальное осталось. Машковцев — как я думаю в числе этого нормального…

— А зачем мы их отдали, ведь мы же их взяли…

— По инструкции с проштрафившимися сотрудниками КГБ должны разбираться сами КГБшники, вот поэтому и отдали. Впрочем, оно и к лучшему — оба уже раскололись.

Я молча ждал дальнейших слов Варяжцева — а он взвешивал, говорить их или нет. Требования секретности были простыми и однозначными — но по справедливости должен был узнать. Должен — и все…

И Варяжцев решился — заговорил. Без всяких глупостей типа «между нами и никому ни слова» — на этом уровне все всё прекрасно понимали…

— В общем, признались они по полной. Горденко и убил. Сука…

…

— Кратко. Этот самый Горденко — на связи у Харавы был — но не только на связи. Оба они, помимо прочего и спекулировали, деньгами, золотом, валютой — все то, в чем Горденко Михеева обвинял, он сам и делал. Американцы их на этом и подловили. Дали наши спекулянты подписку, стали сотрудничать. На этом их и накрыл Михеев. Тогда Горденко пришел к нему ночью — якобы на чистосердечное сломался — и…

— А пленки где? Получается что, Андрея Леонидовича — из-за этого?

— Получается так… Сколько прошел мужик, а тут какая-то мразь… А пленки… А пленки теперь уже не найти, разве только случайно. Ушли пленки, вместе с Михеевым. Вот так вот.

— А обстрел? Случайность?

— Не забывай, с нами были двое афганцев. Один — занимается борьбой с бандитизмом, а бандитов в горах — все больше и больше…

Я молчал — говорить в этом случае было нечего…

— И что теперь с ними будет?

— А что с ними? Мне надо по постоянному месту службы возвращаться, их в Союз отправят. Судить будут.

— А меня за что?

— В смысле? — не понял Варяжцев

— Ну, за что меня в Союз отправляют…

Варяжцев тяжело вздохнул…

— Ничего то ты не понял, Сережа… Учиться тебе надо. Столько дров наломали — удивительно, что живы все остались. Отучишься — как раз приедешь, может и вместе будет работать. К тому времени такие дела творится будут — не чета нынешним… Ну, ладно… — Варяжцев посмотрел на часы — прощаться не будем… Свидимся еще… Увидишь Старика — привет передавай…

Павел Степанович протянул мне руку — и я пожал ее. С трудом сдерживаясь от того, чтобы не заплакать…

Все то, что сказал мне тогда Павел Степанович в аэропорту Кабула, оказалось ложью. Ложью от первого до последнего слова. В эту ложь поверил я, поверил и Варяжцев. Хотя точно сказать нельзя — но, скорее всего даже многоопытный полковник госбезопасности Петр Павлович Машковцев, начальник особой инспекции КГБ СССР тоже поверил в нее. Не хотелось бы думать, что Машковцев был заодно с ними. Это была ложь, в которую легко было поверить, ложь, поверхностно объясняющая все. В нее и поверили — все, кто должен был поверить…

Потом я долго корил себя за то, что позволял себе поверить этой лжи. Если бы я не улетел тогда, если бы начал копать дальше… Возможно тогда и не произошло бы всего того, что произошло потом, возможно не пролились бы реки крови. Возможно, Афганистан был бы до сих пор заброшенной мирной страной, о которой упоминают по телевизору в лучшем случае раз в год. Но произошло — как произошло. И этого уже не изменить.

А правду я все-таки узнал. Но это — уже совсем другая история…

Примечания

1

бей — уважительное обращение к мужчине в Турции — прим автора

2

Гладиатор — отряды политических убийц и террористов, подчиняющиеся командованию НАТО. Подробнее об этом — см. «Тигры Белые» — прим автора

3

MIT, Милли Истихбарат Тескилати, военная разведка Турции — прим автора

4

так в тексте — прим автора

5

Мак-Магон, Джон Норман, в описываемый период — первый заместитель директора ЦРУ

6

будущий резидент ЦРУ в Москве с 1979 по 1982, затем начальник советского отдела оперативного директората ЦРУ

7

Центральная Служба Безопасности. Спецслужба, отвечающая в США за криптографический анализ и криптобезопасность. Директор АНБ одновременно по должности является и начальником ЦСБ

8

театр военных действий — прим автора

9

Президент США в описываемый период. Настоящее имя Джимми Картера — Джеймс Эрли — прим автора

10

Гарднер Хатавей, резидент ЦРУ в Москве в описываемый период, потом помощник директора ЦРУ по особым вопросам — прим автора

11

Роберт Дюмейн, резидент ЦРУ в Москве в начале семидесятых — прим автора

12

Пол Хенци, в описываемый период резидент ЦРУ в Турции — прим автора

13

имеется в виду помощник президента США по вопросам национальной безопасности Збигнев Бжезинский — прим автора

14

Милтон Берден — специалист советского отдела, затем резидент ЦРУ в Пакистане, затем начальник советского отдела. Координатор борьбы моджахедов против Советской армии от ЦРУ США — прим автора

15

Джеймс Джизас Энглтон, начальник отдела внутренней контрразведки ЦРУ — прим автора

16

От автора — все указанные выше персоны и занимаемые ими должности являются подлинными.

17

Организация варшавского договора — прим автора

18

От автора — и академик Гвишиани сработал на отлично! Например — и Е.Т. Гайдару и А.Б. Чубайсу путевку в жизнь дал именно он — Джермен Михайлович Гвишиани. Так что все младореформаторы появились не на пустом месте.

19

Что в ГРУ что в КГБ в резидентурах было много оперативников и мало технических специалистов. А выполнять канцелярскую работу кому-то было нужно. Обычно этим занимался самый молодой — это вместо обучения — получалась своего рода дедовщина — прим автора

20

наряду с дари один из основных диалектов, на котором говорят афганцы — прим автора

21

прим автора — так в ЦРУ называется резидентура

22

жемчужное — прим автора

23

Аллах велик! Нет бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк его! — так звучит азан, призыв к намазу

24

прим автора — подсоветный, этот тот, к кому прикреплен советник, кому он советует. В Афганистане да и не только в нем нередки были случаи, когда подсоветные забивали на дела и перекладывали их на советников или пытались переложить

25

В Афганистане мало кто мылся и чистил зубы, это было привилегией богатых людей. Поэтому и белые зубы были далеко не у всех — прим автора

26

Недоумение было вызвано тем, что по идее советник не должен быть старше по званию, чем подсоветный — прим автора

27

прим автора — оросительные системы, вручную выкопанные тоннели в земле, по которым текла вода. Без кяризов, сельское хозяйство в Афганистане практически невозможно

28

насильник и педофил, известный на весь Афганистан — прим автора

29

и читали они ее весьма творчески, надо заметить — прим автора

30

военнослужащий афганской армии — прим автора

31

иранская служба безопасности — прим автора

32

лавка — прим автора

33

управление, занимавшееся отправкой советских офицеров за границу в качестве военных советников — прим автора

34

чеки Внешпосылторга — по ним можно было купить товары по загранкаталогам и ввезти в СССР, а там перепродать фарцовщикам. Чтобы представлять уровень зарплат советников — за пару лет можно было накосить на неслабую кооперативную квартиру — прим автор

35

советник — прим автора

36

Прим автора — с апреля 1978 по сентябрь 1979 спецслужба Афганистана называлась АГСА, руководитель Ассадулла Сарвари, дальше с сентября 1979 по декабрь 1979 был КАМ, руководителем был брат Хафизуллы Амина, Асадулла Амин и только в декабре 1979 был образован ХАД, руководитель Мохаммед Наджибулла

37

прим автора — это действительно было так. Считайте — совпосол, главный военный советник, главный политический советник, резидент КГБ, главный советник от МВД. Пять начальников и каждый тянет одеяло на себя. Бардак был еще тогда, а после ввода советских войск в Афганистан он многократно усилился

38

прим автора — ближе всего это понятие к понятию «жандармерия», «внутренние войска». В буквальном переводе — защитники революции

39

лавка — прим автора

40

прим автора — это выражение известно любому, кто побывал там. Часть зарплаты специалисты, работающие за границей, получали по чекам Внешпосылторга, в так называемых «инвалютных рублях» — по сути в долларах. По этим чекам можно было заказать иностранные товары по каталогам, а в Союзе — продать в три — пять раз дороже, рискуя при этом оказаться на скамье подсудимых за спекуляцию. Вот от слова «чек» и возникло название главной торговой улицы Кабульского базара — «чекен-стрит». Для неизбалованных изобилием товаров наших граждан эта улица, с ее дубленками, японскими видеомагнитофонами им прочими прелестями западного мира выглядела раем, улицей из тысячи и одной ночи

41

прим автора — была такая передача на советском телевидении, можно сказать — окно в мир

42

прим автора — имя вымышленное, дабы не дискредитировать реального человека

43

ближе всего в русском языке к этому слову слово стол, но и оно не передает точное значение слова достархан. Само по себе накрытие достархана связано с множеством традиций…

44

прим автора — по моему уже говорил про чеки Внешпосылторга

45

прим автора — в Афганистане вновь прибывшим читали трехдневный курс лекций по положению в стране, нормам поведения и прочему. По идее, курс этот должен был быть значительно более серьезным и насыщенным, в страну вообще должны были ехать востоковеды, желательно мусульмане по вероисповеданию. Тогда может быть мы и не наломали бы столько дров. Но было — как было.

46

прим автора — занималось посылкой советских военных советников в разные страны мира

47

прим автора — то есть самоубийца за дело веры. В принципе понятие «хашишин» больше подходит к тому, что подрывается на автобусной остановке, чем шахид. Слово «хашишин» произошло от «хашиш» или гашиш — именно его употребляли смертники. Еще их называли «люди старца горы» и они были беспощадными и фанатичными убийцами, прошедшими специальную подготовку. От этого же слова пошло западное assassin

48

прим автора — главное политическое управление

49

прим автора — это не моя выдумка. Этот факт имел место в действительности, равно как и многие другие. Предлагали провести в разведке соцсоревнование, сфотографироваться на доску почета, висящую в посольстве, причем в форме, организовывали парткомы в резидентурах. Просто удивительно, как сотрудники нашей разведки в такой обстановке давали такие результаты

50

прим автора — малый народ, родственный китайцам

51

прим автора — используемый в разведке термин «профилактика» означает, что к каждому сотруднику, по очереди, на пару дней прикрепляют «хвост», то есть наружное наблюдение. Делается это для того, чтобы отследить, нет ли у сотрудника подозрительных контактов, не пытается ли он уйти от наблюдения, нет ли признаков готовящегося перехода к противнику и т. д.

52

прим автора — в жизни такое происходило сплошь и рядом, несмотря на все инструкции. Дело в том, что КГБ, ГРУ и МВД жестко конкурировали друг с другом, и вымазать друг друга в грязи в отделе Административных органов ЦК КПСС считалось вполне нормальным делом. О нормальном взаимодействии, обмене информацией между службами можно было только мечтать, да еще в фильмах смотреть про героических советских разведчиков и милиционеов. А на деле — копали компромат друг на друга, устраивали провокации, ломали жизни людям…

53

соседи, так было принято называть КГБшников в среде ГРУшников — прим автора

54

при автора — времени прошло уже много и не все понимают, кто такой парторг. Парторг — это партийный организатор. Парторг мог быть неосвобожденным — то есть работник, кем-то работающий и по совместительству выполнявшим обязанности парторга, либо освобожденным — то есть выполнять только парторговские обязанности

55

прим автора — то есть на секс-скандал), подговорить на измену родине или на отказ возвращаться в СССР (прим автора — это приравнивалось к измене Родине

56

прим автора — что-то типа экзамена, который нужно было сдать при вступлении в КПСС

57

прим автора — все уже подзабыли, так что напомню. Вступить в партию было не так то просто, и кого попало не принимали. Нужен был кандидатский стаж, две рекомендации, сдать партминимум. Проще было рабочим — по идиотским инструкциям пятидесятилетней2 давности КПСС — партия рабочих и крестьян. Поэтому их там должно было быть большинство. А инженеры и специалисты проходили по категории «служащие» и вот им то, интеллигенции, чинили препятствия при вступлении. Все это было намного более серьезно, чем кажется на первый взгляд — например на одной из АЭС не могли сформировать парторганизацию — потому что там сложная техника и все числятся инженерами, даже обслуживающий персонал. Интеллигенция, которую не приняли в партию, переходила в оппозицию, тайную или явную — а потом получилось то, что получилось. Казалось бы мелочь а свою негативную роль в развале страны сыграло и немалу

58

прим автора — первичной парторганизации

59

прим автора — литературное творение Л.И. Брежнева, его только что наизусть не заучивали, отчего всем тошнехонько было

60

прим автора — уважительное обращение к мужчине в Ираке

Content

Маркьянов Александр В. Презумпция лжи

Александр В. Маркьянов Презумпция лжи (Агония 3)

Начало… Анкара, Турция 30 марта 1976 года

Лэнгли, штат Виргиния 14 апреля 1978 года

Цюрих, Швейцария Лето 1978 года

Афганистан, Баграм Военный аэродром. 03 сентября 1978 года

История Афганистана

Лэнгли, штат Виргиния 12 августа 1978 года

Афганистан, Кабул 04 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул 20 сентября 1978 года

Каспийское море, пограничная зона Траверза г. Решт Пятнадцать километров от иранского берега/ Ночь на 21 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул 21 сентября 1978 года

Таджикистан, Душанбе Аэропорт. 22 сентября 1978 года

Афганистан, Баграм 24 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул 24 сентября 1978 года

Ближнее Подмосковье 25 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул 25 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул Рынок. 27 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул Дорога. 28 сентября 1978 года

Афганистан. Окрестности Хайрабада 28 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул Вечер 28 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул 29 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул Здание министерства обороны 30 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул Ночь на 01 октября 1978 года

Ирак, окрестности Тикрита 30 сентября 1978 года

Афганистан, Кабул Ночь на 01 октября 1978 года

Афганистан, Кабул. Аэропорт 02 октября 1978 года

Примечания