Чарльз Холдефер

Наемник

Все имена изменены

Омега

– Кто ты?

Это были его последние слова, и получилось так, что обращены они были непосредственно ко мне. Ему нечего было сказать про Зиззу. Затем он как будто выключился, практически мгновенно. Застал нас всех врасплох – Берти, Джамала и меня. Ну еще бы! Его облепленная прядями влажных волос голова вдруг мотнулась, веки затрепетали. Я схватил его руку возле локтя и ощутил дрожь. Берти тоже ее почувствовал. Затем он умер.

– Эй!

– Нет! – закричал я.

Берти встряхнул его:

– Мы его теряем!

– Нет!

– Вызовите доктора Аджая!

Пытаясь вытащить его, мы испробовали все, что могли. Пока Берти и я разрезали путы на руках и клали его на стол, Джамал позвонил доктору. Потом Берти делал искусственное дыхание изо рта в рот, а я удерживал его ноги в выпрямленном состоянии. Мы проделали все штатные реанимационные процедуры. Но в глубине души мы уже знали. Знали, и все тут. Синие губы, закаченные глаза. Перед смертью он произнес:

– Кто ты?

Вот именно, я тоже мог бы задать этот вопрос. Этот парень был мне известен только по номеру – № 4141. Больше нам никто ничего о нем не сообщал.

Берти, тяжело дыша, выпрямился. Где-то в суете он умудрился погнуть очки и теперь с перекошенной физиономией смотрел на меня.

– Как ты думаешь, он это нарочно?

– Что?

Моя рука пульсировала болью, указательный палец распух. В какой-то момент – я никак не мог вспомнить, когда именно, – меня укусили. Я попытался сжать руку в кулак, боль и пульсация усилились. На латексной перчатке отчетливо виднелись следы зубов.

– Нет. Я в том смысле, что это невозможно.

– Ну, сильно мы на него не нажимали. Ты свидетель. Мы и надавили-то чуть-чуть!

Хотя по службе я подчиняюсь Берти, в этот момент его интересовало мое мнение. Мы доверяем друг другу. У нас нет другого выхода.

– Не думаю, что можно усилием воли остановить сердце. Или все-таки можно?

* * *

Мало кому из нас разрешили приехать сюда с семьей. Это скорее исключение, чем правило, своего рода эксперимент в нашей системе. Предполагается, что это должно способствовать поддержанию морального духа и напоминать нам о том, за что идет борьба. По воскресеньям мы с Бетани ведем детей на площадку для пикников возле вершины горы, жарим барбекю и чувствуем себя почти как прежде, дома в Гарден-Сити, – только нет рядом детей моего брата Вернона, с которыми могли бы играть Джинни и Кристофер, да вместо озера и сосен вокруг горячие источники и глянцевые листья благородного лавра, с удовольствием растущего на черной вулканической почве. Вообще говоря, мы находимся в кратере очень старого, давно потухшего вулкана. Время полностью источило стены кратера, и они рухнули внутрь, как опускается иногда недопеченный пирог, вынутый из духовки. Здесь нет москитов, и на всем острове нет ни единой змеи. (Не то чтобы я стал на это сетовать!) Вокруг простирается теплый океан и пляжи из черного вулканического песка, похожего на тонко смолотый перец. У черных песчинок острые края. Если большая волна подхватывает тебя и с силой швыряет на песок, так что приходится тормозить руками, они вонзаются в кожу ладоней и застревают в ней. Лучше всего купаться в четыре-пять часов пополудни: в это время песок еще хранит жар полуденного солнца. Можно лежать на пляже и кожей чувствовать, как тело волнами впитывает накопленную энергию.

На некоторых островках неподалеку до сих пор есть действующие вулканы. Мой сын Кристофер очень обрадовался, когда узнал об этом.

– Пап, я хочу посмотреть, как извергается вулкан!

– О'кей. Я это устрою.

В данный момент мы трясемся в джипе, направляясь в его школу. Мои руки крутят руль то вправо, то влево – то и дело приходится объезжать ямы на дороге. Такое впечатление, что пытаешься удержаться верхом на дикой лошади. Кристофер мажет лицо противосолнечным кремом из тюбика. Слушается мать. Мальчик все воспринимает буквально и не всегда идет навстречу, когда я приглашаю его пофантазировать.

– Нет, в самом деле, – говорит он недовольно, – когда начнется извержение вулкана?

– Не знаю. Такие вещи человек планировать не может. Даже я. Они просто происходят.

Этот ответ его не устроил.

– А откуда же тогда известно, что вулкан до сих пор активен?

Он аккуратно закрыл тюбик крема. Судя по тону, он по-прежнему подозревал, что я его дурачу, и готов был обидеться.

– Ну, за такими делами постоянно следят специалисты. А мы, остальные, ждем, пока нам расскажут.

Этот ответ его тоже не убеждает, но мы уже доехали и оказались на покрытой гравием школьной стоянке. Я вцепляюсь в руль и резко даю по тормозам, затем немного отпускаю и позволяю джипу еще немного прокатиться, чтобы уйти от тучи пыли, поднятой нашими колесами. Этот простой маневр приносит удовлетворение.

Сын выпрыгивает из машины и несется к двери.

– Пока! – кричу я ему в спину.

Он кричит в ответ что-то неразборчивое – и исчезает. Вряд ли мне как родителю стоит на это жаловаться, но иногда я задумываюсь, не слишком ли Кристофер любит школу.

Он учится в единственной английской школе на острове. Поначалу отсутствие выбора нас встревожило, но Бетани познакомилась с его учительницей – жизнерадостной валлийской леди лет около шестидесяти с торчащими зубами и зеленым цветастым платьем, которое она неизменно каждый день надевает на службу, как своеобразную униформу. Мисс Бриз. Она родилась в семье миссионеров, а сейчас ездит по острову на велосипеде с широкими шинами и щеголяет в громадных шляпах с мягкими полями для защиты от солнца. Мисс Бриз – один из последних космополитов старой закалки, и Бетани она сразу понравилась.

– Знаешь, у нее в учительской рядом со столом стоит шляпная картонка, вот такая огромная. И на ней наклейки, точь-в-точь как на чемоданах в старом кино про морское путешествие. Я не удержалась и спросила у нее про эту картонку. «Вот, значит, где вы держите свою шляпу?» – сказала я. А она отвела меня в сторонку и сообщила по секрету: «Нет, милая. Здесь я держу сухое печенье к чаю. В тропиках быстро учишься подобным вещам».

Теперь приближается Рождество. Мисс Бриз делает с детьми игрушки для украшения рождественской пальмы и рассказывает им о традиционных английских рождественских блюдах – сладких пирожках и изюмном пудинге.

– Принеси одну из желтых банок, – говорит Бетани.

Дело происходит во время традиционного воскресного пикника. Уже минут пять я пытаюсь заставить всех посидеть смирно за столиком, чтобы я мог сделать семейную фотографию. Ничего, однако, не получается. Если я ставлю таймер на слишком маленькую задержку, то не успеваю встать в кадр. Если на слишком большую – дети не могут усидеть на месте и все портят. Я надеялся, что Бетани мне поможет. Но после ее слов Джинни вскакивает из-за стола и бежит к холодильнику. Я встаю и выключаю камеру.

– Проехали.

– О, как чудесно, – говорит Бетани, складывая ладони перед собой. – Джин с тоником!

Джинни хохочет. Ей всего три года, и она обожает быть в центре внимания. Бетани знает, что мне эта ее шутка не кажется смешной; мне не нравится, когда она превращает свою выпивку в семейное дело. Слушаю дальше:

– Ну ладно, каждый из вас получит по кубику.

– Я первая!

– Ты в прошлый раз была первой! – обижается Кристофер.

– Плюх! – произносит Джинни и роняет лед в стакан.

– Не держи так высоко, – делает замечание Бетани. – Расплещешь.

– Плюх!

Я вмешиваюсь:

– Ого, взгляните-ка на этого краба. Кто хочет кусочек?

Дети, разумеется, отказываются. Нам все еще не удается заставить их хотя бы попробовать местные продукты. Джинни ест одну ветчину – с самого приезда сюда она питается одной консервированной ветчиной. Она вытаскивает ее из сандвича и съедает отдельно, а потом приходится уговаривать ее доесть хлеб. Кристофер, с другой стороны, предпочитает ореховую пасту и мед. Каждый день. В отличие от сестры он готов съесть креветку, но только если вы положите ее в сандвич вместе с ореховой пастой и медом. Тошнотворная комбинация, но для начала и это хорошо.

Бетани согласна на краба, но почти не ест, только ковыряется в тарелке. Кроме Руди, только я люблю местные морепродукты. (Руди – это наш кастрированный огненно-рыжий кот, иногда он ездит с нами на пикники.) Бетани вообще мало ест. Она утверждает, что это из-за жары. Мой босс Берти недавно сказал:

– О твоей жене точно можно сказать: она не растолстеет, как все остальные бабы в этих местах. И задница у нее хоть и широковата, зато высокая и крепкая! А это самое главное. Вообще, она слегка смахивает на лошадь, в хорошем смысле.

Берти считает себя вправе разговаривать в таком тоне. Скорее всего, он даже считает, что такая оценка достоинств моей жены должна мне льстить.

– Держи свое мнение при себе, – ответил я ему.

Он ухмыльнулся:

– Типичная ситуация. Парень не в состоянии оценить по достоинству собственную жену.

Нельзя сказать, что описание Берти в корне неправильно. Бетани по-прежнему прекрасно выглядит. Густые каштановые волосы, зачесанные назад, высокий лоб. В данный момент на лбу у нее блестят крохотные капельки пота. Не от жары – я предусмотрительно выбрал столик в тени, к тому же здесь, на склоне горы, всегда дует приятный бриз, – а от третьей порции джина с тоником. Никаких других признаков действия алкоголя не заметно. Бетани не развозит от выпивки, надо отдать ей должное. Просто чем дальше, тем меньше и меньше она разговаривает – и со мной, и с остальными. Кроме испарины на лбу, ее опьянение лишь изредка выдают дерганые жесты. Неуверенная походка. Загадочная медленная улыбка.

* * *

Помню, как я впервые увидел ящик апельсинов. Я тогда здорово испугался.

* * *

Доктор Аджай вынул из ушей стетоскоп и оставил его болтаться на шее.

– Что случилось?

– У него остановилось сердце.

– Ну, это я и сам вижу. Как это произошло?

В данной ситуации меня скорее радовало, что Берти – мой начальник. Я человек гражданский и работаю здесь по контракту с «ПостКо», а он принадлежит к другому государственному ведомству. (Не знаю, может быть, это должно создавать особую атмосферу, но сейчас не принято называть ЦРУ по имени. Все называют его просто другим ведомством. Разумеется, это не тайна.) Согласно новой политике мы, контракторы, армия и другое ведомство должны работать совместно, в дружном и равном союзе, добиваясь высокой степени сотрудничества, которого так не хватало прежде. Тем не менее существует неофициальная иерархия, и парню вроде меня приходится во всем уступать Берти. Переводчик вроде Джамала должен подчиняться нам обоим. А в медицинской ситуации все мы, включая и Берти, должны отвечать на вопросы доктора Аджая.

– Стресс, очевидно. Возбуждение. Излишнее напряжение. Похоже, сердечный приступ. Вы доктор, вы и определите.

– Я вижу, что он мокрый с головы до ног.

– Вы правильно видите.

Доктор Аджай опустился на колени возле № 4141 и перевернул тело. Одна из ладоней № 4141 с громким шлепком ударилась о цемент. Можно было подумать, что он еще жив и шумит специально, чтобы досадить нам. Доктор Аджай осмотрел его со спины, осторожно потянул носом и вскинул густые брови. Доктор лыс на макушке, зато волосат во всех остальных местах, включая курчавые черные волосы на тыльной стороне ладоней и торчащие из носа пучки щетины. По происхождению он индус, и американский военный жаргон в его речи перемежается с англицизмами, которые он произносит с характерной индостанской певучестью.

– Тем не менее, он чистый. При стрессе такого не бывает, сами понимаете. Вы, парни из агентурной разведки, обычно действуете на человека как средство от запора, причем очень хорошее средство!

Мы не стали смеяться вместе с ним. Берти скрестил руки на груди.

– Я хочу, чтобы вы отметили, доктор Аджай, что на нем нет никаких следов насилия. Произошел несчастный случай, но это не наша вина. Как только возникла проблема, мы сразу вызвали вас. Может быть, он был болен, врожденный порок сердца или еще что-нибудь. Мы никак не могли знать об этом, у нас нет доступа к медицинским документам, как в некоторых других местах. Я знаю только, что он неожиданно обвис у нас на руках – и умер. Разве не так?

– Так, – подтвердил я.

– Так, – повторил Джамал.

Доктор Аджай поднялся:

– Конечно, о'кей. Но нужно будет, чтобы вы все трое подписали мой рапорт.

Он прошел через всю комнату к стулу, вытащил свой лэптоп и раскрыл его на коленях. Прозвучали аккорды загрузки системы, и машина с приглушенным гулом принялась готовиться к работе. Пока все мы ждали, доктор сказал:

– В последнее время у вас здесь было довольно тихо, да? Хотя, сказать откровенно, я не слишком скучал по вашим вызовам!

Берти покачал головой:

– Послушайте-ка, горячая голова. Мы не можем ничего подписывать. Во-первых, этого парня здесь просто нет. Он незадокументирован. Понимаете? С ним работали в другом месте. Так что и докладывать не о чем. Для нас написать рапорт – то же самое, что дать ложные показания.

Доктор Аджай фыркнул и набросился на клавиатуру компьютера, резко тыкая в клавиши одним пальцем, будто клевал что-то.

– Ну и что вы от меня хотите? Что я-то могу сделать? Я рисковал жизнью, чтобы добраться сюда, и все ради мертвеца, которого, как вы говорите, здесь и быть-то не должно! Что вы хотите?

Из-за срочности вызова доктор Аджай не смог воспользоваться вертолетом местной компании; ему пришлось добираться до Омеги одному, на моторке. Он неопытен в этом деле, к тому же терпеть не может – да и не умеет – управлять катером. Он действительно рисковал жизнью, но не потому, что море было бурным, а из-за собственной некомпетентности. Он частенько ошибается в оценке очередной волны, промахивается мимо причала или налетает на него носом.

– Этого я не говорил, – поправил Берти. – Я не говорил, что его не должно здесь быть. Я сказал, что его здесь нет.

Доктор Аджай поморщился, закрыл свой лэптоп и поднялся.

– Тогда получается, что я вам не нужен! Ну и ладненько. Не будет ли кто-нибудь из вас, господа умники, любезен отвезти меня обратно на главный остров?

– Пока нет, – ответил Берти. – Мы в тупике. А теперь и вы тоже, вместе с нами. – Он улыбнулся. – Док, нам всем придется проявить некоторую любезность.

– Если вы ничего не подпишете, я тоже ничего не подпишу, – заявил доктор Аджай.

– Никаких проблем. Здесь никого нет. Вы разве не слышали? Так что давайте покончим с ним.

– А троглы? – спросил я.

Берти покачал головой:

– В настоящий момент я имею на № 4141 исключительные права. Эти парни не могут и не будут вякать по этому поводу.

Нам не понадобилось много времени. Мы отыскали носилки, подняли на них № 4141 и укрыли его простыней до подбородка. Берти немного повертел его голову, укладывая ее то так, то этак и пытаясь отыскать самый подходящий ракурс. Он сжал рукой его губы и ухитрился как-то закрыть рот. Пока он устраивал все с той стороны носилок, доктор Аджай поднял одну из рук № 4141, а я ввел иглу и приклеил ему на кожу катетер для капельницы. С первого раза у меня не получилось, поэтому я вынул иглу и ввел ее еще раз, правильно. Катетер аккуратно лег на руку. Не то чтобы это имело какое-то значение. Но с виду он не казался таким уж мертвым, в этом все дело. После этого мы отнесли его в катер.

* * *

Омега – вовсе не название нашего следственного центра, это просто наша внутренняя шутка. Имеется в виду, что больше всего наш центр напоминает конец пути. Но и это тоже неправда. В системе есть и более глухие места, более глубокие черные дыры. Понятия не имею, где именно; допуск к информации такого рода имеют всего несколько человек. Но сам факт ни для кого не является тайной. Существуют вещи, о которых мы знаем, что ничего о них не знаем. И нас это устраивает.

Троглы охраняют Омегу. Иногда они на виду, иногда нет. Считается, что так мы привыкнем постоянно быть начеку, но обычно это вызывает только тоску. Каждый день перед отъездом на Омегу мы отмечаемся в Центре оперативного управления на главном острове. В ЦОУ мы – тоже каждый день, в обязательном порядке, – предъявляем свои удостоверения, проверяем и заново активируем допуск. Карточка соскальзывает в щель, я набираю кодовый номер… Вообще, процедура больше похожа на общение с банкоматом, чем с ЦРУ. После этого машина некоторое время гудит и жужжит, прогоняя мои данные через ЦентроБез, расположенный в нескольких часовых поясах отсюда, и в конце концов выплевывает карточку обратно. Вместо денег я получаю в свой чип подтверждение допуска к секретной информации на следующие двадцать четыре часа. Без этого мне не заплатят. Без этого валидатор[1] – примитивный считыватель, предназначенный исключительно для контроля местного доступа, – не примет мою карточку, когда я сойду с катера на причал Омеги. И тогда снайпер-трогл подстрелит меня прежде, чем я сделаю двадцать шагов в сторону корпуса нашей группы дознания.

Троглы получили свое прозвище благодаря тому, что живут в пещерах. Как троглодиты. Или, точнее, они сами себя так назвали. Остальным наплевать на них с высокой колокольни, никому не пришло бы в голову даже пальцем пошевелить. Это армейцы, у них более понятная задача, чем у дознавателей или парней из разведки. Мы приходим и уходим; мы не привязаны к Омеге двадцать четыре часа в сутки. По возвращении мы снова отмечаемся в ЦОУ на центральном острове и там же сдаем свои рапорты. После работы я возвращаюсь домой и ужинаю с Бетани и детьми; Берти напивается и идет в Интернет гулять по порносайтам; Джамал воображает, наверное, что у нас тут модный курорт, поэтому отправляется гулять по пляжу под ручку с хорошенькой резервисткой из Индианы, присланной к нам в качестве автомеханика и специалиста по системам охлаждения. Она, между прочим, носит личный жетон на цепочке, продетой в проколотый пупок. Троглы считают нас кучкой бездельников-бумагомарателей и никогда не упускают возможности напомнить нам об этом. Их работа – с максимальной бдительностью охранять Омегу от присутствия любых лиц, не имеющих надлежащего допуска. При обнаружении таких лиц задача троглов тоже проста – уничтожить их.

При всем при том они сходят с ума от скуки. Несмотря на особый статус секретности, Омега даже отдаленно не напоминает передовые позиции возле «Зеленой зоны», где солдаты живут в состоянии постоянного прессинга. Не похожа она и на обустроенный лагерь вроде Гитмо,[2] с инфраструктурой, удобствами и кафешками на каждом шагу. У нас здесь нет технических новинок; скажем, у доктора Аджая нет аппаратуры для сканирования мозга на предмет кровяных сгустков. Нас даже на карте нет. Все это не случайно, разумеется, но троглы по большей части недовольны. Они, видите ли, не слишком геройски смотрятся на общем фоне.

Триста с чем-то лет назад на этом острове обосновалась бельгийская горнорудная компания. Начатые работы с самого начала не были особенно успешными. После того как местные вымерли от завезенных болезней, ассимилировались или удрали с острова, сюда завезли рабов из Конго. Они вырыли шахты, но максимум, что удалось в них обнаружить, – это незначительные следы золота. Серы было полно, но шахты все равно едва-едва окупались. Ситуацию не спасала и попутная разработка залежей гуано. Промучившись так лет восемьдесят, компания оставила остров.

От тех времен на острове уцелел только кое-какой хлам XVIII века, громадные ржавеющие шестерни и часть плавильной печи, а кроме того – что и привлекло внимание вашингтонских парней из агентурной разведки, – старейшие на архипелаге выработки, целый лабиринт туннелей, пронизывающих, как соты, основание острова. Последние обитатели Омеги лет шестьдесят назад покинули ее и перебрались в поисках работы на более крупные острова.

Камеры для заключенных расположены в глубине туннелей – бетонные полы и вентиляционные каналы, уходящие на двадцать метров вверх и заканчивающиеся железной решеткой на поверхности. Только троглы могут впустить обитателя внутрь или выпустить наружу. Даже Берти, чтобы отдать им такой приказ, должен получить добро и специальный код от центральной конторы. Я ни разу не видел этих камер, только слышал о них. Несмотря на недоступность и тайну, с точки зрения функциональности они, скорее всего, оборудованы вполне прилично. Не хуже, чем в Форт-Ливенворте для американцев, зато наверняка надежнее. Кормят заключенных так же, как троглов, – стандартными армейскими готовыми рационами. Они, конечно, быстро надоедают и заставляют человека часто пускать газы, но скудными их не назовешь, на такой еде можно даже разжиреть. Троглы тоже живут в пещерах. Никто из нас не бывал в их казарме – дело даже не в запретах, просто троглы держат марку и пытаются создать вокруг себя атмосферу таинственности.

– Эй… что происходит?

Из-за скалы неожиданно появляется бородатое лицо. Я подпрыгиваю, но стараюсь не показать своего испуга. Троглы часто заводят с нами такую игру – со скуки, а также для самоутверждения; они обожают показывать, какие они умные. Их камуфляжная форма при ярком солнечном свете практически не видна; человек сливается со скалой, как ящерка. Однажды Джамал просто наступил на трогла. Перепугался до полусмерти.

– Ничего, – отвечаю я. – Все как обычно, все в порядке. А я гадал, зачем вы здесь устроились. Подумал было, что спите.

Он мне не верит, но я изо всех сил стараюсь не дать ему повода для злорадства. Я уже говорил, это регулярная армия, хоть они и пытаются убедить себя и всех остальных в своей крутизне, в том, что они будущий отряд «Дельта». Отношение к ним от этого только ухудшается, это уж точно. Кевларовые шлемы, солнечные очки. И бороды. Бога ради! Эти бороды должны говорить об их крутизне, но говорят только о примитивности и пустых претензиях. Волосатые лица противоречат уставу, но они, как спецподразделение на секретном задании в зоне боевых действий, могут позволить себе некоторые вольности. (Они, разумеется, никогда не были под обстрелом, зато казарма у них наверняка с кондиционером, а в свободное время они крутят кино на DVD.) Все троглы отрастили себе одинаковые прямые бороды и подравнивают их внизу тоже по прямой. Это придает им одинаковый лопатообразный вид. Идея в том (хо-хо-хо), что они должны быть неразличимы для посторонних. Корпоративный дух и тому подобное. В одинаковой камуфляжной форме и одинаковых ботинках, с одинаковыми винтовками М-16 и солнечными очками – неудивительно, что Берти, Джамал и я с трудом различаем их между собой. Джамал как-то совершил ошибку – признался, что мы не знаем точно, сколько троглов на острове, семь или восемь. Это польстило их самолюбию и вообще страшно понравилось; они стали чаще устраивать нам сюрпризы, выскакивая неожиданно то тут, то там и пытаясь создать впечатление, что их еще больше.

С троглами мы хоть и не общаемся, но постоянно встречаемся в корпусе группы дознания. Именно они доставляют нам заключенного, скованного и с глухим капюшоном на голове. Они пристегивают конец цепочки к скобе, вделанной в пол или стену. Они уводят его обратно, когда мы заканчиваем. У нас на Омеге никогда не бывает больше трех заключенных одновременно. Операция, в которой мы участвуем, очень невелика по масштабу, но наша цель – качество, а не количество.

* * *

– Этот Берти, парень с которым ты работаешь, он что, немного ненормальный?

– Не знаю. Что ты имеешь в виду?

Немного раньше в то утро я видел, как Берти снял со своего локтя какую-то коросточку и аккуратно положил в пустой медицинский пузырек из-под аспирина, где у него собралось уже немало подобных штук. Я не понимал, что это означает, но подозревал, что из этого нельзя делать никаких выводов о нем самом или о том, что происходит у него в голове, – ведь он нарочно проделывал все это у меня на виду. Для пущего эффекта. Он знал, что эта картина будет долго тревожить меня, будет возвращаться вновь и вновь, как бы мне ни хотелось поскорее выбросить ее из головы. Он всегда думал в первую очередь о производимом эффекте, вот и все. Я знал, что когда-то он был членом группы «Битлз» – или, точнее, следственной группы другого ведомства, известной под этим названием. Членов этой группы тоже называли битлами. Но я не имел права говорить об этом.

– Он был в магазине и подошел поговорить. Он ведет себя так, словно давно знаком со мной. Он сказал, что у него очень высокий уровень допуска к секретным материалам.

– Он сказал тебе об этом?

– Он ждал от меня какой-то реакции, а я не знала, что сказать. На самом деле я в тот момент думала о тебе. Значит ли это, что у тебя высокий уровень допуска? А потом он сказал мне: «Ага, это потому, что сам я такой высокий». В первую секунду я даже не поняла. Это была просто шутка.

– Да, точно, это очень похоже на Берти. В некоторых отношениях он навсегда застрял на уровне второго класса.

Бетани пару раз моргнула. Она не стала откровенничать со мной и ничего не сказала, но я и так понял, что Берти пытался с ней флиртовать и что ей это не понравилось.

– Я хочу сказать тебе кое-что, – неожиданно заявила она. – Не сердись.

– Не буду сердиться.

– А на самом деле, как у тебя с этим? Для твоей работы… это действительно что-то такое, для чего нужен высокий допуск?

Я засмеялся:

– Эй, посмотри на меня. Я же не Берти! Я обычный парень.

* * *

Бывают промежутки между доставками, когда у нас вообще нет ни одного заключенного. Тем не менее мы каждый день аккуратно являемся на работу – мне, как лицу, работающему по контракту, очень важно появляться каждый день, изображать служебное рвение и демонстрировать хорошую посещаемость. Моему работодателю, фирме «ПостКо», нужно отчитываться перед администрацией и бюджетом. Все на Омеге делается за денежки Дяди Сэма.

Но в эти пустые дни нам остается только разговаривать друг с другом – больше все равно не с кем. Корпус группы дознания представляет собой низкое шлакоблочное здание из двух комнат: одна непосредственно для допросов, другая служит нам офисом. Обе комнаты обставлены очень просто. В допросной есть стол, четыре стула и квадратное сооружение высотой в три бетонных блока; эта штука выложена керамической плиткой и играет роль бассейна. Единственное окно – железная решетка над головой. Офисная зона имеет отдельный вход. В ней стоит два стола и пара стульев, а также трехногая кушетка, которую в свое время при перевозке обронили с вертолета. Безногой стороной кушетка опирается на одну из стен; остальные стены заставлены ящиками с готовыми пищевыми рационами. Здесь есть окно, но оно практически полностью занято кондиционером; здесь есть электрические розетки, так что мы можем включать свои лэптопы и печатать рапорты, которые позже отправим из ЦОУ. Здесь есть также небольшой струйный принтер для распечатки показаний и четырнадцатидюймовый телевизор – мы не можем ловить телепрограммы, но можем смотреть видео и DVD. Обычно в «пустые» дни, когда на острове нет заключенных, мы с Берти играем в карты, а Джамал крутит фильмы, все время одни и те же, без конца. Больше всего ему нравятся экшены с Кларком Херстоном, а нас с Берти это раздражает – такой бред, сплошной юмор ниже пояса. Может быть, мы с Берти расходимся во мнениях по многим вопросам, но мы все же специалисты по следствию и дознанию – детектор чепухи у нас всегда готов к работе.

– Выключи! – говорит Берти.

– А? – переспрашивает Джамал. Но выключает.

– Глупее классической сцены с погоней может быть только одно: та же сцена с погоней, но еще с претензией на изящество, – произносит Берти.

Входит трогл.

– Привет, мальчики!

Он полагает, что это остроумно. Будто с девицами-профессионалками здоровается. Юмор, достойный троглов. Хо-хо.

– Мог бы постучать, – говорит Берти.

– Это правда, – соглашается тот. – Мог бы. Но не буду.

– Чего надо?

– Чего-нибудь новенького на DVD не одолжите?

Обычная просьба. В получении подобных вещей с большого острова и из Штатов троглы полностью зависят от нас. Это заставляет их слегка подлизываться к нам и иногда показывать человеческое лицо, а не одну только бороду.

– Понятия не имею, умник, – говорит Берти. Он смотрит только на карты и делает вид, что он тут совершенно ни при чем. Затем поворачивается к Джамалу: – Есть что-нибудь новенькое для наших приятелей из службы безопасности?

Подобные просьбы дают нам возможность различить троглов между собой. Вблизи можно разобрать, кто из них более худой, кто потолще, и засечь разные акценты в речи. Этот трогл говорит как уроженец Восточного побережья. Нам уже приходилось его слышать, и мы между собой называем его троглом бостонской выпечки. Иногда из-за бороды доносится голос с южным акцентом. Он известен у нас как Джим-горошина. На какое-то время среди троглов появлялся азиат с жидкой бороденкой, трогл Кунфу, как мы его успели прозвать, но его, должно быть, отправили домой, так как больше мы его не видим. Само собой, троглы хотели бы получить порнофильмы, но у нас их нет. Может быть, в глубине души каждый из нас тоже не прочь побаловаться клубничкой, но не смотреть же подобные вещи в компании!

– Не-а, – говорит Джамал. – Ничего нет.

– Да ладно, наверняка вы могли бы нарыть что-нибудь у себя. Поспрашивайте в транспортном отделе хотя бы. Мы не привередливы.

– Помогите нам с туалетом, и мы посмотрим, что можно сделать, – отвечает Берти.

Проблема не новая. Раньше у нас был биотуалет, метрах в двадцати пяти от корпуса дальше по дорожке, но он давно переполнился, и кабинку утащил вертолет. С тех пор туалет ничем не заменили, и уже пару месяцев нам приходилось бегать в скалы. Ничего страшного, если нужно отлить, но довольно неприятно, если все серьезно. Только сядешь посрать, как непременно из-за какого-нибудь угла вынырнет трогл. «Это все, на что ты способен?» или «Бомбы на сброс!». (Еще образчики юмора троглов. Хо.) Или начнет швыряться мелкими камешками откуда-нибудь из невидимого укрытия. Тап. Тап. Тап. Очень трудно сосредоточиться, внутренности буквально застывают, ты не в состоянии ничего сделать. Происходило это настолько часто, что мы в конце концов убедились: троглы планируют свои фокусы и специально устраивают на нас засады. Они ведут на острове настолько скучную жизнь, что попытка застать нас врасплох в импровизированном «туалете» становится, вероятно, главным развлечением дня.

– Мы не можем потребовать у них туалет, пока не отдадим свой.

– А! Так вы признаете, что у вас он есть! – говорю я.

Мы никогда не видели их лагеря; они скрывали его так же тщательно, как и собственно жилые помещения. Надо сказать, мы не особенно интересовались. Мы никогда бы не стали смотреть, как кто-то из них отрабатывает наряд по борьбе с говном, как он перемешивает эту массу металлическим столбиком от забора и выжигает при помощи дизельного топлива. Берти добавляет:

– Я всегда думал, что вы, парни, специально ссыте против ветра и вытираете задницу кусками лавы, просто для того, чтобы показать свою крутизну.

Трогл бостонской выпечки пожимает плечами:

– К нам сюда вертолет с припасами прилетает раз в три недели. Вы, парни, каждый день садитесь в лодку и уезжаете. Если бы у вас нашлось хоть немного мозгов, это место давно было бы похоже на загородный клуб.

Он выходит.

– Эй, дверь закрой!

Он, разумеется, не закрывает, поэтому я встаю и сам закрываю дверь, пока не улетучилась кондиционированная прохлада. Несколько секунд стоит полная тишина. Мы все думаем об одном и том же. Берти первым нарушает молчание:

– Как ни противно признавать, трогл попал в самую точку.

* * *

На Рождество мы поедем домой, в Штаты. Контракт с «ПостКо» гарантирует мне такую возможность.

В этом году, вместо того чтобы провести каникулы в моем родном Гарден-Сити, мы поедем в Северную Дакоту повидаться с родными Бетани. Ее мать умерла, но отец – все зовут его Доктор – до сих пор упрямо держится за одинокую ферму, затерянную на продуваемой всеми ветрами равнине в нескольких километрах к югу от канадской границы. Там реки замерзают к Дню благодарения, а сахарная свекла почти никогда не вызревает. В ближайшем городке за пределами индейской резервации, Мелчере, на въезде возле шоссе висит плакат: «Мелчер: здесь когда-то бродили бизоны». Каждый раз при виде этого плаката я думаю: бизоны-то были не дураки. Кому охота здесь жить?

Зимы там просто адские. Как правило, Бетани не стремится туда зимой, и меня тоже не приходится долго уговаривать провести Рождество в другом месте. Но в этом году все иначе.

– Неужели ты не скучаешь по снегу? – спрашивает она.

– Шутишь?

– Невозможно целыми днями валяться на пляже. Мне кажется, Рождество со снегом – это чудесно, особенно для Спанки и Джин.

Я думаю: между прочим, я не валяюсь целыми днями на пляже. Я работаю. Но это нечестно, потому что именно я затащил нас всех в эти края. Для жен и мужей сотрудников на острове работы нет, совсем нет. Бетани узнавала и в школе у мисс Бриз, и в детском саду, куда на полдня ходит Джинни, но ей не повезло. Большинство женщин здесь служат в вооруженных силах – в ЦОУ, к примеру, распоряжается долговязая леди из Айдахо, помешанная на компьютерах; мы на Омеге одно время тоже работали с женщиной-дознавателем, но она все время нарывалась на ссору, а работать как следует не умела и к тому же постоянно доказывала окружающим, что она круче всех. В результате дознавателем она была хреновым – ведь хороший дознаватель играет перед заключенным, а не перед коллегами.

Но эти женщины, как правило, приезжали сюда без семей. Я, конечно, человек гражданский и работаю по контракту с «ПостКо», но что ни говори, а Бетани пришлось вернуться к роли жены военного – роли, которую она уже пробовала и ненавидела всей душой. Если бы нас здесь обстреливали и вообще, если бы существовала хоть малейшая опасность, – Бетани и дети, конечно, остались бы дома. Но здесь совершенно безопасно, да и условия показались очень уж соблазнительными. К нашему коттеджу – он же бесплатное жилье – прилагаются приходящая горничная и садовник. Они немного говорят по-английски, да и няню для Джинни на полдня найти оказалось совсем не сложно. У Бетани много свободного времени. И, по правде говоря, справиться с этим трудно. Люди, которые никогда сами не пробовали, обычно не в состоянии понять, какой жесткой самодисциплины требует ничегонеделание.

– Не называй его Спанки, – говорю я.

– О-о, расслабься.

– Кристофер – хорошее имя. Зачем называть его Спанки? Как какого-то женоподобного типа из шоу-бизнеса.

Бетани смеется.

– Может, стоит завести ему фиолетовый бархатный пиджак, как у того парня на круизном лайнере?

Я изображаю безразличие – не хочу давать дополнительный повод для поддразнивания. (Тот женоподобный иллюзионист на теплоходе взял Бетани за руку и демонстрировал на ней свои фокусы с появлением и исчезновением ватных шариков.) Дело в том, что наш сын меня тревожит, и я подозреваю, что ей это известно. Он чудесный мальчишка, нам повезло, я люблю его всей душой, но мне кажется, что есть признаки. Трудно сказать наверняка, но его слишком взрослая, четкая манера разговора, длинные ресницы… и вот только вчера на заднем дворе, когда я попросил его принести с шезлонга журнал, он послушался и скользнул за ним, а затем точно так же скользнул обратно. Он протянул мне журнал:

– Вот.

– Для чего ты так сделал? – спросил я его.

– Как?

– Ну, когда шел за журналом. Так двигался.

– Э?

Он не имел ни малейшего представления, о чем я говорю. Он стоял, смотрел на меня снизу вверх и хлопал глазами.

– Не важно.

Он развернулся и скользнул прочь.

Я скрутил журнал в трубку. Откуда это взялось?

Имейте в виду, в принципе я совершенно не против. Дискуссии об этом меня утомляют. Если человек голубой, меня это совершенно не касается. И так далее и тому подобное. Когда мужики травят анекдоты про голубых, мне почти никогда не бывает смешно. Все это слишком по-детски, подростковые комплексы. К тому же можно поспорить, что иногда подобные разговоры – дым от их собственного огня. Когда-то в армейском прошлом, когда я учился на курсах дознавателей в Форт-Хуачуке, я знавал пару таких трепачей, которые и сами любили выйти погулять вдвоем после заката, а потом по одному тихонько возвращались в казарму. Все прекрасно понимали, чем они там занимаются. Само по себе это было одно из самых мрачных мест в Аризонской пустыне – под ногами щебенка, вокруг жалкие низкорослые кустики, и к тому же темень по ночам, хоть глаз выколи. Наш лагерь располагался в укреплении XIX века, оставшемся от кавалерийской кампании против Джеронимо и апачей-чирикахуа. Вероятно, уже тогда отсосать у приятеля было одним из немногочисленных местных развлечений.

Да и по отношению к Кристоферу я вовсе не занимаюсь морализаторством. Эту сторону вопроса совершенно спокойно можно оставить отцу Бетани, Доктору. Он пастор. С его точки зрения, любому гомосексуалисту, чтобы отказаться от пагубного пристрастия, достаточно было бы освежить в памяти книгу Левит.

Нет, меня это заботит как отца. Звучит, возможно, глупо, но от этого не перестает быть правдой: если мой сын голубой, жизнь ему предстоит очень непростая. Ведь ему придется выслушивать всю эту чепуху, по десять раз на дню общаться с троглами и им подобными. Ему придется каждый день, каждый час опровергать эту хренову книгу Левит! Это как получить в наследство громадную кучу конского дерьма и чайную ложку в качестве лопаты. Неужели это ему действительно нужно? И что плохого в том, что я как отец хочу защитить своего ребенка от такой перспективы? Вот и все. Я не хочу, чтобы Кристофера третировали и запугивали. С Джинни все проще. Понятнее. Уже в этом возрасте видно, с каким наслаждением она разыгрывает из себя маленькую принцессу. Она воображает себя Белоснежкой из сказки.

Но что я буду делать, если Кристофер тоже захочет поиграть в маленькую принцессу? Я ни на секунду не могу поверить, что Бетани любит его больше, чем я, – но ее, кажется, подобные проблемы совершенно не беспокоят. Я пока не говорил с ней об этом – но только потому, что предвидел возражения с ее стороны. В конце концов, именно она придумала ему прозвище Спанки. С нее станется: если мы поссоримся, она вполне может пойти и купить ему бархатный пиджак.

Подобная реакция – это еще одна наша проблема, хотя она и не имеет отношения к самому Кристоферу. (Или к тому факту, что он, вероятно, был бы счастлив получить бархатный пиджак.) Проблема во мне и в Бетани, в наших отношениях.

– Видела сегодня в сауне кое-что забавное, – говорит она.

В поселке для офицеров, их семей и персонала имеется гимнастический зал и все сопутствующие удобства. Контракторам и членам их семей вход туда тоже открыт, но как бы неофициально. Не считая пляжа и старого теннисного корта ВВС, изобилующего неровностями и ямами, это главный здешний центр притяжения.

– Что? – спрашиваю я.

– Вот послушай. Я вошла в сауну, и угадай, кого я застала вместе? Линн Гордон и Сэнди Чу. Господи, и неудобно же я себя чувствовала! Я и понятия не имела.

– А что в этом такого необычного?

– Я имею в виду, они были вместе. Линн стояла на коленях, а Сэнди стояла с раздвинутыми ногами, и Линн вовсю работала языком. И все это при температуре градусов сто двадцать, не меньше.

– Правда?

Каждый четверг я играл в волейбол с их мужьями. Мы состояли в одной команде. Гэри Гордон был из тех, кто всегда готов солгать, даже если речь идет всего лишь о том, ушел мяч в аут или нет; Джонни Чу все время улыбался и, в очередной раз напортачив, делал вид, что все это смешная шутка. Вообще говоря, я не считал их своими друзьями. Их жены, Линн и Сэнди, тоже не произвели на меня особого впечатления. Нас познакомили, и только.

– Правда? – повторяю я.

Бетани поправляет ремешок на сандалии и отвечает не сразу.

– Ты знаешь, на пару секунд я просто окаменела. Потом Сэнди увидела меня и здорово смутилась, сразу начала отодвигаться и потянулась за полотенцем, а по пути шлепнула Линн по плечу. Я уверена, что в этот момент она уже придумывала для меня историю поправдоподобнее. Но Линн-то, представь себе, Линн осталась стоять на коленях, а когда по сигналу Сэнди обернулась и увидела меня, то даже глазом не моргнула и совершенно не смутилась. Представь себе: она стоит на коленях, лицо залито по́том, а на губах этакая глупая улыбочка. Вроде она говорит: «Привет, Бетани. Присаживайся, можешь быть следующей».

Бетани тянется за солнечными очками.

– И? – говорю я. – И что дальше?

Она смеется.

– Да ладно, чего ты ждешь? Я ушла оттуда и оставила их вдвоем! Ну да, я ушла и прозанималась тридцать минут на степпере. Бога ради! Я не собираюсь служить Линн Гордон ленчем.

Этот разговор вызывает у меня смутную тревогу. Интересно, она заговорила на эту тему из-за моего беспокойства за Кристофера? И почему я все это выслушиваю? Или она это просто от скуки? Я меняю тему:

– Что ты говорила мне насчет Рождества?

* * *

Пожалуй, пора мне выложить на стол содержимое своих карманов. Просто чтобы окончательно представиться.

«Содержимое карманов», «личные вещи» – это то, что находят у пленного в момент захвата. Для дознавателя эти вещи представляют громадный интерес. Даже если ты встречаешься с заключенным много позже, даже если его до тебя много раз допрашивали, все равно необходимо в высшей степени внимательно изучить его личное имущество. Оно непременно фигурирует в каждом рапорте.

Какие у пленного были при себе деньги? Кредитные карточки, фотографии, телефонные номера? Все эти привычные мелочи могут много рассказать о человеке. Серьезные лекарства? Если хочешь понять, что происходит у человека в голове, даже самый банальный предмет может послужить ключом и помочь тебе преодолеть его сопротивление.

Мое карманное имущество не представляет никакой опасности в глазах среднего американца. Это все те люди, места и события, которые каким-то странным образом, вопреки всем моим намерениям и планам, привели меня на этот остров.

* * *

Ну вот, смотрите: мы с Бетани вместе пятнадцать лет, хотя детей завели не сразу. Кроме того, она не первая моя жена. В первый раз я женился на зазнобе из моего родного городка, Денизе Макмуллен. Дело было на первом курсе колледжа, я тогда срочно должен был доказать ей, что люблю не меньше, чем прежде, и что мы с ней не расстанемся никогда-никогда. Мы оба были совершенно серьезны в этом намерении. Хватило нас едва на год. Мы с самого начала пытались сделать ребеночка, но добились только пары выкидышей. Ну и слава богу.

Я теперь редко думаю о своем первом браке и о разрыве, который за ним последовал (после того как она начала крутить шашни с нашим общим школьным другом Дэнни). Помню, он любил смешить людей и вечно хохмил – ходил чеканя шаг и говорил с нарочитым британским акцентом: «Помните, парни! Всегда сохраняйте присутствие духа! И член держите в готовности!» Если я думаю о Денизе Макмуллен (странно, но со времени нашего приезда на остров ее образ без всяких видимых причин иногда возникает в моем сознании), то, как правило, вспоминаю начало наших отношений, а не боль и взаимные обвинения развода; мы были тогда наивными подростками, с нетерпеливым ожиданием смотрели в неизвестное, но обязательно прекрасное будущее и гоняли на большом зеленом «додже» с ухмылкой на передней решетке. Шестнадцать лет действительно были для нас чудесным возрастом – какое-то время. Наш мир казался нам самодостаточным. Теперь же этот мир кажется таким далеким, что иногда, мысленно возвращаясь в те времена, я вижу в зеркале заднего вида туманную равнину, гигантские папоротники и гуляющих динозавров. Неужели это был я? Неужели я действительно был там?

У Денизы в семье братьев было не меньше, чем ступенек на лестнице. Мы с братом Верноном часто встречались с ними на спортивной площадке, соперничали или играли в одной команде. В те дни Вернон был гордостью нашей семьи. А как же иначе, ведь футбол – страсть Америки. Три года подряд он становился лучшим хавбеком[3] школы – крупный неуклюжий мальчик, он умел очень жестко толкнуть выпрямленной рукой и стремительно уходил в прорыв. Перехватить Вернона было очень непросто – и даже в случае успеха ты непременно получал коленом в живот или головой между ключиц, а то и что похуже. Вместе с парой способных Макмулленов на ключевых позициях он каждый сезон успешно выводил нашу футбольную команду в плей-офф. Однажды перед важной игрой Вернон предложил мне пари на десять баксов. Он утверждал, что сумеет реализовать четыре тачдауна.[4] Я принял пари – и не потому, что не верил в его возможности, а чтобы дать брату дополнительную мотивацию в игре. Это должно было принести пользу команде. Пари я проиграл, а матч мы выиграли. Я тоже играл, но гораздо слабее старшего брата. При схожем сложении я не обладал ни его координацией, ни его скоростью. Тренер взял меня в команду и попытался сделать из меня линейного. У меня не слишком-то получалось, я не раз запарывал блоки, что оборачивалось для брата лишними ударами. Помню полуфинал плей-офф – последнюю школьную игру Вернона. Играя против более подготовленной и крупной команды, мы тогда чуть не выиграли при помощи «тайной» стратегии – чем дальше, тем больше отдавать мяч Вернону. Он нападал, продирался на коленях, разбрасывал тех, кто выходил на перехват. Иногда он приносил команде очки. И каждый раз принимал удары.

В самом начале последней четверти он получил сотрясение мозга. Мы сразу заметили, что с ним что-то не так. Он перестал ориентироваться в игре. Во время общей свалки начал вдруг спрашивать, в какую сторону ему бежать. Нашему квотербеку Дэрилу Макмуллену пришлось рисовать для него схемы на траве, как на песке. После второго замечания за задержку игры наш тренер взял тайм-аут и вызвал нас всех к боковой линии.

– Считай от ста назад! – велел он Вернону.

Вернон не смог.

– Как тебя зовут?

Вернон колебался. Он стоял, зажав шлем под мышкой, в ярком свете прожекторов, и пот струйками стекал по его лицу. Он выплюнул изо рта капу и начал машинально жевать обмотку на пальцах.

– Кто ты?

Мой брат молча моргнул. Совсем плохо. Когда тренер вывел Вернона из игры, я стоял на тридцатиярдовой линии; я поднял голову и посмотрел на трибуну, где сидели наши родители. Они были слишком далеко, чтобы понять, что происходит. Да я и сам не знал. В тот момент моей главной мыслью было: теперь точно проиграем.

Только позже я смог мысленно пересмотреть и заново осмыслить вторую половину игры. Я живо вспомнил по крайней мере одну общую свалку, в которой Вернон вполне мог получить свое сотрясение – я тогда пропустил своего подопечного, а потому бросился на другого игрока и довольно удачно подсек его. В тот самый момент, когда мы оба с ним летели на землю, игра догнала нас сзади – Вернон и группа игроков, вышедших на перехват. Вернон яростно работал ногами, высоко задирая колени. Может, ему удалось бы сбросить преследователей и уйти, если бы на его пути не было меня. Он чуть замедлился и пропустил шаг; доля секунды, но этого оказалось достаточно. Преследователи налетели на Вернона, он врезался в меня, и все мы кучей повалились на землю. Я оказался на самом дне мешанины из рук и ног – спутанного клубка, состоявшего из моего брата и нескольких противников. Я был оглушен и безуспешно пытался вздохнуть. Я ясно помню, какой чистой и белой в свете ярких прожекторов показалась мне меловая линия на траве! И какой зеленой трава!

* * *

Омега находится не на том острове, где мы живем, а на другом, маленьком островке, до которого нужно добираться двадцать пять минут на лодке с подвесным мотором. В нашем распоряжении несколько лодок, но мы обычно стараемся ездить вместе – так проще оформлять бесконечные бумажки. Да и налогоплательщикам меньше расходов.

На острове есть причал, построенный флотскими саперами. От причала проложена дорожка к нашему корпусу, рядом расположены бензиновый генератор и солнечные батареи для обеспечения нас электричеством. Дальше на вершине холма, на естественной плоскости, оборудована вертолетная площадка. От нечего делать мы много раз подкрашивали на ней круги. Разметка буквально сияет, зато асфальт от резких колебаний температуры весь вспучился и раскрошился, как засохшее печенье. Придется в ближайшее время снова вызывать рабочих.

Охрана заключенных – не наша забота; этим занимаются троглы. Тот факт, что Омега – остров, сильно облегчает им задачу. Здесь не увидишь никаких заборов, укреплений или спиралей из колючей проволоки. Бежать отсюда можно только вплавь, и то не получится. Заключенные поднимаются на поверхность только надежно связанными и в ножных кандалах.

Джамал, как самый младший в нашей иерархии, не водит катер. За рулем всегда или Берти, или я. У меня, как правило, лодка идет быстрее. Не потому, что я так спешу на службу, просто мне очень нравится, как катер реагирует на резкую подачу газа. Его мощный двигатель начинает реветь, корпус наполовину поднимается из воды. Иногда, если волна подходящая, катер на мгновение целиком зависает в воздухе. Можно сказать, на работу я скольжу по верхушкам волн.

– Отличная рубашка! – кричит Берти Джамалу.

Джамал в ответ кивает, ему не хочется перекрикивать двигатель. Он редко улыбается, потому что носит пластинки для выравнивания зубов. Спешит воспользоваться преимуществами медицинской страховки. Сегодня наш переводчик красуется в новых солнечных очках с футуристической полусферической оправой, как будто сошедших с экрана одного из его любимых фильмов с Кларком Херстоном. Я уже потерял счет солнечным очкам Джамала. Обувь на нем тоже новая – отделанные шнуром туфли для яхтсменов. Джамал – главный модник в наших краях.

Не то чтобы на Омеге у него была серьезная конкуренция – троглы одеваются одинаково, как этакие вулканические аборигены, я изо дня в день хожу в одних и тех же полотняных брюках хаки и гавайской рубашке. Берти носит футболки, способные вместить его объемистое брюхо, и армейские тропические шорты. Кроме того, заряженный пистолет на бедре придает его походке характерные черты. Вообще, люди, которые по долгу службы ходят вооруженными, реагируют на это по-разному. Некоторые становятся мягче, чуть ли не извиняются перед окружающими. Другие начинают важничать. Берти из таких. Черт бы его побрал. Черт бы его побрал.

Вообще, Джамалу как переводчику полагается быть невидимым. Переводчик всегда сидит позади заключенного, вне поля его зрения, лицом к следователю.

К нам редко попадают неопытные заключенные, но когда такое случается, определить это можно сразу. Как только с головы заключенного снимают джутовый мешок и ты, сидя от него через стол, задаешь первый вопрос, он с удивлением слышит голос сзади. Это перевод. Первая реакция человека – обернуться и посмотреть, кто говорит.

– Нет!!! Смотри на меня! Не оглядывайся!

Это нужно прокричать, и тогда даже тот, кто не знает английского, снова повернется к тебе лицом. Пока не услышит сзади перевода, сделанного мягким негромким голосом: «Нет! Смотри на меня, не оглядывайся!» Это сбивает заключенного с толку и заставляет снова оглянуться – и затем снова исправиться, но только после того, как ты еще раз выкрикнешь: «Нет! Смотри сюда!» (А позади снова негромкое эхо на родном языке: «Нет! Сюда!») Неопытный заключенный будет еще долго дергать головой туда-сюда, как на веревочке. Он сразу потеряется. И это замечательно. Это дает нам преимущество.

Но нам уже давно не попадались неопытные пленники. Мы на Омеге далеко не первые в очереди. Попадая к нам, заключенный, как правило, уже знаком с порядками. Он ждет голоса сзади. Так что нам приходится приспосабливаться. Заключенному не обязательно менять позу или поворачивать голову, чтобы получить от нас реакцию. Если он хоть немного отводит глаза влево или вправо, пытаясь осмотреться, – тут же слышит крик: «Смотри НА МЕНЯ!» Люди по природе любопытны. Почти невозможно устоять перед искушением если не подвигать головой, то хотя бы поводить глазами. Мы называем такое занятие «е…ть глазами комнату».

– Нет! Смотри НА МЕНЯ! Прекрати е…ть глазами комнату!

Джамал каким-то образом умудряется перетолмачить все это на арабский. Перевод армейского жаргона – еще та задача, такому не научишься в Монтерее, в институте иностранных языков министерства обороны. Джамал – американский араб из Каламазу и один из самых знающих специалистов в нашей системе. У него сертификат высшего – пятого – уровня. Вообще, переводчиками обычно становятся дети из двуязычных семей и изредка вундеркинды. Четвертый уровень означает безупречное владение языком – это абсолютный минимум в нашей работе, хотя в боевых условиях из-за нехватки специалистов работникам разведорганов часто приходится обходиться гораздо меньшим. У меня и у самого третий уровень – предполагается, что я тоже могу на базовом уровне обеспечивать нашу профессиональную деятельность. Наверное, это чья-то шутка. Это было бы правдой, если бы допрос проходил в вежливой атмосфере светского общения и напоминал заседание ротари-клуба с кофе и наручниками – если бы участники изо всех сил старались понять друг друга и разрешить все противоречия, а главной задачей каждого было бы сделать собеседнику приятное. Но если собеседник плюет в тебя или изображает глухонемого и всячески притворяется – а ты в это время должен играть словами и искать способ сбить его с толку, обмануть и загнать в угол, – это совершенно другая языковая ситуация.

– Для чего предназначались эти наличные? Где ты взял столько денег? Правду!

– Я же говорю, я продал участок земли по поручению тестя!

– Почему он не продал его сам?

– Я двадцать раз говорил вам…

И снова, и снова, и снова, по бесконечному кругу…

Но даже если вы идеально чувствуете язык, как Джамал (речь идет о левантийском арабском, на котором говорили его родители; арабский язык Персидского залива, египетский или североафриканский его варианты еще больше осложняют дело); даже если вы настоящий двуязычный гений, как Джамал, это не значит, что у вас будет возможность блеснуть знаниями – ведь может оказаться, что очередной заключенный говорит на каком-нибудь совсем другом языке. Иногда нам с Берти приходится указывать на это в рапорте. У нас в разное время перебывало несколько переводчиков-пуштунов и пакистанцев, но никто надолго не задержался. В настоящее время Джамал работает один. Мы рады его присутствию, потому что работать с ним по-арабски – все равно что играть в баскетбол в одной команде с первоклассным игроком. Но иногда ситуация становится просто абсурдной: представьте, вы приезжаете на матч и вдруг обнаруживаете, что играть-то нужно в хоккей. Как-то к нам привезли заключенного-йеменца, который почти не говорил по-арабски. Мы так и не поняли, почему его направили к нам на остров. Джамал тогда удалился в офис с кондиционером и смотрел там кино, а мы с Берти бились над заключенным. Мы пытались допрашивать его по-английски, хотя этот язык он тоже еле понимал. Маленький человечек в пижаме с коркой засохшего дерьма… Для него и наши жалкие потуги, и окружающая обстановка не имели ни малейшего смысла.

– Как думаешь, почему ты здесь оказался?

– Как… думаешь… почему?.. – повторял он медленно трясущимися губами. Он избегал встречаться взглядом с кем-нибудь из нас и все время тянул руки к голове; еще до появления у нас он успел повыдергивать себе половину волос и теперь продолжал дергать их целыми пучками.

В отличие от нас Джамал никогда не служил в армии. Он знал только работу по контракту, куда его заманили во время большого бума, связанного с безопасностью. Сам он не имел права допрашивать, а должен был только переводить. Будь он поумнее, давно бы ушел с этой работы и потребовал себе в три раза больше денег, а то и в четыре. Компания, конечно, подняла бы шум, но в конце концов он получил бы свое. Но Джамал был молод и неопытен, работа в группе дознания казалась ему интересным приключением. Никто не собирался приставать к нему с советами и рассказывать о том, что ему следовало бы попросить прибавки. Я точно не собирался этого делать. Чем дешевле обходятся переводчики, тем больший кусок пирога достается дознавателям.

Тем не менее он частенько бесит нас своим занудством в работе – мы были бы рады, если бы он умел иногда рискнуть, сделать что-то экспромтом, срезать угол, что ли. Нам нужны ответы, а он ярый приверженец точности и аккуратности во всем.

– Очередное правило инфилд-флая, – только и говорит он, качая головой, если мы просим разъяснить какой-то конкретный ответ или уточнить что-то.

Правило инфилд-флая подразумевает непонятный для непосвященных раздел внутри языка. Имеется в виду, что заключенный использует в своих ответах систему смысловых ссылок, правил которой мы пока не знаем. Мы сами придумали этот термин и пользуемся им уже давно. Началось все с брифингов по обмену опытом, которые мы посещали на главном острове. Помню, нас сильно взбесил один британский коллега, смотревший на нас сверху вниз. Ноэль, его звали Ноэль. Этот сукин сын с нервно подергивающимся ртом и часто моргающими глазами был настоящим воплощением снисходительного интереса. Мы, задавшись целью исключить его из общего разговора, начали использовать в разговорах между собой бейсбольный сленг. Мы говорили о «питчерах», «кэтчерах», «кражах базы» и «диких бросках», а он ничего не понимал. В отместку он и его приятели-британцы перешли на манчестерский уличный жаргон, нам совершенно непонятный. Мы очень быстро отгородились друг от друга лингвистическими стенами, хотя говорили на одном языке. В жизни подобные вещи происходят каждый день. Мне как-то пришлось жить в одной палатке с парнями из британской контрразведки, так они общались между собой преимущественно цитатами из текстов группы «Грэйтфул Дэд». Я чуть не сошел с ума.

При этом считается, что все мы на одной стороне! Естественно, заключенные тоже воздвигают вокруг себя языковые стены. Они очень часто говорят так, что мы не в состоянии понять истинный смысл сказанного – и не важно при этом, пытаются ли они водить нас за нос, сознательно скрывают какие-то факты или говорят истинную правду. Правило инфилд-флая способен расшифровать только посвященный.

– Черт бы тебя побрал, умник! – иногда взрывается Берти. – Я знаю, что это тяжело, но попробуй разобраться, хотя бы предположи что-нибудь разумное! Что я буду писать в рапорте? ЦОУ нужна хоть какая-то пища для размышлений.

– Это и есть предположение, основанное на моем опыте и знаниях, – отвечает Джамал. – Если не понимаешь, так и надо сказать: «Я не понимаю». Это более профессионально. Это признак компетентности. Иначе твой рапорт может привести их к неправильным выводам.

– Ты, наверное, просто ненавидишь давать прямые ответы! Ведь так?

На Берти, разумеется, постоянно давит ЦОУ, но я понимаю, что Джамал говорит разумные вещи. Мы ведь хотим, чтобы он не только говорил по-арабски, но понимал бы арабский эквивалент манчестерско-бейсбольно-музыкального жаргона.

Мы едем на Омегу. Я изо всех сил жму на газ, Берти орет на Джамала:

– Не кури в лодке, е…на башка!

Джамал делает вид, что не слышит. В его солнечных очках отражается приближающийся берег. Берти все еще не понимает. Джамал непременно должен курить именно в этот момент, потому что на нем новая рубашка, а волосы его раздувает ветер. Ему кажется, что с сигаретой в руке он выглядит более крутым. Неужели Берти не различает таких простых сигналов?

* * *

Официально мы работаем в каком-то проекте, имеющем отношение к воде. На архипелаге это серьезная проблема. Некоторые из здешних островов населены очень скудно, и причина кроется именно в нехватке пресной воды; до появления наших войск местные влачили жалкое существование. Из туристов здесь изредка появляются только хиппи – любители пожить в глуши, понырять и поплавать в маске. На восемьсот километров вокруг нет ни одного четырехзвездочного отеля. Есть небольшая авиабаза, на которой самолеты садятся для дозаправки; тем немногим, кто вообще слышал про архипелаг, название его главного острова известно именно благодаря ей.

Армейский инженерный корпус ведет здесь несколько проектов, в том числе пробует бурить скважины на воду, перегораживать дамбами горные ручьи с образованием мини-резервуаров, строить опреснительные станции. Те, кто работает на Омеге, не имеют отношения к инженерным войскам, но если сказать кому-нибудь, что занимаешься проблемой воды, человек непременно подумает, что ты с ними как-то связан, и не будет задавать слишком много вопросов.

Одна из моих обязанностей – готовить коктейль. В отличие от тех, кто занимается опреснением, я, наоборот, добавляю в воду соль. Это важный ингредиент, и ее присутствие в бассейне обязательно. Не стоит недооценивать воздействие соленой воды на глаза человека. Но никакого насилия; никто не принуждает испытывать этот эффект на себе. Наши действия не нарушают ни одного из шестнадцати утвержденных правил допроса, которые содержатся в армейских справочниках, – а те, в свою очередь, не противоречат Женевским конвенциям. У большинства людей хватает здравого смысла закрывать глаза в морской воде. Но это же самое большинство, выходя из бассейна, слишком рано открывает глаза, когда соленая вода еще стекает по лбу. Никто не заставляет людей открывать глаза. Они делают это совершенно добровольно. После первого продолжительного погружения – ничего чрезвычайного или смертельно опасного – они думают только о том, чтобы снова вдохнуть воздуха. Мысли такого рода, как правило, заставляют забыть про все остальное. Занятно, но и после следующих погружений подследственные в большинстве своем повторяют эту же ошибку – особенно если сразу после подъема из воды ты заговоришь с ними мягко и доброжелательно. Какой-нибудь дюжины погружений обычно хватает для всех, кроме самых упертых и тех, кто умеет как следует держать себя в руках. Остальные непременно пучат глаза; они хотят видеть, кто к ним обращается. Опять же, резь в глазах мешает сосредоточиться. В таком состоянии гораздо проще проговориться.

Подобной работой приходится заниматься не каждый день. Далеко не каждый. Но считается, что мы должны быть готовы в любой момент, двадцать четыре часа в сутки, потому что мы и наш командный центр находимся в разных часовых поясах, а им всегда нужен немедленный результат. Нас редко предупреждают о прибытии новых клиентов. Тот день, когда к нам доставили № 4141, не был исключением.

– Апельсины везут? – поинтересовался я тогда.

– Не похоже, – ответил Берти. – Нас снова обошли.

– А в чем проблема?

– Они предпочитают отдавать заказы на сторону.

– Черт, на сторону – это и значит нам.

– Нам и многим другим, горячая голова. Нам и многим другим.

Берти вытащил колоду карт. Иногда кажется, что моя настоящая работа – играть в криббидж.[5] Так все же лучше, чем в регулярной армии. В армии, если выпадет вдруг свободная минутка, ты тут же получишь приказ таскать воду, или жечь мусор, или собирать сигаретные окурки – все равно что, лишь бы не бездельничать. Он добавил:

– Не все предъявляют такие высокие требования, как мы.

* * *

Апельсин – это заключенный. Происхождение названия понять легко, стоит хотя бы раз увидеть оранжевый комбинезон. Они видны издалека как яркие человеческие кляксы. Если заключенных несколько, это уже ящик.

Ящик апельсинов я впервые увидел не здесь, а в другом следственном центре, на противоположном конце света. Те апельсины не имели ко мне непосредственного отношения; я тогда еще не закончил обучение. Привезли их на грузовом самолете С-141. Кто знает, сколько тысяч километров им пришлось преодолеть? Апельсины в ярко-оранжевых комбинезонах, спотыкаясь, вышли на бетон летного поля. Каждого сопровождал морской пехотинец. Морпехи выглядели усталыми, их зимняя форма на летном поле в тропиках выглядела нелепо. Что же до апельсинов, ноги еле держали их; передвигались они как пьяные, медленно и с трудом.

На каждом из них были защитные очки-консервы, делавшие головы людей похожими на головы насекомых. Стекла очков были заклеены черной пленкой. Они не могли видеть, куда идут.

Очки сняли с них только на территории центра. Площадка располагалась на крутом обрыве над водой. Солнце жарило вовсю. Перед тем как снять очки, их заставили встать на колени. Несмотря на годы службы, я тогда был еще очень неопытен; я подумал, что апельсины поставили на колени, чтобы преподать им урок – напомнить, что теперь они в твердых руках и что не стоит особенно умничать.

Но дело было совсем не в этом. Это из милосердия. Когда начали снимать очки, в нескольких местах раздались крики боли – я думаю, липкая лента приклеилась к волосам, – но это были лишь случайные возгласы, больше от неожиданности. Настоящий удар ожидал их при попытке открыть глаза и посмотреть, куда же их привезли. Все они мгновенно ослепли, потеряли равновесие и мешками повалились на землю. Свет ударил по глазам не хуже, чем ураганный ветер. Апельсины повалились, как кегли после меткого удара. Но поскольку все стояли на коленях, падать было невысоко. Никто не поранился.

* * *

– Сколько у Христа было учеников? – спрашиваю я у Кристофера.

(Я пытаюсь подготовить его к Рождеству с Доктором.)

– Десять, – говорит он.

– Нет-нет. Подумай хотя бы секунду!

Бетани качает головой:

– Оставь его в покое, неужели не можешь?

– Двенадцать, – говорит он.

– Очень хорошо! Десять – это заповедей. Может быть, ты об этом подумал?

– Ага. Вот именно.

Он хватает бадминтонную ракетку и вылетает за дверь, прежде чем я успеваю задать следующий вопрос.

* * *

Мне бы никогда в голову не пришло стать дознавателем. Но любой опытный человек вам скажет: в реальной жизни две точки редко соединяет прямая. Между ними обязательно найдется что-нибудь еще. Позвольте и мне заполнить для вас некоторые промежутки.

После окончания колледжа я не знал чем заняться. Вернона вообще надолго не хватило – он поучился немного в колледже, но потом ушел и вернулся работать в Гарден-Сити. Со временем он открыл собственный ресторан под названием «Вигглз»; так звался местный зверек-талисман, легендарный мангуст. Я же закончил колледж за положенные четыре года с приличными оценками, но, получив после такого усердия и прилежания диплом, даже не подумал осесть где-нибудь. Если бы в тот момент случилась золотая лихорадка или где-нибудь существовали еще пограничные земли, я непременно туда отправился бы. Возникало впечатление, что за время прилежной учебы я потратил весь наличный запас ответственности и здравого смысла. Нет, я не был готов осесть и остепениться. Еще меньше мне хотелось возвращаться в Гарден-Сити и работать у отца в «Ароматном яблоке» или у Вернона в «Вигглз», хотя оба они предлагали мне такую возможность. Не забудьте, к тому моменту я успел уже жениться и развестись. В семейной жизни для меня не осталось ни тайны, ни привлекательности. Я попробовал и прогорел. Теперь мне не терпелось попробовать еще что-нибудь.

Но никаких конкретных планов у меня не было, и я запаниковал. Сразу после выпуска я не смог даже поехать на уик-энд к родителям, которые устроили вечеринку в мою честь. Просто не смог. Накануне вечеринки я позвонил домой и отговорился, выдумав какой-то предлог, а потом поспешно сел в машину и уехал из города.

Я провел за рулем всю ночь, пересек границы двух штатов и остановился на рассвете в маленьком городке, о котором никогда не слышал. Остановился потому, что в машине перегрелся двигатель и стрелка термометра упорно висела в красной зоне. Похоже было, что радиатор закипит, если я попытаюсь ехать дальше. В кармане у меня было долларов восемьдесят; из экономии я решил поспать в машине возле городского парка под пение птиц и щелканье остывающего мотора.

Я провел в этом городке еще пару дней. Каждое утро я выбирался из машины и осторожно справлял нужду под деревом возле бейсбольной площадки. Затем, небритый и помятый, целый день бродил по улицам. В голове царило полное смятение. Куда приведет меня жизнь? В первый же день я зашел в местную закусочную и в публичную библиотеку, а потом начал слоняться по барам.

– Эй, незнакомец, что привело тебя в здешние места? Ищешь что-нибудь?

Как правило, моих уклончивых ответов оказывалось недостаточно, и в конце концов любопытство выливалось в простой вопрос:

– Кто ты?

Я вынужден был признать: вопрос неплохой. Сложнее с ответом. Я бродил по жилым кварталам, сворачивал на незнакомые улочки, проходил мимо аккуратно подстриженных газонов и клумб с тюльпанами. Это тоже была моя Америка. Вот дети прекратили игру и вопросительно смотрят на меня; симпатичная женщина выгрузила из машины покупки и на секунду остановилась посмотреть (но не пригласила меня к себе); хозяин с садовым шлангом в руках медленно повернул голову мне вслед. Во мне начала формироваться мысль. Выход. Один из моих знакомых по колледжу вступил в Корпус мира. Недавно он узнал, что направлен в Марокко.

Сам я не хотел вступать в Корпус мира – это означало бы связать себя на два года, а для меня в тот момент любая ситуация, в которой человек не может схватить чемодан с пожитками и свалить на следующее же утро, представлялась слишком обязывающей. Но это для меня. Тот парень, узнав, что ему предстоит ехать в Марокко, тоже поначалу струсил. Во время нашей последней встречи он нуждался в деньгах и пытался добиться от всех и каждого моральной поддержки. «Послушайте, если кто захочет приехать навестить меня, не стесняйтесь. Это шанс посмотреть на новые места!»

В тот момент его приглашение, как мне показалось, звучало достаточно жалко. Особенно если учесть, что мы с ним не были настоящими друзьями, а всего лишь жили в одном кампусе. Дэвид Дэвид. Одинаковые имя и фамилия, легкие для запоминания. (Должно быть, его родителям захотелось выпендриться, но это же не его вина.) Это был занудный тип с цыплячьей грудью, едва-едва начавший бриться. Мы почти не общались, только иногда перекидывались словом на общей кухне; нам обоим не нравилось, когда кто-то не считал нужным убрать за собой. Дэвид Дэвид выходил из себя и иногда даже мыл за разгильдяями посуду; я никогда не доходил до таких крайностей. В любом случае Дэвиду предстояло наводить порядок в Марокко, стране, которую я не сумел бы даже найти на карте (это где-то в Африке, так?), – и теперь, бродя по улочкам того маленького городка, я испытал своего рода внезапное озарение: вот оно! Решение! Я поеду к Дэвиду Дэвиду в Марокко!

По крайней мере, у меня появилась цель. И место назначения. Тот факт, что я не знал, где оно находится, был скорее плюсом, чем минусом; все известные мне места я уже отверг. Поверхностность моего знакомства с Дэвидом Дэвидом тоже была скорее преимуществом. Настоящий друг мог предъявить ко мне нежелательные требования. Чем больше я думал, тем больше мне нравилась эта идея. Не слишком здравая, зато конкретная и понятная.

Я снова прыгнул в машину и вернулся в родной город; на душе у меня было относительно спокойно. Конечно, на поездку нужны были деньги. Я понимал, что придется копить, и согласился работать одновременно и на отца, и на брата. Они удивились и не слишком обрадовались – это было не очень удобно для обоих, – но от своего слова не отступились. Я вкалывал как проклятый и не жаловался, так как знал, что это ненадолго. Все были поражены моим поведением.

– Но какой в этом смысл, Джордж? – спрашивала мама. – Что ты будешь там делать?

– Посмотрю мир.

– Похоже, тебе просто надо этим переболеть…

Ее тон напомнил мне один случай. Я как-то на тренировке подвернул лодыжку, и тренер посоветовал: «Ходи! Ходи больше! Тебе нужно перебороть это!» Как тогда мне не понравились слова тренера, так и теперь мамины слова вызвали недовольство. Идея посмотреть мир не казалась мне болезнью, от которой нужно избавиться; скорее, это можно было сказать про Гарден-Сити. Именно от него я собирался бежать.

Дэвид Дэвид был удивлен, когда я написал ему о своем намерении приехать, но возражать не стал. Я решил добираться через Испанию, поэтому он прислал мне инструкцию, как сесть на пароход в Альхесирасе и пересечь Гибралтарский пролив. Кроме того, он попросил привезти ему печенье «Ореос».

– Не делай этого! – сказала мама, когда я вскинул на плечи рюкзак и встал в героическую позу, чтобы сфотографироваться перед отъездом.

– Вот, значит, чем питаются крутые парни вроде тебя? – с иронией поинтересовался отец. – Печеньем «Ореос»?

Я решил, что отвечать на подобные подначки ниже моего достоинства – хотя, по правде сказать, где-то между Мадридом и Альхесирасом я съел все печенье, предназначенное для Дэвида Дэвида. Тем не менее я храбро продвигался к цели. Мы пересекли пролив ранним спокойным утром. Безупречное сияние небес, дуновение теплого ветерка на моем лице и слабый запах выхлопных паров нашего дизеля… Я стоял на забитой людьми палубе. Мы оставили позади массивную оконечность Гибралтара; туман рассеялся, и вдруг будто невидимый великан поднял голову из-за бесплотного горизонта – это Африканский континент взглянул на наше суденышко, крошечную точку на воде. Я никогда не забуду свои тогдашние ощущения; в тот момент я уже чувствовал, что поступаю правильно. В тот же день ближе к вечеру меня чуть не ограбили в Тетуане (я был еще очень зелен и мог стать легкой добычей); потом пришлось разбираться со знакомыми в Касабланке, но я упрямо пробирался вперед и через несколько дней прибыл-таки в насквозь прожаренный солнцем городок Хурибга. Какой-то мальчишка предложил проводить меня к дому Дэвида Дэвида (объяснялись мы с ним на языке жестов; я показал ему конверт с адресом); по пути к нам присоединился еще один ребенок, потом еще и еще; все они возбужденно болтали и всячески старались дать мне понять, что хотят понести мой рюкзак. Я занервничал, потому что мгновенно потерялся и, оставшись один, не сумел бы вернуться по своим следам. Наконец мы – я и моя свита – остановились перед приземистым беленым домиком с голубой дверью и входом, выложенным прохладной на взгляд голубой керамической плиткой.

На мой стук вышел голый по пояс незнакомый длинноволосый человек лет тридцати – не Дэвид Дэвид. С виду он показался мне американцем.

– Привет! – сказал он с улыбкой, но не пригласил меня войти.

– Здесь живет Дэвид Дэвид?

– Да. Но его нет.

– Я его друг.

Несколько мгновений он задумчиво смотрел куда-то поверх моего плеча. Затем, как будто неожиданно что-то вспомнив, открыл дверь пошире.

– Дэвида нет, – повторил он.

Дверь отделила меня от толпы детей, и нос ощутил характерный запах. Я с благодарностью опустил на пол рюкзак и прошел за ним в гостиную; он жестом предложил мне садиться. Я опустился на пол в мягкие подушки, а он потянулся за трубкой с марихуаной и заново разжег ее.

– Дэвид говорил, что кого-то ждет. Хочешь?

Его предложение вызвало у меня тревогу. Я все еще был настороже. В дороге, и до Касабланки, и после, ко мне постоянно приставали самые разные личности с предложениями купить гашиш. Похоже, мой иностранный вид и рюкзак за плечами действовали на дилеров как откровенный призывный сигнал. Их усилия рождали в моем воображении только мысли о марокканских тюрьмах.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Я в порядке.

– Ладно. Пожалуйста. Я тоже в порядке, только укурился в дым. Между прочим, я Харв. А Дэвида нет.

В дверях он показался мне недружелюбным, но нет, просто парень очень-очень сильно обкурился. Мое присутствие в комнате его совершенно не беспокоило – он и сам присутствовал в ней лишь отчасти. Где-то через полминуты молчания он неожиданно ухмыльнулся во весь рот. Должно быть, кто-то где-то сказал что-нибудь смешное.

– Ты тоже в Корпусе мира? – спросил я.

Он затянулся в очередной раз, кивнул и проговорил через плотно сжатые губы:

– Делаю для Дяди Сэма что могу.

После залитой послеполуденным солнцем улицы моим глазам потребовалась пара минут, чтобы приспособиться к царящему в доме полумраку; все жалюзи у Харва были закрыты. Приглядевшись, я указал на забитые книжные полки вдоль стен:

– Должно быть, ты много читаешь, Харв.

– Не-а, это Дэвида. Ему все время присылают новые.

Несколько минут после этого мы молчали. Я устал с дороги и практически засыпал в уютном мягком гнездышке. Харв время от времени сдавленно посмеивался. С ним не надо было особенно стараться поддерживать разговор. Ему и так было хорошо. Вдруг ни с того ни с сего он спросил:

– Ты тоже гомик?

Я даже проснулся.

– Извини?

– Знаешь, ты и Дэвид. Я в ваши дела не вмешиваюсь. Просто интересно.

– Э-э, нет. Ты имеешь в виду, Дэвид?..

Поначалу Харв мне не поверил. Как, я приехал в гости за тридевять земель и ничего не знал? Судя по всему, Дэвид уехал на несколько дней поразвлечься с какими-то мальчиками.

– Он чуть ли не каждые выходные ездит в Касу или Танжер. Хочет попробовать все те штучки, о которых читал. Здесь, в Корпусе, достаточно возможностей для такого рода вещей. Если, конечно, нравятся такого рода вещи. Мне лично нет. – Он попыхтел трубкой, издавая время от времени краем рта резкие скрипы. – Но я не лезу в чужие дела.

Следующие несколько минут я задавал ему всевозможные вопросы. Он, к счастью, хотя и не лез в чужие дела, поговорить о них был совсем не против. Харву было все равно. Он ничего не пытался скрывать или осуждать. В каком-то смысле это были невинные времена – нет, невинные не то слово, – неразборчивые, может быть; мы были более несведущими, это уж точно. Мы не делали различий между обычными гомосексуалистами и взрослыми иностранцами, которые готовы платить за секс с детьми. (Этих различий, кстати говоря, не делали и авторы книг, которыми были полны полки Дэвида, – почтенные европейские интеллектуалы и свободолюбивые американцы, смотревшие на использование восточных мальчиков как на традицию. Вскоре Дэвид все рассказал мне о них.) У меня открылись глаза. Я был женат, я закончил колледж, я не считал себя наивным человеком, но вся эта история привела меня в замешательство.

– Вот уж кто сексуально озабоченный, так это наш Дэвид, – заметил Харв между скрипами. – Кролик-крольчище.

За следующий месяц из разговоров с Дэвидом (стоило ему преодолеть первоначальное смущение, и он начал с удовольствием разговаривать на эту тему) мне стало ясно, что он рассматривает свои сексуальные искания не просто как источник огромного наслаждения; он считал их, ну, как бы сказать, немного гламурными. Он как бы стал членом закрытого привилегированного клуба. Корпус мира устроил его преподавать английский язык в местном лицее, и все подростки были от него без ума.

– Хочешь поехать со мной в следующие выходные в Касу? Я знаком с тамошним чиновником для особых поручений, он организует у себя небольшую вечеринку. С сюрпризами. Что скажешь?

Я отказался. Я вообще проводил большую часть времени с Харвом, который вел совершенно другое существование. В его обязанности как члена Корпуса мира входило обслуживание водяных насосов в отдаленных деревушках, где жили шахтеры, добывавшие на местных шахтах фосфаты. Он целыми днями мотался по окрестностям на мотоцикле; мало того, он сумел добыть в Корпусе мотоцикл и для меня. Мы с ревом носились по пыльным дорогам тамошних пустых равнин и не обращали внимания на пыль и мелкие смерчи. Харв действительно разбирался в насосах и трубах, но большую часть времени ему приходилось ждать запчастей, которые ему высылали почтой по требованию. Иногда много дней подряд он выходил из дому только для того, чтобы наведаться на почту, и возвращался обратно – делать было нечего. Заказанная деталь не пришла, и начать ремонт невозможно. Он пожимал плечами и сыпал марихуану в трубку. Он никуда не спешил.

– Все в порядке, – любил он повторять. – На нашей грядке все в полном порядке!

* * *

Я рассказываю все это потому, что моя поездка к Дэвиду Дэвиду и опыт общения с Харвом отчасти объясняют, как я встал на путь, который в конце концов привел меня к моей сегодняшней работе. Как я стал контрактором. В бюрократической системе порой случаются странные вещи. Некоторые утверждают, что армия действует случайным образом, но это не совсем правда. Ее действия подчинены некой логике, причем достаточно жесткой. Вот только логика эта может оказаться весьма запутанной и неочевидной. Мелочи внезапно выходят на первый план; вся пирамида опрокидывается и начинает балансировать на вершине. Предугадать действия такой системы совершенно невозможно.

После возвращения из Марокко я сменил несколько мест работы; в частности, продавал машины у Большого Дейла в «Больших делах», откуда ушел после спора с Большим Дейлом (он надул меня с комиссионными, а когда я начал протестовать, попытался запугать меня криком и отправил пинком в угол стойку с рекламными брошюрами, подразумевая, что следующим туда могу полететь я; я, конечно, нисколько не испугался; но Большой Дейл был ну действительно большим, поэтому я без единого слова покинул его кабинет, снял с себя ярко-красный галстук с вензелем «БД» и засунул его в кофейник в демонстрационном зале). Я решил поступить на службу в ВВС. К этому моменту я был вполне готов снова уехать из страны, а мысль об учебе на летчика привлекала меня куда больше, чем Корпус мира. Но в летной школе для меня не хватило места; после отказа я перенаправил свое заявление из авиации в армию и был принят. Я стремился произвести на всех наилучшее впечатление и потому не упоминал работу у Большого Дейла; вместо этого я упирал на хорошие оценки в колледже и другие моменты моих «умений и опыта»; я преувеличил длительность марокканской поездки, а в графе касательно иностранных языков отметил: «арабский – довольно бегло».

Нет, я и правда выучил несколько слов. Например, что нужно сказать, пожимая руку. И «нет». И конечно, «спасибо». Шукран. В путешествии этим словом пользуешься часто. Это как подпись на общественном договоре. Помню, как однажды в выходной, когда мы с Харвом как следует накурились – а к тому времени я вполне приспособился к его образу жизни, – он пригласил пару проституток за восемьдесят дирхемов. Дэвида Дэвида не было в городе, он уехал в очередную из своих «экспедиций», и Харв сказал:

– Черт, мы могли бы заполучить их за шестьдесят дирхемов, но мы же гуманисты!

Девушки вовсе не показались мне похожими на проституток. Хорошенькие, лет двадцати с небольшим, в джинсах и простых топиках, с аккуратно нарисованными легкими тенями вокруг глаз. Они казались европеизированными, но по-английски говорили плохо. Одна из них подала мне чашку сладкого чая с мятой.

– Шукран, – сказал я.

Она присела рядом. Я отхлебнул чаю. Харв, обняв рукой вторую девицу, раскинулся на диване, но не смотрел ни на кого из нас. Он тихонько посмеивался чему-то своему.

Моя девушка включила музыку, и я поднялся было потанцевать, но она повернулась ко мне спиной и потянула с места девушку, сидевшую с Харвом. Вдвоем они принялись покачиваться и медленно вращаться под популярный французский мотив. Очевидно, это тоже входило в стоимость услуг. Я снова уселся и, попивая чай, наблюдал за представлением, а Харв пригладил пятерней волосы, ухмыльнулся и спросил, перекрывая музыку:

– Ну как, парень, все в порядке?

– Да, конечно! – отозвался я.

Позже Харв залез куда-то глубоко в свою заначку и вытащил марочку с кислотой; он приберегал ее к Рождеству, поскольку в тех местах ЛСД был товаром редким и дорогим, но теперь решил, что не в состоянии ждать. Он лизнул палец, подцепил марку и лизнул, затем откинулся на подушки и довольно замурлыкал: «Хо! Хо! Хо!» Его проститутка стояла над ним, вращая бедрами, и морщила лобик. Мне же в тогдашнем обкуренном состоянии идея Санта-Клауса после дозы ЛСД показалась интересной и стимулирующей; я пустился в подробные объяснения, хотя язык у меня порядком заплетался. (Прекрасная иллюстрация к тому, что мне не следует баловаться с наркотиками; вместо того чтобы радостно хихикать, я становлюсь серьезен и пускаюсь в пустые, но глубокомысленные рассуждения.) Харв сумел-таки подняться на ноги, взял жрицу любви за руку и спотыкаясь направился в комнату.

Я перевел взгляд на свою девицу. Для проститутки она выглядела слишком отстраненной – сидела напротив меня и внимательно изучала коленки своих джинсов. Может, она решила, что я пренебрегаю ею, но на самом деле я просто слишком далеко улетел. Она была молода и казалась грустной – скорее всего, из-за пухлых щечек. Она заметила, что я смотрю на нее, поднялась и подошла, но только для того, чтобы забрать у меня пустую чашку.

– Шукран, – сказал я.

У меня не было спальни, куда я мог бы пригласить ее. Все время, что я провел в городе, я спал в гостиной на диване. Я мог бы, наверное, увести ее в комнату Дэвида Дэвида, но не хотел. Откровенно говоря, я вдруг понял, что вообще не хочу заниматься с ней сексом. (На тот момент это показалось мне поразительным откровением. Глубоким и мудрым.) Мои руки казались легкими, будто способными всплыть. Они поднялись в воздух сами по себе. Они действительно всплывали. Чтобы скрыть это, я потянулся и зевнул. Она широко улыбнулась мне, не разжимая зубов. Этого зрелища я никогда не забуду. Ничего более зловещего, чем эта улыбка, я в жизни не видел. Даже если бы до этого я собирался трахнуть ее, после этой улыбочки мне точно расхотелось бы, да и получилось бы вряд ли.

– Эй, у меня для тебя хорошие новости, – проговорил я. – Забудем, ладно? Проехали!

Она удивленно моргнула и сказала что-то по-арабски. Нам бесполезно было с ней объясняться что на том, что на другом языке. Мы не могли понять друг друга. Так что я высвободился, взял ее руку в свои, пожал и сказал, как будто это действие вполне логично завершало наши отношения:

– Шукран.

Она засмеялась. Я поднялся, вытащил одеяла и постелил ей на диване; я нашел подушку, затем выключил свет, устроился в кресле и попытался заснуть. Я чувствовал, что она продолжает сидеть напротив; она не стала ложиться, несмотря на мои красноречивые жесты. Может быть, я задремал на пару минут. Потом вдруг включился свет; она стояла и разговаривала со второй проституткой, и мне показалось, что она чем-то недовольна. Очевидно, соглашение не предполагало, что они проведут у нас ночь, – я опять неправильно понял ситуацию. Когда они уходили, я крикнул им вслед:

– Шукран!

Результат был совершенно неожиданным. Женщина обернулась и прошипела с очевидной враждебностью:

– Кифая!

Дверь с грохотом захлопнулась.

Через несколько секунд Харв в одних трусах выполз из своей комнаты. Он горбился и косил глазами; впечатление было такое, как будто он повредил спину. Он двинулся налить себе кружку воды.

– Ну как, все в порядке? – спросил он по обыкновению.

– Да. Конечно.

Он зашаркал обратно в свою комнату.

– Эй… Харв. Погоди! Что такое ки… что значит кифая?

Он сглотнул.

– А? О-о. Это значит… хватит.

Он зевнул.

* * *

В армии у меня было достаточно поводов пожалеть о своем «беглом» владении арабским, имея в виду, куда оно меня завело. Поначалу казалось, что мое хвастовство никого не заинтересовало: после базовой подготовки я получил назначение охранять ракетные шахты в Северной Дакоте. Я, как мог, обеспечивал безопасность этих малышек. Я провел под землей больше семидесяти суток; в январе временами налетал ветер из Арктики, и наверху было так холодно, что приходилось ходить замотанным с ног до головы, как мумия. Я не отказался бы тогда от доброй порции североафриканского солнца. «Большой шукран, пижоны!» – мысленно обращался я к армейским бюрократам.

Мой «опыт» сыграл только много позже, накануне первой войны в Заливе. Ближе к концу срока, предусмотренного контрактом, я оказался участником операции «Щит пустыни». К этому моменту идея вернуться в Гарден-Сити уже не казалась мне неудачной. Я досыта наелся армейскими порядками и устал всегда ходить за кем-то след в след – а тут еще и война наметилась. Нет, это не жизнь. В тот момент я служил в Саудовской Аравии при штаб-квартире – в настоящем временном городке из ярко-зеленых бедуинских шатров; при малейшей возможности я старался намотать на голову мокрую рубашку, чтобы хоть чуть-чуть уберечься от жары. Сорок пять градусов в тени были обычным явлением. В такую жару мозги могут испортиться, как мясо без холодильника, если не принять мер, – по крайней мере, так нам казалось. Однажды, к немалому удивлению, я получил приказ явиться в штаб-квартиру разведопераций, в группу, занятую стратегическим дебрифингом.

В то время я слабо представлял себе, что означают эти слова. Но звучало серьезно. Что-нибудь связанное с перебежчиками? Проверка и анализ полученной от них информации? До того дня я занимался преимущественно тем, что командовал несколькими не слишком дисциплинированными раздолбаями, которые готовили пустые пятидесятигаллонные бочки для повторного использования. Мы резали их пополам ацетиленовыми горелками и набивали гремящими половинками кузова грузовиков; эти полубочки развозили по частям и использовали для сжигания всякой всячины и в качестве полевых уборных. Просто удивительно, как много пятидесятигаллонных бочек требуется армии каждый день.

Я начал размышлять: какого рода назначение мне предстоит? Отправят в Кувейт? В лагере циркулировали всевозможные противоречивые слухи. Говорили, что на границе постепенно выстраиваются авиа- и бронечасти. До сих пор моя винтовка, тщательно завернутая в кусок пузырчатого пластика, благополучно путешествовала в железном ящике. И мне совершенно не улыбалась идея пустить ее в ход. Да, Гарден-Сити представлялся совсем неплохой перспективой.

Когда я, согласно приказу, явился в назначенное место, поначалу никто не мог объяснить мне, что происходит; меня несколько часов мариновали на самой жаре в ожидании нужного человека. В конце концов капитан, к которому я весь день приставал, предположил:

– Вероятно, все дело в твоем языковом опыте.

Я не понял. Я продолжал мыслить как специалист по пятидесятигаллонным бочкам. Что? Язык? Потребовалось несколько мгновений, чтобы смысл этого слова по-настоящему дошел до меня.

Потом возникла следующая мысль: вот черт!

Очевидно, мое заявление и анкета, заполненная бог знает когда, по-прежнему путешествовали по миру следом за мной.

Я как раз мочил очередное полотенце, собираясь обмотать им голову, когда меня вызвали к другому офицеру, который и сообщил мне радостную новость. Капитан оказался прав в своих предположениях. Меня вызвали из-за беглого владения арабским.

– Сэр, я должен честно предупредить вас, что в настоящее время мои возможности в этом смысле невелики. Без практики язык теряется, сэр.

– Сделайте все, что сможете, солдат. Как только мы двинемся вперед, появится много пленных. У нас не хватает специалистов, и такие парни, как вы, помогут справиться с наплывом. Нам нужны все без исключения.

– Так точно, сэр.

Перспектива выглядела тревожно. Конечно, я готов был служить своей стране… но как бы вместо службы теперь не получилось саботажа. В самом деле, как человеку ответственному мне следовало объяснить ситуацию вышестоящему начальству, но в тот момент каждый был занят более неотложными делами. Начальство решило бы, что я то ли несу чепуху, отвлекая от дел, то ли увиливаю от работы; а может, то и другое вместе.

Некоторым людям первая война в Заливе задним числом представляется легкой прогулкой, но тогда нам так не казалось. Теперь никто об этом не говорит, но мы были напуганы. Мы знали только, что по другую сторону границы сосредоточены иракские войска. По большей части это были закаленные войска, принимавшие участие в войне против Ирана. Некоторые солдаты воевали начиная с десятилетнего возраста. Из нас же почти никто не нюхал пороху. Из описаний можно было понять, что по ту сторону границы собрались отчаянные головорезы. Считалось, что противник обязательно применит нервный газ. Мы превосходили неприятеля в силе и техническом оснащении и твердо верили, что в конце концов наша возьмет, – но в глубине души каждый из нас готов был наложить в штаны. Да и как могло быть иначе, если все мы таскали за собой противогазы и специальные медицинские укладки с атропином и оксином в одноразовых инъекторах, глотали согласно инструкции бромсодержащие таблетки? А боевая надбавка к жалованью – сто баксов в месяц. Прогулочка, говорите? Не смешите мои тапочки!

К счастью, до окончательного ультиматума дело тянулось довольно долго. К тому моменту, когда началась воздушная кампания, двинулись силы вторжения, и к нам начали поступать пленные, в лагерь для помощи с допросами прибыло множество штатных переводчиков коалиции. Это были в основном кувейтцы и тунисцы, иногда попадались марокканцы. Обстановка сбивала с толку – даже среди своих, американцев, легко было запутаться: переводчики не носили знаков различия, чтобы пленные не могли определить их ранг или гражданство. Тем не менее шеф следственного управления точно знал, что происходит. Этот приземистый волосатый человек, похожий на Йоги Берру,[6] мгновенно раскусил меня и определил на надлежащее место в команде: запасным мальчиком на побегушках.

Он посадил меня писать рапорты. Я перелопачивал горы бумаг и таким образом приносил пользу делу. Я присутствовал на десятках допросов: многие пленные охотно шли на сотрудничество и, казалось, испытывали облегчение оттого, что попали в плен. Несколько дней в наших порядках царил хаос – мы просто не справлялись с наплывом пленных, – и каждый, кто действительно хотел бежать, мог это сделать. Никто не убежал.

Тон следователей в общении с пленными всегда был профессиональным – если не считать тех случаев, когда жара, усталость и утомительное ожидание перевода вопросов и ответов начинали действовать всем на нервы и человек срывался на крик. Не было ни грубого обращения, ни нарушения утвержденных методов допроса. «Шестнадцать милых правил», как я позже научился называть их.

Я помню, как однажды наливал колу из пластиковой бутылки в стакан переводчика-марокканца. Ему приходилось почти все время бездельничать, в то время как кувейтцы шли нарасхват.

– Спасибо, – сказал он мне, когда стакан был почти полон.

Я кивнул и, употребив значительную часть своих лингвистических познаний, спросил его:

– Кифая?

Он взглянул недоумевающе, но через мгновение кивнул и улыбнулся.

* * *

– Как ты повредил руку? – спрашивает Бетани.

Я опускаю взгляд на пальцы, на место укуса.

– Работа, – говорю я.

– Ты выглядишь расстроенным.

Это замечание и удивляет меня, и одновременно радует. Это приглашение к откровенности, момент сближения для нас двоих. Если нам удастся что-то склеить, то только через маленькие шажки, подобные этому.

– О, ничего конкретного, – отвечаю я. – Эта работа оказалась более напряженной, чем я ожидал.

– Но только вчера ты сказал, что умираешь со скуки.

– И это тоже. Дело в том, что… это трудно объяснить.

– Ты даже не пытаешься объяснить. Ты вообще ничего не рассказываешь. Приходишь домой и сразу идешь к детям.

И что мне делать, скажите на милость: извиняться за то, что я хороший отец? С другой стороны, она права. Она заметила. Я намеренно перенес внимание на детей. Их рассказы, их бедное событиями замкнутое существование представляются мне чистым и безопасным убежищем, и я с радостью ухожу туда при первой возможности. Каждый день, стоит мне войти в дверь, Кристофер спешит рассказать какую-нибудь забавную историю из школьной жизни с мисс Бриз, а Джинни спрашивает, принес ли я новую ракушку в ее коллекцию. Каждый день я подбираю что-нибудь для нее по пути на Омегу или обратно. Мне не всегда удается найти действительно красивую или необычную ракушку, но она с радостью принимает любые – ей все равно, лишь бы от меня. Если это звучит слишком примитивно и по-детски – так, как будто я всего лишь потакаю ее прихотям, – то на самом деле все сложнее. Этот маленький человечек улыбается и радуется не ракушке как таковой, а тому удовольствию, которое приносит ей это простое каждодневное действие. Это проявление и символ нашей близости. Я потакаю ей, но и она тоже потакает мне, и мы оба это знаем. Дело не в ракушках, а в любви. Это как договор, который мы оба согласны соблюдать.

Затем Бетани добавляет:

– И не говори мне, что не можешь ничего рассказать по соображениям секретности. Ты изменился и стал таким еще до приезда сюда.

Надвигается ссора, но я не собираюсь ее допускать. Нет. Я хочу, чтобы мы с Бетани тоже обменялись ракушками. Я сажусь рядом и обнимаю ее за плечи, целую в щеку. Она колеблется секунду-другую, потом отвечает на поцелуй. Ее рука плавно ложится мне на шею.

– Извини, – говорю я. – Я хочу как лучше.

Она кивает:

– Я тоже. Неужели на этом дурацком острове совершенно некуда больше пойти? Чтобы только вдвоем, ты и я. Нам нужно сориентироваться. Определиться.

– Конечно есть. Мы можем перебраться на другую сторону каньона и посмотреть, как солнце садится в скалы. А за детьми попросим кого-нибудь присмотреть. Что скажешь?

– Ну хорошо, – говорит она. (Принимая мою ракушку.)

Но голос ее звучит немного растерянно. И я внезапно понимаю, о чем она думает. Мы вместе уже достаточно лет, чтобы время от времени читать мысли друг друга. Это своего рода телепатия – ты не то чтобы слышишь мысль, а скорее ощущаешь ее, как аромат свежего печенья из соседней комнаты. Определиться, сказала она. Она не собиралась специально напоминать о прошлом, но так получилось, и через мгновение до нее дошло – а затем и до меня. Мы оба вспомнили одну жутко холодную ночь на североамериканском нагорье, много лет назад. Мы тогда вывалились из бара после закрытия, последние посетители, и на засыпанной снегом парковке Бетани пыталась убедить меня в том, что мы запросто доберемся домой. Нам надо только держать на Полярную звезду.

– Она там! – сказала она тогда, указывая на небо. – Нет, там! Должно быть, это вон та звезда.

– Подожди секунду, – сказал я. – Разве не эта? – Я придвинулся ближе, ухватил ее за кисть и направил в нужное место. – Там.

Затем была попытка устроить астрономическую дискуссию, от нашего дыхания в холодном воздухе поднимался пар, мы хихикали, когда я всем телом потерся об нее сзади. Я не застегнул до конца свое тяжелое шерстяное пальто и теперь обнял ее и завернул в пальто, как в одеяло.

– Зачем это? – спросила она, плотно прижимаясь ко мне задом и ритмично двигаясь, будто пытаясь что-то перемолоть. – Скажи мне!

– Это указывает на Полярную звезду.

Она засмеялась:

– Ты так думаешь, да? – и продолжала перемалывать.

– Я знаю.

Так все началось. Мы были пьяны, рядом никого не случилось, что, конечно, повлияло на наше поведение, но в целом мы прекрасно сознавали, что делаем. Все, что произошло в ту ночь на заснеженной парковке, делалось сознательно. Моя рука потянула за пуговицу на ее джинсах, и ее рука помогла мне, затем я опустил руку и расстегнул свои брюки. Я поддернул пальто, пытаясь удержать тепло и не дать тяжелой ткани соскользнуть с нас; после того как я проник в нее, мы продолжали говорить о созвездиях – это была своего рода игра, как будто ничего больше не происходило; но вскоре мы опустились на колени, так было удобнее, спустили ее трусики еще ниже, и я снова скользнул внутрь. Теперь мы могли двигаться свободнее; мы перестали разговаривать и слышали только ритмичные звуки нашего движения под огромным черным небом; нам было тепло, мы вместе раскачивались взад и вперед, пока она вдруг не подалась плечами вперед из-под пальто и не подставила руки, чтобы уберечь себя от падения. Мы продолжали двигаться с резкими влажными хлопками, неостановимо, все быстрее и быстрее, изо всех сил. Холод не имел никакого значения. Желтый свет фонаря в одном из углов парковки заставлял ягодицы Бетани – большие, чудесные, округлые – призрачно светиться. Я откинулся назад, чтобы лучше видеть ее, потом заставил себя замедлить движение, потом остановился. Я вытянул член практически полностью и тем же движением погрузил его обратно. Мы проделали это несколько раз, сначала медленно, затем резко и внезапно; и я заметил, что от нас поднимается настоящий пар; жар наших чресел, каждое проникновение вызывало к жизни маленькое облачко пара. Как наше дыхание, слившееся воедино в морозном воздухе. Я завороженно наблюдал. Истинная Полярная звезда – вот что такое это отверстие, затягивающее меня все глубже… глубже… глубже. Она снова задвигалась быстрее, и мгновением позже я понял, что она кончает – с низким горловым стоном. Принимая меня, она вращала задом, покрывая все возможные направления. Затем замедлилась, остановилась. Замерла. Стараясь удержаться в ней, я снова подтянул пальто, наклонился ближе и обнял ее.

Через некоторое время она пробормотала невнятно:

– Нам лучше подняться.

Мы разделились и с трудом поднялись на ноги. Ее волосы были спутаны. Она взяла брюки за пояс и с трудом, покачивая из стороны в сторону, натянула их обратно на бедра. Она посмотрела на меня:

– У тебя все в порядке?

Я не кончил, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы запихнуть напряженный член в штаны. Я думал о нашем общем дыхании; этот образ никак не оставлял меня. Из-за этого и эрекция была необычайно сильной. Я чувствовал себя странно и опять был пьян. Я поднял взгляд к небесам. Найдись там в тот момент черная дыра, Джордж был в полной готовности трахнуть и ее.

– Все в порядке? – повторила она.

Делать вид, что все в порядке, и засовывать член на его законное место в штанах было бесполезно; я начал работать руками.

– Помоги мне с этим.

– Что?

– Помоги мне.

– Джордж, у меня страшно замерзли руки. Должна предупредить тебя. Не знаю, куда делись варежки.

– Не важно. Давай, ну пожалуйста!

Она рассмеялась и схватила меня, ожидая, что я подскочу от холодного прикосновения. Но мой петушок был настолько напряженным, что прикосновение ледяной ладошки принесло лишь новые необычные ощущения. Я убрал руки; она взяла мое естество в свои и подняла глаза на мое лицо; один вопросительный взгляд, и снова вниз, на руки и на то, что там происходит. Постепенно процесс заинтересовал ее. Она положила голову мне на плечо; я закрыл глаза и вдохнул аромат ее волос. Когда я миновал грань, она перестала поглаживать и сильно стиснула руку: ее ладонь теперь была теплой, мой член пульсировал в ней, извергая семя куда-то в темноту, в зимнюю морозную ночь. Она снова засмеялась и возобновила поглаживание.

– Вот это да, – сказала она. – Давай работай как следует!

Она дала мне закончить. Потом, пока я стоял, слабо соображая, двинулась вперед и потянула меня за собой. Мне ничего не оставалось, как только следовать за ней.

– Давай сунем его вон туда. Что скажешь?

Стена сугроба неумолимо приближалась.

– Нет! – завопил я, обнимая ее одной рукой и поднимая на воздух, потому что иначе остановить ее было невозможно. – Нет!!!

В те дни мы, кажется, были открыты для любых идей. Разумеется, по большей части это была всего лишь игра. Но игра хорошая! По правде говоря, именно она в значительной степени заставила меня подумать: на этой, пожалуй, стоит жениться.

Но теперь мы, похоже, потеряли представление о правилах игры; потеряли направление и никак не можем определиться. Поэтому ее случайное замечание так болезненно напомнило о прошлом. Голая правда состоит в том, что за годы совместной жизни мы с Бетани разучились играть. У этой проблемы много лиц, но самым очевидным, пожалуй, можно назвать тот факт, что мы не занимались сексом уже шесть месяцев. Или восемь?

Пару раз мы пытались, но у нас больше не получается. Дело преимущественно во мне – у меня не встает, что само по себе достаточно плохо; но еще сильнее меня угнетает тот факт, что на нее, кажется, мои неудачи не производят никакого впечатления. Совершенно никакого. Раньше проблемы такого рода казались мне надуманными и раздутыми на пустом месте – как содержание статьи какого-то глянцевого журнала, пролистанного от нечего делать в приемной врача. Только теперь я почему-то не в состоянии выбросить эту проблему из головы, когда подходит моя очередь; я не могу, выходя от врача в реальный мир, отодвинуть ее в сторону и забыть. Может быть, ад – не столько конкретное место, сколько бесконечная череда таких приемных, двери из которых никуда не ведут.

В последний раз, когда мы пробовали заняться любовью и ничего не добились, я сделал попытку поговорить об этом. Взглянуть в лицо ситуации.

– Извини, – сказал я. – Должно быть, это бесконечные переезды. Новая работа. Но со временем…

– Брось, все в порядке, – не дослушала она. – Я не страдаю из-за этого бессонницей.

Она перекатилась на другой бок и подтянула повыше одеяло.

В ту ночь я не мог заснуть несколько часов. По крайней мере, она сказала правду: я слышал ее ровное дыхание. Она действительно не страдала из-за этого бессонницей. Как мы дошли до такой жизни? Правда ли у нас по-прежнему единые ориентиры? И что ждет нас в будущем? Я согласился на этот контракт и переезд на остров, рассчитывая упрочить семью, но теперь семейная стабильность представлялась мне столь же неуловимой, как… как… это. (В темноте я положил руки на пенис и начал поглаживать его, экспериментируя, надеясь ухватить суть. Результат был жалкий. Никакой прочной опоры. Никаких указаний на то, в какой стороне находится наш Истинный Север.)

Вот почему, когда Бетани обнимает меня рукой за шею и говорит, что нам надо определиться – какими-то иными средствами, мне кажется, она имеет в виду, – я жадно ловлю каждое ее слово. Может быть, у нас есть еще надежда.

– Может быть, нам удастся сбежать во время каникул, – говорит она. – Оставим детей с папой или сестрой. Поедем в Миннеаполис. Что скажешь?

– Конечно, разумеется. Было бы здорово.

Я снова целую ее, затем она поднимается:

– Хочешь пива, милый?

– Нет, спасибо.

Кроме всего прочего, для нее это повод выпить. Отказываться бесполезно, так что я на ходу меняю ответ:

– Ну конечно, почему нет?

Она приносит две длинногорлые бутылки, запотевшие, покрытые капельками влаги.

– Чудесное охлажденное пиво, – говорит она.

Мы откручиваем крышки и чокаемся бутылками. Она принесла и бокал для себя, который теперь осторожно наполняет. Я пью из горлышка. Перед глазами встает непрошеная картинка – № 4141. Мы тогда вынесли его из катера, по-прежнему с капельницей в руке на тот случай, если кто-нибудь нас заметит, и затащили в сарай позади офиса Берти – в небольшую кладовку для оборудования, от которой у него есть ключ.

– Все, теперь он не наша проблема, – сказал Берти. – Но я не знаю, сколько им потребуется времени, чтобы убрать его отсюда. Будет лучше, если мы принесем льда.

Мы отыскали несколько переносных холодильников, отправились с ними в столовую и вытряхнули весь лед из специальной машинки, принадлежащей специалисту Санчесу. Набив холодильники под завязку, мы сложили остальной лед в пластиковые мешки для мусора. Санчес был не слишком доволен нашими действиями.

– Для чего вам столько льда? Чем мне теперь охлаждать прикажете?

Берти улыбнулся, держа на вытянутой руке мусорный мешок, из которого активно капало, и сказал:

– Для большого коктейля, мужик.

* * *

Кристофер развлекается в основном тем, что донимает нашего кота Руди; Джинни проводит слишком много времени перед телевизором за мультиками. Даже при помощи спутниковой тарелки здесь мало что можно поймать из англоязычных каналов, поэтому дети ограничены в выборе сумкой DVD-дисков, которую мы привезли с собой. В настоящий момент у нее стадия «Мистера Обезьянкина». Детских фильмов и мультиков у нас немало, есть из чего выбирать, но она предпочитает снова и снова смотреть одно и тоже. Это примитивный рисованный мультик, но она его обожает. Он состоит из коротких серий, и каждая начинается и заканчивается одной и той же песенкой:

Мистер Обезьянкин

забавный зверек.

Скачет и танцует –

ну кто б подумать мог?

После первых двухсот раз это начинает надоедать. В настоящее время звуки этой песенки вызывают у меня сильное желание убежать из дому. Особенно раздражают открывающие аккорды (на тяжеловесном виброфоне). Тем не менее песенка ужасно привязчивая. Так и крутится в мозгах. Особенно последняя строчка – «Кто б подумать мог?» – достает меня даже вне дома. Вдруг всплывает в памяти, скажем, на работе или в катере, и рождает всевозможные непрошеные ассоциации. В самом деле, кто? И зачем вообще ставить такой вопрос? Кому не все равно? У меня нет ни малейшего желания думать о подобных вещах и задаваться подобными вопросами, но, сам того не желая, я думаю. Иногда я даже ловлю себя на том, что мурлыкаю под нос эту дурацкую мелодию.

– Солнышко, давай я поставлю тебе другой диск.

– Нет, нет! Я хочу «Мистера Обезьянкина».

Кристофер давно понял, что я сержусь, когда он исполняет танец Мистера Обезьянкина, – с гордым видом скользит по полу, опустив согнутые руки перед собой и покачиваясь из стороны в сторону. Он теперь дразнит меня этим танцем.

– Эй, пап, посмотри! – Кристофер ссутуливается, свешивает по-обезьяньи руки. – Мистер Обезьянкин забавный зверек…

– Посмотри-ка на Спанки! – говорит Бетани. – Видишь, он танцует?

Джинни хлопает в ладоши и смеется.

Я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь без конца. Предполагается, что в настоящий момент мы классно проводим время в семейном кругу.

Еще Джинни очень привязана к игрушечному Мистеру Обезьянкину. К плюшевой горилле, можно сказать. Она повсюду таскает ее за собой; игрушка, разумеется, пачкается.

– Джинни, вынь эту штуку изо рта!

– Что?..

Бетани нашла выход из положения и сшила Мистеру Обезьянкину голубую рубашечку. Когда она становится грязной, Бетани просит Джинни переодеть Мистера Обезьянкина в красную рубашечку, а голубую кладет в стирку. Таким образом нам все же удается поддерживать минимальный уровень гигиены.

Однажды за утренним кофе на кухне я в приступе раздражения спросил:

– Сколько еще нам придется терпеть Мистера Обезьянкина? Терпеть не могу этого сукина сына.

– Я бы посоветовала привыкнуть к нему, – ответила Бетани.

– Она должна быстро перерасти эту чепуху!

– У тебя появился соперник! – поддразнила меня Бетани. – Джордж, мне кажется, ты ревнуешь.

– Ну да, само собой. Но вообще, Бетани, я серьезно. Ей пора двигаться дальше. Принеси ей Джонни-олененка, или кто там, черт побери, следующий.

Она рассмеялась:

– Ты знаешь, вчера она просила у меня штанишки для Мистера Обезьянкина. Она хочет, чтобы у него были и штанишки тоже. Я не хочу шить штанишки, слишком много возни. Я с трудом уговорила ее отказаться от этой идеи. Единственное, что ее убедило, это когда я сказала, что в мультике он не носит штанишек.

– Это точно. Он просто скачет и трясет своими причиндалами.

– Точно! Если не считать, что трясти-то ему нечем.

– Иногда я ему завидую, – говорю я, и мы оба смеемся.

Вот видите: на самом деле все не так уж плохо. Иногда мы даже шутим обо мне.

* * *

– Расскажи нам о Зиззу, – сказал тогда Берти.

Джамал повторил для него это же самое по-арабски.

Он забормотал, брызгая слюной, но даже я понял его ответ. Он сказал, что не знает.

– Хрен! – сказал Берти.

Это одно из тех необычных мгновений, когда маска – роль, которую играет Берти, – и его лицо под маской полностью совпадают. Такое случается нечасто и, как правило, придает его актерской игре дополнительную силу. Напряженность и глубину.

Но это опасно. Если маска слишком точно ложится на лицо, о ней иногда забываешь. И если в ходе допроса обстановка внезапно меняется, у тебя практически не остается выбора. Тогда ты уже не бог и не дьявол. Ты – только ты.

Наш фундаментальный принцип: заключенный ни в коем случае не должен знать, что ты на самом деле думаешь.

В тот момент, однако, Берти сказал «Хрен!» не для заключенного; он говорил всерьез, причем имел в виду не только ответ № 4141, но и ситуацию в целом, и новую политику нашего начальства – политику двойных шор. С недавнего времени работать нам приходилось вслепую, причем с обеих сторон.

Новая система совершенно сбивает с толку и очень мешает. В последнее время досье на заключенных стали приходить к нам практически пустыми. Дело в том, что мы не обладаем достаточно высоким допуском к секретным материалам и не имеем права знать, о чем, собственно, мы задаем вопросы. Такая практика служит дополнительным барьером против утечек информации и иллюстрирует новый подход к управлению качеством – совсем недавно несколько переводчиков попались на нарушении режима секретности. Утверждалось даже, что они слегка меняли смысл диалога или вставляли в него подсказки для допрашиваемых. Их арестовали и обвинили в шпионаже. Дело серьезное.

Всем нам, какие бы роли мы ни исполняли – и военным, и гражданским контракторам, и переводчикам, – теперь приходится работать в порочном круге. Среди тех, кто принимает политические решения, очень редко встречаются лингвистически компетентные люди; напротив, те, на кого можно положиться в работе с языками, обычно занимают подчиненное положение. Кроме того, они в большинстве своем работают в системе недавно и не успели доказать свою лояльность. Многие из них вообще не американцы. Бессчетное количество раз я слышал сетования начальства: мы можем послать человека на Луну, но пока не способны подготовить верного человека так, чтобы при подсадке в камеру к берберам его приняли бы за своего. Нет, даже если считать это приоритетным вопросом национальной безопасности, наш Джон Гленн – по крайней мере, в вопросах лингвистики – еще не родился.

В результате нам приходится полагаться на вторичные источники, неопытных переводчиков и собственное чутье. В последние годы мы заплатили за это высокую цену. Прикинуться знающим в этом деле невозможно. Поэтому мы регулярно посылаем спецназ и армейских десантников ловить ветер в поле. Случается, что и обычные солдаты подвергаются ненужной опасности и становятся жертвами некачественной разведки. Тогда начальство на всех уровнях, вплоть до самых высших, приходит в ярость и чувствует себя обманутым. И все требуют пересмотра наших методов.

Мы на Омеге стали экспериментальным полигоном и первые начали работать двойным слепым методом. Так у парней, которые заказывают музыку, называется новая концептуальная игрушка. Считается, что этот метод должен сделать допрос более интуитивным и в то же время научным. Авторы проекта размышляли примерно так: раньше точность полученных в результате допроса данных страдала, потому что заключенные говорили нам то, что мы, по их мнению, хотели от них услышать, – или, наоборот, поняв, что мы хотим услышать, намеренно направляли нас по ложному пути (в любом случае ожидания следователя служили отправной точкой для обмана). Если так, то число подобных ошибок можно уменьшить, если лишить заключенного возможности понять, чего ждет от него следователь. Но как это сделать? Как добиться абсолютной непроницаемости? Несколько поколений разведывательного сообщества пыталось решить эту проблему, но лишь недавно была создана стройная и непротиворечивая модель системы: заключенного можно психологически разоружить, только если следователи сами не будут знать, о чем спрашивают.

Теперь мы получаем вместе с пленником только голые «темы для разговора». Нам дают дату или название места, о которых мы должны заставить заключенного подробно рассказать, – иногда это может быть кодовое слово вроде «Зиззу». (Когда мы допрашивали № 4141 в бассейне в тот последний раз и держали его под водой, давая возможность лучше прочувствовать нашу заинтересованность, мы не имели понятия, что именно нас так интересует. Мы вообще не представляли себе, кто или что такое это Зиззу.) Нам почти никогда не сообщают, где был захвачен пленник, что подозрительного рассказал; порой мы не знаем даже, что было при нем обнаружено. Не пользуемся мы и техническими новинками – в отличие от коллег на других площадках, где медики постоянно проверяют слюну и кровь заключенных на уровень кортизона – гормона, связанного со стрессом; вроде бы, если тщательно отслеживать его изменение со временем, можно определить, какая тема вызвала у объекта наибольшую тревогу. (Очень полезное знание!) Кроме того, чтобы избежать межведомственных трений, представлявших в прошлом серьезную проблему, в нашем эксперименте должны на равных работать дознаватели всех сортов: из военной разведки, военной полиции, другого ведомства и гражданские контракторы. По идее, это должно дать невиданный доселе уровень объективности. И полученные ответы внушали бы больше доверия.

По крайней мере, такова теория. На самом деле такая схема могла зародиться только на самом верху, в голове какого-нибудь яйцеголового умника. Дознаватели ее ненавидели. Вообще, ее ненавидел каждый, кто имел хоть небольшой опыт практической работы. Со стороны, может быть, слом ортодоксальных методов, которые перестали работать, представляется доблестью. (Или, может быть, кому-то показалось – в наши-то нетерпеливые времена! – что они работают недостаточно быстро.) На практике все не так просто. Конечно, наша работа сбор информации, а не анализ – но надо же иметь хоть какое-то представление о том, что ищешь. Чтобы вести осмысленный диалог, нужно иметь хотя бы базовый сценарий. В противном случае разговор превращается в пинг-понг – и без всякой свободы маневра.

– Зиззу! Расскажи нам о Зиззу!

Джамал добросовестно переводил, но № 4141 по-прежнему смотрел сердито и непонимающе, а потом прокричал в ответ:

– Зиззу! Зиззу! Зиззу! – и добавил по-английски: – О'кей?

Мы снова сунули его головой в воду. Пошли пузыри, но нас это нисколько не встревожило. Оказавшись в следующий раз наверху, он задал мне тот памятный вопрос:

– Кто ты?

* * *

Кошки на остров не допускаются. По экологическим соображениям. Но «ПостКо» дала понять, что ради Руди мы можем нарушить правила и администрация посмотрит на это безобразие сквозь пальцы. Нам было бы трудно расстаться с ним. Вообще считается, что кошки могли бы составить местным видам нездоровую конкуренцию. Но мы решили, что детям, тем более так далеко от дома, необходим домашний любимец. Кроме того, Руди не единственный кот на острове. У авиадиспетчера тоже есть кот, которого он берет с собой на дежурство в башне КДП.[7] А в некоторых горных каньонах стаями живут одичавшие кошки. Иногда эти драные изгои выпрашивают еду у прохожих и забираются под покровом ночи на помойки. Вот реальная экологическая проблема, если таковая вообще существует.

Я беру свою бутылку с пивом и, оставив Бетани, выхожу за дверь; как обычно, я нахожу Руди спящим в тенечке под стеной коттеджа. Я хлопаю его по толстому боку, осторожно бужу и засовываю под мышку. Поскольку это я, он не сопротивляется. Дети еще слишком малы и не очень понимают, как с ним нужно обращаться. На самом деле это мой кот.

– Кис-кис? – говорю я.

Мы спускаемся к скалам. Всего в паре минут ходьбы от поселка крутая тропинка выводит нас к воде, к россыпи громадных черных валунов и острой вулканической гальки. Сюда почти никто не ходит, все предпочитают пляж в паре сотен метров. Там можно полежать на песочке и поплавать, не опасаясь, что какая-нибудь волна швырнет тебя прямо на скалы. Туда хорошо водить детей. А здесь вода набегает и отступает, оставляя в трещинах и выбоинах камня лужи и целые небольшие озерца. Вода кристально чиста, иногда ее обманчивая прозрачность скрывает под собой неожиданную глубину. Здесь мы с Руди охотимся на крабов.

На полпути к воде я опускаю Руди на камень и дальше позволяю ему идти первым. Руди – крупный кот с квадратной угловатой головой – не жирный, а крепкий, с широкой мощной грудью. Этакий футбольный лайнбекер[8] на четырех лапах. Он прыгает с камня на камень и продвигается к воде быстрее меня, но часто застывает в сомнении: удары волн его раздражают, а брызги заставляют ежиться. Он избегает мокрых валунов и иногда слишком разборчив. Он пробирается кружным путем, но цепкость и кошачья ловкость гарантируют, что он окажется на месте раньше меня. Я ставлю бутылку в подходящую трещину.

Час самый подходящий, озерцо в камнях как раз сформировалось. Крабы в ловушке.

– Вперед, Руди, мальчик мой!

Они маленькие, бледно-голубые, иногда прозрачные. Слишком маленькие, чтобы представлять гастрономический интерес для человека, и невероятно быстро бегают. Суть в том, чтобы вытащить их из воды и раздавить, пока не убежали. В этой игре всегда присутствует элемент случайности. Я выплескиваю их с водой на камни. Если краб приземляется на ноги, то – фью! – и ищи-свищи, не успеешь пошевелиться, а он уже пронесся по валуну и оказался снова в воде. Носятся со скоростью мысли. Они слишком стремительны даже для кота. Но если краб приземляется на спину, то, прежде чем перевернуться и убежать, он несколько секунд раскачивается и размахивает ногами. Именно в этот момент можно поднять камень и расколоть панцирь.

С первой парой крабов нам не везет. Они приземляются на ноги и исчезают в мгновение ока. Руди, который спокойно уселся было, нервно встает. Он уже не пытается изображать безразличие. Хвост подергивается. Пышные бакенбарды обвисают от капелек влаги. Следующий краб приземляется на спину – но я не успеваю даже замахнуться, а Руди уже бьет его лапой. Краб летит в сторону, скользя панцирем по камню, переворачивается и тоже исчезает.

– Господи, Руди, наберись терпения, пожалуйста!

Он смотрит на меня. Он достаточно умен, чтобы понять: сам виноват. Но колышущиеся в воздухе ноги были так соблазнительны!

Так, ближайшие крабы на этом закончились. Чтобы попробовать захватить врасплох следующего, мало просто опустить руку в воду. Придется погрузиться по пояс.

– Сюда!

Руди следует за мной, перепрыгивает на другой камень. Следующий краб тоже уходит от меня, но вот наконец один приземляется на спину, и мне вполне хватает времени, чтобы опустить острый край камня на его хрящеватый живот. Движения ног становятся плавными, как при замедленной съемке. Еще удар, и панцирь раскалывается; еще один – и он разлетается на куски.

– Ну вот, готово!

Руди бросается на краба и прижимает его лапами, одновременно выискивая внутри кусочки поаппетитнее. Я забираюсь поглубже в озерцо и пытаюсь добыть еще несколько штук. Клешни у этих крабов не слишком большие и не способны поранить, но ощущение, когда тебя схватили, получается пренеприятнейшее, очень механическое и какое-то скрежещущее, поэтому я стараюсь избегать непосредственных столкновений. В конце концов нам удается добыть еще только одного краба, но зато крупного – наверное, это местный крабий патриарх, солнечный свет проявляет в его панцире серо-голубые прожилки. Пожалуй, он достаточно упитан даже для человека. Я вскрываю панцирь острым обломком лавы и вытаскиваю для себя кусочек снежно-белого мяса. Пальцами кладу в рот. Восхитительный вкус, сладкий и соленый одновременно… Большую часть краба я оставляю Руди.

Забавно – но кот привередлив не хуже детей. Он, например, наотрез отказывался есть многие вещи, и для начала, пожалуй, можно упомянуть сухой кошачий корм. Даже кусочек ветчины, которую с удовольствием ест Кристофер, он должен сначала тщательно обнюхать и с сомнением попробовать. Избалованный вконец. Но крабов он просто обожает! Я вылезаю из озерца, достаю бутылку и выбираю среди скал местечко поудобнее. Долго-долго сижу, прихлебывая пиво и наблюдая игру солнечных бликов на воде. Вскоре и Руди устраивается на близлежащем валуне, принимается вылизываться, умываться, приводить в порядок свои бакенбарды. Такие минуты – самые спокойные в моей жизни на острове. Мы наслаждаемся ими вместе.

* * *

Я встретил Бетани, когда служил в Северной Дакоте, охранял пчелиные соты подземных шахт для межконтинентальных баллистических ракет. Мы, кучка умирающих со скуки сексуально озабоченных солдат, думали о чем угодно, только не о своих обязанностях. Общаться нам приходилось преимущественно с местными сусликами и комарами, которые голодным тучами поднимались из бесконечных заросших топей. Мы все были острижены под машинку, ходили в начищенных до блеска сапогах и выглядели, наверное, не слишком презентабельно. С другой стороны, мы держали в своих руках средство, способное уничтожить всю планету. Если это может послужить утешением.

Отец Бетани, Доктор, был пастором и по совместительству заведовал социальной программой, которая едва сводила концы с концами; его приход располагался на границе резервации индейцев оджибве. Его церковь стояла возле той же извилистой асфальтовой дороги, что вела и к нашей базе. Сам Доктор вечно балансировал на грани финансового краха; прихожан в его церкви было мало, и они постоянно менялись. Ему не хватало четкой инфраструктуры католиков или этнических связей лютеран – его главных конкурентов. Но недостаток коммерческого успеха Доктор всегда компенсировал стойкостью и твердостью воли.

Бетани тогда готовилась к экзаменам на степень бакалавра в университете Северной Дакоты в Гранд-Форкс и вовсю бунтовала против отца. Она жила с мужчиной вне брака. (С громадным рыжебородым мужиком, похожим на викинга, по прозвищу Бумер; как-то ночью он напился в баре и очень хотел пожать мою руку. «Конечно, Бумер, конечно», – говорил я, готовясь нырнуть под стол, но, к счастью, он не стал распускать свои громадные лапы.) Кроме того, она открыто высказывала сомнения в правдоподобности некоторых событий прошлого – скажем, правда ли Ною с его ковчегом удалось пережить Всемирный потоп с представителями всех живших тогда животных на борту. В обоих отношениях Доктор беспокоился за Бетани. Точнее говоря, с его точки зрения, это были две стороны одной медали: сомневаться в истинности Священного Писания означало вступить на скользкий путь к грешному поведению, например сексу вне священных уз брака. Ной и Бумер, если подумать, были в чем-то близки. Бетани необходимо было, пока не поздно, оживить свою веру!

Я помню наш второй визит в церковь, когда Доктор в своей проповеди говорил о смерти матери Бетани. Она погибла во время снежного бурана – дорогу замело, и машина застряла в сугробе. Она ехала в дом престарелых, где требовалась помощь. На следующий день ее нашли окоченевшей, с руками, сложенными для молитвы.

– Друзья, неужели вы не видите ее мысленным взором? Неужели это ни о чем вам не говорит? – Доктор расхаживал перед кафедрой, как будто заклиная собравшихся. – Она была готова умереть.

В его описании было столько силы, напряжения и глубины, что я был искренне тронут. Да, ничего не скажешь, этот человек способен воздействовать на окружающих. Аудитория у него в тот день была жалкая – только мы с Бетани, еще несколько солдат с базы и пара семей принаряженных оджибве. Но Доктор относился к своей задаче всерьез. Он торжественно вышагивал, разворачивался на носках, тяжело дышал.

– Она до самого конца молилась и славила Господа. Она была готова. Мне очень не хватает ее, но утешительно знать, что она была готова. Многие ли из нас готовы умереть?

Уже после, в машине, я сказал Бетани, что проповедь произвела на меня сильное впечатление. Особенно та часть, где он говорил о ее матери.

– Знаешь, твой папа, он… он настоящий.

– Да, они были хорошей парой, никаких сомнений. Я не уверена, что папа когда-нибудь сможет до конца оправиться. Знаешь, что он сделал, когда ее нашли? Он настоял на том, чтобы ее тело положили в теплой комнате, и помощник шерифа, дежуривший в то воскресенье, разрешил. Папа был готов увидеть чудо. Он сидел с ней и молился, и, когда она начала оттаивать, он ждал, что она присоединится к нему в молитве или, может быть, запоет благодарственный гимн. Он правда был готов к этому. Он верил. Но в конце концов испытал разочарование. Ему было очень тяжело. Он говорит, что принял волю Господа, но это было ужасно – как если бы она умерла второй раз.

Это для меня было уже немного чересчур, и я промолчал, глядя прямо перед собой через лобовое стекло. Но Бетани не остановилась:

– Представляешь, как она лежит там на столе, скорченная и окоченевшая? И вдруг открывает глаза. Знаешь, что она сказала бы, мне кажется?

Я отрицательно покачал головой.

– Бррррррррр!

И Бетани расхохоталась, хлопая ладонью по панели.

В то время меня шокировало, что Бетани может так шутить. С другой стороны, мне не приходилось раз за разом выслушивать рассказ Доктора об этом событии. Он ведь часто говорил в публичных проповедях о смерти ее матери. Кроме того, уже после службы, когда он пожимал мне руку на ступенях церкви, я представления не имел, как реагировать на его испытующие вопросы. В результате я, сам не заметив как, вызвался помочь ему покрасить церковь.

Несмотря на все различия, нас с Бетани с самого начала тянуло друг к другу. Начало нашего романа не было ни отчаянным, ни трудным – взаимная влюбленность приносила нам одну только радость. Конечно, темная зима – это сурово; во многих любимых наших местах, таких как вечерний клуб «Хай-Ло» в Грэнби, в комнатах вообще не было окон (ради тепла; кстати говоря, это делало их похожими на подземные шахты нашей базы). Зато остальные времена года в Дакоте прекрасны. В некоторых отношениях те места самые красивые из всех, какие мне приходилось видеть в жизни. Небо там как продолжение земли, его огромность угнетает, как пропасть под ногами, – как будто в небо тоже можно упасть. Очень скоро я понял, что эти бескрайние равнины вовсе не плоские; они испещрены огромным количеством болот, где гнездятся бесчисленные птицы в камышах, а пшеничные поля переливающимися волнами колышет ветер. По поверхности бескрайнего поля проносятся редкие волны, словно громадные лапы невидимых местных богов.

Бетани собиралась стать учителем начальной школы; когда мы познакомились, она только что получила университетский диплом. Но там, где она жила, мало рабочих мест – мало городов, мало школ, мало детей, – и все существующие места были уже прочно заняты. Индейцы в резервации предпочитали брать своих, а в ближайшем городке, по словам Доктора, заправляла «норвежская лютеранская мафия». У способной молодой девушки, принадлежащей к назарейской церкви, шансов не было никаких.

– По логике вещей, ты можешь сделать только одно, – сказал ей отец. – Вернись домой и стань моей помощницей. Продолжи мамино дело. Если мы объединим силы, нас будет уже двое, и мы обязательно поднимем наш приход! Это может стать началом больших событий! Все наши насмешники увидят наконец, что есть что.

Бетани нервно моргнула и заправила прядь волос за ухо. У меня создалось впечатление, что больше всего в тот момент ей хотелось закрыть руками уши, чтобы не слышать слов Доктора, – но она только дернулась на стуле и положила ногу на ногу. Она берегла его чувства. Несмотря на многочисленные разногласия, иногда она была очень внимательна к отцу. Ее старшая сестра вышла замуж за канадского полицейского и теперь жила хоть и недалеко, но по ту сторону границы. Других родственников у них в тех краях не было. После смерти матери Бетани Доктор остался в мире один.

– Ну, папа, я не знаю, – мягко отозвалась она.

– Вливание новой крови – это именно то, что нам нужно для привлечения новых членов! К тому же у тебя такой приятный голос: ты сможешь петь в нашей радиопередаче «Пятничный вечер с Теофилом» на местном канале. Я собираюсь расширить ее до получаса. Из нас получится замечательная команда!

– Папа, пожалуйста, – попросила она.

Меньше чем через неделю после этого разговора я сообщил ей свои новости.

– Послушай, Бет. Я только что узнал. Меня отправляют в Англию.

Она резко втянула воздух:

– О-о, неужели?

К тому времени наши отношения приобрели серьезный характер. В них не было ничего даже отдаленно похожего на ту неискушенную любовь, что толкнула меня на первый брак. Нет, я повзрослел, мои эмоции стали более зрелыми. Дни, которые мы с Бетани проводили отдельно, превратились для меня в унылые пустые мосты, единственная цель которых – вести в будущее, к тому времени, когда мы снова сможем побыть вместе. Я перестал получать удовольствие в обществе армейских приятелей. При малейшей возможности мы с Бетани ехали на рок-концерты в Миннеаполис или проводили время в мотелях на шоссе I-70. Мы кормили друг друга дольками апельсинов и занимались сексом в душе. Следующий вопрос казался мне очень логичным.

– Поедешь со мной?

Она на мгновение отвела взгляд, затем повернулась ко мне и просияла. С горящими яркими глазами она протянула мне обе руки.

– Да! Bay, Англия! Здорово!

В то время такой поворот событий представлялся ей, наверное, романтическим бегством. Идеальная ситуация. Хотя в тех обстоятельствах, думаю, Бетани обрадовалась бы даже предложению переехать в Гренландию.

* * *

Во время первой войны в Заливе, когда революционная гвардия Саддама и вместе с ней множество несчастных всех мастей уходили из Кувейт-Сити, наша авиация настигла их на дороге в Басру. Этот исход помнят многие, хотя мало кто теперь согласен говорить о нем. Результат не допускал двойного толкования. Обстрелы и бомбежки гарантировали, что никто не ушел слишком далеко. Отступающие были уничтожены, все без разбора.

После телевидение показывало съемки разбитых и смятых в лепешку машин, разбросанных в беспорядке вдоль дороги; иногда в кадре на мгновение появлялись кабины с обугленными трупами на разных стадиях разложения. Многие очевидцы называли это событие как угодно, только не сражением. Один пилот вроде бы сказал: «Стреляли как по индюшкам». Фраза обошла все средства массовой информации.

Замечу в скобках, я не знаю, как стреляют по индюшкам – с индюшками мне приходилось сталкиваться только в канун Дня благодарения, когда их тяжелые замороженные тушки ложатся на противень, – но можно предположить, что это примерно то же, что стрельба по сидящим уткам. (А может, еще проще, ведь мишень-то гораздо жирнее?) Вполне возможно, с воздуха отступающая революционная гвардия в грузовиках и командирских внедорожниках выглядела именно так. Как стая толстозадых индюшек.

Но я видел их на земле, причем на следующий же день. Еще до того, как туда пробрались журналисты, до того, как на дороге был наведен порядок. Первыми туда прибыли британские солдаты, затем прислали и американцев – вылавливать случайно уцелевших. Я входил в мобильную группу дознания, которая следовала за войсками на случай, если надо будет на месте разбираться с пленными. В то время там царил порядочный бардак. Никто не знал, что революционная гвардия могла захватить в Кувейт-Сити и тащить теперь с собой; никто не знал, существует ли вероятность поймать там какую-нибудь важную шишку, которая была бы в курсе планов Хусейна. События неслись полным ходом.

На горизонте стояло красное зарево: вдалеке горели нефтяные скважины. Черные воронки туч напоминали перевернутую горную гряду – будто громадная когтистая лапа опустилась с небес и одним жутким взмахом разодрала твердь.

Нам было приказано постоянно держать при себе винтовки с магазинами на тридцать патронов. Даже переводчиков снабдили оружием и бронежилетами. Я видел несколько человек с приборами ночного видения, что было просто абсурдно.

Поначалу ехать было очень удобно – пустое широкое шоссе, открытое со всех сторон. На эту дорогу вполне можно было бы посадить тяжелый грузовой самолет. Но затем на горизонте появилось множество черных точек. Издалека в них не было заметно ничего необычного. Как будто мы подъезжали к жилью – точно так же в Аризонской пустыне появляются вдали насквозь прожаренные солнцем стационарные трейлерные поселки. Знаете, где можно заправить машину и добыть банку газировки из холодильника. Все в машине подались вперед, чтобы лучше видеть. Судя по карте, в этом месте не было никакого жилья.

Нет, эти точки, – подъехав ближе, мы замедлили ход, – это были машины. Они валялись повсюду, некоторые на боку или вообще вверх колесами, среди воронок и невероятной россыпи похожих на конфетти обломков – разбитых вещей и военного имущества. Мы ехали дальше, лавируя между скелетами машин и обнаруживая их все больше и больше. Наконец нам было приказано остановиться и выгрузиться.

Мы почти не разговаривали. Вероятно, на нас действовали трупы, и я не имею в виду те, что лежали на земле среди обломков. Скорее те, что не смогли выбраться и остались в машинах. Вот вам и индюшки – эти тела выглядели так, будто их оставили в микроволновке на несколько часов. Они и пахли-то не слишком сильно, тоже как индюшки. Да и для гниения было еще слишком рано. Раз познакомившись с запахом гниющего тела, его уже не забудешь, но здесь этот процесс еще даже не начался. За вонью тлеющих покрышек и бензиновых выхлопов, за сладким тошнотворным парфюмерным запахом – должно быть, в багаже было много награбленной парфюмерии для жен и дочерей – сильно ощущался запах мясного жаркого.

Оказалось, что после волос и одежды легче всего горят губы. Не важно, в каком положении находился человек – все еще за рулем, на капоте или вообще отдельно, в стороне от машины; не важно, целым он был или поврежденным (а некоторые части этих тел все еще дымились), – но все они, труп за трупом, казалось, ухмылялись. Ошеломленные увиденным, мы начали осматриваться. Говорить было не с кем. Ни одной души, которую можно было бы допросить. Видя вокруг одно и то же, мы невольно ускоряли движение, и вскоре все дружно перешли на бег. Так мы спешили выбраться оттуда. У меня появилось жуткое ощущение, что, хотя поисками вроде бы занимаемся мы, на самом деле наблюдают за нами. Чем дальше, тем сильнее. За нами внимательно следили. И тех, кто наблюдал за нами, невозможно было обмануть – о нет, только не их! Они знали о нас все. Понимали, что мы шокированы. Может, поэтому они все ухмылялись?

* * *

Я рассказываю об этом не для того, чтобы попугать или продемонстрировать раскаяние. Я не хочу сказать: «Знаете, это же стыд, нам не следовало туда являться! И вообще, нашим надо было позволить революционной гвардии отступить домой с веселыми песнями. Послушайте, нам, верно, надо было сосредоточить воздушные удары исключительно на персонале идеологической службы, а войска, вместо пятисотфунтовых и вакуумных бомб, осыпать „сникерсами“ и убедительными листовками о пользе позитивного мышления.»

Нет, я рассказываю об этом по другим причинам. Дело в том, что в тот день я узнал цену. Разумеется, я был потрясен и испытывал отвращение; я не люблю об этом вспоминать и тем более задумываться. Но этот день кое-чему научил меня, закалил, дал силы и возможность понять политику взрослого мира – а позже и стать контрактором. Вот что я крепко усвоил: то, что все мы принимаем как данность, что ценим и любим, остается жизнеспособным только благодаря нашей готовности делать это.

Никто не хочет говорить об этом, никто не хочет признавать эту жестокую готовность; каждый хотел бы загнать ее с глаз подальше – но многие ли из нас хотят жить иначе? У многих ли критиков хватит духу отказаться от защиты, которая реализуется ценой подобных действий? Во всяком случае, вопрос этот решается не на личностном уровне, он гораздо серьезнее чьей-то личной правды. Фундамент цивилизации уходит глубоко, очень глубоко – и, что бы ни говорили, достигает ада.

Поэтому я стою на своем. Позволить тем людям уйти было бы серьезной стратегической ошибкой и вообще неправильно, имея в виду возможные последствия. Этим – этим мы заплатили за собственную правоту. Если смотреть глобально, прав не всегда тот, кто поступает как положено юным скаутам; вот только детям мы этого не говорим. Нет, борьба за правое дело – страшный процесс, сметающий на своем пути многое и многих. Не только тиранов и злодеев, но и тех, кому не повезло, кто оказался в неудачном месте в неудачное время, кто ничего не натворил, – в общем, да, невинных людей. Всякий, кто скажет иначе, необъективен или пытается оправдаться. А может быть, просто лжет себе. Мне не доставляет удовольствия это говорить, но невинные не только умирали и будут умирать – они должны умирать.

* * *

Отслужив свой срок, я не стал продлевать контракт. Даже если бы мне этого хотелось, Бетани, думаю, не поддержала бы меня. В конце первой войны в Заливе командование, вместо того чтобы отправить меня обратно в Англию, заставило напрасно болтаться в Дохе. Бетани ждала меня в Англии, безуспешно пытаясь получить разрешение на работу и найти себе место. Она задыхалась в узких рамках существования жены военного и никак не могла приспособиться к тамошнему климату. «О Джордж, я никогда не видела, чтоб с неба текло столько воды, – читал я в ее письмах, сидя на корточках под куском брезента в Дохе и пытаясь хоть так спрятаться от неистового солнца. – Теперь я понимаю, почему у человека может появиться желание сунуть голову в духовку». Я принял это заявление за попытку мрачно пошутить, но в июне, когда мы наконец вновь соединились, я понял, что у Бетани серьезная депрессия. Тогда же меня начало беспокоить ее растущее пристрастие к выпивке.

Никогда не забуду, в каком состоянии мы с ней тогда встретились. В транспортном самолете С-47 на пути в Англию я жестоко простыл; всю кампанию в Заливе я был здоров и прекрасно себя чувствовал, но резкая смена климата и недосып подкосили меня. А Бетани решила отпраздновать наше воссоединение и забронировала места на уик-энд в модном загородном отеле, расположенном в роскошной старинной усадьбе под Нортхэмптоном. До того я думал, что жалобы на холод в ее письмах преувеличены (в конце концов, она выросла в Северной Дакоте!), но в тот уик-энд я понял, что она имела в виду. Никогда в жизни я не чувствовал такого дискомфорта! Проведя в комнате с каменными стенами и волглыми простынями отвратительную ночь, прерываемую приступами кашля, и промерзнув до костей, я поднялся и, буквально дрожа от лихорадки, выдал откровенную нелепицу: заявил, что прекрасно себя чувствую, что на самом деле чувствую себя лучше. Когда Бетани ненадолго вышла из комнаты, я склонился над фарфоровым тазиком, помнившим, наверное, еще бакенбарды Гладстона, и изверг из себя полпинты слизи. Я натянул на себя всю одежду, какая была, и остаток июньского дня безуспешно пытался отогреть кости; я живо представлял, как бросаю в камин какую-нибудь старинную безделушку или картину маслом, как вспыхивает в его пасти жаркое пламя. Перед ленчем Бетани залпом выпила второй стакан джина с тоником, и мы попытались поговорить. За время разлуки мы разучились разговаривать друг с другом, и нам пока не удавалось нащупать верный ритм в отношениях. Мы позволили уговорить себя и присоединились к компании других гостей имения. Это были несколько английских супружеских пар; у них у всех почему-то были странной формы задницы, они кутались в толстые свитера и жизнерадостно рассуждали о крокусах. Время шло, моя лихорадка усиливалась, и постепенно все вокруг стало каким-то призрачным и нереальным. Где-то около двух часов вдруг объявили, что появилось солнце, и мы всей толпой бросились на улицу – но я так и не успел его увидеть.

В тот день больше всего мне запомнилось ощущение абсолютного счастья, которое я испытал от слов Бетани; она отвела меня в сторонку и сказала, что, поскольку ничего не получается, нам стоит уехать пораньше. О, чудный восторг! Мы загрузились в деревенское такси и покинули имение, прокатившись напоследок по полукруглой гравийной дорожке перед домом. Мне было от всей души жалко остальных гостей и вообще всех жителей Англии, хотелось опустить стекло и заорать: «Сдавайтесь, хватит терпеть это безобразие!»

Да, пора было возвращаться домой.

* * *

Мы все еще были в Англии, когда умер мой отец. Откровенно говоря, эта семейная трагедия позволила мне уйти из армии немного раньше, чем официально предполагалось. Это был один из тех моментов, когда ясно понимаешь: страница жизни перевернута, вернуться назад уже невозможно.

Когда мы приехали на похороны в Гарден-Сити, возник вопрос о будущем семейного бизнеса.

– Я не хочу больше этим заниматься, – сказала моя мать. – Мне пора отойти от дел.

Дело было после кладбища, мы только что опустили отца в землю; позади были объятия, рукопожатия и венки; позади – пока – были и слезы. Мы сидели на кухне в доме родителей, пили кофе; все вокруг было заставлено рядами аккуратно прикрытых блюд, принесенных друзьями и соседями. Миски и тарелки напоминали самолеты на стоянке. Мы все устали, но были спокойны и собранны. Мы обсуждали, что дальше.

– Я не могу взять бизнес на себя, – сказал Вернон. – Я едва справляюсь у себя в «Вигглз».

Мать и брат повернулись ко мне.

– Джордж?

Я слушал, как они уговаривают меня, обхаживают и пытаются убедить в том, что Гарден-Сити – самое подходящее место, чтобы растить детей, прекраснейшая жемчужина плодородных земель; слушал и с удивлением понимал, что мне очень нравится эта идея. Мы с Бетани, обсуждая будущее, говорили о том, чтобы начать с нуля в Калифорнии или в каком-нибудь другом незнакомом штате – поискать счастья где-нибудь вдалеке от прихода Доктора и моего родного городка. Но теперь я начинал видеть ситуацию в другом свете.

Семейное дело – да, я мог бы поднять его на должную высоту! До этого момента вернуться домой означало бы работать на отца. Исполнять приказы. Воплощать в жизнь его идеи. Я всегда уважал отца, но знал по подростковому опыту, что из такой схемы ничего не получится.

Но теперь все изменилось. Я больше не буду прятаться в чьей-то тени. Да-да, я покажу всем вокруг, на что способен.

Джордж теперь будет боссом!

* * *

Наше семейное дело называлось «Ароматное яблоко». И позвольте заметить, что отец мой, Делмер Янг, первым использовал яблоко как символ, – раньше, чем оно стало обозначать персональные компьютеры, раньше, чем битлы использовали его на конверте своего диска, раньше всех. (Не могу сказать, пользовалась ли этим образом возникшая позже группа другого ведомства, тоже известная как битлы.) Когда-то, в пятидесятых годах, Гарден-Сити славился почти исключительно своими садами и огородами. На протяжении нескольких поколений они служили основой местного хозяйства. У отца было множество конкурентов, и все они стояли в телефонной книге впереди его предприятия, которое в тот момент было известно как «Фрукты Янга». Устав замыкать ряды, он поменял свой фирменный знак на схематичный рисунок яблока, отскакивающего от макушки человека, и большой восклицательный знак рядом. Предполагалось, что на рисунке изображен Исаак Ньютон (как минимум спорно), но, как бы то ни было, ярко-красный фрукт невозможно было ни с чем спутать, да и крупные буквы Ароматное яблоко не позволили бы. И это название, кстати говоря, встало в справочнике «Желтые страницы» первым из всех местных поставщиков фруктов.

Конкуренция была жесткой и с течением времени становилась все жестче, поэтому отец постепенно завел в бизнесе множество побочных линий: он занимался ландшафтным дизайном, продавал дождевальные системы, сдавал в аренду мотокультиваторы. Постепенно эти направления потеснили яблочный бизнес и сделали его, в свою очередь, второстепенным. Он сохранил деревья в основном из сентиментальных соображений; к моменту его смерти большая часть урожая яблок шла на сидр.

– Мы сделаем дело своим! – убеждал я Бетани. – Я не могу представить себе лучшего места растить детей.

Она качала головой:

– Ты всегда говорил мне, что не хочешь иметь с Гарден-Сити ничего общего. Что еще в детстве тебя тошнило от собирания яблок и всего, что с этим связано. А теперь ты хочешь вернуться?

– Ну, теперь все будет по-другому. Времена изменились! У отца не было настоящей стратегии. Сейчас ведь появляется новый рынок, на который он просто не знал как попасть. Вот смотри, если бы мы заменили бутылки для сидра на что-нибудь в стиле ретро, знаешь, что-нибудь вызывающее ностальгию, мы могли бы удвоить цену. Мы могли бы отхватить кусочек рынка товаров для здоровья. Может, даже продавать наши продукты в супермаркетах. А часть продукции надо непременно сделать экологически чистой. У нас же здесь готовая инфраструктура, ничего не надо делать. Не надо вкладывать деньги. Это замечательная возможность, и она сама идет нам в руки!

Бетани сомневалась, но постепенно я уломал ее, и мы купили домик с тремя спальнями на окраине Гарден-Сити, неподалеку от садов. Она взяла на себя бумажную сторону дела и иногда еще подрабатывала на стороне подменной учительницей; позже она даже нашла себе постоянную работу в публичной библиотеке. Я бросился в бизнес, пытаясь сделать «Ароматное яблоко» успешной компанией. Мы унаследовали клиентов отца, но я быстро понял, что они не считают необходимым хранить нам верность, а привлекать новых клиентов оказалось ох как непросто. Моя гордость от этого страдала – ведь я-то был уверен, что умнее своего старика; я вынужден был признать, что огромное значение в его делах играли личные отношения, его старомодное фальшивое обаяние. «Как делишки? Как детишки?» – говорил он обычно, пожимая кому-нибудь руку, – такое было у него фирменное приветствие. Вообще, папа постоянно пожимал кому-то руки; он считал необходимым расспросить и обаять всякого, кто хотя бы случайно ступил на его землю. Я в свое время поклялся, что никогда не буду пользоваться его методами, не буду отпускать банальные шуточки и с наигранным интересом расспрашивать о здоровье родных. У меня будет более утонченный стиль ведения дел.

Но прошло совсем немного времени, и наши продажи заметно упали. Пытаясь свести концы с концами, я начал понемногу занимать у Вернона деньги. Бетани об этом не знала. Строго говоря, Вернон владел половиной дела, но в основном он просто помогал мне прикрыть задницу.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросил он однажды, когда мы сидели в «Вигглз».

Мы часто съедали там ленч в задней кабинке, уже после полуденного наплыва посетителей. Я заглянул к нему получить очередное финансовое вливание и только что спрятал в карман конверт с деньгами.

– В чем?

– Не пойми меня превратно, Джордж. Но мне кажется, люди замечают – клиенты, я имею в виду, они замечают, – что ты считаешь себя выше того, чем занимаешься. Честолюбие – это прекрасно. Вполне возможно, в один прекрасный день ты купишь нас всех с потрохами. Но народ всегда чувствует отношение. Ты сам по себе, парень. И им это не нравится.

Я молча теребил в руках краешек бумажной скатерти на столе.

– Ты не обиделся, что я так говорю, а, Джордж? – спросил он.

Я покачал головой:

– Нет, не обиделся.

Он показал на мой стакан:

– Еще будешь?

– Нет, спасибо.

– Ну, вот хорошее качество в тебе, и на папу совсем не похоже.

Он, наверное, хотел сделать комплимент, но на меня это замечание подействовало угнетающе. В последние годы жизни отец распустил себя, особенно в отношении сладкой газировки. Он пристрастился к ней, как наркоман, иначе не скажешь, хотя вслух никто не посмел назвать вещи своими именами. Он пил газировку на завтрак вместо кофе; во время обеденного перерыва он заходил в ресторан Вернона и наливал себе из фонтанчика; его кабинет в «Ароматном яблоке» был завален двухлитровыми пластиковыми бутылками. Совершенно непонятно. Когда мы с Верноном были детьми, в доме позволялось пить только яблочный сидр; сладкая газировка была для нас экзотикой, лакомством. Наша семья была прижимистой и пуританской и никогда не потакала человеческим слабостям. Но в какой-то момент все изменилось; мир изменился, и ближе к концу жизни отец сильно растолстел. Он стал толстым, как Санта-Клаус, и заработал сахарный диабет второго типа. Но даже после такого диагноза он не стал лучше заботиться о себе. Он уже не мог остановиться и продолжал постоянно посасывать свою сахарную водичку. Он сдался на милость своей привычки с нерассуждающим стремлением к саморазрушению, присущим обычно наркоманам. Когда мы прилетели из Англии на похороны и я заглянул в гроб, больше всего меня поразил не вид мертвого отца – хотя я был глубоко тронут, – а то, насколько толстым он оказался. Черт, он напоминал «шинного человека» из рекламы покрышек «Мишлен»! Все в нем – лицо, шея, открытые части рук – было жирным и как будто раздувшимся. Он редко носил костюм, старый стал ему мал, поэтому маме пришлось заказать отцу для этой последней встречи, последнего светского мероприятия, новый костюм. Массивное тело в новом фланелевом пиджаке выглядело немного гротескно. Неужели это действительно папа? Что произошло? Мой горизонт накренился, земля качнулась под ногами, – под сомнение было поставлено все, что я знал (или, вернее, думал, что знаю) о доме, о семье и о нашей жизни в Америке. Получалось, что я то ли всегда верил в ложь, то ли слишком долго цеплялся за то, чего давно нет. Пора было узнать новую правду.

– Не могу поверить! Что, твою мать, он здесь делает?

Вернон прервал мою задумчивость. Он выглянул в соседнее окно. На парковке «Вигглз» из грузовичка-пикапа вылезал молодой человек с очень светлыми, почти белыми волосами.

– А еще говорят о храбрости! Я не допущу, чтобы он вошел в парадную дверь моего ресторана!

Вернон подскочил и ринулся на перехват; я последовал за ним. Молодым человеком был Быстрый Эдди. Мы вышли на парковку, события продолжали развиваться, и я вдруг спросил себя: «Зачем, ну зачем я вернулся в этот городок?»

– Куда это ты идешь, как ты думаешь? – начал Вернон.

Быстрый Эдди скрестил руки на груди.

– Я приехал за проводами для прикуривания двигателя.

– Э-э?

– Там, в задних комнатах, есть пара проводов для прикуривания, и все пользуются ими, как будто они принадлежат тебе, но они мои, я заплатил за них свои деньги и не собираюсь их здесь оставлять.

Говорил он дерзко, но, к моему облегчению, не пытался протиснуться мимо Вернона. Мне не хотелось смотреть на драку. Мой брат был уже готов ударить этого типа.

Вернон вынул бумажник и достал несколько купюр. Он скомкал одну из них и швырнул Эдди.

– Вот! – Он скомкал еще одну купюру. – Вот! – и еще одну. – Вот! Иди купи себе проводов побольше, дурья башка. Но мне на глаза не попадайся!

Эдди осторожно опустился на колени и собрал бумажки, бросая вверх опасливые взгляды. Он готовился уворачиваться, если Вернон попытается его пнуть. Признаюсь, у меня мелькнула мысль – несмотря на то, что в кармане лежал конверт от Вернона, – что у брата моего слишком много денег, если он может выбрасывать их на ветер. Затем Эдди забрался обратно в пикап и уехал.

– У некоторых просто не хватает мозгов, – сказал Вернон.

Эдди раньше работал у Вернона, а теперь, фигурально выражаясь, сидел у него занозой в заднице. В свое время скандал разразился на весь Гарден-Сити и даже дальше. Одна из несовершеннолетних официанток ресторана по имени Мисси ван Дюссельдорп забеременела и объявила Вернона отцом ребенка. Брат все отрицал; через некоторое время в доказательство своих слов он сдал кровь для установления отцовства. Разумеется, шумиха такого рода как минимум внесла некоторую напряженность в семейную ситуацию Вернона; вообще, эта история взбудоражила весь город. Тест на отцовство дал отрицательный результат; Мисси ван Дюссельдорп, пристыженная и отвергнутая, бросила школу и уехала в другой город к родственникам. Все это случилось незадолго до смерти отца.

Затем поползли слухи. Спекуляции. Предметом слухов был ночной повар ресторана, известный другим работникам как Быстрый Эдди. (Такое ироничное прозвище парень получил не потому, что был очень уж быстр; наоборот, каждый, кто с ним общался, понимал, что он, как бы это сказать, немного туго соображает.) Судя по всему, как-то ночью в зале для боулинга у пьяного Эдди развязался язык, и он похвастался приятелям, что участвовал в реализации плана Вернона. Вроде он с поддельным удостоверением личности, которое дал ему босс, явился в клинику в другом городе и сдал от имени Вернона анализ на отцовство. Именно так моему брату удалось соскочить с крючка.

Понятно, что после этого секрет продержался недолго. История разошлась по городу, набрала ход и наконец достигла ушей Мисси ван Дюссельдорп. Она недолго думая обратилась к закону, и Вернона заставили сдать кровь еще раз. На этот раз выяснилось, что отец действительно он.

– Господи, Вернон. О чем ты думал? – спросил я его тогда.

– Подлог – это нехорошо, знаю, но я пытался спасти свой брак, парень! Иногда, чтобы сохранить что-то хорошее, приходится делать что-то плохое.

История с подменой анализа попала в местные газеты, а потом по чьей-то прихоти была подхвачена национальными средствами массовой информации – вызвала, как говорят, «общественный резонанс». На какое-то время, благодаря этому скандалу, наш городок приобрел известность: все о нем слышали. Да, мы тоже попали в историю. Джулия, жена Вернона, бросила его и забрала с собой детей; Мисси ван Дюссельдорп подала на него в суд, требуя возмещения ущерба и средств на содержание ребенка. (Сына она назвала Оззи.) Жизнь Вернона, откровенно говоря, развалилась, но по циркулировавшим в городке слухам я понял, что в последнее время он повеселел и начал приспосабливаться к своему новому положению холостяка. Его видели на людях уже с несколькими женщинами.

Мы покинули парковку «Вигглз» и потихоньку вернулись в кабинку. Я спросил:

– Ты иногда видишься с Мисси? Или с Оззи?

Он покачал головой:

– Что? С ней? Нет, черт побери! Ее семья и близко меня не подпускает. Они все жутко ненавидят меня.

Он помолчал и неожиданно ухмыльнулся. Такая реакция удивила меня. Должно быть, я как-то выразил неодобрение, потому что еще через мгновение он добавил:

– Прости, Джорджи. Просто… ну, каждый раз, когда я смотрю вон туда, я будто вижу ее, правда. Так и стоит перед глазами.

Я оглядел почти пустой ресторан. Он пригнулся ближе:

– Вот туда… на салатную стойку. Там мы с ней этим и занимались, после закрытия. – Он хмыкнул.

Похоже, он и меня приглашал посмеяться за компанию. В моем воображении прочно устроился образ пары, ритмично двигающейся там, где сейчас стояли миски с зеленью, холодными овощами и заправками. Может, я был в неподходящем настроении, может, на нервы мне действовали финансовые трудности и то, что я опять пришел к нему просить денег. Но факт остается фактом: ничто в этой ситуации не показалось мне забавным. Господи Исусе, брат, хотелось мне сказать, что с тобой?

Но я ничего не сказал. Вместо этого я похлопал себя по карману:

– Это в последний раз, Верн. Обещаю.

* * *

Я нарушил свое обещание.

* * *

Когда со мной связалась «ПостКо», момент для них был самый благоприятный. Я уже много лет рвал задницу, но так и не сумел вывести бизнес на тот уровень, на котором он находился в момент смерти отца. Задумка с дизайнерским яблочным сидром провалилась. Нам пришлось взять новый кредит под залог дома, и мне удалось вернуть Вернону лишь часть его тайных финансовых вливаний. Внутренне я признавал, что откусил кус не по зубам, и жалел о возвращении в Гарден-Сити. Но я был слишком горд, чтобы рассказать об этом кому-нибудь. Бетани знала, что дела идут не слишком хорошо, но даже не представляла, насколько все плохо.

Мать снова вышла замуж и уехала во Флориду. Вернон и его «Вигглз» процветали; он даже вновь сошелся с Джулией.

– Она так меня любит, – говорил он с небрежной ухмылкой, – что не может жить без меня!

Брат никогда не напоминал о долгах, но само их существование действовало мне на нервы, особенно после рождения детей. Я опять чувствовал себя человеком второго сорта – как будто снова стал худшим защитником футбольной команды, последним на поле, и снова запарывал блоки. Вернон в бытность свою хавбеком иногда вообще не видел ситуации на поле, но он несся вперед, прорывался через заслоны и приносил команде очки – а остальные вопили от восторга. Я мечтал бежать из Гарден-Сити.

Что касается Бетани, то она никогда не чувствовала своей связи с этим городом. Она продолжала работать в библиотеке и считала место терпимым, несмотря на низкое жалованье. Казалось, появление детей на время сделало ее счастливой, обеспечило жизни позитивный центр – во время обеих беременностей она принципиально не пила и не курила, мы жили в радостном ожидании, – но за родами каждый раз следовало резкое разочарование, и Бетани с еще меньшей сдержанностью возвращалась к прежним привычкам. Когда же я сделал ей замечание и сказал, что она слишком часто прикладывается к бутылке, она заявила: «Ну да! Представь, я пытаюсь наверстать упущенное».

Однажды в офисе, когда я был в депрессии и сам уже не верил собственным оптимистичным словам (кто я такой, в конце концов?), раздался телефонный звонок.

– Это тот самый Джордж Янг, который служил в армии и с почетом вышел в отставку?

– Послушайте, я не собираюсь больше страховаться…

– Тот самый Джордж Янг, который во время войны в Заливе занимался дознанием и работал с пленными?

Я собирался повесить трубку, но после этих слов заколебался.

– Угу. Кто говорит?

– Мы хотели бы поговорить с вами. Возможно, мы могли бы предложить вам работу.

Я никогда не слышал о такой организации, как «ПостКо». После пяти минут разговора он предложил мне прилететь для интервью в Мэриленд за счет фирмы. Неделей позже я получил подъемные и расплатился с долгами.

* * *

Когда я узнал, что Берти из битлов – из тех, других, разумеется, – я почувствовал сильное любопытство, но твердо решил не показывать, что этот факт произвел на меня сильное впечатление.

– Наверное, тогда все было совсем иначе…

Мои слова были, по существу, приглашением к рассказу. Но он ответил только:

– О да. Да.

До распада битлы успели записать на свой счет целый ряд очень успешных операций; им лучше, чем другим группам, удавалось раскалывать самые твердые орешки, самых закоренелых, жесточайших, кондовых ублюдков. Впервые я услышал о битлах уже будучи контрактором, во время подготовки. О них говорили буквально с придыханием.

– Почему ваша группа распалась? – спросил я как-то.

– Времена меняются. Люди двигаются дальше. Сейчас ситуация вступила в совершенно новую фазу. И все это понимают.

Я примерно представлял себе, на что он намекает, но даже я не до конца понимал его слова – что уж говорить о посторонних. Мы оба знали, что в последнее время наше начальство реже стало передавать подозреваемых другим правительствам, у которых еще остались палачи-мучители старой школы. Знаете, в те места, где заключенного просто уничтожают физически. Однажды, в самом начале моей работы на Омеге, мне пришлось допрашивать одного заключенного, который провел некоторое время в тюрьме одного из наших тогдашних партнеров, так у него обе барабанные перепонки были порваны. (Это совсем несложно сделать: сложить ладонь лодочкой, захватить немного воздуха и с силой хлопнуть по голове сбоку.) Бедняга не умел читать по губам и совершенно не понимал меня. Работать с ним было бесполезно. Мы все знали, что наши партнеры меньше нас заботятся о качестве; иногда возникало впечатление, что наше начальство работает с ними не ради информации, которую они могли бы добыть, а ради того, чтобы их руками наказать виновных.

Я продолжал расспрашивать:

– Хотелось бы мне услышать историю вашей группы, битлов. Откуда вообще взялось такое название?

– Этого я не могу тебе сказать, – ответил Берти, но затем улыбнулся, – или, может, когда-нибудь расскажу. Зависит от тебя.

* * *

Голоса в соседней комнате. Бетани собирает Джинни в нашу рождественскую поездку. Я с Кристофером.

– Сколько у Христа было учеников? – спрашиваю я.

– Двенадцать.

– Хорошо!

Мы делаем успехи. Но результаты пока еще очень невелики. В гостях у Доктора все будут ожидать от Кристофера хоть каких-то познаний в Библии; возможно, ему даже придется состязаться с двоюродным братом Джоем. Бетани не любит, когда я экзаменую Кристофера, но это для его же блага. Не хочу, чтобы мой мальчик чувствовал себя неловко. Он меняет тему:

– Мисс Бриз действительно получит это в воскресенье утром?

Кристофер держит перед собой конверт. Он уже давно надоедает мне подобными вопросами; очевидно, он влюблен в свою учительницу.

– Дело в том, что на Рождество почту не доставляют. Вероятно, она получит его раньше.

– Да, но я хочу, чтобы она получила его в день Рождества.

– Извини, но дело обстоит именно так.

– Но он хотя бы не опоздает, нет? – Он с трудом сглатывает, откровенно расстроенный такой перспективой.

– Нет-нет-нет. Успокойся. Вот так. Если ты напишешь «Не вскрывать до Рождества» на конверте снаружи, все будет в порядке. Она все поймет!

Он улыбается и бежит искать ручку. Хорошо, что папочка – гений.

Помню, я в его возрасте тоже был влюблен в свою учительницу, но тогда это была мисс Оливер, хорошенькая молодая женщина лет двадцати с небольшим, и носила она по тогдашней моде коротенькие юбочки. Все наши мальчишки пытались заглянуть мисс Оливер под юбку. Мы дружно ломали голову, изобретали не слишком оригинальные методы и иногда ловили в награду глазами под юбкой промельк чего-то неопределенного – райских кущ, наверное. Теперь же мысль о Кристофере и старомодной пожилой мисс Бриз заставляет меня в изумлении покачать головой. Господи боже! Представления не имею, что происходит у него в голове.

– Я обещаю, Джинни, обещаю!

Напряженное молчание в соседней комнате. Я знаю, в чем дело. Бетани хочет упаковать Мистера Обезьянкина в чемодан, а Джинни хочет взять его с собой в салон. Это не пустяк: на пути сюда у нас в каждом аэропорту возникали проблемы на КПП; наши чемоданы тщательно обыскивали, в ручных вещах постоянно рылись. Мистера Обезьянкина пропускали через металлоискатель, переворачивали, щупали за задницу, давали нюхать собаке. Может, они думали, что игрушка может оказаться полна наркотиков или взрывчатки, не знаю, но, когда Джинни увидела, как ее Мистера Обезьянкина отдают полицейскому псу, она начала вопить. Мы устроили скандал. Тщательность проверки казалась излишней, и мы с Бетани попытались объяснить это сотрудникам службы безопасности, но ничего не добились; скорее, стало хуже. А когда Бетани совершенно напрасно сослалась на мою работу, заявив: «Послушайте, мы тоже работаем на правительство!» – это задело их за живое. Это надо было видеть. Они устроили показательное выступление за наш счет и скрупулезно проверяли туалетные принадлежности предмет за предметом, чтобы показать, что не хотят иметь ничего общего с теми, кто рассчитывает на особое отношение. Когда мы закончили наконец с этим, я сказал Бетани, что ей никогда больше не следует говорить подобных вещей, что я всего лишь контрактор и, помимо всего прочего, «ПостКо» требует от своих сотрудников осмотрительности. Когда меня брали на работу, об этом был особый разговор.

– Ну я-то не их сотрудник, – возразила она. – Что захочу, то и буду говорить! Такое отношение никуда не годится.

– Все не так просто.

– Да нет, именно так!

Получилось, что мы успели поругаться по поводу моей работы раньше, чем добрались до острова. Именно поэтому я сейчас держусь в стороне от сборов и не участвую в последнем раунде борьбы за Мистера Обезьянкина. Когда придет время, плясок и ужимок будет достаточно. Немного раньше Бетани сказала мне:

– Джордж, я рассчитываю, что дома на каникулах ты будешь хорошо себя вести.

Можно было подумать, что она обращается к кому-то из детей!

– И что, по-твоему, это значит?

– Сам знаешь. Здесь другие правила.

– Раньше я тебя не подводил, правда? А в этот раз мы справимся лучше. Как договорились.

– Конечно, – ответила она тогда. – Я на тебя рассчитываю.

Этот разговор вызвал у меня ощущение легкой тревоги. Неужели Бетани сумела как-то почувствовать характер моей работы в качестве контрактора? Но откуда она могла узнать? У нее не было никакой возможности неодобрительно отнестись к моей работе. Бога ради, я не говорю во сне! И служба безопасности у нас надежная.

Кстати, это не лицемерие с моей стороны. Я именно так вижу ситуацию. Муж Бетани и отец ее детей одалживает свое тело кому-то еще. Вот и все. Согласно контракту, заключенному на ограниченное время.

Если я ощутил последнюю судорогу № 4141, то только потому, что согласился на короткие промежутки времени разрешать дознавателю с Омеги принимать мое обличье и заимствовать образ мыслей. Таковы условия сделки. Я не отказываюсь от ответственности за свои действия, но и не претендую на холодность того человека, которому иногда приходится удерживать другого человека под водой. Это не я. Не Джордж. Эта целеустремленность и умение перешагивать через препятствия принадлежат, кажется, совсем другому человеку, не мне, – определенному образу, роли, а вовсе не мужу Бетани и папочке Кристофера и Джинни.

А на Рождество мы вернемся в Америку. В реальный мир. «В этот раз мы справимся лучше», – сказал я ей.

Но замечание Бетани перевернуло все с ног на голову. Она рассчитывает, что я буду хорошо себя вести. Лучше бы она этого не говорила. А то теперь получается, что мне придется давать представление.

Зиззу

До старого фермерского дома в Северной Дакоте, где живет Доктор, от аэропорта нужно ехать четыре часа. После всплеска энергии, связанного с прилетом, получением багажа и погрузкой детей и чемоданов во взятую напрокат машину, на нас снизошло молчание. Сразу почувствовались все часовые пояса, которые нам пришлось преодолеть. Печка в машине жарила вовсю, пассажиры устроились поудобнее и затихли. Не успели мы оставить позади город с его огнями, а Бетани и дети уже крепко спали.

Я вел машину в ночь по темной промороженной равнине, изо всех сил сражаясь со сном. Тяжелые, будто налитые свинцом веки то и дело норовили опуститься на глаза. Чувствовать за рулем усталость – это одно, но бороться со сном, когда все вокруг спят, гораздо хуже. Пример ужасно заразителен. Но это один из особых Папиных Моментов. Считается, что я должен взять на себя ответственность. Папа ведет машину. Кроме того, в самолете Бетани выпила даже не знаю сколько «Кровавых Мэри».

Глаза горели, словно засыпанные песком. Я следил за разметкой и посасывал кофе латте из гигантского бумажного стакана, купленного в аэропорту. Стакан еле умещался в руке. Я негромко включил радио.

Я не видел родных Бетани больше года и теперь заранее чувствовал, как сжимается грудь в тревожном ожидании. Примерно так чувствуешь себя, входя в неблагополучный район, где в любой момент рискуешь оказаться битым.

Не буквально, разумеется. Но в этой семье я всегда получал очень мощные и противоречивые сигналы, причем со всех сторон. Доктор, конечно, всегда сосредоточен на духовности и духовном, но ведь первое впечатление производят как раз физические характеристики людей. Этого невозможно не заметить. Отец Бетани маленький и пухленький, кругленький, как Шалтай-Болтай, и подтяжки для него не модный аксессуар, а жизненная необходимость. Еще не пошита пара штанов, которые пришлись бы ему по фигуре. (Если учесть не только объем в поясе, но и резкое сужение книзу.) Одного ремня явно недостаточно. Вся королевская конница, вся королевская рать не смогли бы штаны на нем удержать. Помню, однажды летом, когда мы отдыхали в хижине на берегу озера Миннесота, Доктор тоже приехал к нам на несколько дней. Я по телефону рассказывал ему, как до нас доехать, и он между делом спросил, как водичка, годится ли для купания. «Прекрасная, – сказал я. – Может, чуть холодновата». Повесив трубку, я сразу же почувствовал странное беспокойство. Я невольно представил себе Доктора в плавках. Получившаяся картинка мне не понравилась, но избавиться от нее я тоже не мог: она, как нерешенная головоломка, все время вертелась в мозгах. Как он с этим справляется? Плавок с подтяжками вроде бы не бывает. Можно, наверное, придерживать плавки одной рукой, а грести другой, – но это тяжело, наверное, даже с его естественной плавучестью. Я так и не сумел найти решение, но несколько дней спустя Доктор появился из-за сосен и направился к мосткам с детской дразнилкой: «Кто последний бух, тот протух!» В полосатом шерстяном купальном костюме Доктор выглядел так, словно только что сошел с фотографии XIX века. Не хватало только подкрученных вверх усиков. При виде его я громко рассмеялся – не смог удержаться, хотя обычно старался быть с Доктором вежливым, – но он, кажется, не обиделся. Он тяжело пробежал по доскам на конце мостков, вытянулся и нырнул – да как! Он вошел в воду почти идеально, как громадная капля, беззвучно слившаяся с гладью озерной воды. Мой смех превратился в возглас изумления. И я был не одинок в этом. Свидетелей было много, включая нескольких рыбаков неподалеку; если бы не качество прыжка, они могли рассердиться на купальщиков. Когда Доктор вынырнул – причем первой из воды появилась его довольная улыбка, – мы не сговариваясь захлопали. Кто-то крикнул: «Давайте еще раз!» Через пару минут Доктор так и сделал. Ничего не скажешь, в тот день Доктор и его купальный костюм произвели среди отдыхающих настоящий фурор.

Да, я еще не рассказал про другую его дочь Дебору, сестру Бетани. Поверьте, без нее рассказ об этой семье был бы неполным. Как бы описать ее, чтобы не показаться грубияном или лжецом? Невозможно быть честным и рассказывать о ней только как о личности (болезненно застенчивая, по первому впечатлению; ко мне отношение чуть ли не враждебное) или работнике (она помощник менеджера в цветочном магазине) и не упомянуть то, что каждый при встрече с ней замечал в первую очередь. Ее самую яркую черту.

Это было… были… ее груди. Конечно, в разумном мире их размер не должен бы иметь значения. Но факт есть факт: мы живем в неразумном мире, поэтому, оказавшись с ней в одной комнате (и речь не только о мужчинах; это относится ко всем без исключения), невозможно их не заметить. Они необыкновенные. В остальном она маленькая, с узким розовым – как правило, очень несчастным, – личиком, но люди в ее присутствии сразу же задаются вопросами. Они настоящие? Неужели такое возможно? Но даже короткого разговора с Деборой достаточно, чтобы понять: эта женщина – не поклонник пластической хирургии и не ищет внимания такого рода. В результате человек вдруг ловит себя на том, что изо всех сил старается смотреть куда угодно, только не на ее грудь. Я обычно смотрю в глаза, стараясь не отводить взгляда. (К несчастью, Дебора очень стеснительна, и это не очень удачное решение; иногда она воспринимает прямой взгляд как попытку давления.) Что же делать? Что бы ни думали окружающие, в любой компании подспудно ощущалось присутствие ее грудей. Сама она, как человек, вовсе не производила нелепого впечатления – но ситуация вокруг нее всегда складывалась нелепая. Что же делать?

Бетани рассказывала мне, что сестра много лет страдала от этого. Еще в раннем девичестве она привыкла к нескромным замечаниям и вниманию скользких личностей. Всякое удовольствие от того, что тебя замечают и тобой восхищаются, очень быстро было вытеснено воспоминаниями о неприятных и даже опасных ситуациях. Она давно боялась привлекать к себе внимание и всегда подбирала мешковатую одежду; в то лето на озере она почти не раздевалась. Лишь изредка появлялась она у воды в самом строгом, самом старушечьем купальнике, какой только можно вообразить, да еще обшитом многослойными оборочками. Наверное, она брала купальник у того же поставщика, что и Доктор свое полосатое чудо.

– Клифтон, ты принес морковку?

– Вот она! – отозвался ее муж, порывшись в стопке пищевых контейнеров.

Если мы все питались всухомятку, то Дебора с мужем Клифтоном и сыном Джоем ели сырые овощи. Вечно эта здоровая пища: корни сельдерея, головки цветной капусты и брокколи на один укус, тертая морковка с лимонным соком – любимое блюдо Джоя. Все остальные на озере загорели, но он от морковки стал буквально оранжевым. Однажды Доктор отвел нас с Бетани в сторонку и спросил: как мы думаем, не свидетельствует ли увлеченность Деборы диетой о скрытой склонности к учению адвентистов седьмого дня. Подобные вопросы сыпались из него с той же легкостью, что и вежливый разговор о погоде. Меня они мгновенно вводили в ступор и лишали языка, как будто были обращены к недоразвитой (или попросту удаленной) части моего мозга, зато Бетани сразу же поднялась на защиту сестры. Надо заметить, что сомневаться в том, что Дебора верна родной назарейской церкви, не было никаких оснований. В отличие от самой Бетани, бунтовавшей против отца и до сих пор отвергавшей многие его взгляды, Дебору, по всей видимости, его набожность не задевала. Она держалась стойко. На меня же сильнее действовали не обсуждаемые теологические нюансы, а сама ситуация – странно было находиться в одной комнате с ним и наблюдать, как Доктор хватается за подтяжки и развивает тезис о псалме номер 103 и важности духовной красоты, а Дебора стоит рядом, стиснув перед собой руки, и ее громадные сиськи странным образом расставляют в его речи свои акценты. Так, по крайней мере, мне казалось.

Я вел машину на скорости сто двадцати километров в час, потом разогнался до ста тридцати пяти. Почти пустое, тщательно расчищенное от снега шоссе летело по прямой. Фары встречных машин были видны по крайней мере за милю. Америка. Какие просторы!

* * *

Было почти два часа ночи по местному времени, когда мы свернули наконец на подъездную дорожку к дому Доктора. К счастью, до этого места уже успел добраться снегоуборщик; в противном случае я не знаю, что бы мы стали делать. Машина неторопливо переваливалась и раскачивалась на мерзлых колеях.

Это разбудило Бетани.

– Уже? – сонно спросила она.

– Ну да, конечно, – сказал я, вглядываясь во тьму поверх рулевого колеса. – Уже.

Я был измотан и не спал, формально говоря, с позавчерашнего дня. В пути мы остановились только один раз, чтобы заправиться и зайти в уборную; остальное время я нажимал на акселератор и убивал часы за прослушиванием по радио музыки кантри и дискуссионных передач. Я успел поразмыслить о своей сексуальной жизни или, скорее, об отсутствии таковой; не однажды перед глазами вставал образ № 4141. Интересно, сумел Берти получить разрешение на вывоз тела или оно до сих пор лежит там в куче льда. Берти велел мне не беспокоиться об этом. Я, конечно, доверяю Берти в подобных вещах, но мне не нравится сама ситуация, когда я вынужден довериться ему.

– Дети, просыпайтесь. Приехали.

Они медленно зашевелились. Они еще ничего не поняли и считали, что по-прежнему находятся на острове, а Америка – это всего лишь сон.

Включился свет.

На освещенное крыльцо вышел Доктор. Он ждал нас и вышел в пальто поверх пижамы, чтобы помочь с багажом. Со времени нашей последней встречи он отрастил бороду, пышную и белую.

– Санта, – сонно пробормотала Джинни, когда он наклонился поцеловать ее.

Она тяжело и вяло лежала у меня на руках и говорила так, как будто это была самая естественная на свете вещь: мол, теперь ясно, зачем мы приехали в такую даль. Мы рассмеялись; момент выкристаллизовался, застыл и отложился в памяти. Знаете, как бывает иногда: вдруг понимаешь, что запомнишь это мгновение навсегда, до конца жизни. Это был как раз такой случай. Мгновенная вспышка в мозгу.

Мы все ввалились в дом. Машину, разумеется, мне пришлось разгружать самому, по частям. Выйдя за последними сумками, я немного задержался, постоял, послушал, как ветер тихо шуршит в ветвях сосен, прикрывающих дом Доктора от снежных метелей; поднял голову и взглянул на звезды. Они ничего мне не сказали. Ночь была сверкающе ясная и жутко холодная.

* * *

– Как твоя работа, Джордж?

– Хорошо, в порядке.

Мы сидели на кухне. Я как следует отхлебнул кофе из кружки и задумчиво прочел слова на дверце холодильника: «Терпением вашим спасайте души ваши» (Лк., 21:19). Доктор каждый день писал новый стих из Писания на сверкающе белой магнитной доске. Хорошее средство для заучивания. Бетани была в душе, дети в гостиной перед телевизором. Они, конечно, проснулись слишком рано из-за разницы во времени и поэтому теперь уже отрубились. Оба заснули как по щелчку пальцев гипнотизера. Нам всем придется привыкать несколько дней. Доктор стоял над плитой, где одновременно шкварчали, испуская сказочный аромат, две сковородки. Надо признать: когда речь идет о беконе, этот человек не теряет времени зря.

Одновременно он успевал поджаривать и меня – вопросами.

– На этой новой работе можно ожидать повышения?

– Да, конечно. Я продвигаюсь потихоньку.

– Хорошо. Я никогда не считал тебя ленивым, Джордж.

(Это своего рода комплимент; подразумевается, что в других отношениях он меня не одобряет, но тест на Лень с большой буквы я прошел.)

– Как дела у твоей мамы? – спрашивает он. – Чем она занимается на каникулах?

– О, она поехала с Райли на Каймановы острова.

Доктор закусил нижнюю губу и кивнул своему бекону, но на замечание не отважился. Я тоже не стал ничего пояснять. Мне нечего было больше сказать. Всего через год после смерти отца мама снова вышла замуж. Ее избранник поверг нас в шок: Райли Бергер, кривозубый завсегдатай баров, вечно одетый в вульгарные вычурные бриджи для игры в гольф, на десять лет младше ее. Они несколько десятков лет жили в одном городке и обменялись за все это время, может, десятком фраз; и вдруг оказалось, что они влюблены друг в друга и думают перебраться во Флориду. Мы с Верноном были потрясены; лично мне было противно; но не могли же мы указывать матери, как ей жить. Насколько мы знали, она не собиралась когда бы то ни было возвращаться в Гарден-Сити.

Я наблюдал, как Доктор работает у плиты, и легко читал его мысли; как ни удивительно, они не слишком отличались от моих. Флорида сама по себе достаточно нехороша, но Каймановы острова – на Рождество! – не оставляли сомнений в том, что в моральном отношении мать моя ступила на скользкую дорожку. Доктор был слишком вежлив, чтобы сказать об этом вслух, но факт общеизвестен: солнечные зимние каникулы вдалеке от арктических ветров, севших автомобильных аккумуляторов и других испытаний означали отрицание основ; а Каймановы острова (белые песчаные пляжи, экзотические напитки и подводное плавание) – это слишком грустно, не о чем и говорить.

Но Доктор был не из тех, кто долго предается унынию. Он переложил вилкой бекон в тарелку и спросил:

– Как у Кристофера дела в школе? Бетани писала, что у вас там хорошая школа.

– Да, ему очень нравится учительница. Мисс Бриз.

Доктор обернулся и посмотрел мне в лицо.

– У них в школе проводятся общие молитвы?

– Да, проводятся.

Доктор снова отвернулся к плите.

– Так сказала и Бетани. Сколько тебе яиц?

Я сказал, что подожду, пока спустится Бетани, и мы еще немного поболтали о мисс Бриз. Доктор положительно отнесся к моей новой работе на острове, потому что считал: полезно увезти детей в такое место, где можно защитить их от мирского безбожия, с которым в США они будут сталкиваться ежедневно. (Мы с Бетани договорились не упоминать при нем, что мисс Бриз – квакерша, ведь для Доктора квакеры в вопросах Святого Духа были немногим лучше толпы хиппи.) Мы собирались всячески подчеркивать ее роль в жизни Кристофера – еще бы, добрая седая старушка в цветастом платье. Для полноты картины наверху в чемодане лежала для Доктора большая фотография.

– Пап, можно мне выпить соку?

Из гостиной на кухню заглянул растрепанный Кристофер. Он не успел еще освоиться в непривычной обстановке и стеснялся. Доктор обернулся от плиты и пророкотал:

– Конечно, парень! Соку! И немедленно!

Кристофер аж съежился. В прошлый раз, когда они виделись, Кристофер с дедушкой были хорошими приятелями. Но теперь прошел год, да еще добавилась борода, и мальчику надо было привыкать заново.

– Всем доброе утро.

Неслышно вошла Бетани в шлепанцах и пушистом шерстяном свитере, с влажными после душа волосами.

– Спанки, не делай этого, – добавила она.

Кристофер вытащил руку из пижамных штанов. Иногда он лез руками куда не надо, сам того не замечая.

– Джордж рассказывал мне о вашем острове, – заметил Доктор, вручая стакан с соком.

– Мог бы и мне рассказать, – сказала Бетани. – Когда ты ждешь Дебби и Клифтона?

– У Клифтона много работы, приедут только она и Джой. К ленчу должны быть здесь. – Он улыбнулся Кристоферу. – Ты ведь рад, что увидишься с кузеном Джоем?

Кристофер кивнул:

– Мы будем играть в библейский бейсбол?

Мы не просили его задавать этот вопрос. Вообще, спешки не было никакой; впереди еще больше недели, девять полных дней, если быть точным, и подразумевалось без слов, что рано или поздно Доктор предложит поиграть. Хорошее чистое семейное развлечение! Бетани бросила на меня недовольный взгляд – все из-за меня! Из-за меня и моих тренировочных вопросов Кристоферу в самолете. Она поспешно бросилась к кофейнику. Не успела даже выпить чашку кофе, а тут такое!

– Ну конечно, парень!

Доктор просиял. Он понял вопрос Кристофера как просьбу. Ей-богу, мальчик хочет поиграть в библейский бейсбол!

– Как прогноз? Снег обещают? – спросил я, рассчитывая поменять тему разговора.

– На сегодняшний вечер. По крайней мере, Деборе и Джою не придется ехать в снегопад. Кстати, он может оказаться довольно сильным. Но у меня припасено полно всего, не волнуйтесь. При необходимости мы смогли бы продержаться не одну неделю.

Бетани прикрыла глаза.

– Сколько тебе яиц? – спросил я.

* * *

Библейский бейсбол организуется очень просто. Сама игра представляет собой что-то вроде викторины. Группа участников делится на две команды, и каждая по очереди играет. Участник может выбирать себе вопрос: самые простые определяются как «синглы». К примеру, какой водоем Моисей заставил расступиться? Если ты отвечаешь «Красное море», продвигаешься на первую базу. Если не знаешь, вылетаешь. Но можно попросить и более сложный вопрос, «дабл» или «трипл», а то и самый сложный из всех – «хоумран». (Кто был сыном Вооза и Руфи, отцом Иессея, отца Давида? Ну что же ты, Овид, конечно!) После трех вылетов в одной команде очередь переходит к другой. И так девять «иннингов».

Доктор сам не играет, он берет на себя роль арбитра. Вопросы он всегда задает с большим драматизмом. А участвовать в игре на стороне одной из команд ему было бы бессмысленно – ведь он заранее знает все ответы. Степень доктора библиоведения он получил в Фултонском университете. Его невозможно вышибить, поэтому игра продолжалась бы вечно. (Когда он судит, нам только кажется, что она длится целую вечность.) Для создания настроения он даже надевает бейсболку козырьком назад, размахивает руками и, в зависимости от обстоятельств, выкрикивает: «Есть!» или «Аут!».

В первый раз при виде всего этого я просто не знал, как реагировать. Он что, сбрендил? Доктор и до этого проделывал в моем присутствии немало странных вещей, но это, по-моему, было уже чересчур. Я оглянулся на Бетани. Она нисколько не удивилась. Картина была для нее более чем привычна.

– Теперь внимание! – выкрикивал он. – Подача!

Сам я по доброй воле не выбрал бы такую игру; тем не менее я вынужден был признать, что стилизация под бейсбол оживляет семейные посиделки, которые без этого были бы совсем скучными. В тот раз наши дети болели и лежали наверху с температурой, а мы сидели внизу с Деборой и Клифтоном; темы для разговора уже заканчивались. У нас с ними не слишком много общего. Откровенно говоря, я считаю их скучными. Например, они активно коллекционируют жеоды, камни с кристаллическими включениями, – и хотя нас эти штуковины совершенно не интересуют, они наперебой, долго и подробно рассказывали нам о них. Клифтон даже привез с собой фотографии. Бетани несколько раз выходила из комнаты, вроде бы для того чтобы проведать детей, но я слышал, как хлопала задняя дверь, и понимал, что она опять решила наведаться к машине, где спрятала бутылочку.

– Вот еще очень красивый, – говорил я, передавая фотографию Доктору.

Я тогда только что заключил контракт с «ПостКо», но не мог особенно рассказывать о своей новой работе из-за ее секретного характера. Когда Доктор предложил поиграть в библейский бейсбол, я решил, что это, по крайней мере, оживит обстановку.

– Назовите шестерых из двенадцати апостолов.

(Этот вопрос считался «дабл» и позволял добраться до второй базы.)

– Петр, Иаков, Иоанн, Андрей, Филипп и Варфоломей, – отбарабанил Джой.

Его родители светились от гордости.

– Прекрасно! – воскликнул Доктор. – Прямо в точку! Достойное начало!

Джой продолжал:

– Матфей, Фома, Иаков Алфеев, Фаддей, Симон Кананит и Иуда Искариот.

– Молодец!

– И вообще, их было тринадцать, если считать того, кто заменил Иуду Искариота. – Джой улыбнулся и победно оглядел комнату. – Матфий.

– Гип-гип! – воскликнул Клифтон, а Дебора протянула руки и похлопала. (Я подумал: «Смотри-ка, морковка, должно быть, здорово укрепляет память!») Джой моргал и наслаждался всеобщим вниманием. Клифтон наклонился вперед и добавил: – Это ответ на «хоум-ран», между прочим.

– Вопрос был на «дабл», поэтому он переходит на вторую базу. Мы соблюдаем правила, – возразил Доктор.

Теперь общее внимание сосредоточилось на мне.

– Ты следующий, Джордж.

– Ух, я попробую «сингл».

Джой, хоть и состоял со мной в одной команде, взглянул презрительно. Как будто сказал: «Ну и слабак!»

Доктор перетасовал пачку карточек, извлек одну.

– Кого убил Давид из пращи?

Я почувствовал облегчение. Вопрос оказался простым даже для «сингла». Но тут я услышал вздох Джоя, и внутри что-то оборвалось. Одно дело поддерживать отношения с родными Бетани, и совсем другое – терпеть снисходительное отношение ребенка. Во мне взыграло упрямство. Я закусил удила и решил подразнить Джоя. Я обхватил рукой подбородок, наморщил лоб и, изображая озадаченность, повторил в растерянности:

– Кого убил Давид из пращи? Хм-м-м. Вот интересно.

Джой смотрел на меня неверящим взглядом. Как я могу не знать этого? Неужели дядя Джордж может оказаться таким тупым? А поскольку время на ответ у нас было ограничено, он начал беспокоиться. Я пососал нижнюю губу и сконцентрировался. Джой заерзал. Неужели наша команда запорет такой вопрос? В воздухе явственно ощущалось напряжение, я решил потянуть еще.

– Ну… Дайте подумать… – и в последний момент, когда время почти закончилось, а Джой сжал кулаки и готов был, кажется, взорваться и завопить, я нерешительно предположил: – Голиаф?

– Есть, – устало произнес Доктор. – Следующий…

Но это Рождество другое. Сам я вполне способен справиться с маленьким Джоем и давно усвоил, что Доктору мои библейские знания всегда будут казаться недостаточными. Но меня очень беспокоил Кристофер. Джинни еще слишком мала для участия в игре, а вот Кристоферу в этом году уже пора. И это проблема, потому что он чувствительный и очень ранимый мальчик. Как бы дело не обернулось плохо. Мне очень этого не хотелось. Я не хотел, чтобы мой сын чувствовал себя неловко. И особенно чтобы он ощущал на себе презрительное отношение Джоя. По возрасту они были достаточно близки, а презрение ровесника в этом возрасте ранит очень больно.

Именно поэтому я пытался поднатаскать его в последний момент, дать мальчику хоть какое-то представление о библейской культуре. Ему следовало бы знать по крайней мере несколько имен и понятий. Мы с Бетани, мягко говоря, не особенно усердствовали с посещением церкви, поэтому Кристоферу нужно было многое наверстывать. Хотя бы основы. Давид и Голиаф. Для него эти два имени не составляли очевидную пару. Он не варился в этой среде и должен был начинать с нуля. Где-то над океаном, под гул реактивных двигателей, я спросил его:

– Как называется райский сад?

– Эдем, – ответил Кристофер.

– Хорошо! – похвалил я. – Ты в команде.

Он неуверенно улыбнулся.

– Кто был матерью Иисуса? – спросил я.

Я ждал. Ждал. И ждал. И чувствовал, что куда-то проваливаюсь. Разве подобные вещи не усваиваются автоматически? Говоря по правде, мой мальчик способен был назвать, скажем, Золушку. Ему было все едино.

– Подумай! – сказал я. – Ты, конечно, слышал об этом.

Казалось, это так просто! Богу известно, я никогда не был прилежным учеником, но в детстве воскресная школа навсегда вдолбила мне в голову некоторые вещи. Кристофер, однако, пока еще пребывал в собственном «волшебном саду».

– Хватит, Джордж, – сказала Бетани. – Какой смысл, если человек не понимает, какой во всем этом смысл.

Кристофер ухватился за открывшуюся возможность, надел наушники и принялся возиться с пультом. Бетани добавила:

– Его наставляют в религиозных делах ровно столько, сколько нужно.

Я придержал язык, но, насколько мне известно, религиозное образование Кристофера ограничивается наклеиванием ватных шариков на овечку для рождественской сценки в классе мисс Бриз да книжечкой слащавых стишков, которые Кристофер уже перерос и которые мы теперь читаем Джинни. Стишки полны ссылками на милосердного Иисуса, и Бетани пела их детям на ночь в качестве колыбельных.

Добрый Боже

Тебя любит,

Знай, он рядом,

Он покой.

Там были и другие. Добрый Боженька то, добрый Боженька это. Может, Бетани и отошла в чем-то от строгих принципов своего детства, но по-своему, мне кажется, она остается религиозным человеком. И по-прежнему поддерживает этот сентиментальный образ. На такого Иисуса у нее хватает времени.

Откровенно говоря, мне это никогда не нравилось. Такой слащавый подход сводит всю Вселенную к детской песенке. И Иисус начинает казаться каким-то педиком. Нет, в вопросах Писания я не могу состязаться с Доктором – я не могу состязаться даже с Джоем, – но недавно я перелистывал Библию, чтобы немного оживить память для библейского бейсбола. (И не только ради Кристофера: у меня тоже есть гордость.) Я не знал, где начать, но глаза случайно зацепились за такие слова: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его».

Так сказал Иисус. Это вам не лесть и не сиропчик. Не слащавый образ. Ничего милого и приятного. Слова жесткие, как гвозди. Те самые гвозди.

И вообще, если подумать, разве он не утверждал, что, кроме всего прочего, он альфа и омега?

Похоже, старина Джордж оказался в последней. Я то, что найдете в конце пути.

Многие скажут, что все это не имеет ни малейшего отношения к моей Омеге, что я выдергиваю слова из контекста. Но этим людям тоже следовало бы заглянуть за полог, сотканный сентиментальным воображением. Поверьте мне, группа дознания – это вам не святой монастырь на острове Патмос. Те, кто в этом сомневается, просто предпочитают отводить глаза. Они там не бывают. Я бываю.

* * *

Когда Дебора и Джой наконец приехали, снегопад уже начался. Огромные пушистые хлопья. Снега выпало по щиколотку. Я вышел из дому помочь им разгрузить машину. Она привезла кучу еды, а багажник был набит подарками. Я даже удивился, так их было много. Мне пришлось несколько раз сходить туда и обратно, складывая свертки кучей в холле. В последний раз я немного задержался у машины.

Внутри, в доме, люди обменивались объятиями и шумными приветствиями, рассказывали о дороге, восхищались детьми. Племенной обряд. Снаружи все было тихо. Все вокруг, насколько видел глаз, было заполнено зимней тишиной и белизной, даже горизонт размыт. Столбы забора, ручной насос, газовый бак, – вокруг различались знакомые силуэты, затянутые все тем же снежным одеялом. Снег скрывал и присваивал их. Даже следы от машины Деборы уже почти скрылись под снегом и должны были вскоре совсем исчезнуть из вида.

Я наблюдал за белыми облачками выдохов, наслаждался тишиной и покоем. И вдруг понял, что никакого покоя нет. И тишины тоже. Отовсюду доносилось легкое-легкое шуршание – прислушавшись, его можно было легко уловить. Это падали на землю снежные хлопья. Падали, покоряя мир.

Я вернулся в дом. Повсюду царила суета – дети выкладывали новые подарки под елку и возбужденно выкликали имена, подписанные на упаковках; Бетани и Дебора занимались на кухне; Доктор слонялся из комнаты в комнату и что-то напевал. Он любил шум и суету и всегда готов был внести свою лепту – а потому вытащил из потертого картонного конверта старую запись рождественских гимнов и положил толстый черный диск на скрипучую вертушку. Щелчок, шорох иглы по винилу – и я вдруг почувствовал себя абсолютно счастливым. Это был самый лучший момент каникул. Затем негромко вступил хор.

– Почему у дедушки так много подарков? – недовольно воскликнул Джой.

Кристофер и Джинни вслед за ним притащились на кухню.

– Не волнуйся, у тебя тоже будет много, – отозвался я из прихожей, где поднимал и вешал на вешалку упавшие пальто.

– Эй, дети, в какую это коробку вы залезли? – спросила Дебора. Она торопливо вошла в гостиную, вытирая руки о полотенце, и заглянула под елку. – О господи! Послушайте. Кое-что из этого надо убрать отсюда. Это надо отнести наверх в дедушкину комнату. – Она опустилась на колени и вытащила из кучи несколько пакетов. – И это тоже.

Дети с любопытством наблюдали.

– А что, у дедушки там, в комнате, собственная елка?

– Нет, что вы, – сказал Доктор, обхватывая всех сразу. – Мы их просто там сложим. На потом.

Дети завидовали деду и откровенно не одобряли увиденное. Почему это у дедушки специальный угол, полный подарков, и все ему одному? Да еще так много? (Они, разумеется, сосчитали каждый сверток и сравнили с собственной долей подарков.) Отчего ему такое преимущество? Он что, будет открывать подарки ночью, в одиночестве, чтобы никто не видел?

Мне и самому было любопытно. Но мне пришлось потерпеть еще несколько часов, прежде чем я все узнал. Сначала ленч, потом библейский бейсбол, потом мы одели детей потеплее и отпустили их на улицу поиграть в снегу. Потом обед и телевизор (после горячей дискуссии о том, какую передачу можно смотреть детям), потом вечерняя молитва с Доктором. ( «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле».) Наконец, все спать. Я был измотан. К концу дня на подобных семейных сборищах я обычно чувствовал себя так, будто сдал пару пинт крови. Мы с Бетани лежали под стопкой стеганых одеял и прислушивались к песчаному шуршанию снега по стеклам. Снегопад прекратился, зато поднялся ветер и началась метель. Бетани беспокоилась, что дороги может занести на несколько дней. В этом случае мы оказались бы заперты в доме Доктора, – вся семья под одной крышей, пришлось бы сидеть друг у друга на голове.

– В папином доме всегда шум и суета, я все это уже проходила.

Бетани хотела навестить свою школьную подругу Дженни, которая жила в соседнем городке. Бывая у Доктора, мы непременно наносили визит вежливости Дженни и ее мужу Кайлу – чтобы хоть немного отдохнуть от сумасшедшего дома на старой фермерской усадьбе. Меня тоже не слишком радовала перспектива оказаться на несколько дней пленниками снегопада.

– Как-нибудь откопаемся, – сказал я ей. – Кажется, ты планировала еще поездку в Миннеаполис? Нам вообще не обязательно ехать к Дженни и Кайлу. Мы могли бы оторваться сами. Только вдвоем.

– Нет, мне надо повидаться с Дженни! Если мы не навестим их сейчас, то когда еще здесь окажемся?

Казалось, она пытается уйти от ответа, и мне это совсем не понравилось. Я упорствовал, пытаясь разобраться хотя бы в одном вопросе из тех, что не давали мне покоя.

– Что за история с подарками для твоего отца? Дети здорово завелись, ты видела? Вообще, в чем там дело?

Бетани тихонько рассмеялась:

– Да уж, неловко получилось, правда? Нам еще надо придумать, что им сказать. Они ведь наверняка будут спрашивать.

– Может быть, ты для начала расскажешь мне?

– Это партия лекарств для папы.

Теперь рассмеялся я:

– Забавно, почему мне это не пришло в голову?

Молчание. Затем легкий скрип дивана – она повернулась ко мне лицом. Но ничего не сказала.

В конце концов я добавил:

– Ты, конечно, шутишь.

– Нет, Джордж. Я не шучу. Понимаешь, некоторые вещи Дебора может купить в Канаде значительно дешевле, и она привозит их сюда папе. В основном это инсулин. Кое-какие антибиотики. Большую часть всего этого он раздает своим прихожанам. Им больше не к кому обратиться.

– Правда? Боже мой! И как долго это продолжается?

– Ну… может, пару лет.

Под карнизами посвистывал ветер.

– Ты давно знаешь?

– Ну… Примерно столько же.

– Пару лет? Господи Иисусе. А мне ты собиралась когда-нибудь рассказать?

– Не знаю, Джордж. Не говори со мной таким тоном. Ты сам мне все рассказываешь?

После этих слов она перекатилась на другой бок и отвернулась. Когда мы только собирались на остров, она вроде бы согласилась признать, что моя работа требует секретности; первое время она не поднимала этот вопрос. Но теперь упреки сыпались почти ежедневно. Было ясно, ее это задевает и что она хотела бы знать больше. Ей не нравилось чувствовать себя исключенной из моей жизни. Я придвинулся поближе и обнял ее со спины.

– Это другое, Бетани. Это ради безопасности. Мой контракт оговаривает необходимость соблюдения секретности.

– Ну, я тоже не говорю об этих лекарствах ради безопасности других людей. Папа не глуп, что бы ты про него ни думал.

Я стиснул ее сильнее.

– Я не говорил, что он глуп. Вообще, не стоит недооценивать Доктора! А Клифтон знает, что Дебора возит через границу целые партии лекарств?

– Нет. Но он полицейский, и это помогает. Когда они едут вместе, их обычно пропускают без досмотра. Он знаком с большинством офицеров пограничной службы и таможенников. Он помогал им производить аресты. Даже когда Клифтона нет в машине, Дебору узнают и пропускают без проблем. Поэтому у нее все так хорошо получается.

– И все же это опасно, Бетани.

– Ну раз уж ты завел этот разговор, должна предупредить: Дебби очень беспокоит Джой и эта история с лишними подарками. Она боится, что он может прокрасться тайком и открыть пакеты или даже попытаться уничтожить их. Он иногда так ведет себя, что можно испугаться. Поэтому она не стала класть их в папину комнату, как сказала; мы сложили их здесь. Большая часть под кроватью. Так что приглядывай за ним, если вдруг начнет вынюхивать.

– О, бога ради. – Я поцеловал ее волосы и шею. Прижался поплотнее к бедрам. – Что твой отец делает с остальными лекарствами, теми, которые он не раздает прихожанам? – Но ответ на этот вопрос уже родился; я решил загадку, которая беспокоила меня многие годы: как умудряется Доктор жить на те жалкие гроши, что собирает еженедельно с подноса для пожертвований? Конечно, он живет не в роскоши, отнюдь, но чем-то надо платить за отопление и бекон к завтраку. За подписку на информационный бюллетень «Благочестивый центурион», в конце концов. – Он продает остальное, точно? Он же пушер, он толкает наркоту!

– Скорее черный фармацевт, – возразила она. – Это не одно и то же! А как ему еще жить? Откровенно говоря, я его не осуждаю. Продавая одним, он получает возможность давать другим. Это ты понимаешь, ведь так?

Доктор тоже получает свою долю, подумал я.

Она вдруг рассмеялась:

– Но я не думаю, чтобы там нашлась какая-нибудь виагра.

Я отстранился, потом перекатился на спину. Лицом в потолок. Снаружи, за стенами, ветер вздыхал и швырялся снегом.

– Это низко, – сказал я.

– Извини. Ты прав. Я сказала это, чтобы обидеть. Но не принимай это близко к сердцу. Я просто пыталась дать сдачи. Я понимаю твою проблему, Джордж, и не держу на тебя зла. Могу даже поспорить, что ты думаешь об этом больше, чем я. Не стоит. Каждый из нас что-то теряет. Разве не так?

Она тоже перекатилась на спину, потянулась и взяла меня за руку. Слишком просто, слишком небрежно. Так мы и лежали. Уверен, она сказала это мне в утешение.

* * *

Мысли в голове заметались, как снежинки на ветру. Мне захотелось честно рассказать ей о многом. Очень захотелось. Я до боли жаждал откровенного разговора.

Ужасно, если Бетани – или кто другой – будет думать, что профессия имеет для меня болезненную привлекательность, что я получаю от своей работы извращенное наслаждение. Ни в коем случае! Моя работа не имеет отношения ни к удовольствиям, ни к развлечениям.

Все, наверное, помнят тюремные фотографии из Багдада, – ухмылки, характерные жесты, всю эту отвратительную возню. Там ясно ощущалась сексуальная подоплека. Или рапорты Пентагона о солдатах, которые загоняли заключенным в анус деревянные ручки от щеток или электрические лампочки… Это же поведение насильников, у которых не встает, но которые не могут удержаться и не вставить жертве хоть что-нибудь.

Так вот, ничем подобным мы на Омеге не занимаемся. Только дело. Надо понимать разницу! Те охранники в Багдаде – просто тупые скоты, не способные исполнять свои обязанности. Да и командиры их тоже. А дурная слава достается огромному большинству хороших солдат и частных контракторов. Но послушайте: на Омеге, если дело доходит до жестких мер, о приятном времяпровождении речь не идет. И троглам мы тоже не поручаем специально готовить для нас заключенных. Все необходимое мы делаем сами. № 4141 мог бы рассказать ей, что…

Бетани, Бетани, думал я, я не потому занимаюсь такой работой, что я импотент. И пытаюсь компенсировать. Это слишком просто! Скорее, все вообще может быть наоборот. Нельзя ли объяснить мою импотенцию тем, что на работе я обладаю властью и вынужден ее применять, иногда жестко?

Черт, не знаю! У меня и до приезда на остров случалось всякое – то вставал как штык, то вдруг напрочь отказывал. Еще до «ПостКо». Так что я не знаю. Не знаю!

Почему-то стремление поговорить откровенно и высказать все, что накопилось на сердце, особенно сильно во мне именно сейчас, когда я лежу в темноте в доме Доктора, а под кроватью полно коробок с контрабандными лекарствами.

* * *

В тот день после обеда, когда мы сели играть в библейский бейсбол, Доктор посмотрел на меня с выражением терпения и застарелого страдания. Он действительно был добрым человеком и не хотел ставить меня в неловкое положение перед детьми. Господь милосерден, Он принимает и дураков тоже. (Конечно, если они обладают верой.) С чудесным состраданием Он обнимает слюнявых идиотов и прижимает их к Своей груди, вместо того чтобы швырнуть в озеро огненное. Так что и тебе найдется местечко, Джордж!

Я, со своей стороны, успел уже подразнить Бетани:

– Я знаю, что нам надо было подарить твоему отцу на Рождество.

– Что?

– Защитный нагрудник. И наколенники.

– Как это? – Она непонимающе нахмурилась.

– Для тех случаев, когда он выступает в роли арбитра. Ты же знаешь, как он любит входить в образ.

– А-а. Шутишь. Мог бы предупредить заранее, Джордж.

Мы собрались в гостиной. Кристофер подошел ко мне и устроился рядом. Я с радостью заметил, что он вроде бы не нервничает. Вот что значит делать что-то в первый раз, ничего не подозревая.

– Джой! – позвала Дебора. – Мы собираемся играть.

Он с грохотом сбежал по лестнице.

– Что ты делал там, наверху? – спросила она.

– Ничего.

Джой оседлал подлокотник кресла и устроился рядом с мамой. Его кожа была, пожалуй, менее оранжевой, чем прошлым летом, но выглядел он все равно не лучшим образом. В последний учебный день перед каникулами он проехался лицом по замерзшей дорожке и рассек нижнюю губу. Теперь эта губа, зашитая черными нитками, распухла и посинела. По краю большой сухой коросты выступила алая жидкость. Я уже поругал Кристофера за столом и сказал, что нельзя так пялиться. Джой услышал наш разговор и сказал:

– Все в порядке, дядя Джордж. Я знаю, как это выглядит.

Тогда его зрелое отношение к жизни произвело на меня сильное впечатление. Но теперь, пока мы готовились к игре, у меня сложилось другое впечатление: черт, да ему просто нравится, когда на него глазеют! Он сидел на подлокотнике кресла и буквально тыкал нам в лицо свою разбитую губу.

– Ну ладно, народ, давайте разделимся на команды, – сказал Доктор.

– Я хочу с папой! – сразу заявил Кристофер.

Мне было очень приятно услышать эти простые слова. Джой немедленно заявил, что будет с мамой, и я думаю, мне не показалось: он испытывал облегчение оттого, что не оказался в моей команде. Нас было нечетное количество, поэтому для Бетани мы бросили монетку; в результате она досталась противной стороне. Бетани и начала игру, попросив вопрос-«сингл».

Доктор поднял брови и нараспев произнес:

– Назовите третье имя: Анания, Мисаил и кто еще?

Бетани сидела, играла браслетом и что-то бормотала. Казалось, она не слушала, а напевала едва слышно своим чудесным, теплым, чуть хрипловатым голосом. Потом она вдруг подняла голову и сказала:

– Азария.

– Да! – воскликнул Доктор. – Есть! Доброе начало.

Но после этого события покатились под горку. Джой на все вопросы отвечал правильно, Дебора тоже давала неплохие результаты. Когда же подходила наша очередь, мы с Кристофером никак не могли «ударить как следует».

– Как звали сыновей Ноя?

– Э-э… простите. Не могу сказать.

В том, чтобы вылететь после первого же вопроса, были свои преимущества, – так игра шла быстрее. Кристоферу тем не менее приходилось несладко.

– Назовите три казни египетские.

Кристофер безмолвно поднял взор к потолку. Джой тихонько посмеивался, болтая губой. Щеки Кристофера запылали.

Подошла моя очередь, надо было спасать лицо. Доктор прочел с карточки вопрос:

– Кто спросил: «Разве я сторож брату моему?»

Все взгляды сошлись на мне. Вопрос был знакомый. Смутно узнаваемый, как эхо чего-то, что я когда-то знал. «Сторож брату моему». Но кто же это сказал? Я подался вперед и попытался сосредоточиться. Ужасно хотелось ответить правильно – даже самому странно было. Ответ никак не шел на язык, но казалось, что я вот-вот вспомню. Ну давай же, Джордж, копайся в памяти! Глубже! Кристофер смотрел с нетерпеливым ожиданием. Время уходило. «Сторож брату моему». Это… Это…

Доктор поднял руку, но, прежде чем он объявил мне аут, я решил пошутить. Мгновенный импульс, просто чтобы разрядить обстановку. Сохраняя на лице серьезное выражение, я произнес:

– Мистер Обезьянкин?

Никто даже не моргнул. Я улыбнулся Кристоферу. Он казался удивленным и никак не отреагировал на улыбку. Дебора и Бетани молчали. Шутка совершенно не удалась. Даже Джой не хихикнул. Похоже, никто в комнате не мог поверить, что я способен сказать нечто насколько легкомысленное. Доктор даже не стал объявлять мне аут; он просто отметил счет и повернулся к другой команде, бросив при этом через плечо, как будто семечко выплевывал:

– Каин.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать сказанное. Затем я сказал:

– Конечно. Я знал. Правда.

Это был решающий момент. После него игра уже казалась бессмысленной. На все девять иннингов нас не хватило. По взаимному согласию мы прекратили игру после четырех с половиной иннингов при счете 20:0.

– Неиспользованные билеты не дают права на посещение другой игры, – грустно проговорил Доктор.

Кристофер не понял; он нервничал и чувствовал себя неловко. Прежде чем мы вышли из комнаты, Доктор поучительно произнес в пространство:

– Самое главное – уметь правильно выбрать союзников.

Позже, когда я заваривал себе чашечку кофе, Кристофер, в свете нашего с ним фиаско, удивил меня. Он тихонько подошел ко мне и спросил:

– Кто такой Каин? Где он сторожил своего брата?

Моей первой мыслью было: он что, меня испытывает? Проверяет, правду ли сказал папочка, когда завалил вопрос, а потом сказал, что знает ответ? Он грыз галету и серьезно смотрел на меня снизу вверх.

Поэтому я объяснил:

– Каин никого не сторожил. На самом деле он убил своего брата. Авеля. Так звали брата. Он поступил очень плохо. После Бог спросил Каина, где Авель, и Каин ответил: «Разве я сторож брату моему?» Это был его ответ. Он имел в виду: «Зачем спрашивать у меня? Разве это моя проблема?» По сути, Каин пытался уйти от ответа.

Кристофер откусил еще кусочек, соря крошками, и молча двинулся прочь.

– Вот видишь, – сказал я ему вслед. – Я знал ответ.

Я просто не успел его вовремя вспомнить.

* * *

Дженни и Кайл жили в восьмидесяти километрах к югу от Доктора, меньше чем в часе езды. Обычно летом мы устраивали что-то вроде пикника на открытом воздухе; в предыдущий визит, осенью, вместе ходили на лыжах. Бетани и Дженни дружили с начальной школы. У нас есть фотография, где они вдвоем умудрились устроиться верхом на одном шотландском пони, причем ноги обеих едва не достают до земли. Спина пони, кажется, прогнулась от тяжести. В другой раз они, будучи в гостях, попытались одновременно просунуть головы в маленькое окошечко в двери дома, предназначенное для почты. Головы застряли. Вызвали сначала пожарных, но дежурный экипаж оказался бессилен, и пришлось пригласить плотника; он разобрал часть крыльца, расширил отверстие и освободил наконец девочек. (Каждый из нас слышал эту историю бессчетное число раз.) Теперь Дженни стала дантистом, а ее муж Кайл заведовал страховым бизнесом и был членом городского совета. Когда мы собирались вместе, Бетани не забывала сделать Дженни комплимент по поводу чудесного дома и успешной карьеры, а Дженни обязательно говорила, что завидует приключениям и заграничным поездкам Бетани. Ах, все эти чудесные места, где она никогда не сможет побывать! Остальную часть разговора, как правило, тоже составляли взаимные комплименты по поводу фигуры, волос, детей, состояния кожи и оптимизма. Создавалось впечатление, что все, что могут сказать друг другу старые подруги, – это длинный ряд поздравлений. (А может, они так подбадривают друг друга?) У нас с Кайлом отношения были попроще. Наше знакомство ограничивалось ежегодными встречами, а общего прошлого у нас не было; мы никогда не застревали головами в одной дыре. Поэтому между нами возникли отношения иного рода, в том числе несколько шуток, понятных нам одним. Как бы компенсируя бесконечные взаимные поздравления Дженни и Бетани, мы говорили друг другу: «Дерьмово выглядишь!» и «Ну, ты выглядишь еще хуже». Или «Вижу, у тебя еще поредели волосы» и «Смотри-ка, у тебя из ушей шерсть торчит, как у старика». Не особенно интеллектуальная беседа, конечно, зато нам всегда было о чем поговорить.

Из-за метели мы на пару дней застряли у Доктора, и, судя по прогнозу, такое положение могло продолжаться до бесконечности. Затерянный в глуши дом Доктора – бывшая усадьба фермера – казался теперь бо́льшим островом, чем настоящий остров, на котором мы жили. За время вынужденного сидения я приобрел новую привычку. Я надевал башмаки, натягивал пальто, шарф и шапку и пробирался по колено в снегу через двор к старому покосившемуся сарайчику, который хотя бы отчасти защищал от ветра. Там я ошивался сколько мог… Я глухо хлопал в морозном воздухе руками в перчатках, у меня ощутимо стыли брови, небо над головой, будто сделанное из хрупкого серого шифера, грозило расколоться и осыпаться на землю осколками. Это мерзлое убежище стало для меня единственным спасением – временным, разумеется, – от перевозбужденных детей, заезженных пластинок с рождественскими записями, от советов Доктора и его рассуждений о конце света.

Доктора снег совершенно не беспокоил. Хотя муниципальные снегоочистители не обязаны были чистить его подъездную дорожку (его дом стоит в километре от дороги), он верил, что Тедди – его прихожанин и по совместительству хозяин бульдозера – вовремя приедет и откопает нас, так чтобы Доктор успел к рождественской службе. И точно, вечером в сочельник я услышал далекий рокот тракторного движка и увидел на дорожке два слабых дрожащих огонька.

В теории, я вышел из дому за дровами. На самом деле я простоял один в темноте по крайней мере двадцать пять минут, топая ногами и растирая кулаки, чтобы не замерзнуть. Очень своеобразная форма отдыха. Заметив шум и огоньки, я бросился в дом с криком: «Трактор! Трактор!» (И тут же вспомнил, как в каком-то старом кино один тип на острове кричал: «Самолет! Самолет!») Позже я узнал, что для появления Тедди была и другая причина. В ту ночь коробки из-под нашей кровати исчезли; по всей видимости, уехали вместе с ним.

Итак, дорога была расчищена, прогноз улучшился, и через два дня после Рождества мы, как планировали, поехали к Дженни и Кайлу. Дети остались у Доктора. Мы были в отличном настроении и чувствовали себя как школьники, прогуливающие уроки. Может быть, даже такая пустяковая поездка поможет нам определиться. Может быть, мы сумеем привести в порядок небеса или хотя бы чуть подлатать наш крохотный кусочек.

Дженни и Кайл жили в центре города в удобном доме. Кайл еще не вернулся с работы, и Дженни предложила нам пока выпить.

– Что бы вы хотели?

– Наверное, это зависит от того, кто поведет машину обратно, – заметил я. – Ты или я?

– Может быть, ты, дорогой? – спросила Бетани.

Глазом не моргнула. Иногда она так убедительна!

– Хорошо.

Мы немного поболтали втроем, потом я тихонько испарился – я знал, что им хотелось побыть вдвоем. Сам я с удовольствием устроился бы перед телевизором и подремал под баскетбольный матч. Но Дженни вместо этого позвала из подвала сына-подростка, Барри. Меня как гостя положено было развлекать. Приплелся Барри. Это был маленький и толстенький блондинистый подросток в прикиде рэпера; задница его штанов свисала чуть ли не до пола. Барри пригласил меня вниз погонять шары. Я послушно двинулся за ним.

В подвале обнаружился еще один подросток. Барри представил его как Лорана, французского студента по обмену. Лоран приехал на средства Ротари-клуба и жил у них в семье. Мы натерли мелом кии и начали азартно резаться в пул, но почему-то никак не могли завершить игру. Мы мазали раз за разом даже по самым простым шарам. Мне было трудно сосредоточиться, потому что параллельно с игрой Барри и Лоран гоняли по комнате мяч для европейского футбола, который то и дело пролетал под столом и отскакивал от стен. Оба были в том дурацком возрасте, когда человеку необходимо постоянно двигаться, сжигая энергию. Мне хотелось поскорее закончить партию и удрать из этого бедлама обратно наверх.

Я хлопнул ладонью по плечу Барри, чтобы заставить его остановиться хоть на мгновение. Плечи у него оказались довольно развитые и напомнили мне одного знакомого лайнмена из школьных времен. Я спросил:

– Могу поспорить, что ты играешь в футбол,[9] верно?

Он отрицательно помотал головой:

– Нет, я занимаюсь европейским футболом, соккером.[10] – Он посмотрел на меня ревниво и добавил: – Это международная игра.

Вот черт, подумал я.

Мы вместе смотрели, как Лоран легко гоняет мяч ногами, перекидывая с пятки на носок и проделывая всякие трюки. У этого жилистого лохматого парня отлично получался дриблинг. Его английский тоже был неплох. Но мне он не нравился. Он вовсю выпендривался, и это стало особенно очевидно, когда он предложил Барри отнять у него мяч. Барри положил кий и сделал несколько попыток, но безуспешно, – Лоран вертелся волчком, менял направление и все время подзуживал Барри, предлагая попробовать еще раз. Он слишком старался: подначивал новичка, чтобы выигрышнее показать на его фоне свое умение.

– Так, здорово! – говорил он с лающим смехом. – Отлично проделано! Будешь вторым Зизу!

Он перекинул мяч Барри; тот не ответил на вызов, а просто катнул его обратно. Лоран начал новую серию трюков, затанцевал вокруг мяча с целой серией касаний и финтов.

– Вокруг света! – воскликнул он, не прекращая движения.

– Что ты сказал? – спросил я.

– Вокруг света. Потом…

Он пасанул мяч Барри, но тот не сумел принять и обработать его. Мяч отскочил под бильярдный стол. Барри немного подождал, но, видя, что Лоран не двигается, опустился на четвереньки и полез за ним.

– Нет, перед этим, – сказал я Лорану. – Что-то о Зиззу. Почему ты это сказал?

– Ну вы же знаете. Зидан. Вот настоящий мастер! Артист! Никто с ним не справится. Только Бог. Именно так он заработал… это… как это сказать? – Он коснулся макушки. – Место, где нет волос? Это шутка, понимаете?

Для меня все это звучало как полная тарабарщина.

– Зиззу! Я спрашиваю тебя о Зиззу, – повторил я.

Мы довольно долго повторялись и ходили по кругу, пока наконец не отыскали грифельную доску и я не заставил его написать на ней заветное слово. Кстати, он написал его немного иначе – Зизу (в наших документах фигурировал Зиззу). По словам Лорана, это было прозвище величайшего в мире футболиста (говоря «футбол», Лоран подразумевал европейскую игру, соккер). Полностью его звали Зинедин Зидан.

– Он уже ушел из спорта, но у меня есть видеозаписи игр, когда он был молодым. Он был лучше Платини, лучше Роналдиньо.

– Он араб?

– Ну да. Французский. Из Марселя. Он играл за мадридский «Реал» из-за денег, но он всегда возвращается, чтобы сыграть за Францию в чемпионате мира. Неужели вы не помните, как мы выиграли кубок? Или последний финал, его удар головой?

Нет, я не помнил, но продолжал задавать вопросы, и Лоран не уставал отвечать. Мы поднялись наверх, в спальню Барри, вышли в Интернет и запустили поиск по фамилии Зидан. Обнаружились тысячи сайтов на самых разных языках, множество фанатских сайтов с фотографиями. С экрана смотрел суровый лысеющий мужик с вечной небритостью.

– Значит, этот тип – знаменитость вроде Барри Бондса? – спросил я.

– А кто это? – отозвался Лоран.

Я отыскал футбольный сайт на английском и просмотрел его содержимое, добавив кое-какие факты к тому, что рассказал Лоран. Зидан вырос в бедной семье и сумел стать одним из самых высокооплачиваемых атлетов в мире. Забавно, что я никогда о нем не слышал. И наконец: «Зинедина, известного на весь мир неподражаемым искусством дриблинга и снайперской точностью передач, поклонники во всем мире с любовью называют Зизу».

Я откинулся на спинку кресла и растерянно моргнул. Вполне возможно, разумеется, что во всем этом нет ничего необычного. Никакой связи. Просто тупое совпадение. Откровенно говоря, смешно думать, что наши коллеги из разведки могли так запутаться из-за простой опечатки. Они не упустили бы этой детали. Или упустили бы? Даже дети знают. Да, это нелепо.

Я повернулся и спросил Барри:

– А ты слышал когда-нибудь об этом парне?

– Конечно, Лоран все время говорит о нем.

– Я имею в виду раньше, до того, как рассказал Лоран. Ты же состоишь в команде, да? По футболу, в смысле соккеру? О нем что, все говорят? Я, честно говоря, не в курсе этих вещей.

– Нет… мы больше знаем американские команды.

После этого они с Лораном принялись перекидываться именами в скучной игре «Кто лучше?». Барри перечислил несколько американских игроков, Лоран отозвался о них пренебрежительно. Он упомянул также Дэвида Бэкхема; Лоран простонал:

– Что? Этот бугай?

Я оставил их и спустился в гостиную.

Только что появившийся Кайл положил ключи на каминную полку.

– В чем дело? – спросил он. – Ты выглядишь встревоженным.

– Ну, ты и сам дерьмово выглядишь.

– Нет, я серьезно, Джордж. У тебя все в порядке?

Я заверил его, что все. Мы нашли Дженни и Бетани на кухне, и остальной вечер прошел без происшествий. Ничего особенного. Цыпленок на обед и творожный пудинг. Они выставили также несколько бутылок вина в дополнение к той, что мы привезли с собой. Я почти не пил, поскольку был за рулем, зато Бетани хлестала за двоих и даже больше. (Я рефлекторно считал бокалы: четырнадцать.) В остальном я присутствовал за столом только телесно; мысли мои были заняты Зизу.

Неужели мы замучили № 4141 насмерть из-за примитивной лингвистической ошибки? Если совпадение или неверно понятое слово пообещало вдруг кому-то несуществующую ниточку в расследовании? Пресловутый двойной слепой метод, который мы опробовали, очень ограничивал поле зрения… Что, если его присутствие на Омеге было просто нелепой ошибкой?

– Еще десерта, Джордж?

– Нет, спасибо.

Я и раньше, бывало, испытывал подобные сомнения в отношении некоторых заключенных. Это тоже признак профессионализма – ведь вероятность ошибки всегда существует. Но никогда в моей практике возможная ошибка не приводила к таким необратимым последствиям. Для него теперь уже слишком поздно: но что, если в этот самый момент других заключенных допрашивают о Зизу?

Нет, возразил я себе. Нет. Наверняка дело не в этом. Не может быть, что это всего лишь несуществующий след; может, прозвище футбольной звезды – кодовое слово и обозначает на самом деле что-то совсем другое? Откуда мне знать? Можно только верить, что кто-то другой точно знает… но если я случайно наткнулся на недосмотр или узнал какие-то неожиданные подробности, я, по идее, должен написать рапорт. Хуже момента, чтобы лишний раз привлекать внимание начальства к незарегистрированному заключенному № 4141, не придумаешь. Очень неудачный момент, где бы он в данный момент ни находился…

– Ты слышишь меня, Джордж?

– О-о… извини.

Они рассмеялись.

– Должно быть, ты схватил там у себя солнечный удар! – сказал Кайл.

На обратном пути мы остановились заправиться на круглосуточной станции; пока я управлялся с колонкой, Бетани зашла в магазинчик и купила пару бутылок охлажденного вина. Плохо дело. Похоже, она готова выйти за границы доброй выпивки и приступить к попойке. Надо быть готовым к внезапным вспышкам гнева или приступам тошноты. Она открутила крышечку и подняла горлышко к губам.

– Не говори ничего, Джордж. Потерпи, ладно?

Из моего молчания она сделала вывод, что я недоволен. На самом же деле мои эмоции были более сложными и путаными. Отчасти я был даже рад, что она не пыталась пить тайком от меня. Я испытывал чуть ли не облегчение. Но сам продолжал тщательно скрывать свои мысли.

* * *

Когда мы вернулись, Доктор сидел на кухне в пижаме и ел карамельный пудинг. Было уже почти час ночи. Странно, но вид бородатого толстяка в полосатом балахоне вызвал у меня в голове образ не доктора библиоведения, хозяина дома, а заключенного, мотающего пожизненный срок в гулаге Великих Равнин. Бетани, пошатываясь, направилась прямиком в ванную, но он не обратил на нее никакого внимания. Он внимательно смотрел на меня, помаргивая глазами за стеклами очков.

– Джордж, тебе звонил брат. Он просил тебя перезвонить как можно скорее. Сказал, дело срочное.

– Правда? А почему, сказал?

– Нет. Но он сказал, чтобы ты обязательно позвонил, даже если вернешься поздно. Время не имеет значения.

Странно. В сочельник я звонил Вернону, чтобы поздравить с праздником, и оставил сообщение на автоответчике. Я решил, что он гостит у родичей жены, а поскольку их телефона у меня нет, этим и ограничился. Время звонка и его настойчивость внушали тревогу.

– Доброй ночи! – негромко сказала Бетани и затопала вверх по лестнице.

– Доброй ночи, куколка, – сказал Доктор, опуская чашку в раковину. – Я записал его номер вон там, Джордж, – добавил он и вышел, чтобы я мог спокойно поговорить. – Доброй ночи.

Передо мной на холодильнике красовалась сегодняшняя цитата из Библии, стих из книги пророка Даниила с небрежно приписанным внизу телефонным номером. Номер не был похож ни на домашний телефон Вернона, ни на его номер в «Вигглз». Что до стиха, то я никак не мог сообразить, была ли это новая цитата, которую Доктор написал перед тем как ложиться спать, или вчерашняя, которую он собирался заменить утром. Я набрал номер.

– Верн! Это я. Надеюсь, я тебя не разбудил. Что происходит?

– Джордж, прости, что беспокою тебя таким образом. Кое-что случилось. Мне нужно с тобой поговорить.

– Конечно, давай. Я тебя слушаю.

– Нет, не по телефону.

Какое-то мгновение я не знал, что ответить. Я устал, голова была забита мыслями о Бетани и Зизу. Я прислонился к кухонной стойке.

– Что-то случилось?

– Да.

Больше он ничего не сказал. На заднем плане в трубке слышалась музыка.

– Ты вообще где?

– В Гарден-Сити, а ты где подумал? Но это суперважно, Джорджи, иначе я не стал бы дергать тебя! Как ты думаешь, теперь, когда Рождество миновало, ты сможешь улизнуть на пару дней и приехать ко мне перед Новым годом? Я был бы очень благодарен.

– Ну… да, конечно. Я постараюсь.

Я пытался задавать ему еще вопросы, но он ничего не стал рассказывать; только сказал, что проблема не имеет отношения к здоровью и не связана с детьми.

– Я должен бежать, – сказал он наконец. – Если успеешь, прилетай утренним рейсом. Сможешь остановиться у нас.

– А как быть с Бетани и детьми?

– Лучше бы ты приехал один. Если ты понимаешь, о чем я.

– Э-э… Я не понимаю, о чем ты. Может, скажешь?

– Доверься мне, Джордж! Черт! Убегаю.

* * *

Объяснение с Бетани получилось тяжелым.

– Нам придется поехать туда. Я пообещал ему, что мы приедем.

Дело было на следующее утро. Она маялась с похмелья – веки приобрели зеленоватый оттенок, плечи сгорбились. Внизу уже завели музыку. Момент для моего заявления был весьма неудачный.

– В каком смысле придется? Мы должны поменять планы и все бросить, потому что твой брат позвал нас? А как же папа и Дебора? Мы ведь приехали на каникулы повидаться с ними. Скажи Вернону, чтобы он сам решал свои проблемы. Он уже большой мальчик. По крайней мере, должен быть.

– Но я же пообещал.

– Неужели нельзя попозже?

– Нельзя. Извини.

Я тщательно рассчитывал шаги, медленно продвигая вперед свои пешки. Дело было не в том, что скажет Бетани, а в том, на что она согласится в конце концов и что мне от нее нужно.

Я принес ей кофе; вероятно, она решила, что я готов уступить. Следующие сорок минут наш разговор двигался по кругу.

– Ты долбишь и долбишь, – сказала она наконец, прикладывая пальцы к вискам.

– Ты права, – отозвался я. – Мне не следовало бы этого делать. Это не метод. Ты права. – Я помолчал. – Но нам надо поехать в Гарден-Сити…

Я дал ей немного отдохнуть, а сам спустился вниз за грейпфрутом; затем поднялся обратно и сел рядом. Я чистил грейпфрут, скармливал ей дольку за долькой и одновременно говорил.

Но Бетани трудно было сдвинуть с места. Она сказала, что я веду себя эгоистично. Что наш мир постоянно вращается вокруг моих желаний и прихотей и что я только притворяюсь, что готов уступать другим. (Прежде чем настаивать на своем, важно было дать ей выговориться, высказать свою точку зрения. Чтобы получить желаемое, приходится ждать. Затем еще немного давления. Затем еще подождать.) В конце концов она произнесла нужные слова:

– Мне все равно, что ты скажешь. Я не сдвинусь с места. Спанки и Джин проведут Новый год здесь, как мы и планировали. Если хочешь поехать и подержать брата за руку, дело твое. Езжай! Но не жди, что мы поедем с тобой! Это твоя проблема, Джордж.

Вот так!

* * *

Так что на следующий день я уже летел по шоссе к Миннеаполису, чтобы поймать авиарейс на Гарден-Сити. Я не имел ни малейшего представления, что нужно от меня Вернону. Но отказаться не мог. Из нас двоих Вернон всегда был ведущим, даже в большей степени, чем думала Бетани. Его стиль не отличался изяществом, но добиваться цели он умел. И дело не только в том, что я был ему обязан. Мы братья. Это не контракт с ограниченным сроком действия.

На пути в аэропорт я все время думал о Зизу. Я говорил себе, что напрасно так серьезно отнесся к этому. В конце концов, речь идет всего лишь о возможном случайном совпадении и очень поверхностном интернет-исследовании. Все это совершенно несерьезно. Дешевая паранойя.

До Гарден-Сити я добрался около шести вечера. Вернон не встретил меня в аэропорту. Мы так договорились – он был на работе, в «Вигглз», а я все равно хотел взять машину напрокат, так что поехал к нему домой один.

Вернон говорил также, что его жена Джулия и дети гостят у ее родителей и проведут там следующие несколько дней. Это, естественно, вызывало подозрения. Больше он ничего не сказал, только объяснил, что ключ от входной двери я найду под задницей Санты. (Вернон всегда обожал рождественские украшения.)

Снега в Гарден-Сити не было, и, хотя после заката температура падала ниже нуля, после фермы Доктора такая погода воспринималась как мягкая и теплая. Я повернул на пустую дорожку, в конце которой сиял разноцветными огнями дом Вернона. Настоящий Лас-Вегас. Цветные огоньки вокруг окон, на крыльце, вдоль крыши и на чердачных фронтонах. Стратегически расположенные во дворе прожекторы освещали упряжку северных оленей на крыше. Обнаженные деревья пульсировали красными лампочками.

Помню, однажды мне пришлось помогать Вернону устанавливать всю эту красоту. Дело было после сытного обеда в День благодарения, и, пока я возился с электрической розеткой на завядшей цветочной клумбе, он вскарабкался на крышу с гирляндой лампочек. Вдруг его нога скользнула по мерзлой дранке. Я видел, как он упал на бок и тяжело перекатился; в момент, когда его тело соскользнуло с обреза крыши и полетело вниз, к земле, – а я наблюдал за происходящим с открытым ртом и застрявшим в горле криком, – он поднял руку, как будто помахать мне, и ухватился за водосточный желоб. Раздался глухой скрежет напряженного металла. Он повисел на одной руке секунду, две секунды… и мягко спрыгнул в кусты. Направился ко мне, потирая плечо. (Проверяя, что нет вывиха.) Вернон подошел ко мне почти смущенно, с неловкой улыбкой на губах. Мне показалось, что в тот момент как нельзя лучше проявилась его истинная натура, и я невольно ощутил прилив братской любви.

– Джордж, не стоит рассказывать об этом Джулии, ладно?

После этого он взял лестницу и полез обратно на крышу.

Я поднялся на крыльцо, сунул руку под сияющего Санту и вытащил ключ. Прежде чем толкнуть дверь и войти в темный дом, оглянулся вдоль улицы на соседние дома. Большинство тоже были украшены к Рождеству, но ни один не светился так настойчиво, так… страстно, что ли, как дом Вернона. Я почувствовал вспышку бессмысленной гордости.

Оказавшись внутри, я первым делом осмотрелся как следует, прошелся по комнатам, включая везде свет. Я хотел убедиться, что Джулия не забрала детей и не ушла от Вернона. Вид одежды в шкафах и разбросанных игрушек подействовал успокаивающе. Зато слова и намеки Вернона сделались еще более загадочными.

Кухня оказалась завалена грязными тарелками; там царил характерный беспорядок, который всегда угнетал меня и лишний раз подчеркивал разницу между нами: в детстве именно он, а не я ходил неряхой и не обращал внимания на рубашку, которая постоянно вылезала из штанов. Служба в армии только закрепила присущую мне склонность к порядку. В кухне мне захотелось сразу же схватить губку и помыть посуду, но, понимая всю нелепость этого желания, я выудил из холодильника банку пива, прошел в гостиную и устроился на диване. Отыскал пульт и направил в сторону телевизора – но никакого телевизора там не было. Только пустое место у стены.

– Что за черт?

Вернон всегда любил пижонские телики – он купил себе громадный широкий экран и смотрел на нем футбол. Теперь, когда я заметил исчезновение телевизора, комната вдруг показалась мне другой, незнакомой. Неожиданно большой. Это сбивало с толку. Я подошел ближе и разглядел отпечатки на ковре.

Через несколько минут я поднялся снова, чтобы достать из холодильника еще банку пива, и заметил пришпиленную к дверце магнитами газетную вырезку. В первый раз я не обратил на нее внимания. Теперь же прочел слова:

«Завтра домой возвращается тело Дэрила Макмуллена».

Что? Здесь же была помещена старая зернистая фотография Дэрила.

«Поминальная служба по Дэрилу Макмуллену состоится в четверг в церкви Св. Винсента. Дэрил Макмуллен, сорока одного года, был резервистом 401-го полка авиационного обеспечения и погиб при взрыве дорожной мины вместе с тремя другими уроженцами округа Дункан в деревне под Фаллуджей. У него остались жена Ким, двое детей, Марси и Дилан, и…»

Я схватил вырезку и быстро перечитал ее, затем перевернул и отыскал дату. Газета оказалась десятидневной давности. Похороны давно прошли. Господи боже!

Почему Вернон мне не сказал?

Дэрил был братом моей первой жены Денизы. В старших классах, когда Вернон играл в школьной команде хавбеком, он был квотербеком.[11] Совсем молодой Дэрил на фото напомнил мне о тех далеких днях. Позже у него появился двойной подбородок… Его жена Ким была когда-то любительницей травки, но потом исправилась. Двое детей…

Я резко выдернул кухонные ящики и отыскал местный телефонный справочник. Дениза вышла замуж за Дэнни ван Вика, и мне не потребовалось много времени, чтобы пролистать список жителей Гарден-Сити на букву «В».

– Алло, Дениза? Это Джордж.

Пауза. Я добавил:

– Янг.

– Ох, Джордж. Привет. Господи! Как ты?

– В порядке. Я у тебя хотел спросить то же самое. Я вообще-то звоню из-за Дэрила. Я только что узнал. Мне очень жаль, если бы я знал, позвонил бы раньше.

– О-о. Да. Спасибо, Джордж. Я не ждала твоего звонка, ты ведь уехал. Ты откуда звонишь? Мне называли место, но я не помню, конечно.

– На самом деле я здесь, в городе. Только что приехал. Увидел заметку про Дэрила в газете и… ну, в общем, вот и все.

Мы немного поболтали. Она спросила о Бетани и детях. Как долго мы еще пробудем в Гарден-Сити?

Я колебался. (Почему? – спрашивал я себя потом. Неужели уже тогда, по телефону, что-то почувствовал?)

– Я здесь один.

– Да? – Пауза. – Я тоже сейчас одна.

Она рассмеялась, как будто мы сказали что-то донельзя нелепое. Может, так и было.

– Дэнни уехал на матч в Даллас. Ты знаешь, наш университет в этом году играет в Хлопковом кубке.

Я не знал – и какая-то часть меня позавидовала Дэнни ван Вику. Он все еще жил в старом мире, где жизненные планы строились вокруг простых удовольствий вроде матчей студенческого футбольного кубка. И никаких тебе Зизу.

– У тебя есть планы на обед?

Ни она, ни я ничего не планировали. Но именно так я, неожиданно для самого себя, договорился о свидании со своей бывшей женой.

* * *

Или это было не свидание? В нашем возрасте это слово звучит довольно глупо. С нашим-то прошлым! Если мужчина и женщина знают друг друга с детства, вместе выросли и вместе лишились невинности, успели вступить друг с другом в брак и развестись, – может ли у таких людей быть свидание? Не поздно ли относить себя к этой категории? Ведь предполагается, что на свидание люди ходят, чтобы лучше узнать друг друга. Узнать, что партнер думает, над чем смеется… как ест, в конце концов. Как относится к сексу. Как ведет себя во время секса. Мы с Денизой тоже участвовали в свое время в этих ритуальных танцах. Прошли через все ступени. Она знала обо мне множество вещей, которые я и сам-то успел позабыть, я о ней тоже. Она знала обо мне все, что имеет значение…

Кроме моей жизни на островах. А об этом я говорить не мог. Но когда я уже застегивал пальто и собирался выйти из дому, мне вдруг пришло в голову: а что, если все наоборот? Если мне предоставляется неожиданная возможность? Ведь не обязательно рассказывать все в деталях. Расскажи о своих проблемах. Бетани, скажем, стоит слишком близко к ситуации, у нее хватает собственных проблем; кроме того, я несу ответственность перед ней и детьми. С ней все гораздо сложнее. Вернон вообще в другой лиге, он играет с миром по своим правилам. Но Дениза – да, на Денизу можно рассчитывать; она не откажется высказать свое здравое суждение. Она никак в этой истории не заинтересована. Она знает все мои изъяны, но одновременно может поручиться за мою суть; с ней мне не нужно будет притворяться или приукрашивать действительность. Да, я могу доверять Денизе.

Мы договорились встретиться в «Вигглз». Еще один довод за то, что это не свидание. Мы оба состоим в браке, встречаемся в общественном месте – послушайте, что нам скрывать?

Я пришел чуть раньше и направился прямиком на кухню поздороваться с Верноном – как брат босса, я считал себя вправе врываться в служебные помещения, – но его, к моему удивлению, его на месте не оказалось. Подростки, носившиеся вокруг и кидавшие в печь пиццу за пиццей, сказали, что не знают, где он. Их поведение показалось мне странно неприветливым. «Послушайте, почему вы спрашиваете у нас?»

Так что я прошел в зал и устроился у кассы. Я поджидал Денизу, репетируя одновременно про себя выражения соболезнования по поводу ее брата и способы ненавязчиво перевести разговор на № 4141.

– Привет, Джорджи-Порджи.

Из уборной, застегивая ремень, вышел крупный мужчина в рабочих ботинках. Несмотря на середину зимы, на нем была футболка с надписью «Профи» на груди.

– Привет, Билли, – ответил я.

Разумеется, я помнил Билли Брэнсона. Он всегда упрямо называл меня Джорджи-Порджи. В начальной школе это была обидная дразнилка. Постепенно я приспособился и научился игнорировать ее, а к старшим классам моим повзрослевшим приятелям и самим расхотелось дразниться. За одним-единственным исключением. Билли Брэнсон.

– Вернулся в город, Джорджи-Порджи?

– Ты ведь и сам понял, правда?

Он, казалось, был удивлен моей резкостью. В этот момент появилась Дениза, хлопнула дверь, в помещение на мгновение ворвался ветер. Ее лицо разрумянилось и казалось почему-то очень маленьким в складках пальто.

– Давно ждешь? – спросила она.

– Нет-нет-нет. Только что пришел.

Она поздоровалась с Билли. Вскоре подошла администратор и торжественно проводила нас в угловую кабинку. В роли администратора выступала одна из старшеклассниц Вернона (в ресторане, похоже, вообще работали одни подростки). Она ушла, а мы с Денизой еще немного поболтали о ней – кто она и какое место занимает на фамильном дереве Гарден-Сити. Оказалось, что мы учились в школе вместе с ее родителями. Помнится, ее мать славилась в определенных кругах острыми сиськами.

– Симпатичная девчонка, – заметила Дениза.

– Да, симпатичная.

(Берегись стойки салатного бара, деточка, подумал я.)

– Забавное ощущение, – сказала Дениза, подавшись вперед в тесной кабинке. – Мы с тобой, и вдруг обедаем вдвоем.

– Точно. Но вообще-то здорово, правда?

Я не собирался заигрывать, слова выскочили сами собой, но звучали они как банальное приглашение к флирту. К счастью, в этот момент подошла официантка, и мы отвлеклись от разговора, чтобы сделать заказ. Я выбрал лазанью, а Дениза попросила салат «метро» без грейпфрута. Кроме того, мы заказали кувшин пива.

– Классно, ребята! Мигом принесу! – Официантка умчалась.

Эту юную особу я тоже не узнал, но, когда Дениза назвала ее, я понял, что однажды, в юности, взломал сарай ее деда и устроил там кавардак. Но это воспоминание из жизни Гарден-Сити, как и в случае с сиськами, не слишком годилось для застольного разговора. Вместо этого мы поболтали о ее работе в клинике. Дениза была медицинской сестрой. Мне пришло в голову, что она, как медик, может знать что-нибудь о причине смерти № 4141.

– А ты? – спросила она. – Как дела с… ну чем ты там занимаешься, сам знаешь… с инженерными делами? Ты ведь занимаешься водой, верно?

– На самом деле я не инженер. Я учился всему на практике. У нас в основном сторонние заказы…

Кто-то подошел и склонился над столом. Это была не официантка, как я было подумал. Это был Билли Брэнсон.

– Послушай, Дениза, я только хотел сказать насчет Дэрила, что мне очень жаль и все такое. Такая трагедия. Правда.

Дениза подняла глаза.

– Спасибо, Билли. Очень мило с твоей стороны.

– Он пожертвовал всем, до конца, ради каждого из нас. Мы все очень благодарны ему. Знаешь, он один из немногих.

– Да, я знаю. Спасибо, Билли.

Да как он смеет! Я и сам собирался вернуться к этому вопросу в подходящий момент. Билли отступил в сторону, чтобы дать официантке поставить на наш столик кувшин с пивом. Но стоило мне взять его, чтобы налить пиво в стаканы, как он снова возник рядом.

– Так-так, мистер Янг, – гнул он свою линию. – Я слышал, ты работаешь на Дядю Сэма. Верно?

– Угу. – Я не поднимал глаз.

– Но ты ведь не в форме, так? И на линии огня не бываешь?

– Нет.

– Могу поспорить, занимаешь тепленькое и небезвыгодное местечко!

Я поставил кувшин на стол.

– Какие у тебя проблемы, Билли? Неужели не видишь, что мы хотим посидеть одни?

Он обернулся, подтащил себе стул от ближайшего столика и оседлал его задом наперед.

– Я еще не закончил, – заявил он. – У меня к тебе вопрос, Джорджи-Порджи. Не кажется ли тебе забавным, что парни вроде тебя получают больше, гораздо больше, чем Дэрил? И что ты об этом думаешь, Дениза?

Я с огромным удовольствием дал бы ему кулаком по жирной роже. Билли всегда был большим, а теперь еще и разжирел, но я считал, что справлюсь с ним. Главное – не упустить инициативу. Он всем телом подался ко мне, наклонив стул, и его неустойчивая позиция буквально искушала меня. Стоит как следует пнуть по ножке стула, и он загремит на пол. Потом не сложно будет оседлать его сверху. Но Дениза удивила меня; она наклонилась к нему и накрыла его руку ладонью.

– Мне кажется, все в порядке, служить можно по-разному. Дэрил сказал бы то же самое. Я в этом уверена.

Прикосновение ее руки и мягкий успокаивающий голос сделали свое дело. Билли ушел. Она проявила такт, я вынужден был это признать. После секундной борьбы и я отбросил свои фантазии. Драка в «Вигглз» мне нужна была в данный момент меньше всего.

– Ты здорово справилась, – сказал я Денизе. – Спасибо.

Она пожала плечами:

– Ну ты же знаешь Билли.

Но позже, за едой, я не смог удержаться от подколки:

– Если Билли Брэнсон такой энтузиаст, почему он сам не идет в армию?

– Он пытался. Его не взяли.

Такого ответа я не ожидал. Особенно с учетом того, как в последнее время шли военные дела. Но теперь, по крайней мере, устроенная им сцена обрела смысл. Дениза просто оказалась достаточно умна, чтобы понять, что Билли говорит не обо мне и не о ее погибшем брате, а о себе. Терпения и понимания у нее оказалось гораздо больше, чем у меня когда-нибудь будет.

– Дети у Дэрила большие? – спросил я. – Как Ким держится?

– Хоронили в закрытом гробу, к тому же они почти год его не видели, так что до сих пор как следует не осознали. Не осознали, в смысле, что он не просто уехал, а его больше нет, вообще. Не знаю, это трудно выразить словами. Я и сама не могу никак разобраться в своих чувствах.

Она сменила тему, и я не стал настаивать. Первые полчаса я то и дело поглядывал на дверь, ожидая появления Вернона, но его все не было, и после пары кувшинов пива я забыл о нем. Еда давно кончилась, а мы с Денизой все говорили и говорили. Доказывая свою мысль, она наклонялась вперед и пощипывала подбородок. Этот жест, подобно машине времени, перенес меня в прошлое. С внезапной сентиментальностью я вдруг вспомнил, как мы однажды разговаривали с ней у фонтана в парке. Мы были детьми и поехали кататься на велосипедах; на ней была слишком длинная футбольная фуфайка одного из старших братьев; мы опаздывали в школу и нисколько о том не тревожились; я держал ее велосипед, а она наклонилась к фонтану напиться. Время, как бинокль, увеличило для меня эту картинку. О, в этот момент я видел Денизу одновременно и тогдашнюю, и нынешнюю.

Мы ушли из «Вигглз» последними. Вернона по-прежнему не было. Мы прошли к парковке – ни один из нас не был в состоянии вести машину, – и она спросила:

– Не хочешь зайти выпить стаканчик на ночь?

Я чувствовал себя немного сумасшедшим, поэтому провел рукой по макушке и ответил:

– Не интересует ли тебя, случайно, размер семь целых три восьмых дюйма?

– О господи, Джордж, твое чувство юмора нисколько не изменилось. – Притворяясь рассерженной, она хлопнула себя по колену. – Но ты все же можешь войти.

* * *

Но стоило нам устроиться на кушетке и отвинтить крышки с импортных бутылок с пивом, как Дениза снова заговорила о войне:

– То, что Дэрила больше нет, кажется каким-то… неокончательным, что ли. Неопределенным. Было бы понятно, если бы автокатастрофа, или рак, или еще что-нибудь страшное. Но эти бои, они как будто на другой планете. Наша жизнь здесь практически не изменилась… и вдруг, ни с того ни с сего, он мертв. Ты был в Ираке, Джордж. Как это было? Я чувствую, что ничего не знаю о тех местах, где погиб мой брат. Это нехорошо.

Мы сидели на кушетке рядышком. Я вдруг почувствовал, что уже очень поздно и мне стоило бы позвонить Бетани. Стоило поговорить с детьми и спросить, понравились ли им рождественские подарки. С другой стороны, сидеть рядом с Денизой было очень уютно. Легко. Да, я сидел на кушетке бок о бок с Денизой Макмуллен. Как будто кто-то взял последние двадцать лет и убрал в шкаф, а дверцу закрыл. Господи, как же я устал! Как чудесно было бы придвинуться еще ближе и положить голову ей на плечо. Я не стал бы лезть к ней с поцелуями, не стал бы расстегивать на ней блузку. Нет, я просто положил бы голову…

– Джордж?

– Да?

– Расскажи мне о войне. Что тебя больше всего поразило?

Думать было очень тяжело, и я с трудом удержался от вздоха.

– Э-э… с чего начать? Посмотрим. Так, пыль, конечно. Набивается всюду. И вода, тебя все время заставляют пить. Очень важно не допустить обезвоживания, особенно если приходится таскать на себе кучу снаряжения, но иногда доходило до того, что я, казалось, был пропитан водой насквозь и должен был все время писать. Ужасно неудобно. Но эта война другая, Дениза. Ситуация на земле совсем не похожа. Я ведь никогда не бывал в Багдаде. Даже близко от него не бывал. Честно говоря, я вряд ли могу дать тебе представление о том, каково там сейчас. Я работаю на другом фронте.

Она взяла мою руку и сжала в своей. Еще мгновение, и моя голова легла ей на плечо. Это было здорово, в точности как я представлял себе. Все остальное, казалось, отступило в тень. Весь остальной мир.

Она начала целовать мои волосы.

– Надо же, парень, стриженный под машинку!

Затем провела рукой по моей груди. Я открыл глаза и повернулся к ней; она поцеловала меня в губы. Я начал целовать в ответ, и вдруг то, что она делала, пробудило во мне прошлое – то прошлое, которое когда-то было единственным известным мне миром. Ее губы, тембр ее голоса… («Джордж, ты тоже этого хочешь?» – И она снова приникла ко мне.) Вкус ее губ тоже вызвал воспоминания, а с воспоминаниями накатило желание. Я почувствовал себя жутковато. Мне было очень хорошо, и в то же время я был близок к панике. Тепло ее дыхания, подзабытое напряжение и пульсация в паху… Я обхватил ее руками и крепко стиснул.

– Эй, полегче! – сказала она, пытаясь расстегнуть пуговицы на моей рубашке.

Несколько секунд я боялся напугать ее и выставить себя дураком, потому что еле удерживал рыдания, болезненные и благодарные… Но начал раздевать ее и понял, что этот процесс замечательно помогает отвлечься. Мне, по крайней мере, помог. Я расстегнул на ней джинсы и сдернул их вниз одним резким движением; о, белизна ее обнаженных бедер! Увидев эту сияющую вспышку, я понял, что хочу ее даже больше, чем воображал. Да, теперь все обстояло чудесно. Она смеялась и покачивалась, пытаясь удержать равновесие; я помог ей снять туфли и полностью освободиться.

– Вот это да, Джордж, похоже, ты по мне здорово соскучился!

Она провела рукой спереди по моим брюкам. Ладонь легла на вздутие, легко прошлась по одной стороне его, затем по другой. Мне снова пришлось бороться с всплеском, с настоящим взрывом эмоций. Она расстегнула пуговицу на брюках, затем «молнию».

– Так-так, Джорджи-Порджи.

Она наклонилась вперед и мягко обхватила губами мой напряженный член. Нежность, наполнявшая все ее движения, тронула меня чуть ли не до слез; время вокруг нас замедлилось. Я наслаждался чудесными ощущениями и одновременно видел, как будто в первый раз, изысканную линию волос, которая придавала верхней части ее лица подлинную красоту; впервые я обратил на нее внимание, когда мы оба были еще детьми. Она сосала, а я рассматривал знакомое лицо, замечал морщинки возле глаз. Я чувствовал себя так, как будто мы снова стали невинными юнцами; все казалось естественным, простым и правильным. Немного позже она отодвинулась и устроилась на кушетке поудобнее, но меня не отпустила, а потянула за собой. Она сказала:

– Давай же!

И с этими словами я снова влюбился в Денизу. Все остальное не имело значения. Если это звучит нелепо, мне все равно. Так было.

Внезапно мне захотелось, чтобы она тоже почувствовала это и поверила, что отыскала наконец потерянное. Мне хотелось трахать и трахать ее без конца, так чтобы эмоции выплеснулись через край и ей тоже захотелось бы плакать. Я наклонился к ней, а она закинула одну ногу на подлокотник. Я ясно видел, что она настроена совершенно иначе. Более игриво. И я достаточно хорошо знал Денизу, чтобы понять, что она слегка выпендривается или, по крайней мере, не прочь похвастать тем, что по-прежнему сохранила гибкость. В прежние времена она весьма успешно выступала в школьной команде по гимнастике. Тогда, да и позже, когда мы уже были женаты, она любила иногда во время секса принимать экзотические позы, закидывать одну, а то и обе ноги себе за голову. Откровенно говоря, в те времена меня это скорее отвлекало и сбивало с толку, чем возбуждало, но Денизе откровенно нравилось, и я никогда не возражал. В отличие от Бетани, Дениза всегда любила повыпендриваться.

Но теперь я вдруг понял, что мне это тоже нравится. Это качество я способен был оценить.

– Чуть-чуть сюда, Джордж.

Хоть она и задрала ногу достаточно высоко, заниматься любовью на кушетке оказалось непросто. Мне пришлось подсунуть колено ей под ногу. Секс на кушетке в гостиной: это тоже напомнило мне времена юности.

Войдя в нее, я протянул недолго. Представление было очень слабым, говоря по правде, и нисколько не соблазнительным; я ничего не мог поделать, яростный ритм заставил меня потерять голову и забыть все, о чем думал раньше и что собирался сделать. Я как будто пытался наверстать все упущенное разом. Все, в чем я нуждался – а это ведь так много! – все, внезапно показалось, находится здесь, рядом. Ее напряженное тело, гладкая кожа, тот факт, что она была готова принять меня и сочилась влагой, – все было настолько совершенно, что я не в состоянии передать. Я вдруг почувствовал отчаянную нужду, хуже неопытного пацана; ощущения вылились в движения, дерганые, как у мультяшного кролика при ускоренном просмотре. Можно было подумать, что я хочу побыстрее закончить. Так-так-так – вот и все, что я был в состоянии делать.

– Ч-че-е-ерт, – сказала она чуть позже, когда я выскользнул наружу.

– Прости.

– Эй, осторожнее с подушкой.

Я подхватил свой член и отвел глаза. Все произошло не так, как должно было. В возбуждении от пережитого я готов был возместить ей все, чего не дал в первый раз. Даже теперь я был решительно настроен спасти ситуацию. Джордж вполне способен на это. Он может! Дайте только немного времени. Позвольте собраться, и можно будет начать сначала – как в прежние времена, когда второй раз неизменно получался более сладким, нежным, мягким. Столько, сколько она захочет. Дениза могла бы оседлать меня в кресле: когда-то она любила так делать. Я потянулся, взял ее лицо в ладони и поцеловал. Я уже был благодарен ей больше, чем можно выразить словами: она вернула мне меня самого. Я не мог рассказать ей об этом даже приблизительно. О-о, как я хотел отблагодарить ее!

– Еще по пиву? – спросил я. – Мы можем повторить. У меня получится лучше. Обещаю!

Она тихонько рассмеялась:

– Ты здорово взвинчен, да? У тебя все в порядке, Джорджи? Ты на себя не похож.

– Все прекрасно, просто прекрасно. Разве ты не хочешь попробовать еще раз?

– Ну конечно. Можно. Но вообще, все в порядке. Уже поздно, а мне завтра вставать.

– Нет, будет чудесно.

Я вскочил и вытащил из холодильника две бутылки пива. Возвращаясь к кушетке, зажал их локтем и свернул на обеих крышки.

– Вот, возьми, тебе пойдет на пользу, – сказал я.

Это было пустое замечание, призванное только заполнить паузу, но Дениза, прежде чем взять бутылку, на мгновение заколебалась; еще через пару секунд температура в комнате будто упала на несколько градусов – несмотря на то, что я придвинулся к ней поближе. Мы включили телевизор без звука, и наши лица омыл голубоватый призрачный свет.

– У меня появился животик, – сообщила она мне. – Я по-прежнему влезаю в большинство своих старых вещей, но животик все-таки есть. Мне не стоило бы пить столько пива. Забавно, но у меня жир не откладывается на бедрах, как у большинства моих подруг. Все идет в живот. Когда ты меня увидел сегодня, до того как мы разделись, я имею в виду, ты заметил живот?

– Нет, – соврал я.

Откровенно говоря, я не знаю, зачем она завела этот разговор. Мне понравился ее животик. Я смотрел на нее сверху вниз под углом и любовался в голубоватых отблесках телеэкрана плавными линиями, его мягкостью и чувственностью. Это зрелище начало снова возбуждать меня.

– А у тебя нет живота, Джордж. Это хорошо. Наверное, это армейская жизнь.

– Ну… Ты же знаешь, я не служу больше в армии, я говорил тебе.

Вот тут-то все и пошло наперекосяк.

* * *

Я обнял ее одной рукой – а она, вместо того чтобы наслаждаться моментом, снова заговорила о брате.

– У меня с самого начала были сомнения по поводу этого вторжения, – сказала она. – Теперь мне кажется, что надо было больше высказывать свое мнение, а не плыть по течению. А вот у Дэрила сомнений не было. Он хотел поехать! И ты видел, как вел себя Билли сегодня в ресторане. Что это? Все мужики такие, да, Джордж? Можешь ты мне объяснить?

Раз она спрашивает, значит, вероятно, никогда не узнает ответ. А из всех мужиков, к которым все это могло относиться, я подумал об одном: о ее муже Дэнни. За весь вечер она практически ни разу не заикнулась о нем. Она говорила только о Дэриле и о Билли. Но мне казалось, что Дэнни, скорее всего, тоже не выступает против войны. Дениза, наверное, не упоминает его из деликатности – ведь мы с ней сидим голые на кушетке в гостиной их общего дома.

– Нет, дело не в мужиках, – ответил я ей. – Что за мысль! Ты что, сексистка, Дениза?

– Ну пожалуйста! Ладно, я знаю, конечно, что там задействовано немало женщин, не одни мужики. Даже в той истории с пытками и то фигурировали женщины. Но я говорю в общем. Не будем вдаваться в тонкости. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– Ты имеешь в виду жестокое обращение с заключенными.

Все это время она сидела привалившись ко мне, но теперь развернулась лицом.

– Не надо объяснять, что я имею в виду, Джордж. Во всяком случае, я говорю о Дэриле. Он не стал бы заниматься всем этим. Ты знаешь, он был честным парнем. Но я не могу тебе сказать, за что он умер… ей-богу, в наше-то время!

Я поцеловал ее волосы и снова притянул ее к себе.

– Точно, это жестоко. И жертвовать кому-то приходится всем, а кому-то – ничем. Даже Билли Брэнсон в этом смысле прав. В этих вопросах не может быть справедливого распределения. – Я говорил, я держал ее, прижимал к себе и одновременно чувствовал со всей определенностью, как Дениза отдаляется от меня. Как машина, что стремительно уменьшается на горизонте. Мои слова до нее просто не доходили. Но я все-таки продолжал: – Но есть и общая картина, от этого никуда не денешься, и у каждого в ней своя роль, в том, за что мы сражаемся, что защищаем. И никто не в состоянии пожертвовать ради этого большим, чем Дэрил.

– Пожертвовать ради чего? Вот что мне хотелось бы знать.

– Ну, ради всего того, что мы имеем и ценим! – Моя рука выразительным жестом рассекла воздух перед нами. Я хотел обозначить общество, наш родной город Гарден-Сити и все то хорошее, что есть в Америке. Но эффект почему-то получился слабее; показалось, что жест мой охватил лишь обстановку гостиной и наши обнаженные тела на кушетке.

– И ради этого нам обязательно надо было влезть туда? – спросила она. – Нет, я не понимаю. Честно. И хотя я ненавижу и боюсь тех, кто убил моего брата, я уверена, что мы теперь знаем о войне, в которой он участвовал, не больше, а меньше, чем раньше. Вот тебе и вся правда. Я чувствую… усталость. И печаль. Неужели ты не заметил этого, когда приехал домой, Джордж? Мы все такие печальные. Не все сознают это, но это правда. Все теперь не так, как прежде. Мы хотим развязаться и покончить со всем этим. Может, там пока иначе нельзя, не знаю, зато я точно знаю, что мы убили много людей… и еще, что их семьи страдают. Это еще больше людей, если начать подсчитывать. Как они смотрят на нас? Какими нас видят? Да, есть благие цели, которых мы пытаемся достичь, но есть и зло, которое запомнят эти люди. Запомнят все, в чем мы ошиблись, что сделали неправильно. Подумай об этих семьях, Джордж, об их сердечной боли. Дэрил пошел на войну не ради этого. Или те тюремные надзиратели на фотографиях… Ужасно, если люди в мире подумают, что Дэрил в какой-то степени сражался за них.

– Разумеется, нет! Нельзя разрешать себе даже думать об этом. И не думай об этих тюремщиках. То, что показывают по телевизору, – цветочки, на самом деле все гораздо сложнее. Поверь мне! Конечно, Дэрил сражался не за них.

– Но ведь мир сейчас смотрит на нас через эти фотографии!

– Значит, мир не прав. Черт бы их всех побрал!

– Совершенно не прав? Ты в это веришь? Неужели тебя это не шокировало?

Представьте, как яйцо медленно катится к краю стола – и падает. Я чувствовал себя в точности как это яйцо. Так же медленно катился куда-то и вдруг сорвался словно с обрыва. Потерял терпение.

– Шокировало? Само собой, мне это не понравилось… вызвало отвращение, да, но шокировало? Нет, черт побери! Где ты была все это время, Дениза? Не надо ля-ля! Такие вещи происходят все время, для этого не обязательно ехать в Багдад. Достаточно дойти до соседнего квартала. В тюрьмах по всей стране каждый день происходит что-то подобное. Каждый день! И никому не интересно. Никто не поднимает шума. Даже здесь, не говоря уже обо всем мире! Можешь быть уверена, сообщения о таких вещах не станут главной новостью дня. Это не модно. Все вдруг всполошились только теперь, когда разные идиоты начали мешать нам работать за границей.

– Почему ты поднимаешь голос? Не ори на меня. Зачем ты на меня орешь?

– Я не ору.

– Орешь, да еще как. Господи, Джордж! Не смей со мной так разговаривать!

– Притормози… – сказал я. – Подожди минутку.

– Это ты притормози. Знаешь, ты и правда изменился. Что с тобой?

– Ничего. Ты о чем, собственно?

К этому моменту она успела отстраниться от меня и прикрыться – обмотала вокруг тела мою рубашку и скрестила ноги. Секс, очевидно, был окончательно исключен из повестки дня. И согревались мы уже не теплой энергией взаимного притяжения, а злостью. Я огляделся вокруг и обнаружил свои брюки на соседнем стуле. В смущении попытался вспомнить в точности, чего наболтал. Одно можно сказать наверняка: мы слишком много пили.

– Извини, – сказал я ей. – Бога ради! Меня просто понесло. Знаешь, как бывает… Выпустил пар. Не обращай внимания.

Она провела ладонью по макушке и вдруг начала нервически раскачиваться вперед-назад. Ничего подобного я за весь вечер не видел.

– Господи. Это была ошибка, Джордж. Не надо было снова тебя приглашать. Я не хочу спорить с тобой о политике, это уж точно. Политика меня никогда особенно не интересовала, пока Дэрил не отправился на войну, а теперь мне вообще нет дела. Слишком много лжи. Лгут все – даже те, кто говорит мне в утешение, что брат был героем. Я не хочу этого слышать. Ужасно, что он умер, но это не делает его героем. Он был хорошим парнем, мой брат, но я бы сказала, что его одурачили. Понимаешь? Может, было бы честнее и достойнее – ведь ситуация трагичная, это на самом деле так! – если бы мы могли выйти и сказать прямо: вот умер человек, он позволил себя одурачить и в результате поехал не туда и не тогда, когда нужно. И не надо проповедей! Меня совершенно не интересуют твои политические взгляды. Просто верни мне моего брата. А не можешь, заткнись и помалкивай.

Она наклонилась и бросила мне один ботинок. Я, чувствуя себя оскорбленным, начал натягивать брюки. Успел засунуть одну ногу в штанину, прежде чем заметил, что не надел трусы. Она избегала смотреть на меня, поэтому ничего не видела. Я поспешил закончить со второй ногой, а трусы запихнул в карман. Теперь она снова смотрела на меня. Лучше всего было бы хранить горделивое молчание, но мне показалось, что притворяться уже нет смысла, и я не стал сдерживаться:

– Кому-то приходится делать вещи неприятные, но необходимые. И не ради собственного удовольствия, а потому, что это необходимо для защиты нашей страны.

Она ущипнула себя за подбородок:

– О чем ты говоришь? Вторжение в далекие страны? Пытки? Это необходимо? Где твой второй ботинок?

– В настоящее время используются только прагматичные методы. Никто не пытается заставить людей менять взгляды или веру. Американцы не пытаются промывать мозги или силой обращать кого-то в свою веру. Мы теперь не заморачиваемся со всякой чепухой и не пытаемся выступать в роли Большого Брата. В этом принципиальная разница. Все, что нам нужно, это информация, необходимая для защиты собственной земли.

До сих пор мне не приходилось произносить вслух подобные вещи; эффект почему-то получался совсем другой, чем когда я просто думал об этом. Я не только проговаривал слова, но и слышал их одновременно. Прежде, будучи надежно укрыты в моей голове, они представлялись правильными и неопровержимыми.

– Ну ладно, к чертям собачьим их всех. Они просто трусы, если не способны честно сказать, чем занимаются. – Дениза поднялась, все еще завернутая в мою рубашку, и неуверенно двинулась прочь. – Я пошла наверх. Я устала. Будешь уходить, выключи свет.

– Послушай, они ведь делают это ради нас. Ради тебя!

Мой голос (неужели говорил действительно я? Таким тоном?) прозвучал жалко, умоляюще. Как будто кто-то признавался поспешно и безнадежно: «Я люблю тебя!»

Она резко обернулась всем телом:

– В чем твоя-то проблема? К чертям собачьим и тебя тоже, Джордж.

Она заметила наконец, что прижимает к телу мою рубашку, и потянула ее с себя. Собрала в комок и швырнула в меня, оставшись совершенно обнаженной. Затем схватила со стола какой-то журнал и тоже бросила в меня, а следом отправила свечу из рождественского украшения. Я нагнулся подобрать рубашку, и свеча угодила мне в плечо.

– Уходи!

Под ее огнем я сумел кое-как добраться до двери.

* * *

– Где ты пропадал, Джордж?

Оклик Вернона с верхнего этажа застал меня врасплох. Щелкнул выключатель.

– Скажи лучше, где ты пропадал? – отозвался я, бросая пальто на вешалку в холле. Пальто пролетело мимо крючка, и я нагнулся поднять его.

– Я беспокоился о тебе. Только что звонил Бетани, буквально десять минут назад.

– Спроси кого хочешь, я был в ресторане. Тебя искал.

Тут вдруг до меня дошло.

– Что? Ты звонил Бетани? В такое время?

– Я беспокоился. Твой тесть был со мной немного неприветлив, но в конце концов позвал Бетани. Я испугался, может, ты передумал приезжать. Откуда мне было знать? Чемодана я не видел.

– Ну ты даешь! – Я всплеснул руками и проковылял в гостиную.

В этот момент мне ничего не приходило в голову. Я хлопнулся в кресло и попытался развязать шнурок на ботинке. Только теперь я понял, насколько пьян. У Денизы столько всего произошло, что я этого просто не заметил. Но теперь, вернувшись на машине к дому Вернона (слава богу, ни один дорожный полицейский меня не остановил!), я понял, что не полностью себя контролирую. Ну еще бы! Всю дорогу я давил на акселератор голой ногой, а хромая по дорожке к дому, почему-то оступился и угодил на клумбу, где моя ступня угодила на что-то острое; от боли я подскочил, потерял равновесие и упал на одно колено (сустав пронзила острая боль). Это еще мягко сказать, не полностью. Я с трудом поднялся на ноги, выпрямился и поссал в кусты; глаза, будто приклеенные, не отрывались от ярких рождественских огней. Обхватив рукой пенис, я почувствовал на коже следы Денизовой вагинальной смазки. Забавно, сколько всего произошло сегодня. Я застегнул брюки и пошлепал в дом.

Но теперь мои пальцы сделались неловкими. Я никак не мог справиться со шнурком, он не развязывался, хоть убей; я нажал посильнее на пятку и стащил ботинок прямо так.

– Господи, Джордж! С тобой все в порядке?

Брюки целиком покрыты грязью. Кроме того, сильный озноб.

– Извини. Но с какой стати тебе приспичило звонить Бетани?

– Что с тобой случилось, Джордж? Ты подрался?

Мысли плыли. Несколько секунд я был не в состоянии сориентироваться в пространстве и понять, что происходит; мне просто было плохо. И вдруг: «Кто ты?» У меня вырвалось невольное рыдание. Как будто незваный демон выскочил откуда-то из пустоты. Его появление подействовало как шок. Я согнулся и схватился руками за грудь.

– Джордж! Говори со мной!

Я поднял глаза на брата и вернулся в настоящее. А у Вернона-то брови седеют, отметил я машинально. Внутри поднялась злость: почему ты не рассказал мне про Дэрила? Может, тогда события сегодня развивались бы по-другому! Но какой смысл говорить об этом?

– Я… – накатилась дикая усталость, и я снова откинулся в кресле. – Мне повезло.

Вернон выпрямился, сунул руки в карманы и рассмеялся.

– Господи Иисусе. Верю на слово. Тебе, пожалуй, стоит переодеться в сухое.

– Дай мне пару минут.

Казалось, включенный в комнате свет очень все осложнял – мне приходилось плыть против него, как против течения. Если бы в эту минуту Вернон щелкнул выключателем и вышел из комнаты, я наверняка заснул бы прямо в кресле.

– Пожалуй, я налью тебе немного шнапса. Поможет согреться.

Он открыл какой-то шкафчик и зазвенел посудой. Я не нуждался в дополнительной выпивке, но в кресле было так уютно, что спорить не хотелось. Я не стал отказываться, а вместо этого спросил:

– Зачем ты просил меня приехать? Что происходит?

Он сунул мне в руку стакан:

– Джордж, у меня беда.

* * *

Рев в ушах. На мгновение слух отказался воспринимать наш разговор. Но ощущения глухоты не было. Наоборот, похоже получается, когда в радиопередачу неожиданно вклинивается кусок другой, более мощной передачи с соседней частоты. Моя голова стала похожа на раковину, способную подхватывать и усиливать неуловимые колебания давления, – но вместо звуков прибоя в ней чуть слышно раздавались людские жалобы и причитания, множество самых разных голосов сливались в горестный аккорд человеческого несчастья. Затем аккорд распался, и я вновь смог различить отдельные ходы сложной мелодии, а если закрывал глаза, то даже видел их: множество последовательных образов. Вот на снежных равнинах севера беда подстерегает мою семью, а дети спят, сжав кулачки и надув губки, и, ничего не подозревая, спокойно дышат в темноте. Бетани отрубилась; она опять напилась, чтобы забыться. Доктор, не в состоянии заснуть после ночного звонка, подергивает себя за бороду и в который раз ужасается неопределенности в описаниях Конца Времен. А вот еще нота, взгляните-ка: Дениза беспокойно крутится в постели; вот она отпихнула подушку и свернулась калачиком. Ей сегодня очень плохо спится. А вот еще: мать моя в ароматной темноте ночи в курортном отеле на Каймановых островах, рядом с костлявым мужчиной под тонким покрывалом, пытается спать, несмотря на тяжесть в желудке после вечеринки с фуршетом. И еще сцена: ясный день за много часовых поясов отсюда, мисс Бриз на своем велосипеде под пальмами, под колесами хрустит черная вулканическая галька. Она с серьезным выражением лица налегает на педали; она спешит.

Но где же № 4141? Он молчит, и потому я не в состоянии его увидеть. Где он похоронен?

* * *

– Мне нужны деньги. Много денег, и немедленно. Джордж, ты не спишь?

– Я не сплю! – громко объявил я.

– Послушай, я уже сделал кое-что такое, чего не имел права делать без твоего согласия. Но у меня не было времени, Джордж, ты должен мне верить. Я не хотел. Это налетело внезапно, как цунами, и ничего невозможно было поделать. Не повезло. Я еле держусь, пытаюсь устоять, чтобы не снесло. Моя семья… я должен спасти семью! Ты поможешь мне, Джордж, правда?

– Ну да, конечно.

Я никогда не видел брата таким; никогда, даже в детстве. Он совершенно расклеился и даже говорил дрожащим голосом. Мой старший брат, который ничего не боялся и всегда давал сдачи, был напуган. Вот теперь я действительно очнулся и невольно стиснул в кулаке стакан со шнапсом.

– Я прошу тебя, Джорджи, об огромном одолжении.

Его голос изменился еще сильнее и зазвучал плаксиво.

Мне стало неловко. Лучше бы он не делал этого. Вернону не нужно упрашивать меня. Деньги? У меня в «ПостКо» хорошее жалованье. Больше, чем я когда-либо зарабатывал. Имущество «Ароматного яблока» стоит по крайней мере двести пятьдесят штук. Может, я и не выгляжу особенно состоятельным, но в данный момент неплохо обеспечен – по крайней мере на бумаге.

– Проблемы с рестораном? – спросил я, а сам уже прикидывал в уме, сколько смогу одолжить брату. Как договорюсь с Бетани. Может быть, она отнесется к этому без энтузиазма, но, с другой стороны, она даже не представляет, как много Вернон помогал нам в прошлом. А если он попросит слишком много – мой мозг был теперь сфокусирован на одной проблеме, упоминание о деньгах подействовало как пара чашек крепкого кофе, – что ж, Вернону, возможно, придется попрощаться с рестораном. Его сентиментальная привязанность к «Вигглз» понятна после стольких лет, но если он влез слишком глубоко… нет смысла нахлестывать павшую лошадь! Иногда только брат может высказать брату горькую правду.

– Ресторан, дом, машины. Я серьезно говорю. – Он провел рукой над кофейным столиком, подхватил пальцами забытый картофельный чипс. Поднял его перед собой. – Это тоже.

Он аккуратно положил чипс на столик, взял стакан и опрокинул шнапс в рот. Я отхлебнул из своего стакана. Несколько секунд мы сосредоточенно рассматривали обжаренный ломтик картофеля. Как будто он чудесным образом стал вдруг стоить десятки тысяч долларов.

Он рыгнул в кулак и уставился в пространство. У меня замерзли ноги. Я ждал, что Вернон расскажет подробнее, объяснит, по крайней мере, как его угораздило так проколоться. Я начинал терять терпение. Что довело его до такого состояния? Но Вернон молчал, только подливал шнапса. Необходимо было заставить его объясниться, пока мы оба окончательно не напились. Я лихорадочно думал, с чего начать разговор.

– Я заметил, что телевизор исчез.

– Да, черт побери. Я две недели не платил своим в ресторане. Один мужик предложил мне за него тысячу четыреста баксов наличными, так что сегодня после обеда мы вынесли и погрузили его. Я пошел в ресторан и дал каждому по двести баксов, чтобы выиграть еще немного времени.

Он подобрал картофельный чипс, понюхал, откусил верхушку.

– Помоги мне разобраться, Верн. Дорисуй картинку. Расскажи, что случилось. Когда мы уезжали из Штатов, у тебя не было таких долгов. Или были?

– Нет-нет-нет! Но я заключил несколько неудачных пари, Джордж. Ты же знаешь, я всегда любил делать ставки. У меня была такая полоса невезения, ты не поверишь! Так просто не бывает! Все заложено. Джулия и половины пока не знает. Это болезнь, ты же знаешь! Так и есть! И похоже, что Бог проклял меня, потому что, вместо того чтобы дать мне встать на ноги и немного восстановиться, он продолжает наносить удар за ударом. Раньше я как-то не был уверен, что Бог существует, но теперь верю, другого объяснения просто нет. Он против меня. Все против меня, полоса неудач продолжается и продолжается. Невероятно.

В его голосе снова появились плаксивые нотки.

– На сколько ты залетел? – спросил я.

Он улыбнулся страшноватой улыбкой, похожей на гримасу, и подлил еще шнапса.

– Я договорился за тебя о встрече с Ником Коффом на завтрашнее утро, в 9.30. Э-э… – он взглянул на часы, – сегодня утром. То есть примерно через шесть часов.

Ник Кофф – наш банкир. Его отец Фриц был банкиром нашего отца. Они всегда обслуживали наше семейное дело.

– Ты хочешь, чтобы я выступил поручителем на заем? Ты же знаешь, как обстоят мои дела после отъезда из Гарден-Сити. Единственное, что я могу предложить в обеспечение, это «Ароматное яблоко».

– Уже не можешь. Фирмы нет, Джорджи. Извини. Это моя вина. Мне срочно нужны были деньги, и я подписался за тебя.

– Како…

Он смотрел на меня с жуткой серьезностью.

– Все настолько плохо, да, парень. И Ник подозревает, что что-то здесь нечисто. Понимаешь, есть еще один мужик, он сделал для меня липовую доверенность, когда я подделал твою подпись. Ведь идея состояла не в том, чтобы надуть тебя, – клянусь, Джорджи, я не собирался тебя обманывать, я просто хотел выиграть немного времени. Совершенно безопасный кредит, понимаешь, поскольку раз доверенность ненастоящая, то и сделка недействительна. В чем вся прелесть. Твое право на собственность никуда бы не делось – невозможно же законно продать бизнес по фальшивым документам. Он по-прежнему оставался твоим. А я бы пока достал денег, расплатился, получил эти бумаги обратно, привел все в порядок и уничтожил их. Все по уму. Никто бы не пострадал. Должно было сработать, обязательно. Но потом все пошло наперекосяк. Денег не было, хоть умри. Я же говорю тебе, не повезло, невозможная цепочка неудач. Я никогда не сделал бы такого специально, ни за что на свете. Ты должен мне верить. Это кара Господня!

– Чушь, полная чушь, Верн! Как ты мог?

Раз-два – и все изменилось, сдвинулось. Мое терпение лопнуло, как мыльный пузырь, и с ним все мои братские чувства. Какого черта? Если ему хочется поговорить о Боге, пусть звонит Доктору. Испытанный мной шок был силен, но не настолько, чтобы лишить меня дара речи. Я не чувствовал, что должен обдумать полученную информацию. Нет, инстинкт заставил меня мгновенно переключиться в рабочий режим; я превратился в дознавателя и буквально засыпал его вопросами. Следующие несколько минут я путал его, прерывал, использовал все свои навыки и инстинкты. Вообще, выяснить все обстоятельства оказалось не так уж сложно. Я как будто засунул руку ему в горло и вытянул правду.

– Неужели ты не веришь, что я раскаиваюсь, Джордж? Скажи, что веришь!

Я не ответил. От всей этой истории несло омерзительной третьеразрядной помойкой. Больше всего Вернона беспокоили даже не финансовые потери, а перспектива сесть в тюрьму. Ник Кофф пока не обвинил его ни в чем прямо, зато навестил в ресторане; он казался нервным и беспокойным и отчаянно теребил пояс пальто. Дело в том, что в то утро несколько приезжих вломились в его кабинет в банке, показали ему странные документы со странными подписями; они хотели узнать, что думает Ник об их аутентичности. В порядке ли бумаги? Ник решил потянуть время, сделал вид, что его оторвали от важных дел, изобразил гнев; в результате они должны были прийти еще раз в другой день. Вскоре после этого он уже стучался в «Вигглз» со служебного входа на кухню и требовал, чтобы Вернон вышел к нему. Брат вышел на стоянку, сел на переднее сиденье банкирского «форда-бронко» и выслушал описание происшедшего. Ник объяснил, что не хочет лезть в дела Вернона, но, если эти незнакомцы обратятся к нему еще раз и он не расскажет им определенных вещей, не выскажет определенных сомнений (и не только им, но и властям), он может оказаться в большой беде, не исключая и обвинений в преступном сговоре, и будь он проклят, если подвергнет себя и свою семью такому риску. А для ответственных за появление этих документов, продолжал он, риск еще больше, а наказание суровее. Вернон понял намек? Единственное реальное решение – подписать дополнительное соглашение, которое надежно избавило бы банкира от обязательства сообщить о возникших подозрениях, причем сделать это немедленно. И поскорее! К примеру, если бы Вернон привел своего брата Джорджа, и Джордж подписал бы документ в присутствии Ника, и Ник сам заверил бы его, – что ж, это решило бы все проблемы. Он удостоверился бы, что все в порядке. Он не стал бы даже выставлять счет за услуги. И тем более задавать вопросы! Он вовсе не хочет лезть в чужие дела. С другой стороны, если Вернон не сможет представить брата, то ему, Нику, возможно, придется сообщить кое-что другим заинтересованным сторонам. «Я говорю все это вам не только как банкир, но и как друг. Наши семьи много лет работали вместе. Ваш отец был хорошим человеком… Делмер был моим тренером в бейсбольном клубе имени Бейба Рута. А теперь выметайся из моей машины к чертовой матери!»

В завершение Вернон рассказал длинную запутанную историю о том, как его погубил футбольный тотализатор, особенно проигрыш команды Луизианского университета, который представлялся столь же вероятным, как текущая вверх вода; в конце концов подделка моей подписи стала казаться уже почти естественным и единственно возможным для него выходом из ситуации; а теперь его уговорили заключить новое соглашение, по которому ему скостят часть долга и разрешат сделать ставки на новогодние кубковые матчи при условии, что все выигрыши отойдут кредиторам, – при этом известии я чуть не взвыл, настолько очевидными сделались вдруг вся глупость и бессмысленность его сделок. Мне одновременно хотелось завопить на него и никогда больше с ним не разговаривать. Сказать ему что-нибудь, что в системе наших отношений соответствовало бы фразе «Выметайся из моей машины к чертовой матери!» – затем выжать сцепление и дать полный газ. (При этом я прекрасно сознавал, что буду испытывать непреодолимое желание посмотреть в зеркало на исчезающую позади точку. И мучить себя мыслями о ее судьбе.)

– Джордж, мне больше не к кому обратиться. Я не хочу в тюрьму! Представь, что почувствует мама! Я все сделаю, если ты мне поможешь!

Я холодно посмотрел на него. Эта самая точка вызвала бы у меня большее уважение, если бы нашла в себе силы держать рот на замке. В настоящий момент мой брат вел себя в точности как сломавшийся заключенный. Тот самый, кто способен сказать все, что угодно, лишь бы угодить своим мучителям. Но я не хотел видеть Вернона таким. Не хотел иметь его в своей власти. Возможно, это был неизбежный результат его глупости и моей дотошности, но так дело не пойдет. Это предательство всего, что мы с ним вместе знаем, всего, что нас связывает. Потерять эту драгоценную связь бесконечно хуже, чем потерять «Ароматное яблоко». Черт бы побрал это мое право первородства. Или его. Я уже и не понимал, что это значит. Я знал только, что мне нужен мой брат.

* * *

Больной и зеленый, я осторожно, чтобы не занесло, подошел к письменному столу Ника Коффа. На ногах были одолженные у Вернона огромные ботинки. Я чуть наклонился вперед и пожал Нику руку.

Он улыбнулся и нервно моргнул.

– Доброе утро, Джордж. Вижу, ты вернулся в Гарден-Сити.

Я передернулся и пробормотал:

– Каникулы.

Волосы, влажные после душа, щекотали мне сзади шею.

Он явно удивился, увидев меня в своем кабинете, но одновременно словно засиял от облегчения: мне показалось, он готов был обнять меня, если бы не стол. Ник Кофф – хороший банкир и понимает кое-что в риске.

– Как встретил Рождество? – спросил он.

– Спасибо, прекрасно, – ответил я.

– Похоже, Джордж, тебе нужно подписать несколько бумаг!

Было бы здорово, если бы в руке у меня в этот момент оказался пульт дистанционного управления, – я бы с радостью убавил звук на несколько делений. Кроме того, я направил бы его на окно, чтобы смягчить солнечный свет. Мне и прежде случалось испытывать похмелье, но такое жуткое – никогда. Как бы ни злился я временами на Бетани с ее выпивкой, в настоящий момент я ей сочувствовал. Впервые за долгое-долгое время я подумал: бедная Бетани.

– Ручку! – прохрипел я, затем наклонился над столом, подпер себя локтем и, тщательно прицелившись, подписал бумаги в нескольких местах. Вот и все. Все законно. У меня больше ничего нет.

– Спасибо, Джордж. Как семья?

Проведи я в этой комнате с Ником еще минуту, максимум две, я не смог бы притворяться дальше. Начал бы буянить. Или сблевал бы – очень уж противно пахло ковровое покрытие в кабинете. Ник тут совершенно ни при чем, но лучше мне было поскорее убраться отсюда. Его слова догнали меня уже на полпути к двери.

– Должен идти. Спешу. С Новым годом.

Холодный воздух снаружи немного привел меня в чувство. Захотелось опуститься на колени и сполоснуть лицо из ледяной лужи, но я вовремя опомнился. Проезжавшая мимо машина приветственно гуднула, но я так и не понял, кто это был – слишком долго поднимал голову. Пожалуйста, Бетани, не отпускай меня! Я изо всех сил цеплялся за парковочный счетчик. Я ей так и не позвонил.

* * *

Первым делом я отправился в закусочную Хэлсли, выпил несколько чашек кофе и съел половинку пончика, чтобы хоть немного собраться. Подумал: не самое удачное время для звонка. Если я правильно запомнил, Доктор собирался взять Бетани и детей в утренний «обход» – навещать пожилых прихожан, слишком дряхлых, чтобы выходить на улицу в такой мороз. Он считал, что старикам полезно иногда посмотреть на детей и побыть в их обществе. Наверное, сейчас они уже вышли из дому. Я достал телефонную карточку и небрежно смахнул ею со стойки какие-то крошки. Затем поднялся, направился к таксофону и отстучал на кнопках номер штаб-квартиры «ПостКо» в Мэриленде и свой служебный номер.

Существует система, при помощи которой мы можем переключать звонки на любую точку в мире. С учетом разницы во времени я вполне мог застать Берти на месте. Должно быть, он уже вернулся с Омеги.

– Маккаллистер слушает.

(Он, разумеется, видел, что звонок из «ПостКо», и ответил официально.)

– Привет, это Джордж.

– Мистер Джордж! С Рождеством тебя хреновым и с Новым годом, кол тебе в задницу!

– Ага, тебя тоже. Послушай. Я звоню, чтобы сообщить: у нас обнаружилось незаконченное дело. Я решил, что тебе следует знать. Может быть, ты попробуешь разобраться, не дожидаясь моего возвращения.

– М-м-м-м-м.

Конечно, разговор шел по линии «ПостКо», но даже здесь особенно вдаваться в подробности не стоило. Поэтому я сказал:

– Речь идет о кодовом слове за тридцатое ноября.

(Иногда в разговорах мы обозначали заключенных по дате их доставки на Омегу; дату эту мы обязаны были проставлять в шапке рапорта после каждого допроса, поэтому запомнить ее не составляло труда, а для постороннего такая ссылка была еще менее понятной, чем № 4141.)

– Нет, с этим закончено, Джордж.

– Я так не думаю. Тебе, очень возможно, стоит уточнить один момент.

– Я точно знаю. Школа распущена, идиот!

Клик.

* * *

Она не видела, куда я сунул ножницы, хотя не меньше трех раз, должно быть, спросила меня:

– Билеты ты взял? А паспорта?

– Конечно, все под контролем.

– Такое впечатление, что ты спишь на ходу.

Мы все совершенно вымотались, собираясь уезжать и пытаясь впихнуть в свой багаж рождественские подарки Кристофера и Джинни. Мне пришлось лишний раз съездить в город и купить еще одну сумку. Перед той поездкой я спросил Бетани, не привезти ли ей из города бутылочку.

– Ты же не хочешь, чтоб я пила, – удивилась она.

– Послушай, если я сам привезу тебе бутылочку, это будет лучше, чем прятать выпивку от меня. Вот и все.

– А мне не нужно. Я справляюсь лучше, чем ты думаешь. И не так уж много я от тебя прятала.

– Рад слышать.

– Должно быть, ты чувствуешь себя виноватым, – заметила она. – Иначе ни за что не предложил бы подобную вещь. Что произошло в Гарден-Сити?

– Я же рассказывал. Прекрати так на меня смотреть. Господи, ну и Рождество выдалось.

Она знала только, что у Вернона с «Вигглз» возникли финансовые трудности и что я ездил туда поддержать брата. Я намекнул на азартные игры, но не признался, что подписал документы на передачу «Ароматного яблока». Когда Бетани узнала, что я не видел ни Джулии, ни детей, она, естественно, обратила все свои подозрения на Вернона. Она решила, что он связался с другой женщиной и попал в переделку; кобелем был, кобелем и остался, опять сперма ударила в голову. (После эпизода с Мисси ван Дюссельдорп она относилась к моему брату без малейшей симпатии.) Если Бетани и заподозрила меня в чем-то, то лишь в недостаточной откровенности; она решила, что я покрываю его выкрутасы. Похоже, никаких подозрений по поводу моей спермы у нее не возникло. В данном случае это меня вполне устраивало.

А чувство вины? Разумеется, и по многим разным поводам, но я сам не знал, как к этому отнестись. Все было так сложно. Ну трахнул Денизу, но это было одноразовое событие, да и закончилось не самым лучшим образом; помог Вернону, для него это был последний рубеж обороны, нас он полностью разорил; вообще, поездка в Гарден-Сити ассоциировалась для меня с предательством и тайным сговором за спиной Бетани. И все же чувство вины смешивалось во мне с другими эмоциями, – я был рад, что поехал. Да, рад. Пережитое в родном городе вернуло мне самого себя, и не только в смысле секса. Из всех событий секс был самым незначительным – более того, единственным, с которым можно было и не спешить. Остальные события, как оказалось, были неотложными. Может, человеку поумнее меня не обязательно делать глупости, чтобы чему-то научиться. Может, ребенку не обязательно трогать горячую плиту. Но за время этой короткой поездки со мной что-то произошло. Разговор с Денизой заставил меня вновь прислушаться к себе самому. Я слишком долго считал, что если не вижу ответа, то это значит, что истина более жестока, чем мне хочется, и лежит глубже, к тому же не на виду. Но теперь, оглядываясь на свои действия и мысли, я чувствовал себя так, будто пытался воспользоваться незаслуженной привилегией. Слова отдавали пустым пафосом. Читая Денизе лекцию, я сам вел себя как наивный сосунок. Но – и это самое главное – вместо обиды и разочарования я чувствовал облегчение.

Потому что теперь я мог оставить притворство. Мне больше никогда не придется так думать. Точно так же, после первоначального шока от слов Вернона, когда гнев начал немного стихать и я занял место в самолете, чтобы вернуться к Бетани и детям, я вдруг понял, что чувствую себя свободнее, легче. Часть моей жизни, связанная с родным городом и садом, от начала до конца представляла собой борьбу и длилась так долго только потому, что я был хозяином. Я возвел сохранение семейного бизнеса в добродетель. Теперь, одним росчерком пера, я отдал все. Жестоко, но эффективно. Теперь я свободен!

Да, Джордж свободен! Может быть, все дело в недосыпе, но я с трудом удерживался от слез. И понял к тому же, что это отнюдь не слезы печали и сожаления. Внезапно я понял, что у меня хватит решимости уйти из «ПостКо» и навсегда порвать с Гарден-Сити. Для детей это тоже будет благом. Я не буду навязывать им это наследие. Я сделаю Кристофера и Джинни новыми людьми, пусть они будут лучше нас. Я всегда считал себя достаточно умным человеком. Способным на большее. Такое впечатление, что я поддался на уговоры окружающих и согласился забыть об этом. Да, теперь я обрел свободу. Ни Дениза, ни Вернон не подозревали, какую они оба оказали мне услугу.

На пути в аэропорт дети вели себя образцово. Стояла хорошая погода, в воздухе кружили редкие снежинки, горизонт был практически чист. Я обдумывал следующие шаги. У меня горел желудок и дрожали пальцы – но не от нервов, а из-за огромного количества кофе, выпитого, чтобы не заснуть. Я твердо решил оставить работу в «ПостКо», но хотел все же написать подробный рапорт о № 4141. Путь это будет мой последний рапорт изнутри организации, где невозможно поставить под сомнение уровень допуска написавшего его человека или законность получения информации. Если я не напишу такого рапорта, кто напишет? Уж точно не Берти. Кроме меня, некому.

Но, кроме всего прочего, нужно быть практичным. Я человек семейный и ответственный. Именно поэтому я собирался вернуться на остров один, закончить с этим делом и подать в отставку. Бетани ничего не знала о моих планах, объясняться было еще слишком рано – но после ухода из фирмы было бы глупо и страшно дорого везти жену и детей обратно в Америку за свой счет. Особенно если учесть, что в Гарден-Сити у нас больше не было никаких активов. Нет, пришло время Джорджу проявить инициативу и тщательно все спланировать.

В аэропорту я сказал им:

– Почему бы вам не присесть здесь на минутку. Я хочу убедиться, что все эти километры учтут нам в программе скидок для часто летающих пассажиров.

Прежде чем она успела ответить, я унесся прочь и растворился в толпе отпускников. Отыскал мужской туалет и вошел. Место оказалось оживленным – постоянно занятые писсуары и парни с растопыренными пальцами возле ревущих сушилок. Я прошел дальше, отыскал пустую кабинку и вошел.

Оказавшись за закрытой дверью, я достал их билеты и паспорт Бетани, куда были вписаны и имена детей. Затем вытащил ножницы и приступил к работе.

Работа оказалась еще та – особенно толстая обложка паспорта и фотография, закатанная в пластик. Ножницы, естественно, были туповаты. Я сидел на унитазе и кромсал бумаги, прислушиваясь одновременно к шуму сушилок и объявлениям по громкой связи, к пронзительной музыке и шуму воды. Разрезая фотографию Бетани, я почувствовал странную боль. Я делаю это и ради тебя тоже.

Я зашел так далеко, что хода назад уже не было, – ведь невозможно собрать клочки и восстановить документы в первоначальном виде. Уничтожать паспорт противозаконно: я теперь был нарушителем на собственной территории.

– Начинается регистрация на рейс номер 204…

Я заторопился. Паспорт и остатки авиабилетов отправились частью в унитаз, частью в корзинку для бумаг и мусорный контейнер возле экспресс-кафе. Я старался разбросать их как можно шире.

– Наконец-то! – встретила меня Бетани. Кристофер раскрашивал что-то в школьной прописи, Джинни скакала на одной ножке, изобретая какую-то собственную игру на разноцветных плитках пола. – Ты что, не слышал объявления? Что тебя задержало?

– У нас проблема.

– А? Как это?

– Мне так жаль! Я двадцать раз, не меньше, перерыл свою сумку. Когда я подошел к стойке, оказалось, что у меня нет билетов. Так и не смог найти.

– Что?

Бетани повторила это несколько раз, и достаточно громко. На нас начали оборачиваться. Кристофер отложил прописи и внимательно наблюдал за нами; Джинни тоже среагировала на тон и выражение лиц, замерла и скуксилась; она часто так делала перед тем, как заплакать.

Нет, я не могу припомнить в точности, куда положил билеты и паспорт. Может быть, они остались в доме. Или в арендованной машине. Или, может, я оставил их на стойке заправочной станции? Мы перебрали все возможности. Время шло. Мы даже не зарегистрировались. Скоро на наш рейс начнется посадка.

Наступил решительный момент.

– Солнышко, мне нужно вовремя явиться на работу. Меня ждут. Мне так жаль! Тебе и детям придется прилететь попозже, когда сможете. Только не пытайтесь сегодня уехать обратно. Переночуйте в отеле.

– Можно подумать, у меня есть выбор. – Бетани сказала как плюнула.

Да, расставание вышло такое, что гордиться мне было решительно нечем. Но это все, что я сумел придумать в сложившихся обстоятельствах.

– Не плачь, малышка. – Я опустился на колени перед Джинни. – Тебе здесь будет хорошо. Это хорошее место. Безопасное. Мы скоро увидимся.

Я знал, что Бетани наблюдает за нами и прислушивается, и старался вовсю. Необходимо было качественно сыграть роль – особенно там, куда я направлялся.

Сторож брату моему

Когда я, спотыкаясь под тяжестью шерстяного свитера и зимнего пальто в руках, щурясь на яркое солнце и радостные пальмы вокруг, спустился по трапу самолета, первое, что я сделал, – это чихнул. Затем еще раз. И еще.

Такая смена климата у меня неизменно выливается в простуду. Ужасно неудобно и странно. Последнюю пару недель я жил среди настоящей зимы, температура опускалась до минус двадцати градусов и даже ниже, но никаких отрицательных последствий это не вызывало. Но здесь, среди лавовых скал, излучающих настоящий жар, под заставляющим щуриться ярким солнцем я вдруг замерз. У Доктора, в суете сборов и прощаний, я так и не сумел наверстать ту бессонную ночь в Гарден-Сити. Я давно отвык от подобных излишеств и не мог уже, как в прежние времена, прыгать каучуковым мячиком. В результате какой-то спящий вирус вырвался на свободу и пошел гулять, стремительно размножаясь. Во время перелетов я был настолько занят невеселыми мыслями, что почти не мог спать. К моменту получения багажа в аэропорту острова – технически на следующий день – мои зубы уже вовсю стучали.

– Знаете, вы не слишком хорошо выглядите, – сказал капрал Уилсон, которому было поручено встретить меня. – А вы что, прилетели без семьи?

– Со мной все в порядке. – Но не успел я договорить, как все тело сотряс очередной чих, такой жестокий и внезапный, что я даже не успел поднять руку и прикрыть рот. Вылетевший изо рта сгусточек слизи прилип к борту микроавтобуса. – Планы изменились.

– Доброго здоровьечка! – сказал Уилсон. Он, однако, не заметил комочка слизи, поскольку переходил в этот момент на водительскую сторону. Выворачивая со стоянки, он спросил: – Ну как? Приятно провели Рождество?

Ответить я не успел. Сзади неожиданно раздался вой, заставивший меня буквально подскочить на месте.

– Что за?.. – Я обернулся и заметил на заднем сиденье клетку для перевозки животных. – Господи, – сказал я. – Что случилось с Руди?

Уилсон с несчастным видом объяснил:

– В первый день он насрал у меня под кроватью. Серьезная заявка, мне кажется. Все время, пока вас не было, он меня едва замечал. К концу отношения вроде немного наладились, но сегодня он снова насрал под моей кроватью. Такое впечатление, что он знал, что вы возвращаетесь, и спешил закончить начатое.

– Это совпадение.

– Поверьте, я очень рад, что вы наконец вернулись.

Он вел машину, а я закрыл глаза и прислушался к себе.

В горле саднило все сильней.

Уилсон высадил нас возле коттеджа, и я отдал ему бутылку виски и видеоигры, которые он просил привезти из Штатов. Капрал Уилсон поражал меня. Когда я был в его возрасте и служил за границей, меня тянуло смотреть по телику спортивные передачи и откровенный секс, как сейчас делают троглы. А Уилсону, кажется, вполне хватает игровых программ. И среди молодежи много таких. Не взрослеют они, что ли.

Я внес клетку в дом и отпер. Руди меховой молнией метнулся наружу, затем остановился и с упреком оглянулся на меня.

– Привет, приятель, – сказал я ему. – С Новым годом. Кис-кис?

Он отвел взгляд и бесшумно скользнул прочь, не оглядываясь на меня больше. Стоило открыть окна, чтобы выгнать застоявшийся воздух, как я снова расчихался. Попутно я обнаружил муравьиную тропу, которая поднималась вертикально по стенке и дальше поворачивала вдоль потолка. Но с муравьями я разберусь позже. Пока можно прилечь ненадолго, прежде чем начинать писать рапорт по № 4141, время есть. Я рывком открыл чемодан и обнаружил, что он полон игрушек. Вот черт! В суете отъезда ярлычки перепутались, и вместо своих вещей я притащил с собой рождественские подарки детей. Я устало стащил ботинки и отпихнул их подальше. Позвоню Бетани через минутку… чуть позже… только не сейчас…

* * *

Болезнь, конечно, дело малоприятное, но в данном случае я получил удобный предлог не ехать сразу на Омегу к Берти, а реализовать собственный план. Я дотащился до клиники, получил рецепт и трехдневный отпуск по болезни, затем дотащился обратно до коттеджа и завалился болеть.

Просыпаясь время от времени, я садился в постели и принимался стучать по клавиатуре лэптопа; кашлял и, несмотря на жару, постоянно пил горячий чай. По эту сторону экватора стояло лето. Есть не хотелось, аппетит вызывали почему-то только сухие крекеры. Я старательно писал рапорт о том, что на самом деле произошло с № 4141. Я хотел рассказать все до конца: как он умер и как мы вынуждены были избавиться от тела, потому что заключенный не был зарегистрирован. Очевидно, начальство Берти было уже в курсе (тот факт, что заключенный не был зарегистрирован, вовсе не означает, что его местонахождение никто не отслеживал, скорее наоборот); но в «ПостКо» ничего не знали; получалось, что я как контрактор – лицо, ответственное не только перед другим ведомством, но и перед собственным начальством, – не выполнил своих обязанностей. Кроме того, существовала еще проблема Зизу (или Зиззу?). Предположение о том, что элементарная путаница, примитивная орфографическая ошибка может до такой степени скомпрометировать наши спецслужбы, казалось совершенно нелепым, но не упомянуть о нем тоже было бы непрофессионально. На всякий случай.

Но задача оказалась неожиданно сложной – и не только потому, что у меня начался жар и потные дрожащие пальцы неуклюже скользили по клавишам. Буквы на экране разбегались перед глазами, как муравьи на стене в гостиной. С этими муравьями тоже проблема, я никак не мог придумать, что с ними делать. Первым делом я вытащил пылесос и всех их собрал, но двадцать минут спустя муравьи были на месте, все так же струились вверх по стене и затем вдоль потолка. Их движение казалось очень целеустремленным, только цель оставалась загадкой. Мне в лихорадке представлялось, что каждый раз это были одни и те же муравьи и что бороться с ними бесполезно, что бы я ни делал. От Руди не было никакой помощи. Он на муравьев даже не смотрел, предпочитал делать вид, что ничего не происходит. Я знал, что он притворяется, потому что, когда он перешагивал через них, его лапы с неповторимым изяществом поднимались чуть выше, чем обычно, чтобы не коснуться ненароком. Так что я оставил муравьев заниматься таинственными муравьиными делами, а сам провел день в постели; время от времени я задремывал, и тогда они мне снились; целые толпы муравьев проносились передо мной в бесконечном хороводе. Один раз я проснулся с криком: показалось, что у меня в постели муравьи. Но это всего лишь скринсейвер начал выписывать на экране компьютера свои бесконечные петли.

На второй день к вечеру я был близок к отчаянию; даже те предложения, которые мне удалось выжать и привести в грамматически корректную форму, выглядели совершенно неубедительно – не в последнюю очередь именно из-за корректной формы. Мне, разумеется, вовсе не хотелось попадать в неприятности или, скажем, считаться убийцей (я подчеркивал, что это был несчастный случай); я хотел рассказать правду, развязаться с этой работой, вернуться к семье – и все. Вести достойную жизнь. Пользоваться свободой. Но задача, которую я перед собой поставил, вынуждала записать, что

«устный допрос заключенного № 4141 был прекращен из-за вероятного сердечного приступа (см. рапорт № 42а). Медицинский персонал после осмотра признал заключенного № 4141 мертвым. Ответственный медицинский работник не потребовал проведения вскрытия».

Задача оказалась непосильной. В моем профессиональном языке просто не оказалось слов, которыми можно было бы поведать полную правду.

Один раз мне послышался стук в дверь, но, когда я выбрался наконец из постели и доплелся до двери, там никого не оказалось. Я высунулся на улицу и посмотрел в обе стороны. Нет – в пределах видимости ни души. Я запер дверь и поплелся обратно в спальню. Этот случай меня немного встревожил. У меня что, бред начинается?

В следующий раз, услышав стук в дверь, я некоторое время колебался. Даже без термометра я понимал, что у меня жар. Может быть, как раз сейчас температура поднимается. Я моргнул и почувствовал жжение в веках. Прежде чем вылезать из постели, потянулся и сжал коленку, а затем с минуту разглядывал свое стеганое одеяло в голубую клетку. Нет, я не сплю. Все вокруг вполне реально. Так что уши, скорее всего, меня не обманывают.

Я медленно плелся к двери, опасаясь, что за ней окажется Берти. Вот уж кого мне не хотелось в этот момент видеть! Я вообще не хотел ни с кем разговаривать, пока не закончу рапорт и не отправлю его в штаб-квартиру «ПостКо».

Я открыл дверь.

– Так вы действительно здесь!

На пороге стояла мисс Бриз в мягкой зеленой широкополой шляпе и с сумочкой, которую она крепко сжимала обеими руками и держала перед собой.

Я стоял, ухватившись одной рукой за косяк, и непонимающе моргал; мгновение спустя я сообразил запахнуть халат и прохрипел:

– Да, это я.

– Я слышала, вы больны, а ваша семья пока осталась в Америке. Мне сказала Салли Уилсон. Могу я войти?

Я отступил от двери, и она ворвалась в дом.

– Как вы себя чувствуете? Жаль, что не особенно хорошо. Когда человек один, болеть особенно неприятно. О! Взгляните! У вас муравьи!

– Да, я знаю.

– Поразительные существа. Мы могли бы многому у них научиться.

Я кивнул с таким видом, словно всерьез собирался посвятить остаток жизни изучению муравьев.

– Когда ждете своих? – поинтересовалась она.

– Может, недели через три, а может, и позже.

– Вот это да!

Мисс Бриз полезла в сумочку, а я тем временем коротко пересказал ей последний разговор с Бетани. Я позвонил ей утром, перед походом в клинику. Она и дети вернулись к Доктору. Ей пришлось ехать за сто тридцать километров только для того, чтобы сделать новые фотографии на паспорт; теперь она заполняет анкеты, отправит в ближайшие дни, но неизвестно, сколько времени потребуется на их обработку.

– Такое впечатление, – сказала Бетани, – что все мы здесь застряли в какой-то петле времени. Мы могли бы поехать к Дебби, чтобы хоть как-то сменить обстановку, но здесь сейчас сильные снегопады. Как у тебя там дела, Джордж?

Я рассказал ей правду, или по крайней мере часть правды. Сказал, что возникли проблемы с работой. Может быть, я вернусь в Штаты раньше, чем она и дети успеют ко мне приехать. Тогда им не придется сюда лететь. По завершении текущего проекта я собираюсь уйти из «ПостКо».

– О, Джордж! Ты правда хочешь уйти? Это было бы так здорово! Такое облегчение! Теперь даже Гарден-Сити кажется мне неплохим местом.

– Не обязательно снова ехать в Гарден-Сити. Я думал о том, чтобы попробовать устроиться еще где-нибудь, на новом месте. Где захочешь.

– О, милый, почему мы раньше об этом не говорили?

Даже простое упоминание о том, чтобы уехать с острова и не возвращаться в Гарден-Сити, произвело немедленный благотворный эффект. Казалось, от ее энтузиазма раскалились телефонные провода.

– Куда угодно? – спросила она. – Ты уверен?

– Денег, конечно, станет меньше, – добавил я.

– О, мы прекрасно справимся, – нисколько не огорчилась она. – Мы начнем все сначала. Что ты думаешь о Колорадо? Там очень красивые места. Если бы мы продали собственность в Гарден-Сити, то могли бы неплохо устроиться на новом месте.

– М-м-м, посмотрим, – сказал я ей. – В Колорадо и правда красиво.

Мисс Бриз протянула мне видеокассету:

– Простите, что побеспокоила, но я пришла, чтобы отдать кассету с видеозаписью Кристофера.

– Видеозапись? Очень мило с вашей стороны, но с этим можно было подождать до его возвращения.

Осенью дети в школе ставили шутливые исторические сценки, и в одной из них Кристофер прыгал по сцене с мечом, этакий лорд Нельсон в коротких штанишках.

– Ну, вообще-то нельзя. Я уезжаю с острова, поэтому и хотела отдать теперь.

Я упал в кресло и только потом сообразил, что следовало предложить ей сесть. Она ходила по комнате. Я махнул рукой, предлагая ей кушетку, и сказал:

– Пожалуйста! Вы уезжаете? Какая неожиданность! В середине учебного года?

Мое замечание было спонтанным, но прозвучало как упрек. Мисс Бриз присела на краешек кушетки и чуть придвинулась.

– Я прекрасно сознаю свою ответственность перед детьми, мистер Янг. Все уже решено. Меня заменит миссис Да Силва, и я уверена, что она прекрасно справится. А дошкольниками будет заниматься ее помощница. Так что и для Джинни все прекрасно устроится.

От ее резко изменившегося тона я почувствовал себя как провинившийся школьник. Я выпрямился на кушетке и постарался более тщательно подбирать слова.

– О, миссис Да Силва прекрасно справится, я в этом не сомневаюсь. Я вполне доверяю вашей оценке. Просто дело в том, что Кристофер к вам особенно привязан. Я уверен, вы это знаете. Он будет расстроен.

Она положила видеокассету на журнальный столик.

– Я тоже привязана к Кристоферу. Но ничего не поделаешь.

Она выбрала одно из немногих незахламленных мест. Я оглянулся вокруг и попытался увидеть комнату ее глазами. Мало того что сам я был небрит и одет в мятый халат на голое тело, практически все свободные поверхности были заставлены грязной посудой и завалены бумагами. Я извинился:

– Простите за беспорядок. Я был слишком болен, чтобы разобраться, – и откашлялся, чтобы подчеркнуть сказанное.

– Кашель действительно плохой, – сказала она. – Могу я чем-нибудь помочь? Может быть, сходить за покупками?

Я отказался, желая поскорее избавиться от нее. Она поднялась и добавила, направляясь к двери:

– И поблагодарите Кристофера за милое стихотворение, которое он написал для меня на Рождество.

– Он написал для вас стихотворение?

– Да. Скажите ему, что мне очень жаль уезжать не попрощавшись с ним. Скажите, что мне приходится оставлять здесь много нужных вещей, но его стихотворение я возьму с собой.

Было приятно услышать, что мой сын сделал что-то правильное. Но какая-то часть меня ощутила укол ревности. Это правда, хотя звучит, конечно, нелепо.

Мне Кристофер подарил на Рождество крупный кусок лавы. Мы тогда все по очереди разворачивали подарки, найденные под елкой.

– Вот, папа, – сказал он и принес мне сверток неправильной формы, упакованный в жатую бумагу. – Это тебе!

Скотч не выдержал, и не успел я развязать ленточку, как бумага разъехалась и содержимое с грохотом вывалилось на ковер. Хорошо не на ногу. Я нагнулся за подарком и обнаружил, что к камню приклеена улыбка из морской раковины, лохматые брови из ершиков для курительной трубки и маленькие красные камешки-глаза.

– О, так это человек, – сказал я, узнав один из школьных проектов мисс Бриз. – Спасибо, Кристофер.

– Это не просто человек, – возразил он. – Посмотри внимательно!

– Он очень хороший, – согласился я. – Мистер Лавовая Голова.

Но этого Кристоферу было мало. Он продолжал вертеться рядом со мной, упрашивая взглянуть повнимательнее. Похоже, я должен был заметить еще что-то, но понятия не имел, куда он клонит. Я видел в подарке только детскую поделку со школьных уроков труда. Или, если напрячь воображение, грубый тотем. Может быть, это идол отсталой религии какого-то недокормленного и выродившегося народа, который проводит свои дни, долбая друг друга по голове каменными головами, – конечно, в свободное от поклонения им время. Откуда мне знать?

– Ну? Неужели не видишь? – настаивал Кристофер.

Я прочистил горло и, изображая удовольствие от подарка, поднял его над головой, чтобы все могли полюбоваться.

– Чудесно, не правда ли?

Кристофер прикусил губу, немного поколебался и наконец выпалил:

– Это же ты!

Все засмеялись, но Кристофер не обращал внимания.

– Я?

– Ну да… посмотри на форму! На нос! А это видишь? Я перебрал целую кучу камней, пока не нашел этот. Видишь?

– Ну да, пожалуй, – солгал я.

Ну хорошо: может быть, мне не хватает художественного видения. Но если бы Кристофер написал для меня стихотворение, я, вероятно, сумел бы разобраться в словах. Такой подарок не вышел бы за пределы моего понимания.

Я спросил мисс Бриз:

– Куда же вы едете? Что мне сказать Кристоферу? Почему такая внезапность?

По ее ответу мне показалось, что мой вопрос был слишком откровенным и прямолинейным; пожалуй, ее ответ предназначался только ему, не мне.

– Один очень близкий мой друг болен, и не похоже, что его состояние улучшится. Я хочу быть рядом, когда он умрет.

– О-о, мне очень жаль это слышать. Это кто-нибудь дома, в Англии? В Уэльсе?

– На Тенерифе, – ответила она.

– Простите?

Конечно, я слышал это название, но сразу в мозгу не возникло никаких ассоциаций. Она объяснила, что это один из Канарских островов. Этот ее «близкий друг» занимался там бизнесом. Пятнадцать лет назад он открыл собственное дело. (Мисс Бриз сдвинула сумочку на руке и как-то сразу оживилась – было заметно, что ей хочется поговорить о нем.) Я спросил, какого рода бизнесом занимается его друг, и она чуть тряхнула головой:

– У него спортивный бар.

Я рассмеялся. Не потому, что она сказала что-то откровенно смешное, – в конце концов, мне скорее следовало выразить ей соболезнования, – но слишком уж неожиданным оказался ее ответ, да и говорила она весьма игриво. Может быть, мне не хватает воображения, но представить себе мисс Бриз в спортивном баре я был не в состоянии. К счастью, она тоже рассмеялась высоким девчоночьим смехом, прозвучавшим столь же неожиданно и почти театрально. Я захохотал еще сильнее, но тут меня скрутил приступ кашля. Я кашлял с хрипом, глубоко, где-то в бронхах, кашлял и никак не мог остановиться; пришлось сесть. На мисс Бриз тоже подействовал контраст между ее хихиканьем и теми хриплыми звуками, что издавал я. Она нервно сжимала перед собой сумочку и продолжала смеяться: «Хи-хи-хи». Это чуть не доконало меня. Грудь страшно болела… Неужели права старая поговорка? Неужели можно умереть от смеха?

– Простите! – удалось наконец выговорить мне.

– Нет, это вы простите. Хи-хи.

Она расчистила один из стульев от бумаг и села рядом со мной. В конце концов мне удалось восстановить дыхание, и она спросила, как я себя чувствую.

– Все в порядке, конечно. Просто меня немного занесло. А вы как? Как вы будете себя чувствовать на Тенерифе?

В этот момент наши отношения как-то изменились. Исчезла официальность. Может быть, потому, что она знала: после отъезда ей уже не придется общаться со мной в профессиональном качестве. И может быть, хотя она была храброй женщиной (мне скоро предстояло узнать, насколько храброй), ей вот-вот предстояло в одиночку отправиться навстречу новым приключениям. Ей больше не с кем было поговорить о себе и о своих планах. Чуть подумав, она решила доверить мне свою историю. Незаконченный рапорт валялся в соседней комнате; муравьи бежали по своим делам. Но ее рассказу предстояло стать частью моей жизни.

* * *

Казалось, эмоции переполняли ее и требовали немедленного выражения.

– Наверное, мою историю следует называть историей любви, мистер Янг. Не знаю, как вы относитесь к любовным историям…

Я откинулся на подушки:

– О, я их обожаю.

– Да что вы говорите! – Она улыбнулась мне, напомнив при этом игрока в покер с хорошими картами на руках в тот момент, когда ставки уже сделаны и время блефа миновало. «Не важно, что вы говорите или думаете, – казалось, говорила ее улыбка, – потому что у меня есть это». – Я знаю Реджи с семи лет. Мы оба с ним дети миссионеров. Конгрегационалистов. Я практически не помню времени, когда не была знакома с Реджи. Дело было на Тайване, мы часто вместе кормили карпов. Тайвань – чудесное место. Конечно, мы были детьми и ничего не понимали в тревогах наших родителей. Там были какие-то проблемы с местными властями, и нас с Реджи отправили учиться домой, в Англию. Мы встречались в основном на каникулах, которые проводили в Уэссексе у достопочтенного Тренета – отошедшего от дел вдовца-миссионера, много лет еще до революции проработавшего в Китае. Я помню, у него был старинный – несколько сотен лет – лаковый слуховой рожок с китайскими миниатюрами. Он вообще много коллекционировал, и его дом больше походил на музей. Несмотря на строгий запрет, мы часто брали рожок с полки и играли с ним. Как ни поразительно, эта штука действительно работала. Можно было сказать что-нибудь в гостиной и услышать в другом конце дома. Иногда, играя со слуховым рожком, мы шептали в него такие вещи, за которые родители не погладили бы нас по головке, и мы это знали. – Она опять улыбнулась мне улыбкой игрока, абсолютно уверенного в выигрыше. – После Тайваня мои отец с матерью получили назначение в Боливию. Родители Реджи решили поехать в Бразилию. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я покинула Англию и одна поехала в Боливию к родителям. Реджи тоже должен был присоединиться к своим родителям в Бразилии – по крайней мере, так планировалось, – но его мать заболела и вернулась в Англию для лечения, когда он был еще в Уэссексе. Она умерла в Англии, и Реджи пришлось самому хоронить ее. Он был всего на год старше меня. Это было для него ужасным потрясением. А потом… знаете, что Реджи сделал потом?

Я отрицательно покачал головой. Про себя я уже начал гадать, куда все это нас заведет. В конце концов, пока мы добрались только до юности, а теперь мисс Бриз, по моим оценкам, было под шестьдесят. Но она уже разошлась:

– Реджи отказался ехать в Бразилию! Он порвал отношения и с отцом, и с миссией, ушел из школы и сделался в Сэлфорде учеником пекаря.

– Понятно.

Я внезапно поймал себя на том, что думаю о чем угодно, только не об Англии – скорее, мне пришло в голову, что мисс Бриз лучше других поняла бы отношения между Бетани и Доктором. Их истории, конечно, различались в частностях, но интуитивно она поняла бы их мир. Я подался к ней, пытаясь одновременно найти правильные слова и придумать, как навести разговор на эту тему. Она, однако, интерпретировала мою позу как проявление живого интереса к ее собственному рассказу и продолжила:

– Он писал мне. Он писал мне даже после разрыва с семьей. Я жила ради этих писем. Наша миссия тогда находилась высоко в Андах, и письму иногда требовалось три месяца, чтобы добраться до нас. Реджи был мне верен. Вначале предполагалось, что я обязательно вернусь в Англию, или скорее в Кардифф, и поступлю в университет, но времена тогда были тяжелые, и из этого ничего не получилось. Мы не смогли собрать денег. Миссионерское общество было на тот момент слишком бедным, чтобы выплачивать миссионерам ежеквартальное содержание, и мы кормились тем, что держали цыплят и выменивали продукты на рынке. Я осталась с мамой и папой. Надо сказать, сильнее всего обескураживала даже не материальная сторона дела. Хуже было другое. Индейцев совершенно не интересовало то, что мы проповедовали. Они уважали нас и не обращали внимания на ругань деревенского священника в наш адрес, но при этом встречали все, что мы им говорили, с полным равнодушием. У отца началась депрессия. Он перестал бриться, распустился… это было совсем на него не похоже. Затем он перестал разговаривать. У нас был старый патефон «Виктрола», подарок от родителей Реджи, – настоящая роскошь, когда живешь без электричества, – так он закрывался с этим патефоном в своей комнате и слушал Героическую симфонию, подряд, раз за разом. Он не хотел выходить. Он не хотел даже разговаривать с мамой. Нам оставалось только гадать, чего он лишился – веры или разума. Ясно было одно: он страдает.

Я слушал-слушал и вдруг заметил, что моя голова вдруг резко вспотела. Лихорадка начала спадать. Вот так-то лучше. Ее рассказ подействовал на меня как сказка на ночь, отвлек и заставил забыть о собственных переживаниях. Я медленно подтянул ноги на кушетку и поджал под себя; голову положил на руку.

– Должно быть, отец чувствовал, что оказался в тупике. Он не умел меняться, не представлял даже, как это делается. А это очень опасно, вы же понимаете. Сама я, например, когда покинула миссию, перешла из конгрегационалистов в Общество друзей. Тому было множество разумных причин. Моя мама происходила из квакерского рода, большинство ее предков были квакерами. Мы не зря называем себя Обществом друзей, мы не считаем, что имеем право принуждать других людей к чему бы то ни было. Мы ждем, чтобы они сами заметили нас и обратились к нам. А чтобы заметить, нужно слушать. – Мисс Бриз сделала паузу, и через окно до меня донеслось негромкое бормотание морской волны.

– Значит, тогда вы и поехали к Реджи? – спросил я.

– Ну что вы, нет! Тогда я еще не покинула миссию. Я была еще в Боливии, когда Реджи написал мне, что его уволили. И он решил поступить в ирландскую королевскую полицию.

Что-то в ее голосе заставило меня вывернуть шею в ее направлении. Уголки ее глаз явственно порозовели. Казалось, она чуть не плачет.

Так держать, Реджи, подумал я.

– А как обстояли дела в Боливии?

– Папе не становилось лучше. Под неизменный аккомпанемент «Виктролы» он целыми днями наблюдал из окна своей комнаты за соседской ламой. Мама прикладывала все усилия, чтобы добиться для нас виз и разрешения работать на Тайване, – ей казалось, что возвращение туда, где остались счастливые воспоминания, благотворно на него подействует, а возможно, даже вернет ему душевное равновесие. Она писала письмо за письмом. Я чувствовала себя ужасно одинокой и не хотела больше жить по их указке. Всем существом я стремилась быть с Реджи. Затем пришло письмо из Англии.

Я валялся на кушетке в халате и представлял себе молоденькую мисс Бриз в окружении скалистых горных пиков; ее каштановые волосы густы и пушисты, а щеки покраснели и обветрели на колючем горном ветру. Я видел мысленным взором, как она смотрит на конверт и марку с нетерпеливым ожиданием счастья в глазах, как вскрывает письмо и читает под крик кондоров над головой:

– «Прощай». С первого прочитанного слова я поняла, что что-то не так. Знаете, там было что-то такое в тоне письма. А потом мои глаза скользнули в конец страницы, и я увидела это слово. Никакая другая новость, никакое другое слово не произвели бы на меня такого опустошающего впечатления. Я вернулась к началу и вновь перечитала все письмо, на этот раз медленно. Он писал, что это самое трудное письмо в его жизни. Но он хотел, чтобы я знала: он женится. В его сердце я всегда занимала главное место, но теперь он начинает новую жизнь. Он будет помнить меня до смертного часа. Впервые он так откровенно и сильно высказал мне свои чувства – если не считать тех слов, что мы шептали друг другу детьми в доме достопочтенного Тренета. Теперь он откровенно и честно заявил о них, потому что должен был попрощаться.

И как только он облек свои чувства в слова, я поняла, как ужасно нуждаюсь в нем! Мне давно надо было вернуться в Англию, пока он не успел соединить свою жизнь с другой женщиной. Теперь это казалось совершенно очевидным. Почему, ну почему я была здесь, а не там? Мне хотелось броситься со скалы.

Мисс Бриз замолчала на секунду и глубоко вздохнула. Рассказанная история показалась мне странной, такому детству трудно было позавидовать, но мне все же показалось, что в жизни этой женщины присутствовали романтика и страсть – в противовес моей юности, которая прошла в Гарден-Сити между футбольными тренировками и телевизором.

– Что же вы сделали? – спросил я.

– Я вернулась в дом и помогла маме починить трубу у плиты. Она была дырявой и работала отвратительно. Я ничего не сказала о письме.

– О-о.

– Мама отказалась от мысли о Тайване и решила вернуться на родину, в Англси. Но жизнь там оказалась слишком дорогой, особенно жилье, и вскоре мы были вынуждены переехать в Лландидно и поселиться вместе с маминой двоюродной сестрой, вдовой. У нее был бар с бильярдом, и мы помогали ей управляться в нем. Тогда умер папа. Поначалу в Уэльсе нам показалось, что он немного ожил, но потом он вдруг резко сдал и умер. После этого я оставила маму жить с двоюродной сестрой и поступила в университет, но мне по-прежнему было очень одиноко. Без Реджи, я имею в виду. Среди знакомых мне молодых людей не было никого из нашего с ним мира, и я ни с кем не могла разговаривать так свободно, как с ним. Даже те из юношей, кто считал себя бунтарями, казались мне маленькими мальчиками. Просто младенцами, правда. Первое место работы у меня было в Родезии, затем, когда мамино здоровье пошатнулось, я вернулась к ней. После ее смерти у меня уже не было практически никаких причин оставаться в Британии. У меня не было настоящей семьи. За исключением Реджи. Так что я уехала. Работу я всегда находила без труда, где бы ни жила. В течение многих лет я не получала от Реджи никаких известий, только иногда племянница достопочтенного Тренета упоминала его в своих письмах. Реджи стал профессиональным военным, у него двое сыновей. Он рано вышел в отставку и завел бар на Тенерифе. Около полугода назад я получила от него письмо, первое за тридцать четыре года.

– Тридцать четыре года? Должно быть, вы очень удивились.

– Нет. Вы не понимаете. Я ждала этого письма.

– О-о.

– Так развивалась ситуация. Реджи только что похоронил жену и хотел знать, не приеду ли я повидаться с ним. К несчастью, он и сам серьезно болен. Именно поэтому я не могу подождать до конца учебного года.

– Надо же! Вот это история!

– Да. Вот такая любовная история.

Я приподнялся и снова сел на кушетке; я сказал ей, что это хорошая история. Она снова рассмеялась своим резковатым смехом.

– Должна сказать, я довольно сильно нервничаю сейчас. Хотите увидеть его фотографию?

– Конечно.

В этом не было никакой логики, но я почему-то ожидал увидеть детскую фотографию. Маленький англичанин в школьном галстуке. Вместо этого на фотографии оказался дородный краснолицый мужик с татуировками на руках; он щурился на солнце и криво улыбался в камеру. Должно быть, эта фотография пришла с его последним письмом. Позади человека виднелись яркие цветы бугенвиллеи и арка с вывеской «Волосатая канарейка»; под ней висела грифельная доска с надписями: «3 ч.: Вулвергемптон – Арсенал. 6 ч.: Челси – Ноттингем-Форест». Поскольку я не мог заставить себя сказать что-нибудь приятное о внешности человека на фотографии, пришлось спрашивать о деталях.

– Что значит «Волосатая канарейка»?

– О… понимаете, так называется его бар. А одна из привлекательных черт заведения – спутниковое телевидение, по которому передают все футбольные матчи британского чемпионата. Возвращаясь с пляжа, посетители обожают их смотреть.

– А, ну да, конечно.

Я, разумеется, желал мисс Бриз и Реджи добра, но мое воображение в очередной раз отказало, и я не смог представить себе мисс Бриз в роли хозяйки бара, подающей пиво фанатам европейского футбола.

Возможно, она почувствовала мои сомнения, потому что добавила:

– Теперь заведением занимается один из его сыновей. Реджи следит в целом, чтобы все было в порядке. Второй его сын в Лондоне и тоже вполне успешен. Роджер. Он работает в министерстве транспорта.

Она взяла у меня фотографию. Мы оба молчали. До сегодняшнего дня мы вообще разговаривали только на нейтральные темы, о погоде или о табеле моего сына. Она защелкнула сумочку и спросила:

– Почему вы вернулись один? Почему ваша жена с детьми осталась в Америке? У вас проблема, мистер Янг?

– Пожалуйста, называйте меня Джордж.

Осторожно, как будто опуская ногу в горячую воду, она повторила:

– У вас проблема… Джордж?

Она молча смотрела на меня и ждала.

– Точно, проблема, – улыбаясь подтвердил я. – Еще какая!

На самом деле с моей стороны это была не откровенность, скорее блеф. Я не знал, с чего начать. Мало того, я не знал даже, сколько могу рассказать ей. Я не имел права рассказывать ей о № 4141 или о том, что Берти был одним из знаменитых в узких кругах битлов. Я не мог рассуждать о Зизу. В то же время мне показалось, что с мисс Бриз можно поговорить о том, о чем я напрасно пытался завести разговор с Бетани и Денизой, – и эту ценную возможность, пожалуй, не стоит упускать. Черт побери, мне нужно поговорить. Несмотря на очевидные различия между нами, я был уверен, что мисс Бриз способна понять все, что я ей наплету. Она не будет никого презирать. Может быть, она даже проявит мудрость. Она видела на острове достаточно американцев, чтобы иметь о нас представление. Черт, из нее получился бы прекрасный игрок в библейский бейсбол (если, конечно, мисс Бриз удалось бы уговорить на участие в игре), а приятель Реджи мог бы просветить нас насчет европейского футбола и Зизу (если бы, конечно, кто-нибудь удосужился у него спросить). Да уж, человек может прожить жизнь гораздо хуже, чем мисс Бриз.

И все же я колебался. Умоляюще поднял руки… затем сложил их перед грудью… и ничего не говорил.

– Простите, – сказала она. – Я не собиралась совать нос в чужие дела.

Эти слова развязали мне язык. Очень не хотелось ее обижать.

– О, я знаю! Все дело в том, что я не знаю, с чего начать. Речь не только о семье. Дело в том, что здесь, на острове… не все в порядке. Происходят нехорошие вещи!

Она медленно кивнула. Мое заявление прозвучало мелодраматично, даже немного идиотски. Я задышал быстрее и одновременно понизил голос, как будто этого требовало наше взаимное доверие. Как будто мисс Бриз залезла в свою сумочку и вытащила на свет божий старинную лакированную слуховую трубку.

– Приехав сюда, я согласился на грязную работу. И не хочу больше заниматься ей.

Она шевельнулась на стуле, поджала губы, но ничего не сказала. Она никогда не спешила говорить. Прошло некоторое время.

– Да, Джордж. Я слушаю.

– Но это почти все, что я могу сказать. Я не хочу больше этим заниматься. В этом и проблема. В этом и вопрос.

Она наклонилась и взяла меня за руку.

– Мне кажется, вы только что ответили на него.

Я продолжил. Голос звучал жутко, как кваканье лягушки-быка, – и не из-за болезни, а из-за странного чувства, которое зародилось во мне и теперь быстро нарастало. Я начал дрожать, причем дрожали руки вплоть до запястий, не только пальцы; я всем телом ощущал дрожь в костях.

– Но дело не только в том, что я не хочу больше этого делать. Не только. Есть вещи, которые уже сделаны. Я хочу… я хочу, чтобы с ними тоже разобрались.

Она схватила мое дрожащее запястье и крепко сжала в своей руке.

– Звучит подходяще, Джордж. Похоже, это хороший план.

– Нет, не хороший! – вскричал я. – Я имею в виду, вряд ли это можно назвать планом. Ничего не произойдет само по себе. И не устаканится само. Это трудно.

Она кивнула:

– Я вам верю.

Ее ответы не устраивали меня, они не давали четких рекомендаций, которых я так жаждал; тем не менее я не жалел, что начал этот разговор. Казалось, ее рука на моем запястье подтверждает реальность окружающего мира; ощущая ее прикосновение, я верил, что не схожу потихоньку с ума. Тому были свои причины. Как ни хотелось мне уйти из «ПостКо», убраться с Омеги и продолжить нормальную жизнь, я понимал, что стать снова свободным будет нелегко; это процесс вовсе не автоматический. Как бы мне этого ни хотелось. То, что произошло на Омеге, необходимо осмыслить и принять; с этим придется жить. Мой рапорт по делу № 4141 должен был стать ступенькой на этом пути – но только одной из ступенек.

– Я не слишком продвинулся с реализацией этого плана, мисс Бриз. И я один в этом деле.

– Именно это, Джордж, порой делает добродетель столь драгоценной. В конце концов все сходится к одному человеку. Вы получили шанс.

По ее тону можно было подумать, что мне выпала счастливая возможность. Я лично был в этом далеко не убежден. Нет, мне перспектива такого выбора совершенно не нравилась.

– Откровенно говоря, я предпочел бы не чувствовать в этом нужды. Так было бы гораздо проще.

– Да, так часто случается. Но сердцу ведь не прикажешь, правда?

Она выпустила мою руку и встала. Я тоже вынужден был подняться.

– Вы запомните, что я вам сказал? – спросил я, пытаясь завязать пояс халата дрожащими пальцами. – Будет безопаснее, если не один я буду знать. Здесь происходят нехорошие вещи.

Мисс Бриз склонила голову набок. Теперь и она тоже говорила шепотом:

– Безопаснее? Это что, такого рода проблема, да, Джордж?

Я кивнул.

– Я запомню. Что-нибудь еще?

Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы записать для нее адрес Доктора.

– Это для Бетани и детей. Не могли бы вы после отъезда с острова черкнуть им строчку? Знаете, просто чтобы не терять связи.

– Конечно, я напишу им. А вот вы начинаете меня тревожить. Простите, но я должна спросить: вы ведь не собираетесь мстить, нет?

– Нет.

Откровенно говоря, я не был уверен. Я не продумал этот вопрос до конца. Это ясно показывает, насколько не подготовлен я был к тому, что мне предстояло. Я двигался вслепую. Но вопрос мисс Бриз подтолкнул меня в нужном направлении.

– Это хорошо. Вы знаете, что нужно сделать. А это самое главное, не так ли? Да, я обязательно запомню.

Я проводил ее до двери, за которой вовсю жарило солнце. Она остановилась на пороге, моргнула от яркого света, поправила шляпу.

– Ну надо же! – воскликнула она. – Какая жара! Вы знаете, что мой дельфиниум совсем высох и похож сейчас на бледную тень?

Я покачал головой. Нет. Я этого не знал.

– А на Канарских островах так же жарко, как здесь?

– Вот уж нет! Это место, где всегда весна.

* * *

В течение следующих двух дней телефон звонил еще несколько раз, но это оказывался или Берти с вопросом о том, когда я собираюсь выйти на работу («Здесь, на Омеге, есть один человек, которого тебе непременно нужно увидеть, парень»), или одна из приятельниц Бетани Линн Гордон, которая хотела знать, привезли ли мы ей обещанную банку соуса для барбекю. «С дымком орешника, экстраострый». Я объяснил, что Бетани с детьми пока осталась в Штатах. «Она не прислала его с вами?» По правде говоря, я так и не распаковал полностью детские рождественские подарки; в принципе среди них мог обнаружиться и соус для барбекю, но специально искать его я был не в силах.

– Извините, – сказал я, припоминая, что Бетани рассказывала мне про Линн в сауне. – Наверное, каждому из нас хочется сунуть язычок во что-нибудь острое.

– Точно, и так во всем, – согласилась она.

Что касается Берти, то я сказал ему, что еще не поправился. Мой голос звучал достаточно хрипло, чтобы придать словам достоверность. По правде говоря, мое состояние сильно улучшилось, но я тянул время и хотел сначала закончить рапорт.

На самом деле рапортов было два. Первый представлял собой сжатое, без подробностей, изложение моих соображений о Зиззу и Зизу, которыми я собирался поделиться и с Берти. Второй – подробный отчет не только о Зизу, но и о смерти № 4141 в бассейне. Этот рапорт я собирался отправить на самый высокий доступный для меня уровень в иерархии «ПостКо». Возможно, эти люди смогут сделать что-нибудь через голову Берти.

Все время, пока я писал, за плечом у меня стояла тень – тень неизвестного заключенного, на которого намекал по телефону Берти. Очевидно, за время моего отсутствия на остров кого-то привезли. Оставлять его наедине с Берти было чревато. Это я признавал еще несколько месяцев назад, прежде чем сам начал испытывать колебания. Пока же я стучал по клавиатуре лэптопа и размышлял. Не были ли эти слова – а я писал их в надежде на то, что они смогут подняться над общей массой слов, затопившей все вокруг, и будут замечены людьми, принимающими решения (и не будут при этом отброшены этими самыми людьми только потому, что они предпочитают верить кому-то другому), – не были ли эти слова, как и питающая их надежда, всего лишь плодом необузданной фантазии? Или, может быть, даже тщеславия, стремления прикрыть собственный стыд? Там, на Омеге, ждал новый заключенный, а я здесь заперся в четырех стенах за закрытыми ставнями, так что только узкие лучи солнечного света пробивались сквозь щели. Принесут ли ему мои слова какую-нибудь пользу? Только чистая вера позволяла мне надеяться на это.

Если, конечно, чистая вера существует. Или это тоже форма тщеславия? Отчаянные попытки верить в то, во что хочется верить.

Ночью позвонила Бетани.

– Заявление на получение паспорта отправлено. Но я много думала о том, что ты говорил. Нам они вовсе не потребуются. Почему бы тебе не вернуться в Штаты прямо сейчас? Если ты готов уйти с этой работы, то вряд ли важно, в какой момент ты это сделаешь. Просто бросай все, Джордж, и возвращайся домой.

– Приеду, обязательно приеду. Как только смогу.

– Нет, я имею в виду прямо сейчас.

– Но ты можешь воспользоваться этим временем, чтобы навестить Дебби. Чтобы пересечь канадскую границу, достаточно водительского удостоверения. На детей – свидетельства о рождении. У тебя будет возможность как следует пообщаться с сестрой. Устрой себе каникулы!

– Бога ради, Джордж, после очередного снегопада мы не можем даже выехать на шоссе. Ждем Тедди с бульдозером. Папа позвонил ему, но он пока никак не выберется сюда.

Звучит не слишком оптимистично. Знает, наверное, что его не ждет новая партия лекарств.

– Как ты там, держишься?

Вопрос был самый общий и мог означать множество разных вещей, но вообще-то это был пароль, после которого она могла сказать мне что-нибудь о том, как обстоят у нее дела с выпивкой. Или не сказать. Если бы захотела, Бетани могла сделать вид, что ничего не слышала. Но она ответила, и я рад был услышать ее слова:

– Я держусь. Уже четыре дня. Но ты мне нужен, Джордж. Мы теперь ближе к тому, чтобы определиться, правда? Но больше нам нельзя делать глупостей.

– Я не буду, обещаю тебе!

Положив трубку, я взглянул на Руди; кот примостился на книжной полке и внимательно наблюдал за мной.

– Вот видишь, у Джорджа есть план! – не без гордости сообщил я ему. – Так говорит мисс Бриз.

* * *

Утром я вылез из постели и долго нежился под душем, сбривая четырехдневную щетину. Я приготовил полный кофейник крепкого кофе и выпил половину, присовокупив к кофе пару местных бананов. В шкафу отыскались аккуратно отглаженные брюки, положенные туда еще до каникул; я надел их с крахмальной хлопковой сорочкой, затем вставил в брюки новый ремень, рождественский подарок Бетани.

Я испытывал сильное искушение перечитать свои рапорты – и длинный, и короткий, – но ситуация, пожалуй, не располагала к словесным красивостям. Вместе с ключами от джипа я положил в карман USB-ключ, мой официальный допуск. Накануне я не ложился до трех часов ночи, заканчивал рапорты. Они получились не идеальными, но в целом из текста было понятно, что я хочу сказать.

Утро стояло ясное, дул приятный морской ветерок; дневной жар еще не вступил в права. Я отправился в Центр оперативного управления, где можно было получить доступ к компьютеру с защищенной связью и отослать нужные файлы.

– Привет, Джордж, – встретил меня специалист Харрингтон.

В его обязанности входила проверка документов и допуск к сертифицированному оборудованию. Это был дополнительный уровень контроля перед набором личного служебного кода. Он, конечно, знал всех в лицо и частенько встречал меня на волейбольном корте, но каждый раз тщательно проверял, действителен ли еще мой допуск, и выдавал маленькую печатную наклейку, где указывал дату доступа и время с точностью до секунды. Наклейку следовало прикрепить к пропуску и, прежде чем садиться за компьютер, показать охраннику. Наклейка была действительна в течение двадцати четырех часов.

– Как лыжи? – поинтересовался он.

– Никак, мы не катались на лыжах.

– А я думал, вы были в снежных местах. Ты же сам рассказывал, что места там снежные.

– Да, так и есть. Но там нет гор.

– А-а.

Он вел себя так, словно никогда не слышал ни о чем подобном. Отделив от пачки одну наклейку, он налепил ее временно на кончик пальца. Эта картина вызвала в памяти другую – как старина Харв в Марокко протягивал мне марочку с ЛСД. Я не вспоминал о нем уже много лет. (Вообще, это было почти как смотреть чужие кислотные галлюцинации.) Тот и другой протягивали мне марку совершенно одинаковым движением. Я взял наклейку у специалиста Харрингтона и прилепил на свой пропуск.

Наконец я уселся перед компьютером, зарегистрировался и вставил в USB-разъем свой ключ; я чувствовал себя так, словно вышел на причал. Сердце стучало часто-часто, и казалось, что вот-вот сзади появится некто и хлопнет меня по плечу. Волосы сзади на шее стояли дыбом, я испытывал сильное искушение оглянуться. Но, как я ни прислушивался, шагов слышно не было. Я смотрел прямо перед собой и печатал, тщательно следя за клавишами и стараясь правильно вводить пароли с первого раза. Первым делом я послал Берти его версию. Затем отправил более длинный вариант представителю по агентурной разведке в «ПостКо».

Дело сделано.

Я не почувствовал никакого триумфа. Ни шума в ушах, ни жара, ничего. Только стерильный щелчок мышки на кнопке «Отправить». Совершенно обезличенная процедура. Будто оплатил счет. Или нажал на спусковой крючок пистолета.

* * *

После этого я вернулся домой. Мне не хотелось встречаться с Берти, пока он не прочитал мой рапорт. Если быть откровенным, я испытал облегчение, когда справился на сайте «ПостКо» о новостях своей команды и выяснил, что там нет никаких упоминаний о новом заключенном. Я решил, что заключенного, о котором говорил по телефону Берти, скорее всего, отправили в другое место.

Что касается штаб-квартиры «ПостКо», то я не рассчитывал получить ответ в первые двадцать четыре часа. Нужно учитывать разницу во времени. К тому же трудно ожидать, что длинный рапорт, содержащий секретную информацию, будет обработан за сутки. И вообще, кто знает, что происходит за кулисами в Лэнгли[12] и Агентстве национальной безопасности? Какие решаются срочные задачи, какие ликвидируются пожары? Мой рапорт один из тысяч – десятков тысяч! – и должен следовать стандартным путем. Подобные вещи требуют времени.

Тем не менее в тот день я еще дважды заходил в ЦОУ, чтобы проверить защищенную почту, просто на всякий случай – вдруг придет хотя бы предварительный ответ. Или, скажем, сообщение о том, что мой рапорт получен. Я не ожидал ничего такого, но надеялся.

На второй день – по-прежнему ничего. Это тоже нормально. Я просмотрел в Интернете основные новости, пытаясь увидеть свою проблему со стороны на фоне более общей картины. В Вашингтоне жизнь бьет ключом. Все вернулись с каникул и вновь развили бурную деятельность. Вскоре я заскучал и переключился на результаты кубковых игр по футболу среди студенческих команд; я выяснил, что команды, на которые ставил Вернон, сыграли успешно. Сам он не получил ни цента, но кредиторы должны быть довольны. Может быть, ему тоже стоило бы начать с нуля, как мне. Главное в этом деле – дожить до момента, когда ты поймешь, что это хорошо.

Что на самом деле удивило меня на второй день, так это отсутствие хоть какого-нибудь отклика от Берти. Ни словечка. Он что, хочет от меня избавиться?

А что, если – мысль едва успела оформиться у меня в мозгу, а я уже интуитивно понял, что прав, – Берти, как сотрудника другого ведомства, перебросили на работу с другой группой задержанных, на другом уровне. Об этих людях мой отдел в «ПостКо» может и не знать. В конце концов, я всего лишь контрактор. Но он же интересовался, когда я выйду на работу.

Он собирается ввести меня в курс дела.

Я вспомнил, как совсем недавно стоял в темноте на морозе возле сарая на ферме Доктора в Северной Дакоте; стоял, чтобы спрятаться от всех и побыть в одиночестве. И я какой-то частью вдруг пожелал снова оказаться там, в этой морозной мгле.

* * *

– Привет, умник! Когда собираешься почтить нас своим присутствием?

Дело было вечером. Должно быть, он вернулся домой после рабочего дня.

– Мне уже лучше. Я собирался позвонить тебе.

– Угу. Что ты говоришь? Наглядное доказательство того, как чудесно быть частным лицом и работать по контракту. Полная независимость, это же здорово! Не то что я, скромный государственный служащий. Дождь или солнце, снег или гололед… Налогоплательщики ждут. Мы делаем это ради Гиппера.[13]

– Ты делаешь это за деньги, точно так же, как я.

– О-о-ох! Я поражен в самое сердце! Меня, наверное, придется отскребать от пола!

Я тихо радовался, что не позвонил ему первым. Тон его голоса выдавал напряженное ожидание и скрытое возбуждение.

– Как дела на Омеге?

– Я же тебе говорил, новый заключенный. Нужна твоя помощь! Ты завтра выходишь? Или у тебя назначена партия в бридж с дамами?

– Выхожу.

– Катер в 8.00.

– Погоди секунду, объясни. Нет никакой информации о новом заключенном. Даже на недокументированных я всегда получал уведомление о прибытии. Что происходит?

– Ну да, этот немного отличается от остальных.

Возникла пауза. Казалось, он не спешил закончить разговор. Он ждал. Поэтому я сделал шаг навстречу и спросил:

– Что ты думаешь о моем рапорте?

– Ты знаешь, что я думаю. В любом случае, что сделано, то сделано. А ты, по-моему, похож на чувака, который ест говно в надежде высрать сандвич с ветчиной. Меня не обманешь! Дай только время, ты и сам перестанешь обманываться. Вот увидишь.

* * *

Следующее утро выдалось душным и жарким. Когда я появился на причале, они уже ждали меня в катере. Берти сидел на крышке холодильника. Джамал, казалось, меня вообще не заметил, но такое впечатление возникало в основном из-за его солнечных очков. К тому же он был в наушниках, голова покачивалась в такт музыке. Заметив меня, Берти вскочил и взялся за штурвал; взревел двигатель, и Берти принялся форсировать его без всякой необходимости, просто чтобы показать мне свое нетерпение. Джамал поднял голову и начал подпевать вслух, сверкая пластинками на зубах. Берти врубил сцепление чуть ли не раньше, чем я запрыгнул в катер. Я не вывалился за борт только потому, что успел схватиться за какие-то трубки. Создавалось впечатление, что Берти пытается меня спровоцировать. С другой стороны, любой день нашей совместной работы мог начаться точно так же.

Мы отошли от острова. Я уселся на специальную подушечку и с удовольствием почувствовал на лице движение воздуха. Шум двигателя избавлял нас от необходимости поддерживать разговор.

Я завел разговор об интересующем меня предмете только после того, как мы причалили к Омеге, предъявили валидатору свои карточки и двинулись по тропе вверх, к зданию нашей группы дознания. Джамал плелся позади с переносным холодильником. Я собрался наконец с духом и произнес:

– У нас проблема. Придется с ней разбираться, даже если тебе это не нравится.

Берти улыбнулся:

– Что я слышу! Наш контрактор начал отдавать приказы?

– Нет, я только следую правилам. Установленным протоколам из Боевого устава.

– Наш разговор быстро приобретает оттенок абсурдности. Даже если бы от нас действительно требовалось соблюдение всех этих инструкций – а этого, вообще говоря, никто не требует, – но даже если бы требовалось, неужели ты веришь, что можно снова вернуться в бескомпромиссную юность или к Шестнадцати милым правилам?

– Я думаю, мы должны попробовать.

– Да-да-да, конечно! Нежный возраст и совершенная девственность, когда тебя еще ни разу не трахнули.

За все время подъема на глаза нам не попался ни один трогл. Мы с Берти прошли в здание, и он перегнал со своего лэптопа на мой какой-то файл.

– Здесь рабочие материалы. Раз ты считаешь себя таким умным, можешь сегодня командовать. В общем, подкрепи красивые слова реальным делом. Я приду за тобой, когда троглы приведут его.

После этого он ушел.

Джамал не пошел в здание. Вообще, у меня создалось впечатление, что Берти умудрился настроить его против меня. Прежде он, пока мы готовились, любил валяться здесь же на трехногой кушетке. Он общительный парень, любит поговорить и раньше постоянно мешал читать и готовиться к допросу. Приходилось даже его одергивать. Но сегодня он держится снаружи и в комнату не заходит. Ну что ж, его проблемы.

Досье на нового заключенного содержало не слишком много информации, но теперь, когда мы работали двойным слепым методом, такая лаконичность была обычным делом. Я привык. Этот был № 183. Небольшой номер указывал на его значительность. Имелись, видимо, основания считать, что это важная птица. Так. Захвачен в Афганистане, допрашивался в Баграме, отправлен в Гизмо, затем L-2, затем переведен на «мобильный» режим. (Так говорили о заключенных, которых содержали в специальных камерах на кораблях в море; это был еще один способ спрятать человека понадежнее. Эти пленники путешествовали по всему миру в утробе какого-нибудь эсминца или авианосца.) Теперь его отфутболили на Омегу. На этого парня где-то, разумеется, существует целая куча всевозможных материалов – где-то хранится настоящее досье на него, состоящее из тысяч, а то и десятков тысяч страниц. Это наверняка настоящая леди Ди с бородой. Но мы не имеем доступа к этой информации. Только не на Омеге. Считалось, что нам хватает и краткого перечня тем для беседы с заключенным. Краткость досье меня просто взбесила; документ читался как сборная солянка из множества прежних досье на всех заключенных, кто когда-либо побывал на Омеге. Этот парень может оказаться кем угодно. Среди тем для беседы присутствовали в основном обычные вопросы об источниках дохода и о поездках; единственное, что выделялось из общего ряда, были слова «польская сосиска». Та-а-ак. Значит, мы должны задавать ему вопросы о польской сосиске. Почему-то эта деталь возмутила меня больше всего. Неужели нам нельзя было сообщить, почему этот человек попал сюда. Я что, должен спрашивать, любит ли он горчицу?

Берти позвал:

– О'кей, умник. Поехали.

Джамал сидел в тенечке возле стены нашего корпуса и читал журнал. Когда я подошел ближе, он встал и отряхнул брюки.

– Что ты делаешь здесь, снаружи? – спросил я. – Дуешься?

– Только не я. Я здесь отдыхаю, как приличный турист.

– Ты понимаешь этого заключенного?

– О да, вполне, – ответил он.

Как правило, наш переводчик не позволяет себе подобных смелых обобщений, так что я понял: он пытается выпендриваться. Берти потер нос. Нет, пока он не собирается со мной спорить. Он собирается выждать и сполна насладиться видом моих мучений.

* * *

Когда я вошел в зал, заключенный уже сидел там, но мешок с его головы еще не сняли. Плечи пленника были обернуты одеялом, поэтому я решил, что привели его голым. Первым делом взгляд мой метнулся к скобе; я хотел убедиться, что он надежно зафиксирован. Вообще-то это стандартная процедура, которую троглы, доставив заключенного, обязаны проделать, но в данных обстоятельствах я бы не удивился, если бы Берти решил спустить на меня какого-нибудь опустившегося ублюдка и посмотреть, как он вцепится мне в лицо. Это дало бы нам повод усмирить и избить его. Разжечь во мне злость. Сделать это главным пунктом взамен того, что мы должны были выяснить в ходе допроса. Скажем, о польской сосиске.

Берти показал мне два пальца; это наш условленный знак о том, кто будет начинать. Двойка означает меня, поскольку по рангу я здесь второй. Один палец означал бы, что Берти берет его на себя. Я обогнул стол и сел напротив заключенного, отметив попутно его опущенные плечи. Пожилой, вероятно. Несколько таких я уже видел. Берти потянул с его головы мешок.

Я не завопил. Но я отшатнулся назад с невнятным возгласом – так резко, что стул подо мной качнулся и мне пришлось отскочить вбок и исполнить какой-то нелепый пируэт, чтобы удержать равновесие и не загреметь вместе с ним.

– Тпру! – Стул рухнул на пол. Раздались взрывы веселого смеха. Выпрямившись, я потер бок; видимо, слишком резко повернулся и что-то потянул. – Какого черта!

Берти и Джамал смеялись так, что на глазах выступили слезы. Они были не в состоянии ответить мне, даже если бы захотели.

Напротив меня за столом сидел № 4141, промороженный насквозь. На лице мерзкое выражение. Веки полуоткрыты, из-под них видны кремовые белки глаз. Синие губы; на бороде изморось и кристаллы льда, похожие на самоцветы. Одна сторона лица кажется вдавленной, как будто собственная челюсть ему уже не годится.

– Продолжай, Джордж! – выговорил сквозь смех Берти. – Задай ему вопрос!

Посмотрев на эту картину, я скрестил руки на груди и решил подождать, пока они придут в себя. Вот сукины дети!

– Должно быть, вам очень не хватает развлечений, парни, – заметил я.

– Ну что ты, ни в коем случае! – отозвался Берти. – Наблюдать за тобой – прекрасное развлечение.

– Видел бы ты свое лицо, – добавил Джамал. – Вот черт! Вот бы еще разок так.

Он скорчился на стуле, опершись руками на колени, и пытался отдышаться.

Мне не доставляло никакого удовольствия смотреть на них; тем не менее я предпочел развернуться в их сторону – такая позиция избавляла меня от необходимости смотреть на № 4141. Но теперь Джамал повернулся к № 4141 и показал на него с мрачным воодушевлением:

– Видишь дальнюю половину лица? Это после того дня, когда сломался генератор и труп начал оттаивать с той стороны, где на него падал свет. Мы успели починить генератор прежде, чем он начал гнить.

– Понимаешь, – объяснил Берти, – после того как мы его отправили, а это было дня через два или три после твоего отъезда в Штаты, из штаб-квартиры его прислали обратно в транспортном контейнере и спросили бирку. Я ответил, что у нас не было на него бирки. Так вот, полковник Толстая Задница, он там главный, Майерс, ты его встречал когда-нибудь? Нет? Ну ладно, Толстая Задница Майерс после этого говорит мне, что это невозможно, у каждого есть бирка. Иначе это уже не Женева. Я, значит, ему говорю, чтобы он нашел для нас бирку, а он разозлился. То ли он на самом деле не понимает, что мы здесь уже вышли из нежного возраста и лишились невинности, – а для этого он должен был последние три года держать голову в заднице и не вытаскивать, – то ли просто решил не связываться с этим делом и оставить нас выпутываться самих. В последнее время пошли нехорошие слухи, и многие хотят подстраховаться на всякий пожарный. У нас не было другого выхода, кроме как оставить его валяться в холодильнике.

– Мне всегда казалось, что ваши люди избегают иметь дело с армией, – сказал я.

– Почему это должно быть нашей проблемой? Люди, похоже, думают, что у нас есть волшебная палочка, но все не так просто. Как насчет «ПостКо»? Захотят они хотя бы пошевелить пальцем? Или будут ждать, когда Дядя Сэм их выручит? Ты, Джордж, в последнее время все больше думаешь о высоком. Есть у тебя волшебная палочка?

– Только между ног, – хихикнул Джамал.

Я вздохнул и покачал головой. Секретная миссия, за тысячи километров от дома, а разговоры все равно на уровне общаги-гадючника.

– Если бы мы просто зарыли его, на этом бы дело и кончилось, – встрял Джамал.

– Хотел бы я посмотреть, как ты выдолбишь в лавовых скалах дырку, в которую влез бы наш клиент! Задницу надорвешь! Если бы мы хотели от него избавиться, проще было бы швырнуть в море. Рыбам на корм. – Мгновение Берти размышлял о чем-то. – Мороженый труп, должно быть, обладает престранными свойствами. Будет плавать, наверное, как кубик льда в бокале. В любом случае, даже если бы мы взяли на себя труд подгрузить его и утопить как следует, можно поспорить, что, как только дело будет сделано, полковник Толстая Задница пришлет предписание отправить его к ним. – Он погремел ключами в кармане. – Нет, мы подождем немного. Спешить некуда.

Трудно сказать точно, что произошло в следующий момент. Позже я не один раз пытался восстановить последовательность событий. Думаю, что я, должно быть, двинулся к двери. Во всяком случае, я позволил ему оказаться сзади. Именно тогда он ударил меня по голове.

* * *

Он ударил не так сильно, чтобы я потерял сознание. До конца я так и не вырубился, но какое-то время совершенно не ориентировался в пространстве, да и голова болела чертовски! Я даже не упал сначала, просто потерял чувство равновесия. Он толкнул меня, и я опрокинулся, как шкаф.

Его колени тут же воткнулись мне в спину. Я сопротивлялся – не столько даже пытался вырваться, сколько отчаянно стремился поднять руки к голове и потереть ушибленное место. Я, как младенец, тянулся туда, где больно, в поисках облегчения.

В то же время я смутно слышал, как Берти кричит на Джамала. Но не мог различить ни слова. Чуть позже у меня возникли подозрения, что Джамал удивлен действиями Берти не меньше, чем я; примерно в это же время я догадался, что Берти ударил меня по голове цепью. Вот почему я с одного удара получил несколько шишек – цепь обернулась вокруг моего затылка.

Когда же мне удалось наконец перевернуться и сесть, я увидел, что прикован к вделанной в стену скобе, а запястья стянуты пластиковой лентой. Берти наполнял бассейн.

* * *

Джамала нигде не было видно.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я. – Я скажу все, что ты хочешь знать.

Он зажег сигарету и захлопнул зажигалку.

– Я знаю.

Но где же Джамал? И куда делись все троглы? Большую часть времени Берти стоял ко мне спиной, там, куда меня не пускала цепь, и задачу свою выполнил грязно. Он оставил коробки с солью стоять в луже, так что их картонные донышки постепенно пропитывались водой. Даже в моем нынешнем положении такая небрежность произвела на меня неприятное впечатление. Мало того, он не соблюдал надлежащих пропорций. Сам я мог определить соленость воды на ощупь; для этого нужно было окунуть в бассейн большой и указательный пальцы и потереть их друг об друга, чтобы почувствовать скольжение. Каждое дело стоит того, чтобы делать его правильно.

– Задавай вопросы! – предложил я ему.

Но он не отозвался. Вода набиралась медленно; должно быть, в резервуаре мало воды и давление недостаточно сильное.

– Что ты хочешь знать?

Ответа по-прежнему нет.

– Задавай вопросы! – настаивал я. – Выполняй свои обязанности!

Он продолжал игнорировать меня. Набиралась вода, текли медленные секунды. Затем Берти закрыл кран и выплюнул в бассейн окурок.

– Ну что ж. Пора начинать. – Он отпер механизм, позволявший сматывать цепь на катушку, и выпустил через скобу звеньев восемнадцать или двадцать. Затем снова заблокировал механизм. Теперь державшая меня цепь позволяла отойти от стены подальше.

– Полезай в бассейн, Джордж.

– Ты хочешь искупаться со мной?

Он улыбнулся:

– Очень возможно, где-нибудь по локоть.

– Прочитай мне перечень вопросов. Ты должен сначала ознакомить меня с меню.

Он притворно застонал:

– Ну ты даешь, братец! Можно подумать, я и правда что-то кому-то должен. Ни черта я не должен делать! Полезай в бассейн.

– Ты что думаешь, я полезу в бассейн только потому, что ты попросил об этом? Обычно убеждать клиента приходится вдвоем.

– Ну знаешь, умник! Если ты и правда этого хочешь, я могу побить тебя цепью… да, пожалуй, это можно организовать. Или… Вот что! Хочешь встретиться с настоящими битлами? Думаешь, тебе понравится? Помнится, ты однажды спрашивал у меня. Ты думал, что хочешь узнать. Но я в этом совсем не уверен.

Я понятия не имел, сколько во всем этом блефа и сколько правды. За все время работы дознавателем я ни разу не видел, чтобы кого-нибудь били цепью. Кроме того, я всегда считал знаменитых битлов более умными, что ли. Это ведь был не наш уровень, так? Но испытывать судьбу, откровенно говоря, не хотелось, так что я поднялся и направился к бассейну. Там я сел на бортик, но лицом к Берти, не опуская ног в воду.

– Так-то лучше, – сказал он. – Угадай, которым из битлов был я?

– Э-э?

– Которым из битлов был я?

– Какого черта, откуда мне знать?

– Ну, значит, так, – объяснил он. – Один парень, британец из военной разведки, носил очочки, маленькие такие. Он, естественно, был Джоном. А еще один парень из другого ведомства, с кукольным личиком, был Полом. Я… – здесь Берти улыбнулся, – я был Джорджем! Как ты! Подумать только, Джордж! Весь такой возвышенный и духовный, фу-ты ну-ты! Я думал, ты догадаешься.

Все еще ухмыляясь, он расстегнул «молнию» на боковом кармане и, вытащив оттуда кусок провода, показал его мне. На конце провода была завязана скользящая петля.

– А вот это, друг мой, ты только взгляни. Я хотел бы представить тебе Ринго. Кстати говоря, эту штуку мы надевали заключенному на член. – Он рассмеялся. – Да, это тебе, конечно, не Шестнадцать милых правил, зато мы не использовали электричество, как делают в Старом Свете. Вообще, мы редко делали больно снаружи. Фокус с членом для того и нужен, чтобы показать им что-то новенькое, такое, чего дома не увидишь. Не снаружи, нет, страх необходимо загнать внутрь, прямо в голову. Ты ведь это уже знаешь, Джордж, правда? Все здесь. – Берти постучал себя пальцем по виску. – Загнать страх внутрь! Знаешь, мы однажды так классно обработали одного парня… он в конце концов поверил, что мы используем его х… в качестве антенны и ведем с него передачи! – Берти развел руки и весь как-то скособочился. – Все предательские мыслишки, и святотатственные ругательства, и вообще все, что притаилось у него в самых темных уголках мозга… он думал, что все это передается вживую, в реальном времени! На станции «Аль-Джазиры»[14] и CNN, и кто знает куда еще! Я серьезно! В каждом человеке где-то в глубине обязательно скрывается нарциссизм; каждому кажется, что Вселенной на него не наплевать. На него, на всех нас, на происходящее. Солнце встает, потому что петух прокукарекал. Тупые дикари, фанатики!

За столом по-прежнему сидел замороженный труп № 4141, немой свидетель нашего разговора. Он, похоже, потел.

– Но теперь-то ты лучше знаешь, не так ли, парень? Или хочешь испытать меня? Погляди-ка, до чего ты стал умен! Хочешь познакомиться с Ринго? Он забавный. Даже не подумаешь поначалу, сколько он знает фокусов.

Когда он подошел ближе, я развернулся на бортике и опустился в воду. Погрузился всего лишь по пояс, но конвульсивная дрожь почему-то возникла в основании шеи. Плечи невольно передернулись, и я ощутил себя еще более беззащитным.

– Ты неплохо держишься, – заметил Берти. – Ну хорошо. Ты знаешь порядок. Ты должен погрузиться с головой.

– Я действительно знаю порядок, а ты-то знаешь? Разве ты не хочешь спросить меня о чем-нибудь? Давай! Что тебе нужно?

– Я спрашиваю. Сам окунешься или тебя заставить?

– Твою мать!

– Твою мать и тебя заодно! В чем дело, Джордж? Это тебя не убьет.

Он насмехался; в его тоне звучала даже какая-то дружелюбная нотка. Все потому, что мы с ним понимаем друг друга. Когда он потянулся к цепи, я решил, что выбора нет, и погрузился в воду. Я пытался вести себя разумно и перед погружением наполнил легкие до предела. Вода на мгновение отвлекла меня, но уже через несколько секунд я вновь собрался и принялся продумывать следующие шаги.

Необходимо продержаться под водой по крайней мере минуту. Может быть, две. Я в хорошей форме и могу пробыть под водой дольше, чем большинство людей, но Берти тоже это знает и учитывает. Тем не менее, важно хорошо сыграть. Я прикинул, что после довольно долгой паузы мне надо будет выпустить часть воздуха, пустить пузыри и показать ему, что мне приходится хуже, чем на самом деле. Но он и это должен предвидеть. Главное – не показать ему, что у меня еще остались силы.

Погруженный под воду и занятый подобными размышлениями, я долго не замечал одного обстоятельства, одновременно странного и любопытного. И очевидного. Он ведь так и не прикоснулся ко мне. Он не удерживал меня под водой. Так, но ведь это не стандартная процедура! Может быть, он держит руки наготове и рассчитывает запихнуть меня обратно, если я попытаюсь подняться? (Глаз я не открывал, помня о соли.) Он что, ждет, что я буду делать?

Или просто наблюдает за мной и смеется? В конце концов, он ни разу меня не толкнул. Не задал ни одного реального вопроса. Может, все это шутка? Он сказал мне залезть в бассейн, и я, как покорный кретин, подчинился?

Я поднялся на колени и высунул голову на поверхность. Вода заструилась по лицу и волосам. Я отфыркался и вдохнул. Руки у меня были стянуты впереди, но я смог все же протереть глаза пальцами и быстро оглядеться. Берти оскалился:

– Что ты делаешь?

– Дышу, дружище. Это что, шутка?

Я начал вставать, но в воздухе сверкнула цепь; к моменту, когда я, схватившись за бок, с плеском упал обратно, он уже стоял надо мной у самого бортика.

– Шутка? Ты сказал, шутка? Никакая это не шутка, ублюдок. Быстро под воду и оставайся там. Помощь нужна?

Так что я снова вдохнул как можно больше воздуха и погрузился с головой. Но и на этот, второй, раз никто не прикоснулся ко мне даже пальцем. Но теперь я сказал себе: «Думай! Что дальше? Как себя вести?» Ситуация развивалась стремительно, мне необходимо было обдумать то, что только что произошло, – на всякий случай, вдруг я что-нибудь упустил, – но через минуту, находясь по-прежнему под водой, я почувствовал, что понимаю даже меньше, чем прежде. Что он для меня готовит? Зачем он показал мне Ринго?

Может быть, это был первый признак паники, но я начал потихоньку выпускать изо рта воздух. Для начала всего несколько пузырей. Я пытался сыграть реалистично – поэтому следующим был резкий и довольно сильный выдох. Такой, какой мне приходилось видеть много раз.

Но никто не вытащил меня наверх, не встряхнул и не задал вопроса, потому что меня пока вообще никто не трогал.

– Что ты делаешь? Вниз, козел!

Я стоял на коленях в бассейне, грудь вздымалась высоко и часто; мне больше не приходилось притворяться, чтобы тайком вдохнуть воздуха побольше.

– Вниз! Погружайся снова, не заставляй меня пихать тебя силой! Ну еще разочек, Джордж. А потом мы сможем заняться делом.

Будь он чуть ближе ко мне, я попытался бы броситься. Даже со связанными руками, если бы мне удалось накинуть их ему на голову, я мог бы притянуть его к себе и отоварить как следует головой. Если бы он находился в пределах досягаемости…

Но Берти был слишком умен для этого. Поэтому я втянул в себя воздух, еще немного воздуха, еще чуть-чуть… и, когда его рука поднялась, а цепь пошла на замах, снова погрузился в воду с головой.

* * *

«Еще один разочек», – сказал он. Я, конечно, не поверил, но вот разбудить во мне страх ему определенно удалось. В те несколько секунд я не успел, да и не сумел, обдумать то, что произойдет после «последнего разочка». Это, видимо, был мой последний реальный шанс что-то предпринять – пока оставалось еще достаточно сил, чтобы бросить ему вызов. Но я упустил свой шанс. Как дурак. Повел себя не умнее, чем зеленый новичок.

Сколько еще раз? Вероятно, пять или шесть. Может быть, больше. По крайней мере один раз я полностью вырубился, так что свидетель из меня неважный. Я так сильно кашлял и отплевывался, меня так трясло, что думать о чем-нибудь другом было невозможно. Разумеется, я открыл глаза в соленой воде. Он не заставлял меня, но я все же открыл. Я плакал и что-то бормотал, а мир вокруг расплывался в тумане.

Но хуже всего был страх, охвативший меня в тот момент, когда он навалился на меня сверху и обеими руками взял шею в силовой захват. Этот страх уже не был просто чувством – я видел его, он был красновато-оранжевый. Страх – это отсутствие воздуха, все более быстрое кружение… все хуже и хуже… наконец я увидел, что это просто отсутствие. Точка. Просто пустота, и я в нее погружаюсь.

– Джордж, ты готов отвечать на вопросы?

– Я готов! Готов!

– Ты, оказывается, слабак, хнычешь и пускаешь пузыри? Значит, ты просто большой плакса с хреном в штанах? Так?

– Да.

– Да? Не слышу!

– Да!

– Скажи!

– Я просто большой плакса с хреном в штанах!

Я сказал ему еще много разных вещей; я был ужасно благодарен, когда он перестал пихать меня в воду. Я признал, что сам убил № 4141, один. Без всякого повода, просто в припадке ярости. Я признал, что никогда не слышал о № 4141 и вообще не знаю, кто это такой. Теперь моя щека была прижата к бортику, его колено впивалось в спину; время от времени он щелкал пальцем по моему уху. Не удар, не шлепок, всего лишь резкий щелчок. Больно было ужасно. После этого на коже не остается ничего, ни синяков, ни царапин. Это не мешает говорить – не то что когда задыхаешься от воды и кашля. Но больно! Как же больно! Через почти равные промежутки – щелчки. Я уже ждал следующий – щелк, – и щелчок прервал меня на середине предложения. Он повторил вопрос, я снова начал отвечать. Я уже ждал очередного щелчка. Но на этот раз щелчка не было, и я испытал прилив облегчения. О-о, он прекратил это делать! Я снова начал отвечать, как вдруг – щелк. Я вздрогнул от неожиданности. Значит, он снова начал. Можно ждать нового щелчка. Уже скоро. Щелк. Нет! Даже раньше, чем я ждал. Но на следующий раз чуть позже. Вот они, почти равные интервалы.

Именно в этот момент я начал плакать, именно тогда признал, что я большой плакса. Наша беседа казалась бесконечной, и говорили мы не только о № 4141. Щелк. Я сказал ему: я сожалею о том, что написал рапорт; и о том, что пытался отослать его наверх через его голову; и о том, что я плохой контрактор. Я плохой американец. Я плохой муж и плохой отец, и об этом я тоже сожалею. Я сожалею о том, что трахнул Денизу Макмуллен. Сожалею и о том, что у меня так плохо получилось. Да, я сожалею. Я все делал не так.

– Мне тоже жаль, Джордж. Я не хочу этого делать. Но тебе придется снова нырять.

– Нет, пожалуйста! Пожалуйста!

Я так сильно хотел угодить ему!

Он начал напевать:

Ах, мне бы жить

на дне морском,

в саду у осьминога,

в тени.

И с этими словами он запихнул меня в воду с головой.

* * *

– Потренируйся.

Я с готовностью схватил фломастер. Эту часть сценария я знал. Рука дрожала не так уж сильно. Когда расписываешься связанными руками, фокус в том, чтобы спокойно положить их на стол. Расслабиться. Пусть пальцы сами все сделают.

Напротив меня, с другой стороны стола, сидел № 4141. Он оттаивал; под стулом у него стучала капель, под ногами собиралась лужа. Я избегал смотреть на него и потому пялился на собственную подпись. Это мое имя.

– Кто ты? Я хочу, Джордж, чтобы ты написал еще свой код доступа, вот здесь, на этом листе. Не спеши, подумай минуту. Ты вспомнишь.

Да, я помню! Я напишу. И подпишу. Ситуация напоминала завершающую часть какой-то игры, и мне очень хотелось закончить побыстрее. Да: я подпишу! Джордж Янг убил № 4141, он никогда не слышал о № 4141. Какая, хрен, разница? Я стрелял по войскам из зеленки, я тайком возил взрывчатку в штат Мэн. Я навел римских солдат на Гефсиманский сад. Я стоял за вымиранием динозавров. Это все Джордж. Он все подпишет.

Я подписал три документа.

– Здесь отражены самые яркие детали из того, что ты рассказал мне, – заметил он.

– Прекрасно.

Он забрал у меня бумаги и ручку, развернулся и направился к двери. Я все еще пытался подняться на ноги, когда дверь закрылась и снаружи в замке повернулся ключ.

– Поработай с ним как следует, Джордж! – крикнул из-за двери Берти. – Попробуй, может, удастся узнать что-нибудь важное!

Затем он ушел, только шаги прохрустели по гравию.

– Эй! – Я отошел от стены, насколько позволяла цепь, но так и не смог дотянуться до дверной ручки. Значит, это не конец игры. – Эй!

* * *

Он оставил меня там на всю ночь. Я понял, что оказался в беде, когда услышал звук лодочного мотора. Сначала он доносился до меня четко и ясно, но вскоре стих. Я был не просто напуган, я был взбешен. Ярость помогла мне прийти в себя; что-то как будто щелкнуло, когда мое нынешнее «я» совместилось с прежним. Теперь, когда его больше не было здесь и он не мог сделать мне больно, мне до смерти хотелось сделать больно ему. И Джамалу тоже. Он, вероятно, все утро прождал Берти у катера. Слушал свою музыку и сверкал глупой улыбкой, все как обычно.

Я громко ругался и дергал цепь, но где-то в глубине сознания какая-то часть меня четко понимала: необходимо успокоиться и подготовиться к дальнейшим событиям. У Берти наверняка есть план.

Через некоторое время я развернулся и уселся спиной к двери, лицом к № 4141. Он не смотрел на меня в упор. Он был развернут в полупрофиль. Я его не боялся; речь не шла о брезгливости или суевериях. Мне и раньше приходилось видеть мертвецов. Тогда, на дороге в Басру, их было бессчетное количество! Но близость № 4141 и сознание того, что деться мне от него некуда – что я вообще не могу отодвинуться, – вызывали тревогу и смутное беспокойство.

– Ну ладно, ладно, – сказал я. Приятно было услышать человеческий голос, хотя бы и свой собственный. Я отлепил от груди мокрую рубашку и попытался думать последовательно. – Мы просто осмотримся, разберемся, и все будет в порядке.

Я приблизился к столу и медленно прошел мимо № 4141; затем повторил маневр с другой стороны. Я хотел внимательно рассмотреть его со всех сторон. Оказалось, что теперь труднее догадаться, сколько ему лет. Может быть, на самом деле он был моложе, чем мне казалось. Ему наверняка не было тридцати.

– Ну ладно, ладно, – повторил я, сложив руки перед собой. – Возможно, я знаю, кто такой Зизу. Но скажи мне: кто ты?

Я мысленно вернулся в последний день его жизни. День этот, казалось, миновал давным-давно. Я подумал о его семье – о людях, которые в настоящий момент живы и ходят по земле; о тех, кто тоскует по нему, боится за него. Кому могло хотя бы во сне привидеться, что родной человек окончит свои дни здесь? В последние несколько недель я много думал о его смерти – но только как о небольшой локальной драме, связанной исключительно со мной. Его мир оставался абсолютной загадкой. Теперь же я смотрел на него и пытался вообразить себе историю этого человека.

Но на самом деле я, как и раньше, ничего не знал о нем.

Наступил вечер. Стемнело. № 4141 откровенно подтаял. Это было скверно, но все же помогало убить время. У меня было занятие – рассматривать его. Я смотрел и смотрел, не только на него, но и на себя, а минуты складывались потихоньку в часы и уходили в вечность. Я словно находился одновременно в своем теле и вне его.

По мере оттаивания № 4141 начал наклоняться вперед. Немного наклонились и плечи, но в основном голова. Думаю, это потому, что мышцы шеи оттаивали первыми и растягивались под тяжестью головы. К этому времени лужа воды под ним растеклась уже на полкомнаты. В сумерках я различал только силуэт человека, и движения его казались естественными и почти живыми. Он словно качал головой.

Не подумайте, я не чувствовал ужаса. Даже в детстве я был не особенно подвержен таким страхам и не интересовался подобными развлечениями. Но это движение действительно выглядело зловеще. Где-то вдалеке слышался шум прибоя, в зарешеченные отверстия в крыше влетал легкий ветерок с моря. Чтобы поменьше думать о нем, я заговорил:

– Это получилось не нарочно. Просто все пошло наперекосяк. Я этого не хотел. Правда.

№ 4141 явственно кивнул.

– А они ублюдки все-таки, правда?

Он и с этим согласился.

– Знаешь, до сих пор я не понимал как следует, какой ты классный парень. Да, должен признать. Хочешь, закажем что-нибудь в номер? Я бы, например, не отказался от салата с креветками. Что скажешь?

Я сидел спиной к двери, смотрел на него и смеялся.

* * *

Должно быть, я заснул. А может, просто задремал, потому что мне кажется, что я видел, как это произошло. Если, конечно, это был не сон. В комнате внезапно раздался грохот.

– Что?!

В первое мгновение я вскочил на колени; я сжал кулаки и выставил связанные руки перед собой, готовясь отразить любое нападение. Еще секунда, и я уже на ногах.

В комнате полная темнота. Ни звука. Я перестал дышать, пытаясь расслышать хоть что-нибудь. По-прежнему ни звука.

Только потом до меня дошло, что № 4141 просто упал со стула. Вот и все. Я опустился обратно на бетон, свернулся калачиком и попытался устроиться поудобнее.

* * *

Я проснулся на рассвете. Сел и обхватил руками колени. Надо было отлить, но я долго тянул и откладывал. Старался не думать о том, что хочу пить. Должно быть, Берти перекрыл воду на выходе из резервуара, потому что из крана в бассейне мне не удалось ничего выжать. Оттуда вытекла только тоненькая струйка – то, что оставалось в соединительном шланге, – да и эта вода по большей части утекла мимо. После этого ничего. Зато соли у меня оказалось в достатке.

Вид комнаты изменился к лучшему: ночью № 4141 завалился сначала на стол, а затем боком на пол. Поэтому утром я смог отгородиться от него, перевернув стол набок. Теперь из-за крышки стола торчали только его ступни. Одеяло на № 4141 распахнулось, и мне пришлось поправить край носком ботинка, чтобы прикрыть его наготу.

Через некоторое время я поднялся, залез в пустой бассейн и осторожно пописал в решетку водослива.

Ожидание. Солнце поднималось все выше, нагревая крышу. В окне виден был голубой прямоугольник неба, и я легко мог увидеть мысленным взором весь комплекс, принадлежащий группе дознания, – корпуса, растопыренные осьминожьи щупальца кабелей и солнечных панелей, окружающие скалы.

– Эй, подойдите на минутку поговорить! – кричал я время от времени. На всякий случай, вдруг рядом окажется трогл. – Необходимо кое-что проверить, подойдите пожалуйста! – Но если кто и слышал меня, то признаков жизни не подавал.

Иногда я вставал и прохаживался из стороны в сторону, пытаясь немного размять затекшие ноги. От долгого сидения все болело. Пить было нечего, поэтому особенно нагружаться не следовало, – но, с другой стороны, легче не думать о жажде, когда чем-нибудь занят, а не просто сиднем сидишь.

Около полудня я почувствовал запах. Поначалу кисловатый. Не более. № 4141 еще не начал разлагаться. Я рассматривал его вблизи, но признаков вздутия заметно не было. Но вскоре запах обосновался в комнате, как третий член нашей компании. Поначалу были еще моменты, когда я мог вообразить и убедить себя, что ничего не ощущаю и никакого запаха на самом деле нет. Но таких фокусов надолго не хватает, и запах непременно возвращался. Мысли мои бешено метались, и я вдруг припомнил Доктора: как он ждал, что его оттаявшая жена оживет и разразится благодарственным гимном. Такое желание больше не казалось мне очень уж странным.

– Какие у тебя проблемы, братец? – спросил я у голых ступней. – Ты просто не стараешься как следует. – Я гоготнул. Смех получился сухим, как песок. Я ощущал себя запертым в ящик, и ощущение это угнетало. – Неужели я должен все за тебя делать?

Комната съежилась и казалась теперь не больше телевизора. Страшно хотелось наружу. Я прошаркал в одну сторону, затем в другую. Цепь отбила по полу неуклюжий ритм.

Мистер Обезьянкин

забавный зверек.

Скачет и танцует –

ну кто б подумать мог?

Мой голос постепенно сбавил громкость и вскоре окончательно затих. За окном ритмично бился пульс прибоя. Я прислушивался, надеясь уловить звук лодочного мотора. Пару раз мне даже показалось, что я слышу его. Несколько секунд я даже верил в это. В стучащий далекий гррррр на пределе слышимости. Этот звук прерывал мое пение. Но нет, каждый раз это оказывался всего лишь шум прибоя.

К вечеру зловоние так плотно наполнило воздух, что я предпочел стоять на стуле, задрав лицо вверх, к окну. Вонь была тошнотворной, но блевать мне было нечем, желудок был совершенно пуст. Голову наполняли образы насилия; я представлял, как нападаю на Берти, как колочу его по лицу, как он умоляет о пощаде. Время от времени они сменялись пустотой, практически полным отсутствием всяких мыслей. Губы потрескались; я пытался всасывать собственную слюну.

Позже вечером меня охватила паника; я слез со стула, зажал рубашкой нос и отправился на другую сторону стола выяснять, осталась ли там еще вода. № 4141 притащил с собой немало льда. Моя одежда высохла и застыла соляной коркой, кожа чесалась, но мне пришло в голову, что его одеяло может оказаться еще влажным – и на нем может оказаться чистый кусочек, который я мог бы пососать. В голове прошли яростные дебаты о целесообразности такой процедуры… разумеется, сама идея была порождением истерии и слабости… в конце концов, прошло всего лишь двадцать четыре часа. Насколько я помню, человек может протянуть без воды несколько дней? Но ждать не хотелось. Нет, ждать я не мог, поэтому изгнал сомнения и поплелся к нему.

Но одеяло оказалось почти сухим на ощупь. На бетонном полу явственно виднелось пятно, но лужи уже не было. Даже на пальцах не осталось влаги, которую можно было бы слизать. Я поспешил вернуться к окну.

* * *

На вторую ночь сон приходил клоками и сменялся долгими периодами бодрствования. Голова раскалывалась от обезвоживания, хотя желудок больше меня не беспокоил. Я открыл для себя незамеченный прежде источник свежего воздуха – щель под дверью, там, где она неплотно прилегала к порогу. Если я лежал на боку и держал нос как можно ближе к порогу, то мог уловить слабую струйку воздуха.

Я замерз, в первый раз за все время. Стуча зубами, я непрерывно вертелся с боку на бок, пытаясь получше расположить нос и снова заснуть. Я думал о том, что делает в этот момент Бетани: с учетом разницы во времени у них там должна быть середина дня. Чем заняты Кристофер и Джинни? Что я скажу, если увижу их снова? Какие слова у меня получатся? Я изменился. Я не такой, как прежде. Что я смогу сказать им? Я не имел об этом ни малейшего понятия. Но точно знал, что хочу услышать их голоса.

В ту ночь я подумал: что, если я здесь умру? Если таков план? Сколько времени это займет? Не один день, конечно. Может быть, еще три или даже четыре дня? Когда я наконец сломаюсь и перестану чувствовать? Наверное, после этого станет легче.

Рассвет я проспал. Во сне в последний момент я собирался есть пиццу в «Вигглз». Сыр на ней пузырился, как живой. Вернон плюхнул готовую пиццу на разделочный столик. Как она пахла, какой богатый, восхитительный томатный запах! Пицца олицетворяла счастье: но затем запах изменился. Нет, пахло вовсе не помидорами. А потом все исчезло, и осталась только вонь этого жуткого трупохранилища. Я закашлялся и попытался сблевать. Я снова бодрствовал.

С трудом поднявшись на ноги, я вернулся на свой пост у окна. В голове непрерывно стучало, перед глазами все плыло. Теперь я уже ни о чем особенно не думал, лишь иногда в голове проскакивали случайные мысли. Я хотел жить. О-о, я по-прежнему хотел выбраться отсюда; я хотел жить. На Берти мне было плевать. Мисс Бриз спрашивала о мести. Теперь вопрос потерял смысл. Расплата за все это? Разве это возможно? Я просто хотел жить.

* * *

Услышав звук катера, я сначала решил, что это шутки воображения. (Мой мозг с трудом вернулся к реальности из детских воспоминаний о рыбалке с братом на пруду.) Дыхание сделалось тяжелым; сухой свистящий звук, вырывавшийся из горла, не давал как следует прислушаться. Это пугало, но успокоить дыхание я был не в состоянии. К счастью, движок стучал все громче и громче, и в конце концов стало ясно: это действительно наш катер, мой катер. Я всегда безошибочно узнавал звук его мотора.

Я мысленно представил, как Берти выходит на берег; я был так рад увидеть его, что заплакал. Это были первые слезы с того момента, как он запер меня. Казалось, они появились ниоткуда, просто возникли вдруг на лице. Я вытер слезы связанными руками и поднес их к пересохшим губам.

Шаги на гравии. Я попытался собраться. Я не собирался демонстрировать ему свои эмоции.

– Как ты там? – крикнул он, подходя. – И что это трясется?

– Эй! – крикнул я в ответ.

– Я кину тебе одну штуку через решетку. Отстегнись от скобы.

Ключ приземлился на бетон с тихим «дзинь». Я поспешно схватил его и освободил ногу.

– А теперь, Джордж, смотай цепь до упора. Я буду слушать и не открою дверь, пока ты этого не сделаешь.

Так что я смотал цепь, аккуратно прогремев всеми звеньями.

Дверь открылась, и в комнату ворвался солнечный свет. Берти я не видел; мне показалось, что дверь распахнуло само солнце. Затем раздался его голос:

– Вью! Фью! Вот это да!

Я, сильно хромая, выбрался из корпуса. Заморгал от яркого света. Затем разглядел человека – это действительно был Берти, только я не узнал его в первый момент: он был в маске. Обычной хирургической маске; такие давали заключенным, чтобы они могли завернуть свой Коран и не дать ему коснуться земли. Понятно, это от вони. Он склонился над переносным холодильником и поманил меня рукой. Я подошел, но он потащил его прочь по дорожке. Не для того чтобы подразнить меня, – я даже тогда это понял, – а просто чтобы оказаться подальше от здания. Он сказал:

– Да, парень, ну и приятели у тебя!

Он сунул руку в холодильник и вытащил банку колы. Открыл ее и протянул мне:

– Вот, возьми, Джордж.

Руки у меня по-прежнему были связаны; я схватил банку, как младенец хватает бутылочку, поднес к губам и почувствовал, как жидкость живительным потоком хлынула внутрь. Часть ее пеной стекала по подбородку и груди. Берти рассмеялся:

– Видеокамеру бы сюда! Великолепная вышла бы реклама. «Пейте кока-колу – ее предпочитают четверо из пяти идиотов контракторов!»

Банки хватило ненадолго, так что он дал мне еще одну. Я присел на камень и прикончил ее, а затем попросил воды; ее я пил мелкими глотками вперемежку с жуткой отрыжкой от газировки.

– Ты, парень, пожалуй, помедленнее, а то плохо будет.

Мне не стало плохо; более того, головная боль уже уходила. Вообще, я чувствовал себя почти пьяным. Способным, по крайней мере, выругать его, что и сделал.

– Ну да, я знаю, – сказал он. – Именно так это выглядит с твоей стороны. Но я, между прочим, тот, кто освободит тебе руки – если пообещаешь не делать глупостей. Ты не в том состоянии, не стоит даже думать об этом. Ты ведь и сам это знаешь, правда?

– Я не буду делать глупостей. Не хочу опускаться до твоего уровня.

– О-о-ох, вы только послушайте! Ты что думаешь, ты хренов Христос воскресший, да? Ты и близко не подошел к порогу, умник, даже близко не подошел! Твои основные органы вообще не затронуты. Пока. – Он швырнул мне хирургическую маску. – Когда соберешься, придется нам с тобой немного прибраться. Конечно, если твой приятель не выйдет к нам сам. Если выйдет, тогда все в порядке. Может возвращаться домой. Мы отпустим его, пусть идет по воде.

* * *

Мы натянули маски и латексные перчатки, вернулись обратно в группу дознания и вынесли № 4141. Он начал раздуваться, так что занятие было, мягко говоря, неприятное. Его трудно было ухватить и удержать; я боялся, что он окажется непрочным и порвется, когда я потяну его за руку. К счастью, его ткани оказались еще упругими.

– Я не хочу, чтобы он провонял мне катер, – заявил Берти. – Мы сейчас дотащим его до причала и пойдем дальше, за лагуну, за те острые скалы. Там за ними сразу начинается глубина. Там мы сбросим его в воду. Здесь достаточно сильное течение, так что ему не придется долго болтаться поблизости.

Мне пришлось несколько раз останавливаться и отдыхать, да и тропа оказалась неровной. Один раз, еще на пути к причалу, он вырвался у меня из рук.

– О, прости, – сказал я.

– Ты сделал это специально, ублюдок! Идем дальше. Бери его за ноги!

Берти был прав: я действительно сделал это специально. Просто чтобы дать ему возможность тоже подержать № 4141 в руках. На самом деле я чувствовал себя гораздо лучше.

Когда мы сошли с тропинки и начали взбираться вдоль берега к скалам, наше продвижение еще замедлилось. Наконец мы добрались до точки, которую наметил для себя Берти. От высоты захватывало дух. Под ногами волны медленно набегали на скалы и разбивались, а затем отступали, причем не на мелководье, а сразу в глубокий голубой омут.

– Ну давай, Джордж. Раз, два… три.

Я выпустил труп чуть раньше, и Берти пришлось несколько мгновений танцевать с № 4141 на самом краю обрыва; он сумел все же удержаться. Труп ударился о воду как раз в тот момент, когда набежала очередная волна, и мы не увидели даже всплеска. Невозможно было понять, как глубоко он ушел под воду и как далеко его утащила волна; я ждал, что он мелькнет еще на поверхности, может быть, махнет рукой или ногой. Но ничего не произошло.

Его поглотило море.

– Ну вот, там! – сказал Берти.

Он, разумеется, имел в виду, что дело сделано. Но я мысленно спросил: где именно? И все пытался высмотреть внизу, в солнечных бликах, хоть что-нибудь. Затем оглянулся вокруг, посмотрел на ближние скалы.

Непонятно.

Берти угадал мои мысли.

– Троглов здесь давно нет, – сказал он. – Они получили приказ, когда ты был еще в Штатах. И вообще, здесь ничего не произошло. Абсолютно ничего.

* * *

Когда, еще запертый в группе дознания, я услышал наконец шум возвращающегося катера, сознание мое было совершенно в другом месте – далеко-далеко во времени и пространстве. Я мысленно перенесся в тот давний день, когда мы с Верноном вместе рыбачили. Он подробно рассказал мне, что нужно делать, насадил наживку на крючок, закинул удочку. Я тогда обгорел на солнце и пребывал в растерянности – да и было мне, пожалуй, не больше четырех лет.

– Теперь ты должен сидеть тихо-тихо, – сказал Вернон. – Ты должен быть терпеливым. Не своди глаз с поплавка. Вон там. Видишь? Могу поспорить, видишь. Когда он уйдет в воду, знаешь, что это значит?

Я не ответил. Мой взгляд был прикован к поплавку. Я верил брату без всяких сомнений и уже начал вести себя тихо-тихо.

– Это значит, что у тебя клюет. Это значит, что тебе на крючок могла попасться большая рыбина!

Вернон взял свою удочку и пошел через заросли на другую сторону пруда, чтобы не мешать мне. Там он закинул удочку и присел на берегу.

Мои глаза снова приклеились к поплавку. Как я ни старался, запихнуть его усилием воли под воду мне не удавалось. Вскоре мне надоело сидеть неподвижно, я устал и начал вертеться. Шею напекло, и я тайком поглядел на Вернона. Тот сидел бесстрастно и неподвижно. Мне показалось, что он может просидеть так целый час. В ухе зажужжало какое-то насекомое. Я хлопнул ладонью. Что же получается, Вернон вытащил меня из постели ни свет ни заря ради этого?

Внезапно я почувствовал давление на удочку. Перевел взгляд на воду и, к полному своему изумлению, понял, что поплавка нигде не видно. Леска метнулась влево, потом вправо.

– Вернон! – завопил я.

– Что? Не шуми так!

– Поплавок пропал! Посмотри!

– Тогда вытаскивай! Давай! Просто дерни как следует!

Он побежал ко мне. Я глупо замер на месте, вцепившись в удочку, и ничего не делал. Леска продолжала метаться из стороны в сторону, вода кипела.

Вернон выхватил у меня удилище. Я был уверен, что все пропало, он опоздал. Но он резко рванул удилище вверх… и в воздухе пронеслась сверкающая голубая рыбина, словно созданная в это самое мгновение специально для нас. Она пролетела у нас над головой. Затем упала в траву позади нас и запрыгала.

– Она сорвалась с крючка! Хватай!

Рыба прыгала уже в опасной близости к воде, но нам удалось снова отбросить ее подальше. Еще секунда, и Вернон прижал ее к земле коленом.

– Вау! Посмотри, какая огромная! И какая красавица, Джорджи!

Я все еще был в ступоре и смог только кивнуть. Рыбина была великолепна. Сверкающая чешуя и сильное длинное тело в пыли делали ее похожей на таинственное существо из другого мира.

– Принеси мне кукан, – велел он.

Я побежал по берегу туда, где он оставил снаряжение, и вытащил из ящика тонкую цепочку. Еще минута, и Вернон продел цепочку через жабры и поднялся.

– Ну вот! Теперь никуда не денется. Громадина, Джорджи, правда?

Больше нам в то утро не везло; в конце концов мы собрали удочки и все остальное и двинулись домой. Он разрешил мне самому нести рыбину, но отругал, когда она начала задевать о землю.

– Дай сюда! – сказал он.

Мы прошли в сад и издалека увидели отца, который рыхлил мотыгой землю под яблоней. Он остановился на минутку, достал платок и вытер пот с лица.

– Подержи секунду, – велел мне Вернон и отдал рыбину. – Только не волочи по земле. Эй, пап!

Мы подошли ближе.

– Посмотри, какую рыбину поймал Джорджи!

Отец заколебался, затем подошел к нам:

– Вот это да! И правда, прекрасный экземпляр.

Мы постояли с ним немного, Вернон и я с удочками на плечах, отец с мотыгой – и посередине мой улов, рыбина. На отца она произвела сильное впечатление. Вернон не стал говорить, что это он приготовил для меня наживку, и забросил удочку, и вытащил добычу, и не дал ей упрыгать обратно в воду – в общем, что он сделал все. Нет, он считал эту рыбину моей и так к ней и относился. Он заботился обо мне.

* * *

– Не вздумай появляться в Центре – сказал Берти. – Твой пропуск не сработает.

Это было первое, что он сказал мне после прибытия на главный остров; он уже выключил движок, и лодка заходила на место стоянки по инерции. Он выпрыгнул на причал и начал ее привязывать. Я двигался гораздо медленнее, тело еще плохо слушалось. Мне в голову не пришло помогать ему.

– Я и не собирался, – сказал я ему. – Я здесь больше не работаю.

– И не думай, что сможешь появиться с этой историей где-нибудь в другом месте. Не сможешь. С показаниями, которые ты подписал, доверия тебе не будет никакого.

– Это мы потеряли давно, гораздо раньше, чем я подписал что бы то ни было.

– Да заткнись ты!

Он молча смотрел, как я достаю изо рта ракушку. Я заметил эту штуку – ярко-желтую ракушку размером с полдоллара – перед отъездом на берегу Омеги и подобрал для Джинни. Я увидел ее и сразу понял, что ничего подобного никогда дочке не привозил, поэтому подобрал ракушку и сунул в карман. Берти заметил, как я это делаю, и рассмеялся:

– Последний сувенир на память, да?

Я ничего не ответил, но все время переезда с Омеги на главный остров рассматривал свою находку и пробовал ногтем ее шершавую поверхность. Эта маленькая ракушка действовала на меня успокаивающе. Ближе к концу пути я положил ее в рот. Я не мог бы сказать в точности зачем. Раньше мне не раз приходилось ругать Джинни за то, что она любит совать ракушки в рот. Ракушка – не леденец. Ей можно подавиться. Когда я вытащил раковину изо рта, Берти посмотрел на меня странно и сказал:

– Если кто-то и захочет повякать на меня, это будешь не ты.

– А знаешь, ты прав.

Я слишком устал, чтобы разговаривать. И спорить с ним не хотелось. Пока он не занимался мучительством, мне было совершенно наплевать на его слова. И сдерживался я не ради него, а ради себя.

Но он презрительно сморщил нос под солнечными очками; ему не хотелось прекращать этот разговор, последнее слово должно было непременно остаться за ним.

– Это слишком серьезная работа для контрактора. Я всегда так думал. Парни вроде тебя идут к нам ради заработка и думают только о себе. А надо думать и о других тоже. Это наш долг.

Это было последнее, что он мне сказал. Я быстрее заскреб ногтем по ракушке, но промолчал. Опять же, заботясь о себе. А сам подумал: «Кто такие мы? Что делается от нашего имени?» Меня вдруг затопило ощущение отчаянного сожаления. Хотелось вернуться назад, в прошлое, когда неверный поворот был еще впереди. Берти помог мне это понять, хотя испытывать к нему благодарность было выше моих сил. Я определенно ошибся. Корни цивилизации не уходят в ад – если не считать, конечно, что ад находится здесь. Корни цивилизации – в сердце каждого человека. Мысль дерзкая и опасная.

Подойдя к коттеджу, я увидел на крыше Руди. Хотелось думать, что он высматривает меня, – но, разумеется, это означало бы принимать желаемое за действительное.

Я прошел в дом, схватил с полки банку сардин и торопливо сорвал крышку. Дрожащими пальцами вынул кусочек рыбы и поднес к губам. Великолепно! Руди появился в дверях и внимательно наблюдал, как я слизываю пахнущее рыбой масло с пальцев и запускаю их в банку за следующим куском. Он не мяукал и не просил. Масло чудесно смягчило мои растрескавшиеся губы.

Прежде чем позвонить Бетани, я обыскал дом в поисках еды и съел две трети банки оливок вприкуску с крекерами. Несколько минут казалось, что меня вот-вот вырвет, и сильно, но я посидел неподвижно, и неприятное ощущение прошло. Как только еда успокоилась в желудке, я почувствовал прилив энергии. Поднялся и принял душ. Надо было срочно позвонить Бетани, но мне хотелось сделать это чистым.

* * *

В свежей рубашке, с зачесанными назад влажными волосами я позвонил Доктору, но ответа не получил. Потом я попробовал позвонить в Канаду Деборе и Клифтону. Конечно, мой телефон не был подключен к безопасной линии; все важное придется обсуждать лично. Но должен же я подать хоть какие-то признаки жизни.

– Вот ты где! – сказала Дебора. – Бетани уже несколько дней пытается связаться с тобой!

– Ну, я работал на удаленной площадке. В чем дело?

Что-то в ее тоне встревожило меня.

– Именно об этом она пыталась тебе сообщить. Папа в беде. Ей пришлось поехать в Бисмарк.

– Что? В Бисмарк? – Доктор вроде жил далеко от столицы штата. – О чем ты говоришь? Что случилось?

– Ну… на самом деле, лучше бы Бетани сама все тебе объяснила. Полиция… произошло недоразумение, вот и все. Или не просто недоразумение, но ведь папа старался только помочь своим прихожанам. Надо рассматривать картину шире.

Внезапно я почувствовал себя дурно и вынужден был присесть. Стула рядом не оказалось; я оперся спиной на стену, сполз по ней и оказался в конце концов сидящим на плиточном полу. Потому что я вспомнил. О, теперь я вспомнил! Странно, как я успел забыть за такое короткое время. Просто я был поглощен собственными заботами и переживаниями. Я же рассказал Берти о том, что Доктор незаконно торгует лекарствами! Берти обычно заставлял меня рассказывать ему все, что угодно, и все, что я знал, – и ему всегда было мало. Что бы я ни рассказывал, ему было недостаточно, так что я додумывал, изобретал, рассказывал сказки… и вообще, готов был на все, лишь бы он от меня отвязался. Когда я упомянул «лекарства», Берти навострил уши. Он требовал все больше и больше информации. Ну, я и рассказал ему больше. Не только о провозе лекарств через границу; я сказал, что речь идет, в частности, о метамфетамине и кокаине. Кокаин из Канады! Он по-прежнему хотел знать больше, еще больше. Я сказал, что существует громадная сеть, в которую вовлечены и церковь Доктора, и индейцы оджибве, и канадская полиция. Я наговорил ему всевозможных безумных вещей – лишь бы отстал! – и тут же забыл об этом. До настоящего момента.

Я вспыхнул от стыда, представив себе последствия. Стук в дверь. Интересно, кто за ним приехал? Патрульные? Полицейские в штатском? Интересно, как выглядят сотрудники Агентства национальной безопасности? Быстро сработали, ничего не скажешь! Я представил, как взволнованный Доктор грозит кому-то пальцем, как его выводят из дома и сажают в заднюю часть полицейской машины. Грустное, должно быть, было зрелище. Неужели дети видели?

– Бетани сказала, что позвонит, как только устроится в мотеле, – снова заговорила Дебора. – Она все еще пытается получить разрешение на свидание с папой. Они держат его там где-то.

Я уловил не все, что она потом говорила. Мне вдруг пришло в голову, что ее мужу, Клифтону, тоже угрожает большая опасность. Если его до сих пор не арестовали, значит, следят – ведь они страсть как хотят добраться до более крупного заговора, которого на самом деле не существует.

Вот и еще боль, которую я причинил Бетани.

– Где дети? – спросил я. – Как…

– Они здесь, Джордж. Позавчера Бетани привезла их к нам. Погода стоит отвратительная, на улице особенно не поиграешь. Хорошо, что есть Джой.

– Они с вами? Хоть это хорошо. Могу я поговорить с ними? Мне обязательно нужно с ними поговорить.

– Папа? – появился на линии голос Кристофера. – Где ты был?

В первый раз за всю свою короткую жизнь он использовал недовольный ворчливый тон в разговоре со мной. И я не смог даже отругать его за это.

– Я вернусь как только смогу. Я должен помочь маме. Ты хорошо себя ведешь, слушаешься тетю и дядю?

– Да. А дедушка что, заболел? – спросил он.

Очевидно, он именно так интерпретировал последние неожиданные события. А может, ему специально сказали неправду. Он говорил встревоженно, но я обрадовался: Кристофер не знает, что старик в тюрьме.

– Дедушка сильный человек, – сказал я ему. – Все будет хорошо. Кроме того, у него есть мы. Я приеду и сделаю все, что смогу. Честное слово.

Затем я сменил тему и заговорил о мисс Бриз; я хотел немного подбодрить мальчика. Он был рад услышать, что его стихотворение имело успех, и я не стал говорить ему, что она уехала с острова. Я вспомнил, что договорился с ней не терять связи, и почувствовал себя лучше. Безопаснее, что ли. Она не считала, что в ее жизни все кончено. Кто-кто, а мисс Бриз любого могла поучить терпению.

Трубку взяла Джинни.

– Я хочу домой, – сразу заявила она.

– Конечно, конечно, солнышко. Мы скоро поедем домой.

А сам подумал: где же, интересно, теперь наш дом? Точно не на острове, точно не в Гарден-Сити. Но это не имеет значения, потому что мы по-прежнему стремимся туда: в этом смысле где-то он все-таки существует. Это данность, фундамент, и я не должен допустить, чтобы он разрушился.

– Обещаю. Я построю для тебя дом.

* * *

– Кис-кис?

В последний день на острове я повел Руди вниз, в бухточку, – побродить в последний раз среди оставленных отливом луж, побаловать приятеля напоследок. Он не вернется со мной в Штаты. Мои вещи упакованы; коттедж закрыт. Я сумел договориться с военными и лечу на перекладных до авиабазы в Бельгии. При желании власти давно уже перехватили бы меня. По крайней мере, я в этом уверен. Тем не менее, на всякий случай в Брюсселе я планировал сесть на коммерческий рейс до Монреаля, а там взять напрокат машину и на ней уже ехать туда, где жили Дебора и Клифтон. Кот в клетке явно не вписывался в такой сложный маршрут.

Я уговорил новенькую учительницу, миссис Да Силву, взять Руди к себе. Конечно, я солгал ей, сказав, что скоро вернусь. Миссис Да Силва напомнила мне о том, что кошкам запрещен въезд на остров; ее шокировало, что мое начальство закрыло глаза на такое нарушение правил.

– Я не хочу говорить неприятные вещи, но иногда мне кажется, что кто-то наверху не слишком тщательно продумывает долговременные последствия.

– Вполне может быть, – согласился я.

Руди стоял на краю валуна и ждал. Он никогда не любил грубо демонстрировать свое нетерпение; никаких собачьих прыжков и ужимок. Скорее, легкое движение бакенбардами. Как будто слова: «Да неужели? Докажи!»

После нескольких неудачных попыток я застал наконец краба на спине и вскрыл его для Руди резким ударом. К тупому концу лавового обломка пристали кусочки хряща и панциря. Если взять такой камень и рассмотреть внимательно на фоне неба, да под разными углами, то можно вообразить его сходство с кем угодно. Я перевел глаза вниз, на Руди; кот уже жрал, умудряясь при этом сохранять достоинство. Может, для него это естественно.

– Я буду скучать по тебе, приятель, – сказал я ему. – Знаешь, тебя, возможно, ждет совершенно новая жизнь.

Вдалеке над водой дрожали очертания Омеги. Там № 4141 больше нет, это факт. Его история до сих пор не рассказана. Мы швырнули его в воду, отдали на волю течений, и теперь он может находиться где угодно. Где-то там, под мягко бликующими волнами.

Вот почему я теперь в первый раз смотрел на остров как на место, где может происходить все, что угодно… все, что только можно вообразить. Почему-то мне было грустно. И… тревожно, что ли. То, что произошло на острове, осталось в прошлом; но все это может вернуться. В мире нет ни определенности, ни надежности, теперь нет. Я изменился: это я знаю наверняка.

В настоящий момент я еще не в состоянии осознать это до конца. Мир вокруг замер в неподвижности, но спокойствия в нем нет. События слишком свежи в памяти.

Но я чувствую, что в этом мире меня стало меньше. Я не смог бы сказать, что это значит, но это правда. На мне не осталось видимых шрамов или ран. Но чего-то не хватает – чего-то, что невозможно заменить. Как можно увидеть то, чего нет?

Мало того, я навлек такие же испытания и на других. И опять, я не в состоянии до конца поверить в то, что произошло. Вместо этого я собираюсь принести свою опустошенность и поселить ее в доме, который обещал построить. Это пугает меня. Как, как восстановить себя? Я провел рукой по спине Руди – последнее прощай – и вспомнил день, когда мне пришлось наблюдать со стороны за выгрузкой ящика апельсинов. Вот с них снимают заклеенные непрозрачным скотчем очки-консервы, вот они стоят на коленях под раскаленным небом… В подобной ситуации стоять на ногах рискованно. Падать выше. Лучше стоять на коленях.

Примечания

1

Валидатор – устройство для проверки документов на электронных носителях.

2

Гитмо – американская военно-морская база, расположенная на Кубе в бухте Гуантанамо.

3

Хавбек – полузащитник.

4

Тачдаун – результативное касание края поля.

5

Криббидж – карточная игра, пользующаяся большой популярностью с XVII века. В основном распространена в США и Англии.

6

Йоги Берра – известный американский бейсболист.

7

КДП – командно-диспетчерский пункт, где располагается диспетчер.

8

Лайнбекер – игрок-универсал.

9

Здесь и ранее имеется в виду американский футбол. (Примеч. ред.)

10

Соккер – так в США называют футбол.

11

Квотербек – разыгрывающий, главный игрок нападения.

12

Лэнгли – комплекс зданий штаб-квартиры ЦРУ.

13

Фраза из фильма 1940 года, где будущий президент Рональд Рейган сыграл легендарного регбиста Джорджа Гиппа по прозвищу Гиппер. (Примеч. пер.)

14

«Аль-Джазира» – спутниковый телеканал, круглосуточно вещающий на арабском языке.

Content

Чарльз Холдефер
Наемник

Омега

Зиззу

Сторож брату моему

Примечания