Сергей Донской

Если завтра не наступит

Кавказская пленница

1

Осень в Грузии выдалась на славу, один погожий денек сменялся другим, таким же погожим, солнце светило вовсю, зелень горных склонов оставалась почти не тронутой желтизной увядания. Прозрачный ноябрьский воздух был свеж и чист, однако вышедший на балкон Гванидзе не стал вдыхать его полной грудью, а вместо этого достал сигарету и закурил.

Пачка настоящего «Парламента», которую он небрежно сунул в карман, стоила шесть лари – целое состояние по здешним меркам. За такие деньги можно было приобрести, например, два кило незаменимого в горах молочного порошка, двадцать литров хорошего бензина или накупить в ближайшем селении целые горы зелени, фруктов, орехов и кукурузы. При этом приличная квартира в пригороде Тбилиси оценивалась в каких-то шесть тысяч лари.

Ха! Скажите, пожалуйста!

Давид Гванидзе, выкуривавший две пачки «Парламента» в день, запросто смог бы обзавестись такой квартирой за счет одной только экономии на сигаретах. Впрочем, такого желания у него не возникало. Когда пришло время выбирать, Гванидзе предпочел поселиться в уединенном доме на Джавахетском нагорье, и такое положение вещей устраивало его во всех отношениях.

Он был неприхотливым человеком, привыкшим к спартанскому образу жизни. Тем не менее сбережения у него водились, солидные сбережения. Возможно, он был самым состоятельным человеком во всем малонаселенном Болнисском районе Грузии, простирающемся от границы с Азербайджаном до русла Куры.

Кто знает?

Гванидзе не сорил деньгами и вообще редко появлялся на людях. Минувшим летом он раз в неделю отправлялся в Тбилиси, чтобы обстоятельно пообедать в одном из тамошних духанов, где кормили ничуть не хуже, чем в дорогих ресторанах «Европа», «Метехи» или «Алазани». Гванидзе не любил ресторанную суету. Избегал он также новомодных клубов и казино, справедливо полагая, что на молодежных танцульках в «Казбеги» ему делать нечего, а визгливый джаз в гостинице «Аджария» пусть слушают те, у кого и без всякого джаза мозги набекрень. Если уж Гванидзе хотелось вкусить плодов ночной жизни, то он выкладывал пять лари за вход в кабаре «Оскар», наслаждался программой стриптиза, а потом выбирал девочку посочней да попышней и увозил ее к себе.

С недавних пор необходимость пользоваться платными услугами тбилисских проституток отпала. Все, что приобретал Гванидзе в столице, умещалось на заднем сиденье его джипа – продукты, курево, выпивка, всякие житейские мелочи или, например, старые манекены из папье-маше, завалявшиеся в парикмахерских. Последние доставались ему почти даром.

«Лендровер Дискавери» с шипованными данлоповскими шинами был единственным наглядным предметом роскоши, которую он себе позволял. Впрочем, какая это роскошь? На чем еще, как не на джипе, ездить по извилистым дорогам Малого Кавказа, вздымающимся на два-три километра над уровнем моря?

Слегка разреженный воздух был привычен для легких Гванидзе. Жилище в горах ему нравилось. Проблем с электричеством, газом и отоплением не возникало. Прежний владелец двухэтажного дома установил в подвале двигатели, работающие от мощных аккумуляторов электровозов. Они исправно качали и грели воду, а газовые камины, подключенные к баллонам, обогревали дом. Единственное неудобство доставляло монотонное жужжание, издаваемое этими устройствами. Но это была не такая уж высокая плата за уединение, к которому стремился Гванидзе.

Его дом находился в двух километрах от озера Табацкури, возникшего в незапамятные времена прямо в жерле остывшего вулкана. Четырнадцать квадратных километров чистейшей воды, и ни души вокруг. Когда-то тут было полным-полно туристов, но после развала СССР многое, очень многое переменилось.

«Был туризм, стал терроризм», – подумал Гванидзе.

Хотя мысль была забавной, он не улыбнулся. Его взгляд был прикован к кремовой «Волге», катившей по дороге, что пролегала вдоль скалистого побережья озера. У развилки машина свернула и начала преодолевать затяжной подъем к дому. Вскоре Гванидзе смог разглядеть на ее боку трафаретные шашечки, нанесенные в те незапамятные времена, когда еще существовали всякие там таксопарки, тарифы и графики выездов, о которых нынче и думать забыли. За рулем допотопной «Волги» сидел не кто иной, как старый армянин по прозвищу Ара, известный всей округе.

Как правило, он возил пассажиров из Тбилиси в райцентр Марнеули или в близлежащие поселки, куда не ходили рейсовые автобусы. Случалось, он даже доставлял редких гостей непосредственно к Давиду Гванидзе. Но нынче Гванидзе не ждал никаких гостей, да и человек, сидевший рядом с Арой, был ему незнаком.

Кто он такой, этот тип, прячущий глаза за сверкающими очками и баюкающий на коленях портфель с золочеными застежками?

Какая нелегкая его принесла?

2

Гванидзе спустился вниз, а затем, заметно косолапя и переваливаясь на ходу, направился к «Волге», остановившейся посреди двора.

Могучий, рослый, заросший черной бородой по самые глаза, с крупным носом, перечеркнутым шрамом, он смахивал на дикого горца, которому шутки ради вздумалось обрядиться в спортивный костюм и держать под рукой мобильный телефон вместо кинжала.

Вокруг «Волги» оседала густая пыль, серая и сухая, как порох. Никелированный олень сиял на раскаленном капоте, отражаясь в глазах Гванидзе. Один из них был стеклянным, что придавало взгляду обладателя пугающую проницательность, особенно когда он умышленно смотрел на собеседника по-орлиному, не мигая.

Ара, намеревавшийся поздороваться с хозяином дома, наткнулся на этот пристальный взгляд и предпочел уронить голову на баранку, прикидываясь сильно уставшим.

Зато распахнулась правая дверца такси, выпуская наружу козлобородого пассажира в легкомысленном голубом костюмчике. Гванидзе выжидательно замер. Что нужно здесь непрошеному гостю, который кряхтит и скрипит суставами, как дряхлый старик, а одевается, словно юноша, явившийся на первое свидание? Зачем он повязал яркий шейный платок и с какой стати выкрасил в морковный цвет свои седые кудри, на которые теперь и глядеть-то противно?

Задавая себе эти и многие другие вопросы, Гванидзе расплылся в радушной улыбке.

– Гамарджоба, – поздоровался он по-грузински.

Пожимая протянутую руку, приезжий не улыбнулся в ответ, а лишь досадливо поморщился:

– Насколько мне известно, ваша фамилия Гванидзе, а не Гамарджоба. Давайте не будем начинать знакомство с уверток и хитростей. Я приехал поговорить с вами начистоту.

Это было произнесено по-русски, и Гванидзе тоже перешел на русский, проделав это с автоматизмом водителя, переключившего скорость на горной дороге. В его голосе лязгнул металл.

– Говори, – грубо предложил он, давая понять, что не ожидает услышать из уст собеседника ничего интересного.

Тот спрятал руки с портфелем за спину и качнулся с пятки на носок:

– Итак, вы не отрицаете, что являетесь господином Гванидзе?

– Не отрицаю, – подтвердил Гванидзе, бросив испытывающий взгляд на таксиста, старательно дремлющего за рулем.

– И правильно делаете, – заверил его приезжий. – Это было бы глупо с вашей стороны. Я видел вашу фотографию, а зрительная память у меня отменная, не сомневайтесь.

– Фотографию? – удивился Гванидзе.

– Представьте себе, – важно кивнул приезжий.

– Мою?

– Да уж не вашего нынешнего президента с голубем мира на плече.

Вообразив себе эту картину, приезжий не удержался от насмешливого фырканья. Зрячий глаз хозяина дома, отметивший гнусную ухмылку гостя, сделался точной копией стеклянного.

– Где же ты видел мою фотографию? – спросил он.

– Не имеет значения, любезный. Пока не имеет значения.

Пальцы Гванидзе скрючились, подобно когтям беркута. Испытывая жгучее желание вцепиться в лацканы голубого пиджака и трясти его до тех пор, пока находящийся внутри наглец не откусит кончик собственного языка, он неприязненно осведомился:

– Эй, зачем загадками говоришь? Ты кто вообще такой, слушай?

– Я Падалица, московский адвокат, – заявил приезжий таким тоном, словно здесь, на крошечном плато, затерявшемся среди хребтов Малого Кавказа, это что-то значило.

– Не понял, – ухмыльнулся Гванидзе. – Все-таки падалыца или адывакат? – Он умышленно коверкал некоторые слова, хотя обычно изъяснялся по-русски почти без акцента.

Ответ был преисполнен спеси, присущей москвичам, плохо осведомленным о реалиях жизни за пределами столицы:

– Да, представьте себе, адвокат. Юрист.

– Ыюрыст, ага. – Гванидзе понимающе кивнул. – Только если ты приехал оказывать юридические услуги, то ошибся адресом, дорогой. Клиентура тут сыпыцыфыческая. Одни дикие свиньи вокруг. Им, извини, на адвокатов насрать с высокой горы.

– Я попросил бы вас держаться в рамках приличий, – повысил голос Падалица, бородка которого затряслась от возмущения. – Вы, между прочим, имеете дело с заслуженным юристом Российской Федерации, действительным членом совета Адвокатской палаты Москвы, награжденным золотой медалью имени Плевако!

– Действительный члэн… Плывако… – перечисляя регалии собеседника, Гванидзе скривился, будто нюхнул тухлятины. – Ты не нервничай, дорогой, не лезь в бутылку, ладно? Я просто хочу выяснить, как к тебе обращаться. Если я стану говорить тебе: «член», ты можешь обидеться. А Падалица звучит как-то не очень солидно, согласись.

– Между прочим, это очень известная и славная юридическая династия, – выпятил грудь Падалица. – Но обращаться ко мне лучше на «вы» и по имени-отчеству. К вашему сведению, зовут меня Генрих Павлович.

– И чего же ты от меня хочешь, Генрих Павлович? – прищурился Гванидзе.

В его устах это прозвучало почти оскорбительно: Падыловыч.

– Я приехал к Веронике Зинчук, – заявил Падалица, перемещая портфель под мышку. В стеклах его очков промелькнули зловещие отблески.

– Кто такая? – недоуменно вскинул брови Гванидзе.

– Не прикидывайтесь, любезный. Вам отлично известно это имя.

– Впервые слышу, мамой клянусь. Вероника какая-то… Кто она такая, слушай?

Издав саркастический смешок, Падалица извлек из портфеля свежий номер «Телегида» и продемонстрировал собеседнику фотографию на обложке.

– Хорошая девочка, – одобрил тот, – хотя, наверное, уже не очень молодая. Жаль, жаль. – Гванидзе сокрушенно чмокнул губами. – Спелый персик хорош лишь до тех пор, пока не перезреет. Курага из него не получится.

– Я не про фрукты с вами толкую, – помрачнел Падалица, – не про персики с курагой, а про известную певицу Веронику Зинчук. Все столичные масс-медиа трубят о ее исчезновении, гадая, куда она подевалась во время гастролей по Грузии, а кое-кто… – тут последовала значительная пауза, – а кое-кто отлично осведомлен о ее местонахождении, но почему-то молчит. – Высказавшись таким образом, Падалица поправил пальцем дужку очков и подался вперед. – Спрашивается: почему?

Давая понять, что он спит и ничего не слышит, таксист Ара всхрапнул, что получилось у него не слишком правдоподобно. Подхватив гостя под руку, Гванидзе увлек его подальше от «Волги» и заговорил не раньше, чем они оказались на безопасном расстоянии от волосатых ушей армянина.

– Пойми, дорогой, ты не по адресу обратился, – гудел он. – Я не увлекаюсь музыкой, не читаю газет.

– Но телевизор смотрите? – предположил Падалица, покосившись на тарелку спутниковой антенны. – За последнюю неделю было несколько репортажей о провалившихся гастролях Вероники Зинчук и Константина Каренина. Знаменитый дуэт как-никак. Любимцы публики.

– Дуэт? – переспросил Гванидзе. – Не знаю такого. Ну-ка, напойте что-нибудь из их репертуара.

– Прекратите паясничать! – прикрикнул Падалица, которому всегда было не занимать гонора. – Я приехал побеседовать с Вероникой от имени и по поручению своего клиента. Если она не проявит благоразумия, Константин начнет бракоразводный процесс в одностороннем порядке и лишит ее не только имущественных, но и материнских прав. Он дает ей шанс в память о прошлом. – Открыв журнал на нужной странице, Падалица протянул его Гванидзе. – Вот, читайте. – Он ткнул пальцем в обведенную фломастером статью. – Надеюсь, после этого у вас не останется сомнений в серьезности наших намерений.

3

Недоверчиво приподняв брови, Гванидзе полюбовался красочным снимком дуэта, а потом пробежался взглядом по набранному курсивом тексту:

Слухи о том, что у Константина Каренина и Вероники Зинчук с личной жизнью не все в порядке, ходили уже давно. Теперь же сплетники категорически заявляют о грядущем разводе. Записываться на пару Каренин и Зинчук давно перестали, потом они прекратили появляться вместе на светских вечеринках и давать интервью, а теперь, говорят, Вероника и вовсе сбежала с любовником, оставив Костю в одиночестве прямо накануне его 35-летия. Это произошло во время совместного кавказского турне, что повлекло за собой внушительные штрафные санкции от организаторов концертов. Однако моральный ущерб, причиненный Вероникой супругу, обещает многократно превысить размеры ущерба материального. Если дело будет доведено до суда, Вероника Зинчук рискует остаться у разбитого корыта.

Пока что ситуация напоминает затишье перед бурей. Каренин перестал бриться и хранит угрюмое молчание. Четырехлетнюю дочь вместе с тещей певец отправил отдыхать в Турцию, из чего журналисты сделали вывод о начале очередного каренинского запоя. В прессе даже проскользнули сообщения о том, что Константина постоянно видят в московских барах, где он заливает горе неимоверным количеством виски в компании длинноногих девиц из модельного агентства «Эскорт-плюс».

Автору неизвестно, как обстоит дело по ночам, но днем Константин почти трезв, собран и, похоже, намерен добиваться сатисфакции самым решительным образом. Уже наняты лучшие частные детективы и адвокаты, собравшие необходимые документы для оформления развода.

– Чушь, – прокомментировал Гванидзе, возвращая журнал. – Этим газетчикам больше не о чем писать, что ли? Константин Каренин какой-то, Вероника… Кому они нужны? Лично я про них ничего не знаю и знать не хочу.

– Не прикидывайтесь, господин Гванидзе, – сурово произнес Падалица. – Вы не только знакомы с Вероникой Зинчук, вы прячете ее у себя, да-да, прячете, любезный. Я ведь не случайно к вам приехал. Пусть Вероника выйдет ко мне, и тогда я оставлю вас в покое. В противном случае мне придется обратиться в соответствующие органы.

– В какие органы, дорогой?

– Да хотя бы в ФСБ России.

Гванидзе выпучил глаза:

– Русские приедут в Грузию, чтобы арестовывать неверную жену?

Падалица, придерживая очки, отрицательно качнул головой:

– Они займутся вами.

– Какое им до меня дело?

– Сами знаете, любезный. Здесь, – Падалица многозначительно похлопал по портфелю, – здесь находятся кое-какие сведения, касающиеся непосредственно вас. Детективы, искавшие Веронику, не поленились поинтересоваться вашей персоной и накопали немало любопытного. – Падалица приблизился к Гванидзе вплотную и понизил голос: – Одним словом, или вы предоставляете мне возможность повидаться с Вероникой, или я обеспечиваю вам свидание с российскими спецслужбами.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – упрямо гнул свое Гванидзе.

Бороденка Падалицы встопорщилась. Чуть ли не щекоча ею ухо собеседника, он с угрозой прошептал:

– Тогда, может быть, напомнить вам о неком полевом командире чеченских боевиков по кличке Чака-медведь? Его прозвали так за косолапую походку, которая появилась у него после ампутации отмороженных пальцев ног, а операцию он сделал себе сам, без наркоза.

– Неужели? – дернул бровью Гванидзе.

– В молодости Чака закончил Краснодарский медицинский институт, где его научили обращаться со скальпелем, – многозначительно произнес Падалица. – Однажды он даже осколок мины себе из глазницы удалил, тоже собственноручно.

– Не может быть!

– Может, любезный, еще как может. С тех пор один глаз у Чаки вставной, в точности, как у вас. – Воодушевленный угрюмым молчанием Гванидзе, Падалица перешел на приглушенную скороговорку: – Впрочем, бог ему судья, Чаке. Обещаю вам полную конфиденциальность. По большому счету мне нет никакого дела до вашего героического прошлого. Выдайте мне Веронику, и я оставлю вас в покое. Зачем она вам? Немолодая избалованная дамочка с задатками хронической алкоголички. Между нами говоря, я подозреваю, что без ретуши и грима она не так уж хороша собой. Стоит ли рисковать ради этой сомнительной особы?

Черные зрачки Гванидзе – настоящий и искусственный – вспыхнули, как пара угольков, а шрам на переносице побелел, выделяясь на смуглой коже заметней обычного. Поглаживая его пальцем, Гванидзе заговорил самым примирительным тоном, на который был способен:

– Не знаю, что там наплели тебе твои сыщики, но произошла ошибка. Вероники в моем доме нет, никакого Чаку я не знаю. Возвращайся в Москву, вот тебе мой добрый совет, дорогой. А сюда дорогу забудь. Закон гор обязывает меня быть гостеприимным, но этот же закон велит мне охранять свое жилище от врагов. С оружием в руках, – уточнил Гванидзе, запуская руку в карман, где ничего, кроме сигаретной пачки, не было.

Падалица опасливо отстранился.

– Вы с ума сошли, – процедил он, пятясь. – Я предлагаю вам взаимовыгодную сделку, только и всего. Будьте благоразумны…

– Кому здесь не хватает благоразумия, так это тебе, – отчеканил Гванидзе, наступая. – Убирайся, прохвост, пока я не прогнал тебя пинками! Пошел вон!

– Ах так? – ощерился Падалица. – Ладно, я уеду. Но не обижайтесь, когда вместо меня здесь появятся люди, которые давно ищут с вами встречи.

В тот момент, когда он суетливо протискивался в такси, дверь дома распахнулась. Гванидзе резко обернулся, едва не вывихнув шею. Нижняя челюсть Падалицы отвисла.

На крыльце показалась женщина, с недоумением уставившаяся на стоящую посреди двора «Волгу».

Это была Вероника Зинчук собственной персоной. Не слишком трезвая, растрепанная, в длинной ночной рубашке на голое тело, с бутылкой вина в левой руке и с дымящейся сигаретой в правой.

– У нас гости? – манерно спросила она, округлив и без того большие глаза, придававшие ей сходство с мультипликационной стрекозой.

– Вах! – с досадой воскликнул Гванидзе, как это сделал бы на его месте любой грузин, попавший впросак.

Угольки в его зрачках потухли. Взгляд затуманился. Рука, сунутая в карман, смяла пачку «Парламента» да там и осталась. Стиснутая в кулак.

4

Падалица выскочил из машины, как чертик из табакерки, и, размахивая портфелем, заторопился к дому.

– Вероника?

Присмотревшись к нему, она, наконец, сообразила, что появилась во дворе некстати, и тут же исчезла, захлопнув дверь. Гванидзе, не сдвинувшийся с места, выругался сквозь зубы:

– Безмозглая куропатка! – Взглянув на адвоката, злобно прибавил: – Баран безмозглый.

А тот, победоносно вскинув бородку, уже направлялся к нему. Остановившись перед Гванидзе, он спросил, усмехаясь:

– Ну как, вы по-прежнему будете утверждать, что я ошибся адресом? Или все-таки согласитесь уделить мне толику своего драгоценного внимания?

Голос Падалицы был пропитан ядовитым сарказмом. Гванидзе смерил его тусклым взглядом:

– Уделю.

– Тогда повторю свои условия…

– При посторонних ничего обсуждать не буду, – резко сказал Гванидзе, изо всех сил сдерживая клокочущую в груди ярость. – Пошли в дом, там поговорим.

Адвокат оглянулся на сонно хлопающего глазами таксиста, окинул внимательным взглядом двор и решил рискнуть. Причитающийся гонорар был слишком велик, чтобы отступать теперь, когда поручение было наполовину выполнено. Кроме того, у Падалицы имелся свидетель, присутствие которого вселяло в него уверенность. Следуя за хозяином дома, он вошел в просторную темную комнату с закопченным жерлом камина и чинно сел на предложенный стул, положив руки поверх застеленного скатертью стола. Не произнеся ни слова, Гванидзе удалился, а через несколько секунд на его месте возникла заламывающая пальцы Вероника. Ни сигареты, ни бутылки при ней не было, но набросить халат она почему-то не удосужилась, так что у Падалицы появилась возможность убедиться в почти идеальной прозрачности ее ночной рубашки. В результате он на некоторое время лишился дара речи, зато его зрение невероятно обострилось, позволяя разглядеть такие детали, о которых он прежде не подозревал.

Груди Вероники казались парой тугих объемистых мячиков, спрятанных за пазухой, все ее сдобное тело было усыпано крупными изюминами родинок, а рыжая растительность на лобке свидетельствовала о том, что певица вовсе не жгучая брюнетка и не натуральная блондинка, каковой любила представать на сцене и в клипах.

Падалица шумно сглотнул. Круглые глаза Вероники смотрели на него напряженно и испуганно. Будучи москвичкой, она узнала именитого адвоката, часто мелькавшего на светских тусовках, и явно не знала, как себя вести.

– Вы… – Падалица кашлянул в кулак. – Вы можете переодеться, я не тороплюсь.

Оглянувшись на дверь, Вероника энергично помотала головой, отчего ее груди пришли в движение, тяжело колыхнувшись под тонкой тканью. В жизни певица не выглядела красивее, чем на фотографиях или на экране, но была намного аппетитней. Чувства Падалицы пришли в смятение. Он не знал, куда девать глаза. Еще никогда ему не приходилось вести переговоры в столь щекотливой ситуации. Беспрестанно покашливая, словно неизлечимый туберкулезник, он постучал пальцами по лежащему на коленях портфелю и заставил себя перейти к сути дела:

– Ваш, гм, супруг уполномочил меня сообщить вам следующее. Сам факт супружеской измены его абсолютно не волнует, но своим вызывающим, гм, поведением вы дискредитируете семейный дуэт и бросаете тень на доброе имя, гм, Константина Каренина. – Воровато поглядывая на туманные очертания фигуры собеседницы, Падалица не мог отделаться от желания повалить ее на пол, чтобы продолжить общение в более непринужденной обстановке. – Вы ведь не только, гм, жена, но и мать, – воскликнул он тем страстным тоном, без которого не обходится ни одно выступление опытного адвоката. – Вам должно быть стыдно за свое недостойное поведение, милая моя!

– Мне стыдно, – тихо сказала Вероника и снова оглянулась на дверь. Создавалось такое впечатление, что она находится в комнате не по собственной воле, а по указке Гванидзе.

«На что они рассчитывают? – спросил себя Падалица. – Хотят соблазнить меня, как какого-то желторотого мальчишку? Что ж, пусть попробуют!»

«Пусть, – оживился внутренний голос, – пусть попробуют. Мы ведь своего не упустим, верно?»

– Это хорошо, что вам стыдно, – важно наклонил голову Падалица. – Значит, не все потеряно. Сейчас мы вместе сядем в такси и поедем в аэропорт. Константин был вне себя от ярости, когда вы сбежали с этим… – голос Падалицы понизился до шепота, – с этим неотесанным дикарем, но он дает вам шанс. Одумайтесь. Паблисити такого рода отразится на вашей карьере самым пагубным образом. Константин не хочет огласки, воспользуйтесь же его благородством.

– Благородство! – скривилась Вероника. – Такое впечатление, что речь идет о каком-то рыцаре, а не о моем муженьке-забулдыге, который, наверное, заметил мое отсутствие лишь на второй день.

– Выяснять отношения будете дома, – тихо произнес Падалица. – Одевайтесь – и поехали. Вы даже не представляете, с каким монстром связались. Гванидзе не тот человек, за которого себя выдает.

– А кто же он?

– Ого, милая моя! Я осведомлен о некоторых его кошмарнейших злодеяниях. – Падалица выпучил глаза, как если бы подавился сливовой косточкой. – В начале девяностых, когда чеченцы чуть ли не каждый день брали заложников, чтобы потребовать выкуп у родственников, так называемый Чака-медведь зверствовал с особой жестокостью. Отрубал пленным пальцы, руки, отрезал уши… А однажды, не получив денег, он содрал кожу с лица итальянской журналистки, заснял ее обезображенный труп на видео и отправил кассету в редакцию. Как вы можете терпеть общество такого садиста?

Вероника вздрогнула всем телом и наклонилась, опираясь об угол стола.

– Зачем вы рассказываете мне эти ужасы? – прошипела она, обдав собеседника запахом перегара. – Какой еще Чака? При чем тут Гванидзе?

Падалица подался вперед, чтобы ответить, но не успел. Дверь открылась, впуская в комнату хозяина дома. Буравя своим зрячим глазом то Веронику, то адвоката, он невозмутимо произнес:

– Генрих Падылович хочет сказать, что Чака и Гванидзе являются одним и тем же человеком. Он прав. И что дальше?

5

Вероника Зинчук не была готова к ответу на этот вопрос. Она не знала, что делать дальше. Она совсем запуталась в своих отношениях с мужчинами и алкоголем, в особенности с алкоголем. Ведь именно из-за него все пошло наперекосяк.

Неудачно записанный вокал можно подкорректировать за микширским пультом, а как быть с неудачно сложившейся судьбой? Жизнь не отмотаешь обратно, не перепишешь заново, не очистишь от фальши. И получается в итоге полная лажа.

Своей главной ошибкой Вероника считала брак с Константином Карениным, представлявшимся ей, провинциалке из циркового училища, богом с музыкального Олимпа. Теперь, когда обоим перевалило за тридцать, она находила в нем гораздо больше изъянов, чем достоинств. Внешне он по-прежнему смахивал на Бельмондо, но этот Бельмондо все сильнее, все заметней опухал от пьянства. Да и сама Вероника тоже не хорошела, переняв Костину манеру взбадриваться крепкими напитками. На то они и крепкие, чтобы побеждать слабых. Одних раньше, других позже.

Константин вступил в эту неравную битву еще студентом-первокурсником, обзаведясь к тридцати годам хронической язвой желудка и целой горой коробок из-под коллекционного коньяка. «Построю из них дворец, и будем там жить», – приговаривал он в подпитии, и Вероника улыбалась, хотя сердце ее сжималось от смутной тревоги.

Впрочем, тревога вскоре улетучилась, точнее, была задвинута в самый дальний уголок сознания. Сразу после венчания Константин Каренин, находившийся тогда в зените популярности, привел молодую жену в огромную двухэтажную квартиру в доме на набережной, напротив Киевского вокзала. Обстановка тут была потрясающая. Репортеры, явившиеся полюбоваться семейным гнездом звездной пары, позеленели от зависти и не замедлили по этому случаю надраться. «Все это создавал я сам, с дизайнером и строителями, – похвалялся перед ними Константин. – Я хотел любимой жене подарить этот быт и подарил. Вместе с собой».

«И вместе со своим папашей», – мысленно добавляла Вероника.

Свекор жил прямо над супругами и, будучи заядлым бильярдистом, никогда не упускал случая спуститься вниз, чтобы, как он выражался, «постучать шарами».

«Погреметь костями», – по мнению Вероники, это звучало ближе к истине.

Каренин-старший частенько напивался до такого катастрофического состояния, что засыпал прямо на бильярдном столе, откуда с грохотом сваливался под утро. Вероника упорно не желала воспринимать это как милое чудачество. Константин, заглядывавший в бутылку все чаще и чаще, оправдывал папашу, а заодно и себя.

«Все по-разному себе нервы успокаивают, – примирительно говорил он. – Кто-то, знаешь, крестиком вышивает, рыбку ловит или пульку расписывает, но нам, артистам, людям творческим, а потому легковозбудимым, этого не дано. У нас постоянно нервы на пределе, а их нужно расслаблять».

«Так все-таки бильярдом или алкоголем?» – язвительно спрашивала Вероника. «Алкоголем, как это ни банально, – вздыхал Константин, открывая бар. – К моему глубочайшему сожалению».

«Ну, тогда и я воспользуюсь твоим рецептом, – заявила однажды Вероника. – Наливай, творческая натура».

И было налито, и было выпито… И пошло-поехало… И оказалось, что двум на славу расслабившимся артистам может быть очень тесно в одной квартире. Даже в самой просторной, даже в самой шикарной. А еще оказалось, что лучше бы все-таки Вероника вышивала крестиком, чем следовала примеру мужа. Потому что она не просто прошла его путем, а покатилась – стремительно и безоглядно.

Редко какое турне пары обходилось без совместных пьяных эксцессов, а когда Константин с Вероникой появлялись на тусовках, фотографы не отходили от них, предвкушая очередной скандал или даже обмен пощечинами, сделавшимися чем-то вроде коронного номера дуэта. Такая вот у них появилась семейная традиция. Традиция появилась, а семья фактически распалась.

Окончательно это стало ясно во время последних гастролей по Грузии.

И зачем только супруги согласились поучаствовать в празднествах по поводу дня рождения художника Пиросмани в его родной кахетинской деревеньке Мирзаани? Бессмысленный вопрос. Главное, что они согласились. Может быть, захотели блеснуть во всей своей московской красе перед местной элитой. Может, им польстило то, что приглашение было собственноручно подписано канцелярией харизматического Михаила Саакашвили. А может, они просто решили угоститься настоящими грузинскими винами, которые в Москве не купишь ни за какие деньги. Ведь «Мукузани», «Александреули» и «Хванчкара» совершенно не переносят перевозки на дальние расстояния. Достаточно сильно щелкнуть по бутылке, чтобы капризное кахетинское вино потеряло свои неповторимые вкусовые качества.

Об этом поведали артистам организаторы праздника Пиросманоба, утверждавшие, что «Мукузани» или «Киндзмараули» следует потреблять прямо на месте. Именно так поступал великий поэт Пушкин, который предпочитал кахетинское вино бургундскому, говорили они. А если сам великий Пушкин не брезговал угощением местных виноделов, то его благодарным потомкам и вовсе негоже отказываться от предложенной чести.

И благодарные потомки не отказались. И позволили увезти себя в Мирзаани. И сполна испытали на себе все прелести грузинского застолья.

Начиналось все довольно чинно. В родной деревне Пиросмани собрались сотни почетных гостей, среди которых были киноартисты, культурные деятели, послы, министры и даже гарант Конституции собственной персоной. Опустошив рог, преподнесенный ему девушками в национальных костюмах, он задумчиво выслушал хвалебную песнь, а потом вдруг вскинул голову, полыхнул очами, сверкнул зубами и преисполнился такой невиданной энергии, что дальнейшее напоминало сошедшую с тормозов карусель.

Тосты, тосты, тосты. Песни, пляски. И снова тосты, тосты. За великого Пиросмани, этого грузинского Леонардо да Винчи, Пикассо и почему-то Лермонтова. За великого Пиросмани и не менее великую Грузию. За великого Пиросмани и величайшего президента великой Грузии. А также за дорогих гостей, за их уважаемых родителей и снова за несравненного президента, который для всего народа все равно что родной отец и Пиросмани в одном лице.

Воспоминания Вероники о празднике были отрывочными, как музыкальный клип. Вот ее с мужем ведут по музею, смахивающему на гитлеровский бункер, а вот они дышат свежим воздухом, стоя на террасе, откуда открывается чудесный вид на Алазанскую долину. Экскурсоводам приходится верить на слово, поскольку внизу все затянуто вечерней мглой…

Твердо решив немедленно возвращаться в Тбилиси, чтобы успеть на концерт, Вероника с Константином внезапно оказываются на дощатой сцене под открытым небом, исполняя а капелла свой последний хит сезона, плавно переходящий в «Где же ты, моя Сулико», подхваченную многоголосым хором зрителей. Над головами супругов балкон с микрофонами, оттуда звучат речи министров, поэтов и ученых, перемежающиеся песнями и плясками внизу…

В какой-то момент Веронику вежливо берут под руки и подводят к какому-то важному деятелю, пожелавшему лично засвидетельствовать свое почтение. Она завороженно наблюдает за брызгами слюны, слетающими с его острых зубов, отстраненно думает о кролике из мультфильма про Винни-Пуха и никак не может взять в толк, о чем ей толкуют. Стоящие вокруг охранники сканируют происходящее взглядами, запустив руки под полы двубортных пиджаков…

Затем деятель куда-то исчезает, а Вероника… такое впечатление, что она тоже исчезает на время… после чего обнаруживает себя сидящей за грандиозным столом человек на пятьсот. Константин, зачем-то напяливший на себя кудлатую папаху, объясняет ей, что они присутствуют на «пацхе», что в переводе с грузинского означает «плетенная из лозы беседка для приятного времяпрепровождения».

Какая беседка? – недоумевает Вероника. – Где?

Константин говорит что-то про пир на весь мир, но его просят помолчать, потому что над столом вырастает грузная фигура министра культуры, взявшего на себя роль тамады. Все дружно выпили за провозглашенный батоно министром тост и затянули громогласную песню, причем Вероника каким-то образом умудрялась подпевать на чистейшем грузинском языке, во всяком случае, ей так казалось. Дорогим гостям без конца подкладывали шашлыки, хашламу и зелень, подливали вина, и она чувствовала себя необыкновенно остроумной, очаровательной и бодрой… до тех пор, пока не очнулась в темном салоне автобуса, катящего куда-то сквозь предрассветные сумерки.

Безумно хотелось пить. Вероника привстала, ища взглядом Константина или кого-нибудь из музыкантов. Все спали вповалку, кто – раскинувшись, а кто – скрючившись на сиденьях. Выбравшись в проход, Вероника, хватаясь за спинки кресел, двинулась вперед, где в мертвенном свете приборной доски смутно белел пиджак мужа. Водитель оглянулся и осклабился, отчего происходящее смутно напомнило сцену из фильма «Кошмар на улице Вязов».

Постукивая зубами, Вероника приблизилась к мужу. На его коленях раскачивалась всклокоченная голова какой-то прикорнувшей шлендры, работающей в группе на подтанцовках. Хорошо устроилась, тварь, подумала Вероника, трогая Константина за плечо. Он не просто встрепенулся, а подпрыгнул на сиденье и вытаращил глаза. Они у Константина были хмельные, но совершенно несонные. Как и у приподнявшейся шлендры, оторопело уставившейся на Веронику.

«Вытри губы, блядь», – сказала ей Вероника, сразу смекнувшая, что к чему.

Шлендра машинально подчинилась.

«Тебе померещилось, – нахально заявил Константин. – Спросонья».

«Штаны застегни, – сказала Вероника, прежде чем отправиться на свое место. – Хотя теперь это совсем необязательно».

Ее по-прежнему мучила жажда, и первое, что она сделала по прибытии в гостиницу, так это влила в себя целый литр боржоми. Вместе со стаканом ароматной тархунной водки. Константин принялся было выяснять отношения, но потом тоже выпил водки, промямлил, что он вправе вести себя так, как ему вздумается, и завалился спать. Прямо в шикарном белом пиджаке и мятых брюках.

«Урод», – сказала ему Вероника и вышла из номера.

И было утро, и какой-то дымный подвал, и какая-то красная бурда в бочках, и маслянистые взгляды немолодых мужчин, и горящие взгляды трех юношей с одинаковым персиковым румянцем на щеках.

«Вероника хочет умереть, – сказала им Вероника. – Кто поможет Веронике?» Юноши по-беличьи зацокали языками и моментально сгруппировались вокруг нее. Они не признали в ней знаменитую певицу Зинчук, это ее огорчило, но, выпив очередную кружку бурды, она воспряла духом и попросила новых знакомых показать ей Тбилиси.

Они с готовностью согласились, такие славные, такие симпатичные юноши. Вывалившись шумной компанией из кабачка, вчетвером накупили фруктов на рынке, потом куда-то поднимались на фуникулере, потом долго шагали по узким улочкам, где на каждом шагу попадались крошечные лавчонки, неотличимые друг от друга. Кажется, пора возвращаться обратно, сказала себе Вероника, продолжая идти вперед. Под ее ногами громыхали рифленые железные листы узенького моста через реку.

«Это Кура?» – спросила она, опасливо глядя на грязное бурление под собой.

«Кура, Кура», – заверили ее юноши и почему-то засмеялись.

Их смех Веронике определенно не понравился. Очень уж он напоминал заливистый собачий лай. Да и движения юношей сделались по-кобелиному суетливыми, вихлястыми. Стоило Веронике остановиться, как они подхватили ее на руки и потащили вперед, азартно переговариваясь по-своему. Старуха в черном, стоявшая на пригорке, равнодушно отвернулась и пошла прочь. Других людей вокруг не было. Домов за мостом тоже не было, только пустынная лента шоссе, огибающая скалистый уступ. Подножье уступа утопало в густой зелени. Туда-то юноши и волокли брыкающуюся жертву. Уже молча.

Если бы не их тяжелое сопение да невнятные возгласы Вероники, было бы совсем тихо. Как в страшном сне. В самом страшном сне, когда ты не имеешь возможности воспротивиться тому, что с тобой происходит.

Двое юношей держали Веронику за руки, один сжимал ее обтянутые джинсами ляжки. Он возглавлял процессию, отчего получалось, что Веронику несут вперед ногами. Как на похоронах, пронеслось в ее голове. А еще она подумала, что напоминает козявку, попавшуюся в лапы беспощадных муравьев.

– Отпустите меня!

Отчаянно вскрикнув, она начала вырываться, делая это с таким остервенением, что вскоре сумела выскользнуть из расстегнутой куртки и упасть спиной на асфальт. Из глаз брызнули искры. Юноши, в распоряжении которых остались лишь пустые рукава куртки, по инерции налетели на идущего впереди товарища. Образовалась куча-мала, в ходе которой Веронику как следует попотчевали руганью и тумаками. Но она услышала шум приближающейся машины и, до предела напрягая голосовые связки, завизжала на всю округу:

– Помогите-ееее!!!

Два выстрела, прозвучавшие из затормозившего «Лендровера», спугнули нападающих, но почти не произвели впечатления на Веронику. Она устала. У нее не осталось ни сил, ни эмоций. Чувствуя себя механической куклой, у которой закончился завод, она позволила усадить себя в машину и увезти в неизвестном направлении. Ей даже не пришло в голову поинтересоваться, как зовут ее спасителя. Он представился ей сам. Но не раньше, чем Вероника сообразила, что из гостеприимного дома Гванидзе ей никуда не деться.

Да и куда ей было деваться?

6

– И что дальше, я спрашиваю?

Голос Гванидзе был полон холодного презрения. Скрестив руки на груди, он разглядывал Падалицу, как разглядывал каких-нибудь десять лет назад русских пленников, приговоренных к смертной казни. Тогда он был зорок и быстроног, а под его началом находилось от полутора до двух сотен воинов, готовых отдать жизни за независимость Ичкерии.

Отдать жизни русских.

Тысячи жизней, десятки тысяч, сотни.

С годами чеченец Нодар Ахметович Шалаев, ныне выдающий себя за гражданина Грузии Гванидзе, стал не таким непримиримым и кровожадным. Ему вовсе не хотелось мотаться в зимнюю стужу по горам, питаясь растопленными в кипятке сникерсами, преодолевая заснеженные перевалы и ютясь в походных палатках. Да и вряд ли он был способен на это. Косолапый, погрузневший, остепенившийся, он занялся чем-то вроде организации связей с общественностью, а подвал его дома превратился в перевалочную базу для припасов, оружия и боевиков, переправляемых в Чечню.

Обзаведясь в Тбилиси нужными связями, легализовавшись и отойдя от непосредственной террористической деятельности, Гванидзе даже думать забыл о том, что русские могут предъявить ему претензии за былые подвиги, многие из которых были запечатлены на видеокассетах. Неожиданный визит московского адвоката напомнил ему о бурном прошлом не хуже, чем стеклянный глаз или шрам, пересекающий переносицу.

– Я вижу, что ты не знаешь, как быть дальше, ыюрыст, – заключил он, так и не дождавшись ответа на свой вопрос.

– Знаю, – возразил Падалица, глаза которого бегали из стороны в сторону все быстрее и быстрее. – Мы с Вероникой уезжаем.

– На чем? – вкрадчиво поинтересовался Гванидзе. – Может быть, ты полагаешь, что я предоставлю тебе собственную машину? Или быстроногого скакуна, на котором ты унесешься вдаль, обнимая похищенную красавицу?

Последнее предположение заставило Гванидзе насмешливо фыркнуть, но Падалица, разумеется, не улыбнулся. Ему было не до смеха. Хозяин дома по-прежнему преграждал выход из комнаты, а гостю хотелось выбраться отсюда как можно быстрее. Даже без Вероники Зинчук, дальнейшая судьба которой внезапно перестала волновать Генриха Павловича Падалицу. Своя собственная судьба – вот что представлялось ему самым важным на данный момент.

– Если вы забыли, то я напомню, – произнес он предательски дрогнувшим голосом. – Снаружи меня дожидается такси. Разрешите пройти.

Падалица сделал порывистое движение в сторону двери, но вынужден был остановиться, поскольку Гванидзе не сдвинулся с места. Сверля гостя мрачным взглядом, он осклабился:

– Не разрешаю. Во дворе тебе делать нечего, адывакат. Такси там нет.

– Как нет?

Потрясенный Падалица оглянулся на безмолвствующую Веронику, словно надеясь на поддержку с ее стороны. Вид у нее был нетрезвый и несчастный. Встретившись взглядом с Падалицей, она поспешила потупиться. Зато Гванидзе улыбнулся еще шире.

– Таксист уехал, – пояснил он.

– Почему уехал? – воскликнул Падалица. – Я его не отпускал! Я с ним не расплатился!

– С ним расплатился я. Дал Аре пятьдесят баксов и сказал, что мой дорогой гость остается обедать. Ты ведь остаешься, Генрих Падылович?

– Нет! – это походило на вопль отчаяния.

– Остаешься, – уверенно возразил Гванидзе, вытряхивая из рукава узкую никелированную полоску стали.

Скальпель?

Скальпель…

Не веря своим глазам, Падалица снова обернулся. Вероника с расширившимися от ужаса глазами и руками, поднесенными ко рту, пятилась в глубь комнаты. С комода, об который она ударилась бедром, упала статуэтка. Резкий звук вывел Падалицу из оцепенения. Уставившись на приближающегося Гванидзе, он отшвырнул портфель и выхватил из кармана мобильник:

– Еще шаг, и я звоню в милицию.

– В Грузии нет милиции… – Взмахнув скальпелем, Гванидзе уточнил: – Тут полиция, на западный манер.

– А! – закричал Падалица, роняя телефон. – А! А!

Пальцы, по которым прошлось острое лезвие, разжались сами собой. Один из них повис на лоскуте кожи. Из глубокого пореза хлестала кровь.

– Что же ты не звонишь? – осведомился Гванидзе, делая новый выпад. – Ты звони, раз собрался.

– А!

Схватившийся за пронзенную шею, Падалица никак не хотел верить, что это происходит с ним наяву. Отняв липкую ладонь от раны, он попытался заслониться, но – вж-жик: скальпель, превратившийся в сверкающую дугу, рассек руку, как шляпку перезрелого гриба.

Гванидзе, ноздри которого раздулись от запаха крови, чиркнул лезвием по второй руке завизжавшего Падалицы. Наступил на упавшие очки. Пнул телефонную трубку. Перехватил метнувшуюся к двери Веронику и толкнул ее обратно с такой небрежной легкостью, будто имел дело не с женщиной, а с ворохом тряпья.

– Представление только начинается, – провозгласил он. – Генрих Падылович не соврал, когда сказал, что я содрал кожу с лица одной журналистки. Но это не вся правда. – Забравшись на стол, за которым укрылся истекающий кровью Падалица, Гванидзе замер, готовясь к прыжку. – Правда заключается в том, что я поступал так почти со всеми пленниками. Сейчас вы оба убедитесь в этом.

Взвыв от ужаса, Падалица ринулся к выходу, продвигаясь вдоль стены, чтобы обогнуть стол. Спрыгнувший Гванидзе обрушился на него всей тяжестью своего тела, припечатав к облицовке камина. Дважды вонзив скальпель чуть выше поясницы противника, он развернул его к себе лицом и нанес серию колющих ударов в живот.

– Не надо, – попросил Падалица, сползая по стенке. – Это противозаконно. Зачем же так? Вы не имеете права…

Не говоря ни слова, Гванидзе опустился на одно колено рядом, продолжая орудовать скальпелем.

Некоторое время зажмурившаяся Вероника слышала лишь его сопение и слабые стоны обессиленной жертвы, но под конец Падалица издал такой душераздирающий визг, что она невольно открыла глаза.

И совершенно напрасно.

Лицо повернувшегося к ней Гванидзе походило на перекошенную гипсовую маску, забрызганную кровью. Что касается несчастного адвоката, то лица у него уже не было, совсем.

7

Веронику, сидящую на ковре в углу комнаты, затрясло, как будто сквозь нее пропустили ток высокого напряжения. Это просто сон, страшный сон, твердила она себе, пока Гванидзе тщательно вытирал скальпель и окровавленные руки об голубой пиджак убитого, а потом рылся в его карманах, откладывая в сторону найденные вещи. Завершив обыск, он выгреб из портфеля Падалицы бумаги, бегло просмотрел их и сложил на столе. Вспомнил о существовании Вероники. Поманил ее пальцем.

– Подойди ко мне.

– Нет! – Она отчаянно замотала головой. Крашеные кудряшки на ее голове встопорщились, образовав подобие волнующейся гривы.

– Подойди ко мне, я сказал, – повторил Гванидзе, сверкнув единственным глазом.

С трудом поднявшись на дрожащие ноги, Вероника получила возможность хорошенько рассмотреть лужу крови у камина и голову мертвеца, превратившуюся в кошмарный анатомический муляж с оскаленными зубами и студенистыми шариками выпученных глаз. Ее несколько раз вывернуло на ковер, но Гванидзе не оставил ее в покое. Дождавшись, пока Вероника выплюнет под ноги последнюю порцию клейкой желчи, он схватил ее за запястье, подвел к трупу, заставил присесть, а сам попятился на несколько шагов назад.

– Улыбайся, – приказал он, ловя Веронику в объектив цифрового фотоаппарата, вмонтированного в мобильник.

– Что? – тупо спросила она, уставившись на скальпель, который успел всучить ей Гванидзе.

– Улыбайся! – рявкнул он. – Хочу сделать несколько снимков на память.

Обнаружив, что подол ее рубахи пропитался кровью, Вероника вскрикнула и выронила скальпель, еще хранящий тепло рук Гванидзе. Выругавшись, он шагнул к ней. Сквозь слезы, застилающие глаза, его фигура казалась неправдоподобно огромной. Поскуливая, Вероника поползла к двери, но Гванидзе легко настиг ее, пнул под ребра и вынудил вернуться на место. Рванув на ней ночную рубаху, он грубо вытер лоскутом ее перепачканное лицо, потом возвратился на исходную позицию и предупредил:

– Если ты сейчас же не возьмешь скальпель и не поднимешь голову, я ее тебе отрежу к такой матери. Смотри сюда! – Гванидзе призывно щелкнул пальцами поднятой руки. – Веселее! Тебе ведь не привыкать позировать, а? Вот газетчики обрадуются, если заполучат эксклюзивные снимки знаменитой певицы, допившейся до белой горячки. Так что улыбайся! Улыбайся, пока я не лишил тебя такой возможности!

Вспомнив, как выглядит лишившийся лица адвокат, Вероника постаралась растянуть губы как можно шире. Поскольку они прыгали и кривились, полноценной улыбки не получилось, но Гванидзе остался доволен результатом и, наконец, позволил Веронике встать.

– А теперь отправляйся за водой и принимайся за уборку, – велел он. – Трупом я займусь сам. Только захвати на кухне клеенку. Ту, которая расстелена на столе, с розочками.

– С розочками, – механически повторила Вероника. – Зачем?

– Нужно хорошенько упаковать нашего адвоката, – пояснил Гванидзе, ощупывая взглядом Вероникину грудь, обнажившуюся под порванной рубахой.

– Я не про адвоката…

– Про розочки? Откуда я знаю, зачем? Художник намалевал.

Гванидзе пожал плечами, не понимая или не желая понимать, о чем его спрашивают. Швырнув скальпель на пол, Вероника закрыла лицо руками и тоскливо пробормотала, качая головой:

– Зачем ты поступаешь со мной так? Зачем сделал эти кошмарные фотографии? За что хочешь меня погубить?

– За что? – Вцепившись Веронике в плечи, Гванидзе затряс ее, как грушу. – Кому было велено не высовываться из дома, а? Кто меня подставил? Может, я сам пригласил в гости этого московского проныру? Почему ты не предупредила, что муж тебя будет искать?.. Почему?.. Почему, я спрашиваю?..

Ответом был перестук Вероникиных зубов, стиснуть которые не позволяла безвольно отвисшая челюсть. Когда Гванидзе надоело слушать это клацанье, он сердито оттолкнул Веронику и предупредил:

– В следующий раз не надейся отделаться так легко. У меня есть скальпель, и у меня есть твои снимки. Не забывай об этом.

– Но не могу же я всю жизнь просидеть взаперти, – всхлипнула Вероника.

Брови Гванидзе поползли вверх:

– Почему?

– Потому что я тебе не средневековая наложница!

– Неужели?

Стремительно шагнув вперед, Гванидзе с размаху отвесил Веронике пару таких оплеух, что она едва удержалась на ногах.

– Не наложница, говоришь?

Разорванная сверху донизу рубашка полетела на пол. Кожа отпрянувшей Вероники пошла пупырышками, она инстинктивно прикрылась ладонями, на ее щеках расцвели красные пятна.

– Зверь, – хрипло сказала она, почти не слыша своего голоса. Слишком громко стучало в висках, слишком сильно колотилось сердце. – Зверь, зверь, зверь!

– Тогда ты сука, – заверил ее Гванидзе, приспуская штаны. – Иди сюда, сука. Я же вижу, что тебе не терпится.

Вероника, как сомнамбула, шагнула вперед. Еще никогда Гванидзе не обращался с ней столь грубо. И еще никогда Вероника не ощущала с такой остротой, что она – всего лишь слабая женщина, с которой любой мужчина волен обойтись по своему усмотрению…

Игрушка в чужих руках…

В чужих, властных руках…

Сильных и волосатых…

Лубянка, о, эти ночи, полные огня!

8

Верхний свет был выключен, горела лишь настольная лампа, из-за чего весь кабинет, за исключением стола, был погружен в густой полумрак. Лицо полковника Роднина тоже скрывалось в тени, зато его руки, белоснежные манжеты, рубашка, полосатый галстук и синий пиджак, попадавшие в круг света, казались необычайно яркими, контрастными.

Переведя взгляд на собственные руки, капитан Бондарь подумал, что в сравнении с полковничьими они выглядят слишком загорелыми. Астрахань, Севастополь, Одесса… Все лето и начало осени Бондарь провел на морском побережье, хотя назвать такое времяпрепровождение приятным отдыхом язык не поворачивался. С другой стороны, если бы капитану действительно довелось нежиться на солнышке в течение четырех месяцев, то он бы попросту помер от тоски. Уже на второй или третьей неделе. Состояние полного покоя было для него смерти подобно. Срочно вызванный на Лубянку в половине одиннадцатого ночи, он внутренне трепетал от возбуждения, как породистый пес, почуявший славную охоту.

– Что-то экстренное, Василий Степанович? – спросил Бондарь, не в силах скрывать нетерпение.

Начальник оперативного отдела Управления контрразведывательных операций ФСБ России посмотрел на подчиненного так, словно тот позволил себе какую-то вопиющую вольность. Например, закурил свои любимые «Монте-Карло», не испросив разрешения у хозяина кабинета.

Бондарь выдержал тяжелый полковничий взгляд не моргнув глазом. Из всех оперативников только он был способен на это. Роднин умел ставить подчиненных на место. Даже любимчиков, которым он в глубине души симпатизировал. Бондарь в их число не входил. Полковник относился к капитану не как к любимчику, а как к родному сыну, хотя делал все возможное, чтобы никто из окружающих этого не заметил.

– А у нас бывает что-нибудь не экстренное? – ответил он вопросом на вопрос, после чего достал из папки лист бумаги.

Лист лег на стол. Пятерня Роднина прихлопнула его, закрыв текст. Все, что видел Бондарь со своего места, это шапку, название документа и размашистую подпись внизу. Приказ руководителя УКРО генерала Волопасова Н.А.

– Это касается меня? – насторожился Бондарь.

– Самым непосредственным образом, – заверил его Роднин.

– Что заставило Николая Артемьевича вспомнить о существовании скромного оперуполномоченного?

– Николаю Артемьевичу, да будет тебе известно, нет необходимости вспоминать что-либо. Память у него феноменальная. В молодости он ради спортивного интереса заучивал наизусть целые справочники.

– В таком случае он хранит массу полезных сведений, – уважительно произнес Бондарь. – Скажите, товарищ полковник, а книга о вкусной и здоровой пище Николаю Артемьевичу в молодости не попадалась? Мне, как холостяку, было бы интересно узнать пару рецептов.

– Вот! – воскликнул Роднин, растопыренная пятерня которого превратилась в кулак, постукивающий по приказу на столе. – Во всем виноват твой длинный язык, капитан. Корень всех твоих бед.

Бондарь, внезапно вспомнивший, что никакой он не холостяк, а вдовец, поскольку еще в январе у него имелись жена и четырехлетний сынишка, помрачнел и отрицательно качнул головой:

– Не думаю, товарищ полковник.

– Вот именно что не думаешь, – повысил голос Роднин, не замечая состояния подчиненного. – Ни хрена не думаешь и думать не хочешь, несмотря на неоднократные предупреждения. А потом страдаешь.

Все-таки напрасно он так низко наклонил колпак настольной лампы. Лицо Бондаря, как и его собственное, утопало в тени. Лишь глаза обоих поблескивали, но было трудно угадать, что кроется за этим блеском.

– Вы вызвали меня, чтобы поговорить о моих проблемах? – осведомился Бондарь с той непередаваемой интонацией, которую несколько веков назад можно было услышать при обмене любезностями, предшествующими вызову на дуэль.

«И как только ему удается сочетать безупречную вежливость с отъявленной дерзостью?» – изумился Роднин, тогда как вслух было произнесено одно-единственное короткое слово:

– Нет!

– Тогда, может быть, ознакомите меня с приказом? – Бондарь показал взглядом на лист бумаги.

– С чего ты взял, что это касается тебя? – проворчал Роднин.

– Увидел свою фамилию в тексте.

– Вечно суешь нос, куда тебя не просят. И языком мелешь, чего молоть не положено. – Сам того не замечая, Роднин заговорил скрипучим голосом своего непосредственного начальника, режущим слух всем, кроме обладателя. – Генералу Волопасову поступил сигнал о недисциплинированности и разболтанности, проявленных тобой во время пребывания в Одессе. И как тебя угораздило поцапаться с тамошним внешняком? – Имелся в виду резидент внешней разведки. – Он отметил в рапорте твои профессиональные качества, однако в общем и целом характеристику тебе дал нелестную. – Роднин ослабил узел галстука, чересчур туго перехватившего шею. – Крайне нелестную, капитан.

– Если бы меня попросили охарактеризовать господина Голавлева, – начал Бондарь, – то я бы тоже…

– Но тебя никто об этом не просил и никогда не попросит! – перебил его Роднин, не переставая возиться с галстуком.

– Честно говоря, я только рад этому.

– А тому, что почти присвоенное тебе майорское звание тю-тю, ты тоже рад?

– Тю-тю? – переспросил криво усмехнувшийся Бондарь.

– Вот именно! – гаркнул Роднин. Сорванный им галстук, извиваясь шелковой змеей, полетел на пол. – Вот именно что тю-тю. И ничего смешного в этом нет. – Он яростно ткнул пальцем в приказ по управлению. – Не успел новые погоны нацепить, как уже разжалован. За каким хером тебе понадобилось с цээрушниками счеты сводить, а? Кто тебя уполномочивал?

– Чувство долга, – тихо произнес Бондарь.

– Что-о?

– Можно подумать, что вы впервые слышите о таком понятии, товарищ полковник.

Задохнувшийся Роднин покрутил шеей. Теперь ему мешал ворот рубахи. Сообразив, что все дело в верхней пуговице, он попытался расстегнуть ее, но закончилось это тем, что пуговица осталась у него в пальцах, а потом последовала за галстуком.

– Вот что, капитан, – сказал Роднин, постепенно успокаиваясь и тщательнейшим образом подбирая слова. – О том, что ты первостатейный наглец, я знаю, поэтому лишний раз мне об этом напоминать не надо. И предупреждаю на будущее. – Роднин налег грудью на стол, высвечивая нижнюю половину своего лица. – С этого момента никакой самодеятельности. Никаких, понимаешь, актов возмездия. У нас тут не Голливуд, не съемки сериала про агента ноль-ноль семь. Лицензий на убийство мы своим сотрудникам не выдаем.

– А мне не нужна лицензия, – отрезал Бондарь. – Индульгенция тоже не нужна. Я просто выполняю свой долг, выполняю так, как я его понимаю.

– Плохо понимаешь, капитан. – Тяжелый подбородок Роднина выдвинулся вперед еще на пару сантиметров.

– Да? А вот мне почему-то кажется, что мы с вами понимаем его одинаково, товарищ полковник. – Нахмурившийся Бондарь уставился в стол. – Враги родины подлежат уничтожению. Поголовно. Вне зависимости от местонахождения, социального статуса и всяческих мораториев на смертную казнь.

После этого заявления все заготовленные Родниным правильные и нужные слова пошли псу под хвост. Кривить душой не хотелось, а возразить по существу было нечего. Поэтому, придвинув к капитану приказ, он мрачно распорядился:

– Ознакомься. Потом потолкуем.

9

– Ознакомлен, – отрапортовал Бондарь, написав это же слово на листке и присовокупив к нему свой незамысловатый автограф. – Разрешите идти?

Роднин, откинувшийся на спинку кресла, покачал головой:

– Не разрешаю. Думаешь, я тебя из постели вытащил для того, чтобы закорючкой твоей полюбоваться? – Забрав приказ, он возвратил его на место, а на стол выложил довольно пухлый конверт из плотной пергаментной бумаги. – Здесь собраны все имеющиеся у нас материалы по Нодару Ахметовичу Шалаеву. Тебе знакомо это имя?

– Кажется, был когда-то такой чеченский полевой командир, – нахмурился Бондарь. – Но не уверен. Дела давно минувших дней. Начало девяностых?

– Середина.

– И что же, этот Нодар Шалаев решил снова напомнить о себе?

– Да нет, – ответил Роднин, бесцельно теребя незапечатанный конверт. – Он как раз предпочитает держаться в тени. Живет под именем Давида Гванидзе в горах неподалеку от Тбилиси, боевиков вербует помаленьку, снабжением бандформирований занимается. Паспорт гражданина Грузии, между прочим, у него не липовый, а самый настоящий, Министерством внутренних дел выданный. Не подкопаешься.

– А внешность? – поинтересовался Бондарь.

– Какая, к черту, внешность, когда он в молодости бородищу отпустил и ни разу ее с тех пор не сбривал. – Роднин снова пошуршал коричневым конвертом. – Одни паскудные зенки на бандитской роже просматриваются, все остальное – дремучие волосья. Вылитый Бармалей.

– Хотите мне поручить его побрить, товарищ полковник?

– Отставить шуточки, капитан! Мы тут не в бирюльки играем.

– А если не в бирюльки, то должен быть способ идентифицировать любого Бармалея – хоть чеченского, хоть грузинского.

Высказав это предположение, Бондарь поискал взглядом глаза начальника, но наткнулся лишь на приопущенные веки.

– В пакете хранятся образцы отпечатков пальцев как Шалаева, так и Гванидзе, – проворчал Роднин. – К ним приложен акт международной экспертной комиссии, подтверждающий идентичность отпечатков.

– Другими словами, доказано, что Шалаев и Гванидзе – одно и то же лицо?

– Смотря кем и кому доказано. То, что является неопровержимым фактом для нас, вряд ли пожелает признать грузинская сторона.

– Им удобнее считать, что Гванидзе никакой не бандит? – догадался Бондарь.

– Ну да, – поморщился Роднин. – Сам знаешь, как они с чеченцами нянчатся. А попробуй обвинить Тбилиси в пособничестве боевикам, так ихний президент сразу с пеной у рта начинает истерики закатывать. Прямо на зеленой лужайке перед Белым домом. Мол, злобные русские шовинисты нас, несчастных, обижают, поклепы на нас наводят, применением силы грозят. Старая песня. В печенках сидит.

Бондарь понимающе кивнул. Не далее как месяц назад грузинская армия и полиция начали очередную полномасштабную операцию в Панкисском ущелье, целью которой являлось разоружение или же уничтожение базировавшихся там банд чеченских сепаратистов. Русские спецслужбы не только выследили два крупных отряда боевиков, но и предложили всяческое содействие в их блокировании близ селения Халацани. Грузины высокомерно заявили, что обойдутся без посторонней помощи. И обошлись. Банды словно растворились в горах, ни слуху, ни тяжелого кочевого духу. По данным контрразведки ФСБ их попросту временно перебросили в Кодорское ущелье, а потом известили русских коллег, что ошибочка вышла, никаких, извините, бандформирований на территории Грузии нетути.

Между тем на стол руководителя УКРО чуть ли не ежедневно ложились записи радиоперехватов телефонных переговоров главарей боевиков с высокопоставленными лицами МВД и Минобороны Грузии, в ходе которых обсуждались условия пребывания боевиков в Панкиси. Кроме того, в Тбилиси открыто действовали по меньшей мере пять представительств чеченских сепаратистов. Их генеральное консульство размещалось в здании корпорации хлебопродуктов на улице Гулуа. Корпорацию возглавлял некто Анзор Бурджанадзе, папаша спикера грузинского парламента.

– Позорище, – прокомментировал Бондарь, испытывая почти непреодолимое желание выругаться, сплюнуть и закурить – все сразу и именно в такой последовательности. Он досадливо поморщился. – И это после Беслана… Они же просто издеваются над нами, прячась за спиной дяди Сэма! Долго еще это будет продолжаться?

– В своем последнем заявлении наш президент высказался примерно в том же духе, – проворчал Роднин. – Цитирую: «Если официальный Тбилиси и впредь не будет вести борьбу с терроризмом, то Россия оставляет за собой право преследовать террористов в любой точке земного шара, в том числе на территории Грузии». Вот так, и никаких гвоздей.

– Какое оно по счету, это грозное заявление? – горько спросил Бондарь.

– Понятия не имею. У нас тут не Счетная палата.

– А раз не Счетная палата, то давно пора…

– Враги родины подлежат уничтожению? – перебил подчиненного полковник.

– Подлежат, – убежденно произнес Бондарь. – Еще как. Без суда и следствия.

– Без суда и следствия? Вот за такие разговорчики нас и склоняют на каждом перекрестке, капитан. То в Европарламенте нагнут, понимаешь, то на сессии ООН приопустят.

– Нагибают и опускают тех, кто ограничивается одной пустопорожней болтовней, товарищ полковник. Нам, силовикам, это известно лучше, чем кому-либо другому.

– Политики полагают иначе, – развел руками Роднин, сделавшись похожим на большую грузную птицу, давно разучившуюся летать. – Приходится подстраиваться.

– Подстраиваются при половом акте, извините за прямоту. – Лицо Бондаря сохраняло выражение непреклонной решимости. – А когда этот акт проводится без обоюдного согласия сторон – это, опять же извините, уже даже не сношение. Изнасилование. Причем все чаще и чаще групповое.

– Хватит дискутировать, – буркнул Роднин, сверившись с часами. – Время позднее, давай о деле, капитан.

– Как скажете.

– Как прикажу. Разницу улавливаешь?

– Улавливаю, – неохотно подтвердил Бондарь.

– Тогда держи. – Перебросив ему конверт, Роднин встал, чтобы по привычке подойти к окну с заложенными за спину руками. – Запечатаешь, когда изучишь содержимое.

– А когда изучу и запечатаю, то что?

– Доставишь в Грузию. Лично.

– Почему это нельзя сделать по официальным каналам? – с сомнением спросил Бондарь. – Существуют посольства, консульства, всякие там дипломатические курьеры…

– И общества русско-грузинской дружбы тоже существуют, – подхватил Роднин. Оттого, что он стоял к кабинету спиной, его голос звучал глухо. – Но дружба дружбой, а служба службой. Наша задача – не только передать грузинским властям неопровержимые доказательства террористической деятельности Гванидзе. Мы хотим вынудить Грузию не просто выдать преступника, а публично осудить его и применить к нему самые жесткие меры. – Роднин тяжело повернулся вокруг оси и двинулся в обход кабинета. В полумраке казалось, что это движется большой темный шкаф, под которым скрипят и гнутся половицы. – Таким образом, – рассуждал он, – будут достигнуты две цели. Первое: террорист понесет заслуженное наказание. Второе: грузинские власти пойдут на конфронтацию с чеченскими сепаратистами, после чего отношения между ними значительно ухудшатся. Мы вобьем между ними клин.

– Давно пора, – оживился Бондарь. – Только лучше бы не клин, а кол.

– Что-о? Какой кол?

– Осиновый. И не между, а куда следует.

– Помолчи, капитан, – скорее попросил, чем приказал Роднин. – Я не закончил.

– Извините, товарищ полковник.

– Да я только этим и занимаюсь, что тебя извиняю. Поимей совесть. Есть у тебя совесть?

– Куда ж без нее, – вздохнул Бондарь.

– И что она тебе подсказывает? – полюбопытствовал Роднин.

– В данный момент помалкивает, товарищ полковник.

– Вот и ты помалкивай.

– И вопросы по существу задавать нельзя? – притворно огорчился Бондарь.

– Вопросы – можно, – рассеянно кивнул Роднин на ходу. – Если, конечно, по существу.

– Что за птица этот Шалаев, он же Гванидзе? Почему именно за него мы уцепились? Террористов в Грузии – хоть пруд пруди. Чем же он такой особенный?

– А ты с фотодокументами ознакомься, капитан. Многие вопросы отпадут сами собой, гарантирую.

Последовав совету полковника, Бондарь аккуратно возвратил снимки в конверт и застыл, машинально трогая горизонтальный шрам на подбородке. С этого момента он все больше молчал и слушал. Недобро молчал. Внимательно слушал.

10

Нодар Шалаев был прирожденным садистом. Живодером. Душегубом, убивавшим своих жертв не просто с особой жестокостью, но и с наслаждением. На его личном счету было около тридцати показательных казней. Шалаев, или Чака-медведь, как звали его в горах, не упускал также случая подвергнуть пленников пыткам. Некоторые из них сходили с ума, дожидаясь своей очереди, так страшно кричали несчастные, попавшие в лапы чудовища. Шалаев, получивший в молодости высшее медицинское образование, хорошо разбирался в анатомии человека и обожал орудовать скальпелем.

– Однажды, – продолжал Роднин, опустившись в кресло, – этот изверг содрал кожу с лица итальянской журналистки, снимая происходящее на видеокамеру. Кассета была отправлена редактору, отказавшемуся платить выкуп. Мир содрогнулся. Это был один из тех редких случаев, когда газеты назвали вещи своими именами, вместо того чтобы писать о мужественной борьбе маленького чеченского народа против русских оккупантов. – Взглянув на подчиненного, Роднин склонил голову к плечу. – Теперь ты понимаешь, почему следует взяться за Шалаева, а не за кого-нибудь другого?

– Понимаю, – подтвердил Бондарь, между бровями которого прорезалась глубокая поперечная морщина. – Мировая общественность настроена против него, значит, журналюги не станут вопить о правах человека и презумпции невиновности. – Слово «презумпция» прозвучало в устах Бондаря как ругательство. – Процесс над садистом создаст прецедент. Дальше в лес – больше дров. Глядишь, и до Закаева в Лондоне доберемся.

– Правильно мыслишь, – одобрительно произнес Роднин. – Осудить Шалаева – значит осудить всех сепаратистов. В случае успеха нам удастся склонить общественное мнение на свою сторону. Более того, после этого Грузия не осмелится столь явно давать приют бандитам. Но для начала нужно предоставить неопровержимые доказательства того, что изверг Шалаев и законопослушный гражданин Грузии Давид Гванидзе – одно лицо.

– Почему наверху спохватились только теперь? – задал Бондарь очередной вопрос, вертя в руках сигаретную пачку, которую, разумеется, открывать не собирался.

– Первая попытка не удалась, – признался Роднин. – Несколько месяцев назад Генеральная прокуратура обращалась к грузинским властям с настоятельной просьбой выдать Гванидзе, однако те требовали все новые и новые документы, подтверждающие его вину. Закончилось тем, что половина отосланных материалов затерялась при переводе, а остальное осело во всевозможных архивах.

– Как всегда.

– Вот именно. Поэтому на этот раз нужно действовать эффективнее.

– Россия готова пойти на обострение отношений с Грузией?

– Нет, – улыбнулся Роднин. – Мы добьемся своего хитростью. Никакого грубого вмешательства в дела суверенного государства. – Он постучал пальцем по столу. – Подчеркиваю это особо.

– Значит, я отправляюсь в Тбилиси в качестве обыкновенного курьера? – приуныл Бондарь.

– Не совсем. Материалы по делу Гванидзе должны быть переданы из рук в руки резиденту ЦРУ в Грузии.

– Я не ослышался?

– Если ты стал туговат на ухо, капитан, то могу направить тебя на обследование, – съехидничал Роднин.

– Но, товарищ полковник…

– Никаких «но». Как тебе известно, американский президент переизбран на второй срок. Борьба с международным терроризмом его главный конек. Кроме того, у Буша хорошие отношения с Путиным, и он любит повторять, что мы его главные союзники в войне с террористами. Вот и проверим, чего стоят слова американцев. – Приподняв колпак лампы, чтобы лучше видеть сидящего напротив Бондаря, полковник понизил голос: – Первые лица ФСБ и ЦРУ провели негласные переговоры и сошлись во мнении, что выродкам вроде Гванидзе нельзя гулять на свободе. По крайней мере, такова точка зрения американцев на настоящий момент.

– А если завтра они рассудят иначе? – резонно поинтересовался Бондарь.

– Мы не позволим им пойти на попятный. – Роднин говорил очень тихо и очень быстро. – Вникай, капитан. Грузия пляшет под дудку Соединенных Штатов, так? Если Вашингтон решит, что наши обвинения в адрес Гванидзе обоснованны, Тбилиси уже не отвертится от выполнения своего долга.

– Но Вашингтон может спрятать дело в долгий ящик.

– Как только ЦРУ получит доказательства, мы организуем серию публикаций и телерепортажей по всему миру. Там будет говориться о совместных успехах России и Америки в борьбе с терроризмом. – Роднин то и дело срывался на шепот, словно не доверяя системе защиты от прослушивания разговоров, установленной на Лубянке. – В качестве примера журналисты станут ссылаться на дело Гванидзе. Будут обнародованы показания очевидцев о его зверствах, фотографии, видеоматериалы. Обыватели придут в ужас и преисполнятся справедливым гневом. Чтобы не ударить в грязь лицом, американцы постараются не тянуть с возмездием. Выдадут свои рекомендации грузинам, а тем тоже деваться будет некуда. Такая вот многоходовая комбинация, капитан, – подытожил Роднин уже своим обычным голосом. – Завтра же утром вылетай в Тбилиси, там тебя ждут. Встретишься с генеральным директором торговой компании «Эско» мистером Барри Кайтом. Он превосходно говорит по-русски, так что вы сумеете достичь полного взаимопонимания.

– Я тоже превосходно говорю по-английски, – обронил Бондарь, – но насчет полного взаимопонимания с америкосами сомневаюсь.

– И все же оно будет достигнуто, и никаких гвоздей, – с нажимом произнес Роднин. – Это такое же непреложное условие, как удвоение вэ-вэ-пэ к установленному президентом сроку.

– Партия сказала: «надо», комсомол ответил: «есть»… Так, что ли?

– Схватываешь на лету, капитан. – Поднявшийся с кресла Роднин навис над столом, давая понять, что аудиенция подходит к концу. – Координаты Кайта найдешь в конверте. Он предупрежден о твоем визите.

– Как насчет матобеспечения? – деловито осведомился Бондарь, совершив указательным пальцем характерное движение человека, нажимающего на спусковой крючок.

– В наше время всех волнует финансовая, а не материальная база, – заметил Роднин, пряча улыбку.

– Считайте меня белой вороной.

– Да хоть серо-буро-малиновой! Оружие тебе не понадобится, капитан. Что касается денег, то твою командировку финансирует ведомство Кайта, а к его визитке прилагается кредитная карточка на предъявителя. – Роднин кашлянул, оценив щекотливость момента. – Думаю, сумма более чем приличная.

– ЦРУ финансирует КГБ! – воскликнул Бондарь, вставая со стула. – С ума сойти! Мне еще никогда не доводилось гулять на денежки, выделенные на оборону США.

– Ну-ну, не увлекайся. – Роднин строго взглянул на подчиненного. – Гостиницу подбери приличную, шут с тобой, но никаких праздношатаний по городу: у Гванидзе полно осведомителей среди местной полиции. Передал документы под роспись, ответил на вопросы цээрушника, если таковые возникнут, и сразу обратно. Что-нибудь не ясно?

– Только одно, – сказал Бондарь, пряча конверт во внутренний карман пиджака. – Зачем такая спешка? Нельзя было отложить собеседование до завтра?

– Нельзя, – отрезал Роднин, расправляя квадратные плечи. – Завтра тебя не должно быть в управлении, капитан. Генерал Волопасов вознамерился лично сделать тебе вливание за командировку в Одессу, а я ведь тебя не первый день знаю. Не сдержишься, надерзишь, про долг начнешь толковать…

– Долг – это плохо?

– Долг – это хорошо, но на первом месте должна стоять субординация.

– Впервые слышу об этом, – хмыкнул вставший со стула Бондарь.

– Я тоже, – неожиданно признался расплывшийся в улыбке Роднин. – Только что в голову пришло. Но это не значит, что начальство нужно любить меньше, чем родину. – Он посерьезнел. – Во всяком случае, не у нас на Лубянке. Ступай и хорошенько поразмысли об этом, капитан. Иначе тебе никогда не стать майором. Усвоил?

– Так точно, товарищ полковник.

Слегка пристукнув каблуками, Бондарь четко повернулся кругом и так же четко проследовал к двери. Смотревший ему вслед Роднин подумал, что никогда не видел у подчиненных, покидающих кабинет, столь идеально прямой спины и столь надменно вскинутой головы.

Если он будет продолжать в том же духе, пронеслось в мозгу Роднина, то майорских погон ему не видать как своих ушей. Сознавать это было горько… но все-таки отрадно. Потому что даже дюжина знающих свое место майоров не могла заменить полковнику одного строптивого капитана Бондаря.

Расцветай под солнцем, Грузия… вот только чья?

11

Один за другим заревели двигатели «Ту-154», приготовившегося следовать рейсом SU 195 из Москвы в Тбилиси. Было девять часов двадцать шесть минут, когда крылатая махина начала выруливать на взлетную полосу аэродрома Шереметьево-2, сотрясаясь от избытка собственной мощи.

Постепенно разгоняя двигатели, «Туполев» катился по бетону. В иллюминаторы было видно, как двигаются проверяемые пилотом подкрылки. Пожухлая трава по обе стороны от самолета заволновалась от ветра. Все быстрее и быстрее он мчался по полосе, пока не подпрыгнул в воздух, зависнув над землей. Доли секунды – и аэродром остался далеко внизу.

Вот так всю жизнь, подумал Бондарь. Только что ты был здесь, и все казалось тебе скучным, незыблемым, обыденным. В следующее мгновение: хоп – и ты оторвался от привычных устоев, устремившись в неизвестность. Что ждет впереди? Мягкая посадка или крушение всех твоих планов? Самое неприятное, что это от тебя уже не зависит. Кто-то всегда решает за тебя твою судьбу. Незнакомый пилот, родственники, начальство, звезды, провидение. Даже если бразды правления находятся только в одних руках, божьих, то все равно никуда от этой зависимости не деться. Люди как шарики, мечущиеся по игровому полю. С их помощью набирают очки неведомые игроки. Бесконечная партия проходит с переменным успехом, а люди всегда в проигрыше. В независимости от того, что будет написано над последней ячейкой, в которой каждому суждено угомониться навеки под гнусавое завывание похоронного оркестра.

– Вам не кажется, что мотор гудит как-то подозрительно? – раздалось справа от Бондаря.

Неохотно оторвавшись от созерцания проплывающего внизу ландшафта, он повернулся и впервые присмотрелся к своему соседу, неопрятному толстяку с непропорционально маленькой головой и необъятным задом, квашней наползающим на оба чужих кресла. Лысый, щекастый, в массивных очках, не желающих держаться на потной переносице, он до сих пор не расстегнул ремень безопасности, опоясывающий его, как шпагат – сардельку. Да что там сарделька! Это был целый окорок, упакованный в дорогой костюм и по какому-то недоразумению наделенный человеческим голосом.

– Все нормально, – поспешил заверить соседа Бондарь, отметивший про себя покойницкий оттенок обращенной к нему физиономии. Если толстяк изнемогал от страха высоты, то еще полбеды. А если эту тушу вывернет наизнанку?

– Вы уверены? – обеспокоенно спросил толстяк, прижимая к жирной груди элегантный портфельчик.

Бедняга, подумал Бондарь. Ведь он в панике. Он почти убежден, что самолет разобьется. Вряд ли для него послужит утешением, что его примечательное тело будет опознано сразу после извлечения из-под обломков. В первую очередь.

– «Ту-154» самый надежный самолет в мире, – произнес Бондарь, улыбнувшись. – Расслабьтесь.

– Легко сказать, – пропыхтел толстяк. Тем не менее его жирные телеса оплыли чуточку сильнее, растекаясь по соседним сиденьям. – Не доверяю я самолетам. Людям тоже не доверяю. Я бизнесмен.

Перед глазами Бондаря возникла серебристая визитная карточка. «Вахтанг Автандилович Енукидзе, – значилось на ней. – Президент АО АМЗ». Имя и должность толстяка были продублированы грузинской вязью. Ниже перечислялись номера телефонов, запоминать которые Бондарю абсолютно не хотелось.

– Как расшифровывается «АМЗ»? – спросил он, рассудив, что сунуть визитку соседа в карман и отвернуться было бы невежливо.

– Ассоциация машиностроительных заводов, – похвалился Енукидзе.

– Поднимаем промышленность Грузии? – подмигнул ему Бондарь.

– На кой мне промышленность Грузии? Подо мной российские заводы. Целых семь штук.

Это было произнесено с таким апломбом, как если бы Вахтанг Автандилович Енукидзе самолично отстроил упомянутые заводы и наладил на них производство. Однако Бондарь подозревал, что дело обстоит иначе. На душе у него сделалось гадко.

– Вам нужно сбрасывать вес, – неприязненно сказал он соседу.

– Какое вам дело до моего веса? – возмущенно колыхнулся тот.

– Заводы жалко, – искренне признался Бондарь. – Те самые, которые под вами. Целых семь штук.

– Что упало, то пропало, – по-детски захихикал Енукидзе. – Поздно локти кусать. Итоги приватизации пересмотру не подлежат, как объявил глубокоуважаемый господин Путин.

– Зато твоя паскудная биография подлежит пересмотру, еще как, – заверил его Бондарь. – Надеюсь, очень скоро ты убедишься в этом, Ваха. Когда под твоим седалищем окажутся тюремные нары, а не машиностроительные заводы.

Енукидзе, намеревавшийся дать грубияну достойную отповедь, открыл рот да так и замер, словно подавившись чересчур большим куском, проглотить который было ему не под силу. Во взгляде, устремленном на него, не было ненависти. Серо-голубые глаза Бондаря изучали его с холодным спокойствием. И было невозможно определить, где находится отражающийся в них заводовладелец Енукидзе, – в комфортабельном кресле лайнера или все-таки на тюремной шконке.

Суетливо освободившись от ремня безопасности, он отправился искать себе место поуютнее, а Бондарь с облегчением сомкнул веки и предался ленивым размышлениям о всякой всячине, пока не почувствовал, что уши начало закладывать от перепада давления. Самолет снижался. Зажглось табло «Не курить. Пристегнуть ремни». Под крылом раскинулись горы, похожие сверху на скомканное зеленое одеяло, над которым неведомый великан пускал клубы белого дыма. Тбилиси, рассеченный надвое узкой лентой реки, казался беспорядочной грудой мусора, оставленной тем же великаном. Плавно развернувшись над городом, самолет зашел на посадку.

Когда шасси упруго коснулись бетонной полосы, Бондарь взглянул на часы. Было 13.35 по местному времени. Московское время тут не действовало. В силу вступили иные законы, иные правила.

12

Чужеродность обстановки ощущалась на каждом шагу, но особенно остро Бондарь почувствовал себя не слишком желанным гостем, когда ему дали заполнить «Учетно-регистрационный сертификат иностранца, желающего временно иммигрировать в Грузию», состоящий из двенадцати пунктов. Бондарь, не собиравшийся иммигрировать ни в эту, ни в какую-либо другую страну, нахмурился. Не улучшилось настроение и во время процедуры скрупулезного изучения его паспорта и затянувшегося просвечивания сумки на остановленной ленте транспортера. Таможенники напоминали Бондарю торговцев мимозами или мандаринами, обрядившихся для пущей важности в одинаковую форму. Все как один прекрасно понимали по-русски, но все как один безбожно коверкали язык, на котором свободно изъяснялись их отцы и деды. После революции грузинские власти резко изменили отношение к России, и это были еще цветочки. Можно было не сомневаться, что не за горами то время, когда урожай ядовитых ягодок вконец отравит традиционно добрососедские отношения между обеими странами.

Очутившись под неправдоподобно голубым небом, на свежем воздухе, благоухающем розами, пиниями и кипарисами, Бондарь закурил и решил, что, несмотря ни на что, после серо-слякотной осенней Москвы ему здесь нравится. Как бы предлагая не спешить с выводами, к нему приблизился расхлябанный полицейский с засаленным воротником и стал настойчиво предлагать обменять рубли на лари. Перед вылетом Бондарь побывал у банкомата, так что в карманах у него хватало и долларов, и рублей, но полицейского он все же отшил, предпочтя воспользоваться одним из валютных киосков на площади.

Тут выяснилось, что грузинский лари примерно равен половине американского доллара. На сотне красовался какой-то подозрительный Давид Строитель, на пятидесятке – царица Тамара, а самую мелкую купюру достоинством в один лари отвели под портрет Пиросманишвили. Ознакомившись с бумажными деньгами, Бондарь не поленился разменять трех «Пиросмани» на монетки, именовавшиеся здесь «тетри», то есть «серебро». Правда, по дороге к стоянке такси добрая половина мелочи перекочевала в грязные лапки тбилисских гаврошей, не дававших проходу приезжим. Учитывая, что размер средней пенсии в Грузии составлял семь лари, щедрый Бондарь показался им богатым, как Крез. Один из маленьких попрошаек едва не просочился за ним в такси, а второй безуспешно попытался стибрить сумку. Наградив его беззлобным подзатыльником, Бондарь велел ехать к гостинице «Иверия», где обычно останавливался Роднин в незапамятные доперестроечные времена.

– Давно не бывал в Тбилиси, дорогой? – спросил таксист, скосив глаз.

– А что? – насторожился Бондарь, не имевший обыкновения распространяться о своих путешествиях по странам СНГ.

– Почему выбрал «Иверию», а не какую-нибудь другую гостиницу?

– Один хороший человек порекомендовал.

– Хороший человек, понятно…

Из-за терпкого грузинского акцента реплика прозвучала особенно саркастически.

– Это дешевая гостиница? – предположил Бондарь.

– Зачем дешевая? Дорогая, даже очень дорогая, – пожал плечами таксист, уверенно ведя «жигуленок». Бондарь сунул в рот сигарету и поинтересовался, придерживая фильтр зубами:

– Сколько же стоит одноместный номер в «Иверии»?

– От семидесяти до ста лари в сутки, – последовало в ответ. – В частных гостиницах немного дешевле, но они всегда забиты постояльцами.

– Красиво живете, – обронил Бондарь, прикуривая.

– Еще бы, – согласился таксист. – Буханка хлеба – доллар. Бутылка пива – полтора. Европейский уровень жизни, говорит наш дорогой президент. В следующем году обещает догнать американцев.

– В общем, времени не теряет…

– Не теряет, нет. Молодой, бодрый, полный сил. Вон он, на каждом углу любимым соотечественникам улыбается.

Проследив за жестом таксиста, Бондарь обратил внимание на множество идентичных плакатов, изображавших мужчину с маниакально-счастливым выражением как будто намасленной физиономии. Было очевидно, что рост цен этого упитанного и хорошо одетого человека абсолютно не пугает, а, может быть, даже вдохновляет на новые свершения. Его вскинутая вверх рука то ли имитировала, то ли пародировала нацистское приветствие.

– Что написано на плакатах? – полюбопытствовал Бондарь.

– «Так победим», – перевел таксист.

– Кого?

– Кого надо. Всех, наверное.

– А как – «так»?

– Это ты у него спроси, – проворчал таксист, кивнув на очередной плакат. – Он расскажет. Он мастер рассказывать.

Бондарь, органически не переваривавший краснобаев и демагогов всех мастей, умолк, вглядываясь в город, раскинувшийся за окнами. Подобная панорама могла привести в восторг любого безумца, одержимого страстью разрушения. Склоны гор представляли собой невообразимое скопище трущоб, а центральные улицы Тбилиси напоминали полки гигантской этажерки, на которых каждый мостил все, что взбредет в голову. Из окон каменных скворечников торчали уродливые трубы, что свидетельствовало об отсутствии центрального отопления. Женщин было мало, и все они изнемогали под тяжестью набитых кошелок. Мужчины чинно сидели на корточках, беседуя о том о сем, или же отчаянно жестикулировали, вызверившись друг на друга. Вооружись они автоматами, и Тбилиси превратился бы в точную копию любого города Ближнего Востока, пережившего если не миротворческие бомбардировки, то оккупацию.

Автомобилей на улицах хватало с лихвой, но все это были разболтанные «Жигули» или дряхлые иномарки с притороченными к крышам багажниками. После Москвы с ее «Ягуарами», «Линкольнами» и «Бентли» зрелище было довольно-таки убогим. Бондарь не удержался от улыбки, заметив, с какой гордостью поглядывает на окружающих владелец «Мерседеса» серии «С» с круглыми фарами. Можно было не сомневаться, что он воображает себя по меньшей мере внучатым племянником Рокфеллера. Или внебрачным сыном Шеварднадзе.

Улыбка исчезла с губ Бондаря, когда таксист притормозил в конце проспекта Руставели и объявил, что они приехали. Площадь перед гостиницей казалась созданной по проекту Минотавра, представляя собой дичайшее нагромождение нелепых эстакад, пандусов, подземных туннелей и фонарей, выполненных почему-то в виде иудейских семисвечников.

Что касается самого здания «Иверии», то оно походило на Ноев ковчег, поднятый со дна морского. Весь фасад был увешан байковыми одеялами, нижним бельем и простынями, помеченными желтоватыми разводами. На лоджиях, отделенных друг от друга металлическими сетками, визгливо переругивались носатые матроны в попугаистых халатах. Даже не приближаясь к гостинице, можно было с уверенностью сказать, что она кишмя кишит опасным людом, крысами и тараканами.

– Беженцы из Абхазии, – пояснил таксист, зевая. – Привыкли здесь. Вот только мы к ним никак привыкнуть не можем.

– Мы у себя в Москве тоже, – заверил его Бондарь.

– На то она и Москва. Большой город, очень большой. Всем места хватит.

– Ты думаешь?

– Что тут думать? У меня в Москве одних родственников человек сто. Я тоже туда собираюсь. Вот накоплю денег и уеду. Возле Красной площади поселюсь, такая у меня мечта.

Заставив себя никак не отреагировать на такое заявление, Бондарь сухо спросил:

– Какие тут у вас еще имеются гостиницы? Чтобы без подштанников на балконах и без беженцев.

– «Метехи», – ответил таксист. – Одноместный номер там стоит около двухсот лари.

Союзнички снабдили Бондаря неожиданно приличной суммой, чтобы махнуть рукой и скомандовать:

– Вези-ка меня туда.

Экономить американские деньги почему-то не хотелось. Во всяком случае, не больше, чем сотрудничать с ЦРУ.

В лабиринтах загадочной русской души

13

Когда пару часов спустя Бондарь спустился в холл гостиницы, неприметный человек, листавший газету за журнальным столиком, сделал два контрольных снимка посредством камеры «Миниай», вмонтированной в корпус зажигалки. Объект фиксировался в профиль, пока стремительно шагал к выходу. Из-за того, что короткая куртка, свитер и даже джинсы были на нем черные, снимки получились не слишком удачные. В холле было темновато. Идущий Бондарь почти сливался с фоном.

Выйдя на улицу, он стал выяснять у прохожих, как добраться до площади Горгасали. Это было на руку второму фотографу, следившему за Бондарем из небольшого продуктового фургона с рекламой окорочков, порхающих вокруг нью-йоркской статуи Свободы. На этот раз снимки делались с помощью телевика «Кэнонфлекс», так что качество было идеальным. Дождавшись, пока Бондарь удалится, водитель фургона опросил тбилисцев, с которыми он беседовал. Проинформировав начальство о том, куда направляется объект, неизвестный немедленно поспешил туда же.

Не подозревая обо всей этой суете, Бондарь пересек проспект Руставели, прогулялся вдоль набережной и нырнул в лабиринт улочек старого города.

Тбилиси, вытянувшийся вдоль Куры, размещался в естественном амфитеатре, стиснутом каменными ладонями гор. Жилые кварталы ярусами карабкались по близлежащим склонам, теснясь на террасах и скалистых утесах. Над всем этим хаосом возвышалась святая вершина Мтацминда.

Бондарь, бегло изучивший путеводитель по городу, знал, что грузинское слово «тбили» означает теплый. Название происходило от множества теплых лечебных источников, бьющих со дна котловины. В первом веке нашей эры царь Вахтанг Горгасали, охотившийся в окрестностях, ранил стрелой фазана. Упавшая в серный источник птица исцелилась, а царь повелел возвести здесь свой дворец.

С тех пор в районе площади Горгасали один за другим вырастали купола серных бань. Отдаленно напоминая минареты, украшенные цветными изразцами, они таили под собой подземные помещения, на полукруглых сводах которых никогда не просыхали капли испаряющейся воды. Несмотря на серный смрад, в Средние века бани являлись для тбилисцев чем-то вроде клубов, где с утра и до нового рассвета обсуждались сделки, устраивались смотрины невест или проходили шумные пирушки с песнями и плясками. Теперь из семидесяти куполов уцелели двадцать, и вокруг них не наблюдалось желающих оздоровиться.

Миновав площадь, Бондарь остановился перед симпатичным особнячком из темно-красного кирпича. Увитый виноградом и розами, он выглядел как жилище процветающего буржуа средней руки. Впечатление портили обилие припаркованных рядом автомобилей, решетки на окнах и очень уж официальная дверь с медной табличкой компании «Эско».

Протиснувшись между изумрудной малолитражкой «Рено» и продуктовым фургоном с рекламой окорочков, Бондарь легко взбежал по ступеням и проник в офис, понятия не имея, что здание возведено на месте снесенной бани, и мраморный пол, по которому он шагает, нависает над подвалом, поражающим масштабами и толщиной стен. Там, внизу, имелось все, что могло понадобиться сотрудникам спецслужб, вплоть до лаборатории и прекрасно оборудованной пыточной камеры. Внешне же все выглядело пристойно. Вставший навстречу посетителю привратник вежливо откликнулся на приветствие.

– У меня назначена встреча с Барри Кайтом, – сказал ему Бондарь, не потрудившись добавить к имени генерального директора фирмы уважительное «мистер». Это было у него в крови. Может быть, с детства, когда ему впервые прочли стихи про мистера Твистера, бывшего министра, владельца заводов, газет, пароходов. У юного Бондаря были совсем другие герои. Капиталистов и иностранных шпионов среди них не было.

– Да-да, – кивнул привратник. – Вас ждут. Предъявите, пожалуйста, паспорт и распишитесь в регистрационном журнале.

После небольшой задержки Бондарь поднялся на второй этаж, а ручка, побывавшая в его руках, отправилась вниз, дабы подвергнуться анализу на предмет отпечатков пальцев и микрочастиц кожи.

Его ждал приторно-вежливый человек, не поленившийся трижды извиниться лишь ради того, чтобы сообщить на чистейшем русском языке, что мистеру Бондарю для проформы предстоит подвергнуться тестированию на детекторе лжи, проще говоря, на полиграфе.

– Зачем? – нахмурился Бондарь, выражая тем самым неудовольствие не столько по поводу самой процедуры, сколько по поводу чужеродной приставки «мистер».

– Могу только догадываться, – развел руками приторный. – Возможно, руководство желает удостовериться в том, что вы тот, за кого себя выдаете.

– А если я откажусь?

Ответом был новый взмах руками, сопровождавшийся ясной улыбкой прирожденного дипломата или шулера. Оставалось лишь подчиниться необходимости. Что Бондарь и сделал.

Ему было отлично известно, что детектор лжи призван контролировать всевозможные параметры жизнедеятельности человека: произвольные и непроизвольные мышечные сокращения, сердцебиение, слюноотделение, потовыделение, тембр и частоту голоса, дыхание, верхнее и нижнее давление. Тем временем компьютер тщательно анализирует данные и выдает беспристрастное заключение, зачастую неутешительное для неопытного разведчика. Что касается Бондаря, то он знал, как обманывать подобные детекторы. Более того, готовясь к тестированию, он решил слегка повалять дурака, дабы не выдать своего профессионализма. Лучше пусть цээрушники считают, что имеют дело с не слишком уравновешенным недотепой, чем видят в Бондаре опасного соперника, которым он являлся на самом деле. Береженого бог бережет, спору нет. Однако Бондарь привык страховать всевышнего, не в обиду тому будет сказано. О чем не пожалел ни разу за свою карьеру офицера Управления контрразведывательных операций ФСБ.

14

Через несколько секунд приторный провожатый исчез, а Бондарь оказался в просторной светлой комнате, от пола до потолка заставленной приборами непонятного назначения. Посередине стояло медицинское кресло, какие можно увидеть в частных зубоврачебных клиниках. Возле кресла стояла миниатюрная носатая шатенка, излучающая скуку и холод. Правда, при виде вошедшего в ее глазах-льдинках вспыхнули искорки интереса. Представившись Ольгой Даниловной, шатенка приказала Бондарю раздеться до пояса и сесть в кресло.

– Терпеть не могу всю эту гинекологию, – буркнул он, скидывая одежду.

– К гинекологии это не имеет ни малейшего отношения, – заверила Бондаря Ольга Даниловна, проворно прикрепляя к его телу присоски датчиков.

Ее пальцы, холодные, как эти присоски, прошлись по мужской груди, как бы оценивая ее прочность.

– Готовы? – спросила она.

Получив утвердительный ответ, Ольга Даниловна села рядом, взяла в руки папку с вопросами, перелистнула страницу и обратилась к сидящему в кресле Бондарю, облепленному датчиками и проводами, как новогодняя елка – игрушками.

– Начнем с разминки, – сказала она строго. – Отвечайте только «да» или «нет». Постарайтесь быть максимально искренним. Долго над вопросом не раздумывайте, отвечайте сразу. Итак, приступим. – Ольга Даниловна впилась взглядом в волосяную дорожку, протянувшуюся через середину по-волчьи поджарого живота Бондаря. – Случаются ли у вас приступы желания овладеть незнакомой женщиной?

– У меня не бывает приступов, – поддразнил доктора Бондарь.

Она раздраженно постучала ручкой по бумаге:

– Только «да» или «нет»!

– Нет.

– Преследуют ли вас неотвязные мысли?

– О чем?

– «Да» или «нет», пожалуйста.

– Нет, – буркнул Бондарь.

– Вы явились сюда для переговоров?

– Да.

– Замышляете ли вы какую-нибудь провокацию?

– Нет.

Темп опроса постепенно ускорялся.

– У вас есть оружие?

– Нет.

– Вы много курите?

– Да.

– Намереваетесь ли вы проводить в Тбилиси силовую акцию?

– Нет, – безмятежно ответил Бондарь. – Пока нет.

– Без уточнений и оговорок, пожалуйста, – напомнила Ольга Даниловна. – Вы приверженец демократических ценностей?

– Смотря в каком смысле.

– В общепринятом.

– Без уточнений и оговорок, пожалуйста, – скопировал Бондарь интонацию Ольги Даниловны.

Она нахмурилась:

– Вы выступаете под своим настоящим именем?

– Да.

– Вы довольны своей потенцией?

– Нет.

Сверившись с показаниями, высветившимися на экране ноутбука, Ольга Даниловна укоризненно покачала головой:

– Ложь. Вы довольны, о чем свидетельствуют показания компьютера.

– Я доволен лишь тем, что не обманываю ожидания других, – пожал плечами Бондарь.

– А вы прелюбопытный экземпляр. – Взгляд Ольги Даниловны затуманился. – С вами опасно иметь дело. Признайтесь, на вашем счету множество побед на любовном фронте. Я права?

– Это праздный вопрос или он имеет отношение к делу?

– «Да» или «нет»?

– Нет.

– Опять лжете! – торжествующе воскликнула Ольга Даниловна. – Что ж, теперь именно это от вас и требуется. Я продолжу задавать вопросы, а вы будете отвечать неправду. Итак, первый вопрос: присваиваете ли вы чужие деньги, если имеете такую возможность?

– Да, – буркнул Бондарь.

– Фальшь, явная фальшь! Старайтесь врать как можно искреннее. Попробуем еще раз. Другой вопрос: избегаете ли вы трудностей?

– Да.

– Вас легко ловить на лжи, – позволила себе улыбку Ольга Даниловна. – С моей точки зрения, вы никудышный профессионал. Постарайтесь сосредоточиться. Не волнуйтесь. Итак, третий вопрос: вы готовы пожертвовать собой во имя так называемого долга?

– Нет, – твердо ответил Бондарь.

– Уже лучше, но все равно плохо, – констатировала Ольга Даниловна. – Что ж, перейдем к последнему этапу нашего собеседования. Дальше я задам вам приблизительно тридцать вопросов, которые иногда дублируют друг друга. – Она отложила ручку и села поудобнее. – Прислушивайтесь к хлопкам моих ладоней. Два хлопка – вы говорите правду. Один хлопок – вы должны попытаться обмануть полиграф. Ясно?

– Так точно, – отрапортовал Бондарь.

– Начнем. Будьте внимательны. Раздражает ли вас эксперимент? – Ладони Ольги Даниловны соприкоснулись.

– Нет.

– Вы любите американские боевики? – Хлопок.

– Да.

– Способны ли вы убить человека, чтобы избавить его от боли? – Два звонких хлопка.

– Да, – помрачнел Бондарь.

– Бывают ли у вас приступы тоски без видимой причины? – Снова два хлопка.

– Да.

– Вас терзают угрызения совести по ночам? – Один хлопок.

– Нет.

– На свете существуют люди, которых вы любите по-настоящему? – Еще один хлопок.

– Нет.

– Часто ли вы решаете действовать очертя голову, вопреки осторожности и здравому смыслу? – Два хлопка.

– Да.

Ольга Даниловна задала еще пару десятков вопросов и умолкла, анализируя показания компьютерной программы. Бондарь, расслабившись, полулежал в кресле, смотрел в потолок и лениво размышлял о том, что перехитрить детектор лжи не труднее, чем человека. Например, подвергаясь допросу, ты представляешь себе, что человек, задающий вопросы, разговаривает не с тобой, а с кем-то посторонним. Тогда, выслушав вопрос, на который нужно ответить утвердительно или отрицательно, остается лишь выждать мгновение, задав самому себе другой вопрос. Вопрос с заведомо однозначным ответом.

Тебя спрашивают: «Вы когда-нибудь предавали родину?» Нужно ответить «нет», но если ты покривишь душой, детектор немедленно поймает тебя на лжи. Поэтому ты спрашиваешь себя: «Поручил бы ты приватизацию собственной квартиры Анатолию Чубайсу?» Или: «Доверил бы ты распоряжаться своими вкладами какому-нибудь Герману Грефу?»

Твердое «нет» засчитывается машиной как правдивый ответ. Если же следует ответить утвердительно, задавай себе другой вопрос: «Прав ли был Жеглов, когда говорил, что вор должен сидеть в тюрьме?»

Да, тысячу раз да.

В арсенале разведчиков имелись и другие приемы, о чем Бондарю было известно не понаслышке. Человек, владеющий собой, может справиться с любой машиной. Это все равно что всадить в центр «яблочка» девять пуль из десяти. Трудно? Проще простого. При наличии многолетней практики.

«Утка» по-тбилисски

15

Через несколько минут Ольга Даниловна куда-то позвонила и сухо попрощалась с заскучавшим Бондарем. Все тот же приторно-вежливый человек встретил его за дверью, предложив следовать за ним.

Прямой светлый коридор привел их в просторную приемную с двумя камерами видеослежения под потолком. Сопровождающий удалился, оставив Бондаря наедине с по-иностранному сияющей секретаршей в мини-юбке. Она поспешила открыть дверь кабинета и, благоухая дивной парфюмерией, отступила в сторону:

– Пли-из.

– Сэнк ю вэри мач, – ответил Бондарь, пародируя произношение отпетого двоечника.

Переступив порог, он очутился в квадратном помещении, устланном пушистым ковром, скрадывающим шаги. На кремовых стенах висели гравюры и фотографии в элегантных рамках. В центре стоял стол с парой глубоких кресел по бокам. Третье кресло занимал моложавый мужчина с благородными сединами телепроповедника или дирижера филармонии. Все его движения были преисполнены женственной грации. Когда он поднялся, чтобы манерно протянуть визитеру руку, Бондарь пожал ее с таким чувством, словно обстоятельства вынудили его поздороваться с гомосексуалистом. После этой процедуры он сунул ладонь в карман и незаметно вытер ее об подкладку куртки.

– Прошу садиться, – улыбнулся Барри Кайт, на мгновение уподобившись рекламному ковбою. – Сигарету? Правда, я предпочитаю старые добрые «Мальборо», а не ваши любимые «Монте-Карло».

– А я наоборот, – ответил Бондарь, отвергнув жестом предложенную пачку.

Он никак не отреагировал на осведомленность собеседника, однако взял эту показушную осведомленность на заметку. Сигарета, которую он закурил, усевшись в кресло, доставила ему меньше удовольствия, чем обычно. Весь из себя аристократичный Кайт, забросивший ногу за ногу, не внушал Бондарю ни доверия, ни просто уважения. Держась подчеркнуто прямо, он с нажимом произнес:

– Вы знаете, зачем я здесь.

– Еще бы мне не знать, – усмехнулся американец, русское произношение которого было не просто отличным, а безупречным. – Как я должен к вам обращаться? Товарищ капитан? Евгений Николаевич?

– Товарищ – это уж слишком, – рассудил Бондарь. – Давайте лучше по имени-отчеству.

– Отлично, – обрадовался американец, как будто ему предложили ознакомиться с секретными документами Федеральной службы безопасности. – Тогда можете называть меня Борисом Натановичем. Я русский по происхождению, хотя родился в Индианополисе.

Бондарь слегка нахмурился:

– Русский?

– Мой отец носил фамилию Коршунов, – заверил его Кайт.

– Эмигрант?

– Военнопленный. В сорок пятом судьба занесла его в Америку, там он и остался доживать свой век.

– Очень удобно, – заметил Бондарь, упрямо не желая расцветать в ответ на доброжелательную улыбку собеседника. – В мирное время ваш отец даже мечтать не мог о такой удаче. Подфартило ему. Не зря говорят: кому – война, а кому – мать родна.

Кайт, продолжавший скалить зубы, почувствовал, что ему трудно растягивать губы в привычной улыбчивой гримасе. Будь его воля, беседа с русским продолжилась бы в холодной камере для интенсивной обработки, где имелось все, чтобы укоротить чересчур длинный язык обнаглевшего капитана. Там, в ярком свете галогенных ламп, распластанный на специальном металлическом столе, он вряд ли позволил бы себе подобные высказывания.

В свою очередь, Бондарь тоже едва сдерживался, чтобы не нагрубить американцу, сидящему напротив. Чересчур много таких вот «мистеров кайтов» развелось по всему миру, в особенности там, где еще недавно простиралась территория СССР. «Кайт» в переводе с английского означало «коршун», но, по мнению Бондаря, этот тип был скорее стервятником. Ни его безукоризненный костюм, ни подобранный в тон галстук, ни седая шевелюра не скрывали сущности резидента ЦРУ. Он являлся пожирателем падали, терпеливо дожидающимся, пока жертва окажется неспособной к сопротивлению. Так и хотелось сказать ему: «на-ка, выкуси», сопроводив это соответствующим жестом. Но Бондарь лишь тщательно затушил окурок в керамической пепельнице и предложил:

– Давайте отложим обсуждение вашей родословной до лучших времен, Борис Натанович. Я прибыл сюда совсем для другого. Перейдем к делу?

Улыбка Кайта сделалась насмешливой.

– Нет, – произнес он, с удовольствием выговаривая каждое слово, – это невозможно.

– У вас изменились планы? – выгнул бровь Бондарь.

– Можно сказать и так.

– А если поточнее?

– А если поточнее, – заявил Кайт, – то вы напрасно приехали, Евгений Николаевич. Господин Гванидзе не может больше представлять интереса ни для вас, ни для нас.

– Почему?

– Потому что вчера в полдень его похоронили. Три дня назад он был убит.

16

Пауза получилась, что называется, драматическая.

– Как? – вырвалось у Бондаря.

– Насколько мне известно, из двух автоматов Калашникова, – безмятежно пояснил Кайт, сделавший вид, что не понял смысла вопроса. – Гванидзе расстреляли на пороге его собственного дома. Вероятно, бывшие сообщники, если он действительно был причастен к террористической деятельности.

– У нас есть неопровержимые доказательства его причастности!

– Кстати, о доказательствах. – Кайт сменил позу, чтобы, перегнувшись через стол, протянуть руку с ухоженными ногтями. – Материалы можете передать мне. Вас ведь для этого прислали?

– Погодите, – сказал Бондарь, собираясь с мыслями. – Новость слишком неожиданная. Я хотел бы убедиться, что Гванидзе действительно мертв.

– Нет ничего проще…

На стол легла тощая газетенка, которую американец предупредительно раскрыл на середине, черкнув ногтем по заголовку «В последний путь».

– Это единственная газета, которая выходит в Тбилиси на русском языке, – пояснил он. – Если вам этого недостаточно, можете изучить остальную прессу. Аналогичные сообщения появились во всех изданиях.

Я бы удивился, если бы было иначе, подумал Бондарь. Рецепт приготовления газетной утки незатейлив. Один подкупленный журналист стряпает заказную статью и размещает ее сразу в нескольких газетах, делясь гонораром с редакторами. Получается дешево и сердито. Что ж, притворимся, что мы готовы проглотить эту грубую стряпню с американским душком.

Разложив перед собой пахнущий типографской краской номер «Новой Грузии», Бондарь пробежался глазами по строчкам сообщения. Там говорилось не столько о самом убийстве Гванидзе, сколько о его похоронах, состоявшихся вчера на Сабурталинском кладбище в Тбилиси. Его предали земле в закрытом гробу, поскольку в области головы и шеи убитого было зафиксировано восемь сквозных пулевых ранений. Если это было так, то придать покойнику пристойный вид не сумели бы никакие ухищрения специалистов.

Если это было так.

– Тут говорится, что Гванидзе был предпринимателем и меценатом, – буркнул Бондарь, выражая всем своим видом недовольство подобным оборотом событий.

– Теперь он предпринимателем и останется, – ханжески вздохнул Кайт. – Ворошить прошлое бессмысленно. Нет человека – нет проблемы. Так, кажется, говорил товарищ Сталин?

– Возможно, – рассеянно пробормотал Бондарь, запоминая фамилию журналистки, авторши заметки.

Будет интересно пообщаться с Тамарой Галишвили, подумал он. Конечно, втайне от ЦРУ. Интуиция подсказывала Бондарю, что американцы имеют самое непосредственное отношение к этой темной истории. Очень уж некстати возникли таинственные убийцы с автоматами. Для русских некстати. Грузинские должностные лица и их заморские покровители могли быть довольны подобной развязкой. Им остается лишь разводить руками и сетовать на то, что преступник ускользнул от возмездия. Прямиком на тот свет, где привлечь его к уголовной ответственности не представляется возможным.

– Досадно, очень досадно, – сказал Бондарь, постепенно перевоплощаясь совсем не в того человека, который вошел в кабинет директора «Эско» двадцать минут назад.

Напротив Кайта сидел несколько туповатый служака, вынужденный шевелить губами при изучении статьи, чтобы уловить смысл прочитанного. Одного раза ему оказалось недостаточно, поэтому, доведя пальцем до последней строчки, он возвратился к началу, озадаченно почесывая подбородок:

– Угу… угу… Хм?

– Вам что-то неясно? – нетерпеливо спросил Кайт.

– «Красивый двухэтажный дом с окнами, выходящими на озеро Табацкури, опустел, – зачитал Бондарь вслух, придав голосу заунывную интонацию. – Его хозяин ушел из жизни, оставив о себе добрую память в близлежащих селениях района Марнеули…»

– Пусть вас это не смущает, – быстро сказал Кайт. – Память штука недолговечная. Завтра про Гванидзе забудут, а его дом разграбят и присвоят. Вот и вся добрая память. Журналисты приплели ее для красного словца.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Меня удивляет, что похороны состоялись в Тбилиси, а не в том же Марнеули, – пояснил Бондарь. – Зачем было везти труп так далеко?

– Заказное убийство, – откликнулся Кайт, пожимая плечами. – Дело Гванидзе на контроле у больших полицейских чинов. Экспертиза проводилась в столичной клинике, мы наводили справки. Так что все логично.

На первый взгляд логично, мысленно отметил Бондарь.

– Выходит, я приехал напрасно, – растерянно произнес он вслух. – Почему вы сразу не поставили нас в известность о смерти Гванидзе?

– Я и сам узнал об этом не далее как сегодня. Как вы понимаете, у меня в Тбилиси и других дел хватает.

В том, что у резидента ЦРУ хлопот полон рот, Бондарь не сомневался. Очень уж бурную деятельность развили Соединенные Штаты на Кавказе.

17

Пресловутая революция роз обернулась для Грузии железными тисками долговых обязательств. Разоренную «демократическими» преобразованиями страну лишили права голоса в ООН, однако Запад, закармливавший Тбилиси кредитами и траншами, внакладе не остался. Страна фактически очутилась в полной зависимости у «спонсоров», среди которых лидировал госдеп США с его многомиллионными займами в рамках программы «Содействие в борьбе с терроризмом». Усердствовал также Фонд господина Сороса, на тайном содержании которого состояли многие видные чиновники администрации президента Грузии. Суммы, которыми ворочали на самом верху, не подлежали никакому учету, поскольку деньги поступали с частных счетов, через цепочки подставных лиц.

Вот почему господа из Лэнгли наезжали в Тбилиси, как к себе домой, покровительственно похлопывая по плечам грузинских силовиков. Государственный департамент разведки и Министерство госбезопасности Грузии являлись, по существу, местными филиалами ЦРУ. Их деятельность жестко контролировалась иностранными специалистами. Оружие, оборудование и техника спецслужб принадлежали американцам. Превратив Грузию в плацдарм для распространения своего влияния на Северном Кавказе, они все активней вытесняли отсюда русских. С отравленным кинжалом за пазухой и миротворческой улыбкой на устах. Улыбкой, идентичной той, которую Бондарь созерцал на протяжении затянувшихся переговоров.

– Жаль, – вздохнул он, сворачивая газету таким образом, чтобы бросить взгляд на адрес редакции: улица Гудиашвили, 17. – Даже не знаю, как быть. Не думал, что моя командировка в Тбилиси окажется столь безрезультатной и столь…

Видя замешательство собеседника, Кайт закончил вместо него:

– И столь непродолжительной, вы хотели сказать?

– Ну да, – снова вздохнул Бондарь. – Кому я должен отчитаться о расходах и передать сэкономленную сумму?

– Хотите дружеский совет, Евгений Николаевич?

Заклятый враг, дающий дружеские советы, – это было что-то новенькое. Прикинувшись заинтригованным, Бондарь приподнял брови:

– Да?

– Оставьте деньги себе, – мягко произнес Кайт.

– Нет, это невозможно. В Москве меня не поймут.

– Зато вас отлично понимают здесь, Евгений Николаевич.

Серо-голубые глаза Бондаря просветлели. Как бы сдерживая охватившее его волнение, он повертел в руках зажигалку и неуверенно произнес:

– За такие фокусы меня по головке не погладят.

– А кто узнает о нашей маленькой хитрости? – искренне удивился Кайт.

– Могу ли я вам доверять?

– Мы мужчины, не так ли? А каждому мужчине иногда хочется отвлечься от будничной рутины. Тем более, располагая для этого свободным временем.

– Вообще-то да, но…

Бондарь запнулся, потупившись, как красная девица, чтобы скрыть выражение глаз под опущенными ресницами.

– Никаких «но»! – воскликнул Кайт, спеша закрепить достигнутый успех. – Мы ведь союзники, а союзники обязаны помогать друг другу. – Он возбужденно потер ладони. – Итак, будем считать, что ваша миссия продолжается, Евгений Николаевич. Кстати, у вас подходящее имя для разведчика. Женя Бондарь! Звучит почти как Джеймс Бонд.

– Насколько я помню, Джеймс Бонд не испытывал финансовых затруднений, – обронил Бондарь, давая понять, что завербовать его будет не так трудно, как могло показаться вначале.

Кайт заразительно расхохотался, запрокинув голову.

– Это поправимо, мой друг, – сказал он, дав волю чувствам. – Не думаете же вы, что у вас отберут выданные деньги? Для нашей организации это пустяки, мелочь. – Кайт сдул с ладони воображаемую пыль. – Гуляйте, наслаждайтесь свободой, отдыхайте. С вашим руководством я переговорю сам. Будем считать, что ЦРУ попросило вас задержаться в Тбилиси для небольшого расследования.

– Расследование? – тревожно переспросил Бондарь.

– Ну-ну, это всего лишь блеф. Я скажу генералу Волопасову, что мы вместе хотим разобраться в обстоятельствах гибели Гванидзе.

– А на самом деле?

Кайт хлопнул себя по ляжкам:

– А на самом деле, зачем нужно расследование, когда мертвого все равно не воскресишь! Резонно?

– Вполне, – кивнул Бондарь.

– Тогда по рукам?

– Но где гарантии, что правда не всплывет наружу?

– Посмотрите на меня, – предложил сделавшийся необычайно важным Кайт. – Вы видите перед собой американского офицера. Мое честное слово вас устроит?

– Ваше? – протянул Бондарь. – Еще бы!

– Итак, Гванидзе мы похоронили и забыли…

– Похоронили и забыли…

– А себя можете считать в краткосрочном отпуске. Двух дней вам хватит?

– Русские говорят: бог троицу любит, – заметил Бондарь.

– А, гулять так гулять! – Кайт махнул рукой, подражая залихватскому жесту ухаря-купца из какого-то голливудского фильма. – Даю вам прикрытие на трое суток. Только не забудьте оставить мне досье. – Приподнявшийся Кайт вторично протянул руку, шевеля пальцами. – Давайте же, Евгений Николаевич. Для вас это теперь лишняя обуза.

– Э, нет, так не пойдет! – отстранился хитро прищурившийся Бондарь.

– В чем дело? – опешил Кайт.

– Не хочу остаться в дураках.

– У меня и в мыслях не было подвести вас, мой друг!

– Бумаги получите по истечении трех суток, – нахально заявил Бондарь. – Если, конечно, я не просажу деньги раньше.

– Ах да! – заулыбался Кайт, с лица которого не до конца исчезла тень легкого неудовольствия. – Широкая русская душа.

– Душа душой, а мозги мозгами. – Бондарь многозначительно постучал себя по лбу, не стесняясь предстать перед американцем полным идиотом. – Конверт пока побудет у меня. Мне велено получить с вас расписку, а если она будет помечена сегодняшним числом, то как я объясню это на Лубянке?

– Бога ради, я готов проставить любое число!

– Нет, давайте уж действовать последовательно, – заупрямился Бондарь. – Я хочу подстраховаться.

Барри Кайт призадумался: предложение собеседника его почему-то смущало. Почему? Да потому, что ему не терпелось завладеть документами, присланными из Москвы, ответил себе Бондарь. Оригинальные образцы отпечатков пальцев Шалаева и Гванидзе, акт, подтверждающий их идентичность… В том случае, если похороны, описанные в газете, состоялись, то от этих улик толку мало. Если же Гванидзе воскреснет под новой фамилией, то результаты экспертизы могут здорово попортить кровь тем, кто заинтересован в его исчезновении.

Бондарь был уже почти убежден в том, что главный режиссер дешевого спектакля находится перед ним. Согласившись сотрудничать с ФСБ, цээрушники попросту решили схитрить, завладев документами, но не выдав человека, которого эти документы касались. Вряд ли игра затевалась исключительно для того, чтобы насолить Москве по принципиальным соображениям. ЦРУ прятало концы в воду. Маскировало те самые ниточки, которые напрямую или косвенно связывали Вашингтон с чеченскими боевиками. Допустить суд над Гванидзе было слишком рискованно. А вдруг его показания замарают светлый имидж американских борцов с международным терроризмом?

Похоже, размышления Кайта сводились примерно к тому же самому, поскольку, взвесив все «за» и «против», он решительно произнес:

– В таком случае я тоже подстрахуюсь. С вашего позволения.

Последняя реплика прозвучала саркастически. Мнение Бондаря абсолютно не интересовало американца. Сняв телефонную трубку, он набрал три цифры номера внутренней связи и коротко распорядился по-английски:

– Зайдите ко мне.

Бондарь, сидевший спиной к двери, напрягся. События принимали неожиданный оборот.

Сногсшибательная мисс Лиззи

18

Ожидать пришлось недолго. Мужчины успели лишь сунуть в губы по сигарете и поднести к ним зажигалки, когда дверь распахнулась, пропуская в кабинет нового участника переговоров.

Участницу, как мысленно уточнил Бондарь, следивший за происходящим позади себя с помощью отражения в стеклянной поверхности одной из гравюр на стене.

– Собираетесь составить протокол о намерениях? – пошутил он, не соизволив обернуться.

Кайт сдержанно улыбнулся, глядя поверх его головы:

– Обойдемся без протокола… Проходите, Лиззи, come on, come on. – Он сделал приглашающий жест. – Знакомьтесь. Мистер Бондарь. Не путать с Бондом, ха-ха…

– Браво, – произнесла женщина, приблизившаяся к столу.

Еще не видя ее, Бондарь догадался, что она принадлежит к числу тех холеных холодных красавиц, близость с которыми тешит мужское самолюбие, но не затрагивает сердце. Прежде всего от нее веяло стерильной чистотой, а уж потом парфюмерией.

– Браво? – переспросил он, втягивая ноздрями холодный аромат, исходящий от Лиззи. – Могу я узнать, чем именно вы восхищаетесь?

– Не вами, нет, – качнула она головой.

– Это ее фамилия, – вмешался Кайт, даже не подумавший привстать или хотя бы принять менее вальяжную позу. – Лиззи Браво, прошу любить и жаловать.

– Жа-ло-вать, – повторила Лиззи по слогам, после чего слегка нахмурилась. – Жальеть? Жальоваться?

– Да, ее русский оставляет желать лучшего, – прокомментировал Бондарь, тоже оставшийся сидеть на месте.

Так и не дождавшись, пока он повернет голову, американка расположилась в кресле напротив. Она была молода, свежа и хороша собой, правда, из-за тщательно зализанных за уши каштановых волос ее голова казалась чересчур маленькой, а шея – непропорционально длинной. Челку заменяли отдельные жесткие пряди, перечеркивающие лоб до самых бровей. Должно быть, парикмахерша, создавшая эту прическу, не могла похвастаться пышной шевелюрой, и, прореживая волосы клиентки, уравняла свои и ее шансы.

– Надеюсь, – сказал Кайт, внимательно наблюдавший за реакцией Бондаря, – после общения с вами Лиззи заговорит по-русски так, как будто родилась в России.

– Да, мне нужен прэктик, – согласилась она, закидывая ногу на ногу.

Свободные джинсы и пушистый свитер не позволяли оценить ее фигуру, но одно можно было сказать наверняка: плечи у Лиззи Браво не покатые, бедра не чересчур широкие, а ноги не коротковаты. Несмотря на то что внешние данные американки никаким образом не касались Бондаря, он испытал нечто вроде удовлетворения. Ему всегда было неловко общаться с женщинами, относящимися к своей фигуре, как к мешку с картошкой.

– Что подразумевается под практикой? – спросил он, переводя взгляд с Лиззи на Кайта и обратно.

– Anything, – ответил американец. – Все, что угодно.

– Hey, slow down! – возмутилась Лиззи.

Из последовавшего диалога Бондарь уяснил несколько неожиданных для себя вещей. Первое: мистер Кайт намеревался приставить к нему девушку в качестве сопровождающего лица, тем самым ограничивая его свободу. Второе: будучи стажером, мисс Браво в принципе не возражала таким образом послужить отечеству, но ее смущала формулировка «все что угодно», поскольку, являясь феминисткой по призванию, она негативно относилась к любым проявлениям мужского шовинизма. Третье: на протяжении трех суток начинающей разведчице предписывалось не выпускать объект из виду надолго, чтобы исключить всякого рода форс-мажорные обстоятельства.

– Так не пойдет, – заявил Бондарь, закуривая неизвестно какую по счету сигарету. – Я не нуждаюсь в услугах этой особы. – Он кивнул на Лиззи, по красивому лицу которой пробежала судорога. – Если мне понадобится женщина, я предпочитаю выбрать ее сам.

– О'кей, – легко согласился Кайт. – Давайте сюда конверт и наслаждайтесь свободой выбора. Нет – довольствуйтесь обществом мисс Браво.

– Она не в моем вкусе.

– Christ! – возмутилась Лиззи. – You can't do that this way! I'm not a slave!

– Возмущается, – перевел Бондарь, словно кто-то попросил его об этом. – Утверждает, что она не рабыня.

К этому моменту он начал понимать, что предложенный Кайтом вариант не так плох, как могло показаться. Если не будет Лиззи, то ее заменят какими-нибудь шпиками мужского пола, находиться под надзором которых еще утомительней. Навесят радиомаячок, обставят «жучками», окружат неусыпной заботой и вниманием… Нет уж, спасибо, обойдемся.

– Извольте изъясняться по-русски и не капризничать, стажер, – отчеканил Кайт. – Если вас не устраивает работа, можете подыскать себе другую. – Его глаза переметнулись на Бондаря. – Не хочу показаться грубым, но примерно то же самое касается вас. Деньги получены. Их надо отрабатывать.

Вот как он заговорил! Все продается и покупается? А морда не треснет, господин Коршунов?

Тщательно погасив окурок в пепельнице, Бондарь предупредил:

– Скажите этой своей Лиззи, что я, видите ли, не джентльмен. В скатерть не сморкаюсь, но и расшаркиваться перед дамочками не привык.

– Я знаю рьюсских мужчин, – вздернула нос американка. – Достаточно хьорошо. Это не есть новость.

Бондарь не удержался от ухмылки. Его забавляла самоотверженность Лиззи Браво. Кроме того, ему понравился ее профиль: точеный носик, чуть запавшие щеки, неожиданно волевой для женщины подбородок. Из-за манеры выпячивать нижнюю губу казалось, что американка готовится к поцелую, хотя, конечно, она охотнее укусила бы Бондаря, не спешившего радоваться неожиданному подарку судьбы.

– Разумеется, мы будем жить в разных номерах, – сказал он, глядя в глаза Кайту.

Тот скорчил безразличную мину:

– Если вы готовы оплатить проживание мисс Браво из своего кармана…

Он полагал, что русский, позарившийся на дармовые деньги, не захочет тратить их на кого-нибудь, кроме самого себя. Бондарь не стал его разочаровывать. Лишь досадливо поморщился, признавая тем самым поражение.

Лиззи встала, уставившись в окно поверх его головы.

– Мне необходимо собрать вещи, – заявила она со своим неподражаемым акцентом. – Это будет десять минут.

– Тогда чьерез дьесят мьинут встрьечаемся на ульице, – поддразнил ее Бондарь, тоже поднимаясь с кресла.

– Вы можете подождать в офисе, Евгений Николаевич, – предложил Кайт, принявший не просто вальяжную, а барскую позу. – Кофе? Коньяк?

– Благодарю за заботу, но я предпочитаю подышать свежим воздухом. Накурено тут у вас.

Скривившись так, словно в кабинете американца пахло не табачным дымом, а бог весть чем, Бондарь сухо попрощался и вышел вон.

19

Предположение, что изумрудная малолитражка, припаркованная возле входа в «Эско», принадлежит не кому-нибудь, а начинающей шпионке Лиззи Браво, оказалось верным. Невозмутимо пройдя мимо Бондаря, она сунула в багажник сумку, открыла переднюю дверцу, уселась за руль и включила зажигание. Приглашения присоединиться не последовало, поэтому Бондарь счел необходимым преподнести американке небольшой урок. Если уж она такая строптивая, то укротить ее следовало с самого начала.

Не оглядываясь, он зашагал в сторону площади Горгасали. Шел он довольно быстро, поэтому запыхавшаяся Лиззи нагнала его лишь две минуты спустя.

– В чем состоит проблема? – возмущенно спросила она, преграждая Бондарю путь.

Равнодушно скользнув взглядом по ее вздымающейся груди, он так же равнодушно ответил:

– Ноу проблем. Просто я предпочитаю прогуляться пешком.

– Но это нонсенс! – воскликнула Лиззи. – Зачем ходить, если можно ехать?

– Мне показалось, что ты собралась отчалить в гордом одиночестве, – грубовато произнес Бондарь.

– Ты ошибся. Прошу… – Лиззи сделала неловкий жест в сторону своего автомобильчика. – Плиз, пожалуйста…

Не торопясь принять приглашение, Бондарь с сомнением склонил голову к плечу:

– Потянет ли эта малютка нас двоих?

– О, «Рено Клио» есть надежный автомобиль с хорошими характеристиками. – По сверкнувшим глазам Лиззи было заметно, что она любит машины больше, чем мужчин. – Спортивный двигатель. Сто десять коней.

– Лошадиных сил, – машинально поправил Бондарь.

– Да, да. Мы поедем?

– Уговорила. Но впредь без фокусов.

– The tricks? О каких фокусах ты говоришь?

Настало время прочитать американке небольшую лекцию.

– Я хочу, чтобы в дальнейшем между нами не было недоразумений, – заговорил Бондарь с расстановкой, двинувшись в обратном направлении. – Мне плевать, что ты обо мне думаешь, но можешь быть уверена, что я тоже от тебя не в восторге. – Он поднял руку, отметая готовые последовать возражения. – Не перебивай… Так вот, если ты станешь портить мне нервы, то я найду способ избавиться от твоего общества. Сомневаюсь, что твоему шефу понравится, если ты сообщишь ему, что русский разведчик исчез в неизвестном направлении. А мне это как… – Бондарь задумался, подыскивая подходящее сравнение, которое не оскорбило бы слух дамы. – Как с горки скатиться, – нашелся он наконец. – С сегодняшнего дня мы не просто партнеры. Ты находишься у меня в подчинении. Усвоила?

– I've got it, – кивнула Лиззи, с выражением мрачной решимости на лице. – Я принимаю твои условия, Джин.

– Если уж хочешь называть меня по имени, то произноси его правильно, – проворчал Бондарь. – Женя.

– Дже… Дженья.

– Же-ня.

– Дже-ня.

– Ладно, для начала сойдет, – смилостивился Бондарь, размещаясь на переднем сиденье зеленого автомобильчика.

Рено наладил выпуск своих малолитражек благодаря знакомству с Гитлером, состоявшемуся на берлинской выставке. Покровительственно похлопав автопромышленника по плечу, фюрер сказал: «Война между нами неизбежна, а после войны Франция станет бедной страной. Вы будете вынуждены строить дешевые, экономичные машины. Советую приниматься за дело прямо сейчас». Вместо того чтобы забить тревогу, по возвращении домой Рено никому не сообщил об угрозе Гитлера, а усадил конструкторов за работу и впоследствии сказочно разбогател. Патриотизм бы никогда не принес ему таких прибылей.

Рассеянно размышляя об этом, Бондарь так же рассеянно слушал бодрый рок-н-ролльчик, включенный американкой. Весь текст состоял из фразы «You make me dizzy, miss Lizzie», повторяемой на разные лады. Надо полагать, песенка была чем-то вроде гимна для мисс Лиззи Браво, и она хотела произвести впечатление на спутника, но Бондарь сделал каменное лицо и молчал, открывая рот лишь для того, чтобы заблаговременно объявить очередной поворот.

Прежде чем отправиться в гостиницу, он решил немного покататься по Тбилиси, запоминая расположение главных улиц и достопримечательностей. В качестве ориентира служила пологая гора со шпилем телебашни. В центре города было относительно просторно и чисто, по вымощенным плиткой тротуарам чинно шагали люди, витрины магазинов сверкали, запах платанов и кипарисов пробивался даже сквозь автомобильную гарь. Но стоило немного углубиться в жилые кварталы, как картина разительно менялась, становясь все более сюрреалистической.

Проспект Руставели с его помпезными зданиями и дорогими магазинами соседствовал с убогими кривыми закоулками, утыканными какими-то совершенно невероятными курятниками, сложенными из разноцветных кирпичей. Кривые оконца, увитые плющом и виноградом, покосившиеся терраски, осыпающиеся балкончики – все это держалось на честном слове… но кто и кому дал это честное слово, было неясно. Надо полагать, действовало оно только до первого землетрясения.

Тем не менее в этих развалюхах кто-то жил, а ущелья улиц, проложенные между ними, были запружены беспрерывно сигналящими машинами и галдящим народом. Никто не уступал дорогу, никто не соблюдал правила движения, никто не считался с мнением окружающих.

Устав от созерцания этого вавилонского столпотворения, Бондарь попросил Лиззи остановиться неподалеку от оживленного перекрестка, распахнул дверцу и сказал, что вернется минут через пять-десять.

– Я пойду с тобой, – засуетилась Лиззи.

– Послушай, тебе велено не отпускать меня одного надолго, но про то, чтобы следовать за мной по пятам, речи ведь не было, – напомнил Бондарь.

– Куда ты?

– Я должен тебе отчитываться?

– Нет, но…

– Тогда сиди и жди, а чтобы не чувствовать себя одинокой, любуйся достижениями американского прогресса. – Бондарь указал на здание «Макдоналдса», увенчанное куполом минарета. – Я скоро вернусь. Тебя ждет сюрприз.

– Сурпрайз, – повторила Лиззи по-английски. – У этого слова два значений. Не только приятный новость. Еще льовушка.

Неопределенно хмыкнув, Бондарь растворился в толпе.

20

Возвращаясь, он невольно вспоминал те давние времена, когда существовал так называемый «грузинский рубль» – сторублевая купюра. За настоящий советский рубль приобрести в солнечной Грузии можно было разве что упаковку спичек, пачку сигарет или початок вареной кукурузы. Сдачу приезжим не давали, а тех, кто пытался настоять на своем, обливали презрением: «Савсэм дэнэг нэт, да? Тагда бэры тавар даром, мынэ тываи капэйкы нэ нужны».

В том, что ситуация с разменом купюр осталась прежней, Бондарь убедился в аптеке, куда заскочил, когда оказался за пределами видимости своей соглядатайши. Лекарство, стоившее полтора лари, пришлось приобрести за пятерку, поскольку сдачи в кассе не нашлось. Правда, как догадывался Бондарь, это было вызвано не столько деловой сметкой аптекарши, сколько отсутствием наличности у населения. Нищета сквозила из всех щелей и дыр, дышала гнилью, помойками и канализационными стоками, таилась в темных углах, держа наготове острые ножи.

Это было неудивительно при том экономическом параличе, в который поочередно ввергли страну оба грузинских президента. Разрушив до основания промышленность, разорив сельское хозяйство, власти породили поголовную безработицу, бросив свой народ на произвол судьбы.

Грузинам оставалось лишь выкручиваться кто как может, и они выкручивались. Очередей возле «Макдоналдса» не наблюдалось, однако кто-то же сюда ходил, коли двери заведения были гостеприимно распахнуты. Прохожие умудрялись сохранять опрятный вид и даже подавали милостыню тем, кто окончательно выбился из сил на пути к сияющим высотам капитализма.

Объяснить эту загадку не сумел бы никакой социолог или экономист, а Бондарь, сведущий совсем в иных науках, даже не пытался. Он просто шел прогулочным шагом, неся в тяжелом пакете четыре теплых хачапури и столько же бутылок охлажденного «Мукузани», которое вполне могло оказаться таким же фальшивым, как то псевдогрузинское вино, которым бойко торговали в московских супермаркетах.

Малютка «Рено» торчала на том самом месте, где Бондарь ее оставил, но над изумрудной лакированной крышей автомобильчика возвышались две мужские фигуры, которых там прежде не было. Спереди и сзади малолитражку подпирали два серых от дорожной пыли джипа. Джигиты, выбравшиеся из них, горели желанием познакомиться с молодой одинокой шатенкой нездешней наружности. Прохожие, косясь на привычную сцену, даже не замедляли шаг. Они видели такое не раз и примерно знали, чем все закончится. Приезжую заволокут в один из джипов и с гиканьем увезут в горы. Через некоторое время отпустят, уже не такой лощеной и самоуверенной, какой она заявилась в Тбилиси. И поделом. Нечего гулять без сопровождающих.

Переложив пакет в левую руку, Бондарь сделал несколько шагов вперед, а потом остановился за ободранным стволом платана, где сделался практически незаметным. Чтобы прийти на помощь Лиззи, требовалось считаные секунды, однако делать это было преждевременно. Бондарю хотелось посмотреть, как поведет себя стажер ЦРУ. Чего стоит приставленная к нему девчонка? Сумеет ли она постоять за себя или начнет вопить благим матом «хелп ми»?

Вопль действительно прозвучал, но издал его не Лиззи, а джигит, сначала сунувшийся в открытое окно «Рено Клио», а затем отпрянувший назад. Кричал он не по-английски, а по-грузински. На то имелась причина. Несмотря на сгущающиеся сумерки, было отчетливо видно, что щели между передними зубами джигита заполнены кровью.

Рванувшись к обидчице, он налетел животом на распахнувшуюся дверцу автомобиля, разразившись новой порцией ругательств. Его приятель застыл в недоумении, пропустив то мгновение, которое понадобилось Лиззи, чтобы очутиться рядом.

Девушка не напрасно предпочитала одежду свободного покроя, как отметил про себя Бондарь, правая бровь которого заинтересованно приподнялась. Стремительно перемещаясь от одного джигита к другому, она не просто вынудила их отступить, а вывела из строя, словно каких-то безусых сосунков.

Для этого оказалось достаточно нескольких небрежных с виду взмахов рук, проделанных американкой с грацией прирожденной гимнастки. Она не пользовалась кулаками и ни разу не пустила в ход ребро ладони. Это была совсем другая техника, с которой Бондарь прежде никогда не сталкивался. Лиззи наносила удары кончиками расслабленных пальцев, целясь в глаза противников. Это было все равно что отхлестать их прутьями. Потеряв ориентацию в пространстве и ошеломленные жгучей болью, джигиты не оказали серьезного сопротивления.

Удостоверившись, что оба согнулись в три погибели, закрывая ладонями слезящиеся глаза, Лиззи наградила каждого расчетливым ударом по загривку, действуя на сей раз локтем. Схватка закончилась. Противники американки, рухнувшие на колени, не делали попыток продолжить знакомство.

Заинтересованно хмыкнув, Бондарь вышел из своего укрытия и направился к «Рено». От приставаний назойливых джигитов Лиззи избавилась сама, но теперь нужно было вытаскивать ее из постепенно увеличивающейся толпы зевак, завороженных невиданным доселе зрелищем. Это оказалось достаточно просто. Среди тбилиссцев не нашлось смельчаков, готовых разделить судьбу владельцев пыльных джипов.

Пирушка с продолжением в постели

21

– Что это такое? – спросила Лиззи, рассматривая подозрительную, с ее точки зрения, лепешку, почти насильно сунутую ей Бондарем.

– Хачапури, – ответил он.

– Как это переводится?

– Понятия не имею. Хачапури пекут не для того, чтобы их изучать. Их едят.

– Едят? – Голос Лиззи был преисполнен сомнения. Она никогда не пробовала таких громадных лепешек с сыром. Размером со сковородку, на которой они были испечены, хачапури издавали острый аромат.

– Вот так, – продемонстрировал Бондарь, впиваясь зубами в пресноватое, но душистое и нежное тесто. – Угощайся, пока теплые.

Они сидели в гостиничном номере, разделенные неустойчивым колченогим столом, создающим ощущение легкой морской качки. За полузадернутыми шторами шумел ночной Тбилиси. Пара настенных бра безжалостно высвечивали все дефекты стареньких обоев, компенсируя это уютными бликами, позолотившими неровные стены.

Взгляд Лиззи то и дело останавливался на единственной кровати, вызывающе торчащей посреди номера. По обе стороны от кровати стояли дорожные сумки. Та, что принадлежала американке, была застегнута на «молнию», но рано или поздно должен был наступить момент, когда ее придется открыть, чтобы переодеться ко сну. А что потом? Неужели этот странный русский с привлекательным лицом и грубыми манерами воспользуется подневольным положением Лиззи?

Скорее да, чем нет, решила она, вяло пощипывая хачапури. Внутри нее не прекращалась борьба. Какая-то часть мозга американки призывала ее схватить сумку и бежать из гостиницы, невзирая на приказ Барри Кайта. Вместе с тем ее подмывало немедленно улечься на кровать и посмотреть, что из этого получится. У нее никогда не было секса с русскими. Правда ли, что в постели они необузданны, требовательны и нетерпеливы?

– У тебя есть муж? – поинтересовался Бондарь, откладывая лепешку и вытирая губы салфеткой. – Дети?

– Мне двадцать пять лет в настоящий момент, – ответила Лиззи, тщательно подбирая слова. – Рано жениться, рано иметь семья. Нельзя сломать карьера.

– Тогда выпьем за твою карьеру.

– Я не люблю алкоголь.

– Придется полюбить, – невозмутимо заявил Бондарь, откупоривая бутылку. – Я не привык пить в одиночку.

– Я слышала другое, – призналась Лиззи. – Все русские мужчины пить без пробуждения… in black mood… по-черному.

– Если это правда, то тебе не повезло.

Прихватив с подноса пару стаканов, Бондарь отправился в ванную комнату, оставив Лиззи гадать, какой смысл кроется в его последней туманной фразе. Она плохо воспринимала недомолвки, намеки и иронию. Всякого рода двусмысленности и метафоры не укладывались у нее в мозгу.

Лиззи машинально провела по волосам, озаботившись, впрочем, не столько внутренним содержанием головы, сколько тем, как выглядела она снаружи.

Начитавшись всяких ужасов про бытовые условия, ожидающие ее в дикой горной стране, кишащей бактериями и паразитами, американка коротко остриглась перед отъездом и до сих пор не могла свыкнуться со своим новым имиджем. Прежде у нее были пышные каштановые локоны, на которые тратилась десятая часть личного бюджета и примерно такая же часть всей сознательной жизни. Шкафчики в спальне и ванной комнате Лиззи были до отказа набиты всевозможными средствами ухода за волосами: шампунями, кондиционерами, бальзамами-ополаскивателями, масками, лосьонами, смываемыми красками, несмываемыми красками, гелями для укладки, суперстойкими лаками, пенками и муссами, завивателями и развивателями. Лиззи не смущало, что в результате ее прическа содержит больше химических элементов, чем их насчитывается в таблице Менделеева. Не удовлетворяясь этим, она ежедневно пускала в ход хотя бы один из трех суперсовременных фенов, не забывая также про щипцы для завивки и электрические бигуди, не говоря уж о бесчисленных щетках, щеточках, расческах, гребнях, заколках, прихватках, ленточках и прочих хитроумных приспособлениях.

Зато все остальные волосы, растущие вне головы, Лиззи изничтожала с маниакальной основательностью, чуть ли не ежедневно выбривая ноги, подмышки и те части тела, которые американские женщины уклончиво именуют «областью бикини». Каждая грузинка с волосатыми ногами выглядела в глазах Лиззи отъявленной лесбиянкой, а грузинские мужчины являлись для нее чем-то вроде косматых йети, принимать ухаживания которых было противоестественно.

И потом этот запах, витавший над аборигенами!

На родине Лиззи любые естественные человеческие запахи считались отвратительными или же как минимум неприличными. Их давно вытеснили ароматы парфюмерии. Подмышки (или же, изящно выражаясь, подручные области) без конца сбрызгивались дезодорантами, рот прополаскивался, в каждом помещении размещались освежители воздуха, в машинах висели емкости с благовониями, а в туалетах – рулоны ароматизированной туалетной бумаги.

Мысль о том, что секс с малознакомым мужчиной может произойти вопреки нормам гигиены, оказывала на Лиззи удручающее воздействие. Как будущая разведчица, она морально готовила себя к беспорядочным половым связям, однако они ее не вдохновляли. Тем более теперь, когда за стеной раздавался плеск воды, пущенной Бондарем явно не только с целью вымыть стаканы. Он принимает душ? А что, если этот крэйзи рашн ввалится в номер в чем мать родила и потребует немедленной близости? У Лиззи пересохло горло, но зато увлажнилась «область бикини», что заставило ее ощутить себя крайне порочной и достойной порицания. Интимная жизнь не являлась для нее запретным плодом, однако здесь, в захудалом гостиничном номере, намечалось нечто такое, о чем не пишут в специальных руководствах и дамских журналах. Пригодится ли Лиззи тот небогатый практический опыт, который у нее имелся? Она ведь даже толком не видела голого мужчины в натуре, поскольку занималась сексом либо в темноте, либо на заднем сиденье автомобиля. В штате, где выросла Лиззи, за снятый на пляже лифчик можно было запросто угодить в кутузку, а мужские купальные трусы представляли собой нечто вроде укороченных штанов. И вдруг – такое.

Эх, знать бы наверняка: какое – такое…

22

При виде вошедшего Бондаря американка издала непроизвольный горловой звук, напоминавший писк мышонка, угодившего в когти ястреба. Однако паника оказалась преждевременной. Русский был полностью одет, хотя на его черных волосах блестели капельки воды. Стаканы, поставленные на стол, тоже были мокрыми. Наполняя их до краев, он насмешливо посмотрел на Лиззи:

– По-черному, говоришь? Беспробудно? – Бондарь со стуком отставил почти опустошенную бутылку вина. – Что ж, самое время выяснить, насколько справедливо твое мнение о русских мужчинах.

– Я уважать чужие обычаи, но пить не буду, – твердо произнесла Лиззи.

– Мне поискать другую собутыльницу? Это я мигом, только потом не обижайся.

– Неужели обязательно начинать знакомство с liquоr… с выпивки?

– Всенепременно! – отрезал Бондарь.

– Как ты сказал?

– Я сказал: залпом. До дна.

Придерживая пальцем донышко стакана, он бесцеремонно помог американке справиться с задачей. Ожидая, что у нее перехватит дыхание или начнутся спазмы отвращения, Лиззи застыла. Ощущение оказалось на удивление приятным. Вино было кисловатым, но очень вкусным.

– Немножко как шампань, – прокомментировала Лиззи, облизывая влажные губы. Собственный язык казался ей бархатным.

– Настоящее сухое вино лучше любого шампанского, – заверил ее Бондарь.

– Но чуть-чуть слишком кисло.

– А как ты хотела? Тут всего треть процента сахара.

– Зачем так мало?

– Потому что сухое вино не может быть сладким по определению, – усмехнулся Бондарь. – Мы с тобой пьем не что-нибудь, а «Мукузани», одно из лучших красных вин, существующих на свете.

– Сколько оно стоит? – оживилась Лиззи, с интересом приглядываясь к ароматной темно-гранатовой жидкости, наполняющей ее стакан.

– Выпей и оцени.

Бондарь показал, как это делается, после чего, не спросив разрешения, задымил как паровоз. Лиззи подумала, что рискует заработать рак легких, но это ее почему-то не испугало. Она лишь встала, чтобы пошире открыть форточку, однако это произошло не раньше, чем ее стакан опустел. Словно по волшебству, сказала себе Лиззи. Ее обревшая самостоятельность рука потянулась к пачке «Монте-Карло» и поднесла извлеченную оттуда сигарету к поднесенной Бондарем зажигалке.

– Я не курила очень, очень давно, – услышала Лиззи свой голос. – Со времен мэриджуана-пати в кампусе… – Дым заставил ее закашляться. – Плохой табак, – сказала она между двумя затяжками. – Очень плохой.

– Зато вино превосходное, – парировал Бондарь, щедро наливая «Мукузани». – Выпускается с 1888 года, если я не ошибаюсь. Его изготавливают из винограда «Саперави» и выдерживают в дубовых бочках не менее трех лет. Незаменимое дополнение к сыру или баранине со свежими овощами.

– Хочу есть, – заявила Лиззи, неумело гася окурок. Стакан с рубиновым вином незаметно перекочевал в ее правую руку. – Приглашаю тебя в ресторан, Джеймс.

– Я не Джеймс.

– Ох, сорри… Джин… Дженя… Мы идем в ресторан?

– В другой раз, – сказал Бондарь. – А пока закусывай хачапури.

– От лепьешки не будет сытости, – закапризничала Лиззи, опираясь локтями на пошатнувшийся стол.

– В вине полным-полно калорий.

– Это такой шутка?

– Это такой истина, – поддразнил американку Бондарь.

– Нельзя много калорий, – промямлила Лиззи, успешно влившая в себя третий стакан. – Опасность для фигура. У меня отличный фигура, так говорьят. Секси, да?

– Я в этих вопросах не компетентен.

– Why? Ты не льюбишь женщьин?

– Я не люблю американских шпионок, – уточнил Бондарь.

Реакция Лиззи была неадекватной. Покачав головой, она подперла щеки ладонями и печально заключила:

– Все ненавьидят Америка. – Ее русский язык катастрофически ухудшался. – It's not fear… Нечестно. Зачем так?

– Ты действительно хочешь знать?

– Почему нет?

– Ладно, попытаюсь объяснить, – сказал Бондарь. – Вот, например… Твои соотечественники ежегодно тратят десять миллиардов долларов только на корм для домашних животных.

– Что плохого в этом? – удивилась Лиззи, веки которой то и дело норовили сомкнуться. – Мы льюбим животных.

– А людей? Для того чтобы накормить всех голодающих на планете, требуется шесть миллиардов долларов.

– Не понимаю.

– Тогда другой пример. – Бондарь закурил, щурясь от разъедающего глаза дыма. – Вы покупаете косметики на восемь миллиардов баксов. Это в четыре раза больше, чем во всем мире тратится на начальное образование.

– Почему ты считаешь чужие деньги?

– Вот именно, что чужие. Вы отбираете эти деньги у тех, кто вымирает от нищеты и голода.

– Свободный конкуренция, – сонно возразила Лиззи. – Сильный побеждать. Слабый проигрывать.

– Смотря что считать победой, – проворчал Бондарь, наблюдая за безуспешными попытками американки принять позу, полную достоинства.

Откинувшись на спинку стула, она едва не упала. Ее голова упрямо клонилась вниз, наливаясь свинцовой тяжестью. Цепляясь за край стола, она пробормотала что-то по-английски.

– Что? – переспросил Бондарь.

– You won, – пробормотала Лиззи. – Take your prize, if you want it…

– Говоришь, что я выиграл и могу получить приз?

– Yeah…

– А приз – это, конечно, ты?

– Right… Да…

Не договорив до конца, Лиззи начала заваливаться на бок, отказавшись от дальнейших попыток удержаться на стуле. Бондарь подхватил ее у самого пола, поднял на руки и отнес к кровати. Первое побуждение – бросить отключившуюся американку, как бесчувственное бревно, – он почему-то сдержал, хотя для этого не было никаких оснований. Нахмурившись, аккуратно уложил ее на кровать и даже кое-как укрыл одеялом. Ни нежности, ни сочувствия на его лице не наблюдалось, но и сердитым его назвать было нельзя. Это было лицо человека, выполняющего свою работу, не слишком приятную, но необходимую.

Имеющий уши да услышит… но не запомнит

23

По пути в редакцию «Новой Грузии» Бондарь выкурил целых две сигареты, хотя никотиновый вкус во рту был и без того достаточно мерзким. Под стать настроению. Его профессия подразумевала обязательное наличие не только физической силы и мужества, но и коварства, а Бондарь предпочитал действовать в открытую, не прибегая к различного рода уловкам. Правда, на невидимом фронте это было практически невозможно. Приходилось и кривить душой, и хитрить, и много чего еще приходилось делать такого, за что бывало неловко впоследствии. Очередной обманутой жертвой Бондаря стала американка. Ее неплохо обучили рукопашному бою, однако все ее приемы оказались бесполезными в схватке с зеленым змием.

Само по себе вино было легким и содержало не более двенадцати процентов алкоголя, но в соединении с клофелином оно превратилось в совершенно убийственную смесь, способную свалить с ног любого здоровенного мужика.

Лекарство Бондарь приобрел в аптеке, запасшись на всякий случай двумя упаковками. Он знал, что растолченные в порошок таблетки плохо растворяются в спиртном, а потому затеял канитель с мытьем стаканов. На дне того, из которого пила Лиззи, осталось немного насыщенной клофелином воды, и этого оказалось достаточно, чтобы американка надолго выпала из реальности. Прикинув ее вес, Бондарь скрупулезно отмерил дозу, чтобы не дошло до летального исхода, вызванного острой сердечной недостаточностью. Американке хватило резкого снижения артериального давления. Теперь она находилась не то чтобы в коме, но разбудить ее не смог бы и пушечный залп.

Представив себе, как будет маяться бедняжка, когда очухается, Бондарь выругался. «А кто она такая, чтобы я ее жалел? – спросил он себя и тут же ответил: – Никто. Очередной враг, который не станет церемониться ни со мной, ни с миллионами моих соотечественников. Мы по разные стороны окопов. На войне как на войне».

Мысленно произнеся свою любимую присказку, Бондарь спустился по грязным ступенькам, ведущим в полуподвальное помещение, где обосновались создатели газеты «Новая Грузия». Антураж редакции плохо соответствовал громкому названию. Старым здесь было все, начиная от обшарпанного линолеума и заканчивая трубками мигающих светильников.

Предполагая, что газетчики работают допоздна, Бондарь не ошибся. За первой же дверью, в которую он заглянул, собрался целый коллектив, состоявший в основном из курящих мужчин. Все как один повернули головы к Бондарю.

– Мне нужна Тамара Галишвили, – вежливо сказал он.

– Закройте дверь, – велел толстый грузин с монашеским венчиком волос на голове. – Идет совещание.

Бондарь посмотрел на крашеную мымру в очках, пристроившуюся на подоконнике, и решил, что она не может быть Тамарой Галишвили, хотя никаких оснований для этого не было. Его взгляд притягивала другая женщина, прислонившаяся к стене с заложенными за спину руками. Черты ее лица были тонкими и заостренными, она была стройна и высока, но не казалась хрупкой. Бондарь отметил про себя, как дрогнули крылья ее носа, когда она смерила его взглядом. Женщине было тридцать или около того. Ее удлиненные глаза казались слегка влажными.

– Подождите в коридоре, – тихо сказала она. – Я скоро освобожусь.

В течение следующих пятнадцати минут Бондарь развлекался тем, что рассматривал реликты наглядной агитации, чудом сохранившиеся в коридоре. Здесь имелась и доска Почета с выцветшими фотографиями сотрудников редакции, и почетные грамоты в рамочках, и пыльные вымпелы победителей социалистического соревнования. В те давние времена, когда газета называлась иначе, тут и нравы царили совсем другие. Вряд ли такие уж простые и бесхитростные, как утверждают ностальгирующие свидетели эпохи. Но, несомненно, более честные и человечные, чем рыночные отношения, с их базарной этикой и торгашеской моралью.

Дверь за спиной Бондаря распахнулась. Прислушиваясь к галдению расходящихся людей, он не пропустил звука приближающихся шагов и обернулся. Идущая к нему женщина была одета так, словно несколько последних лет провела на необитаемом острове, не имея возможности следить за модой. Ее белая кофточка ручной вязки, клетчатая юбка по колено и короткие сапожки с расширяющимися кверху голенищами сгодились бы для массовки в фильме «Служебный роман». Несмотря на это, она оставалась настоящей красавицей, и в посадке ее головы сквозила горделивость, недоступная беспородным шавкам с так называемых модных тусовок.

– Добрый вечер, – поздоровался Бондарь, испытывая смутную тоску от того, что вынужден выдавать себя за кого-то другого. – Вы Тамара Галишвили?

– Я Тамара Галишвили, – подтвердила женщина, пряча руки за спиной.

В том, как она выставила грудь навстречу незнакомому мужчине, не было ни малейшего намека на вызов или вульгарность. Бондарь усмотрел в этом лишь проявление доверия к себе и снова испытал приступ легкой досады, вызванной тем, что через несколько минут грузинка исчезнет из его жизни. Она нравилась ему все больше и больше. Ее миндалевидные глаза, устремленные на Бондаря, были влажными от природы. Ему неожиданно подумалось, что так должна смотреть на человека лань, еще не убедившаяся в подлости человеческой натуры.

– Мне нужно переговорить с вами, – хрипло произнес Бондарь.

– Пожалуйста, – с достоинством кивнула Тамара. – Но для начала представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Бондарь, Евгений Бондарь. Я по поводу вашей заметки…

– Какой именно?

– О похоронах Давида Гванидзе.

– А… – Во взгляде Тамары проступила настороженность. – И что же вам угодно?

– Вы лично присутствовали на похоронах? – спросил Бондарь, откашлявшись.

– Почему вас это интересует?

– Дело в том, что я тоже журналист, московский. Редакция поручила мне проверить материал.

– Вот как? – удивилась Тамара, говорившая на русском языке не с акцентом, а лишь с едва уловимым намеком на акцент. – Приятно слышать. – Ее интонация была скорее язвительной, чем радостной. – Большая честь для нашей газеты и для меня лично. – Ее ноздри насмешливо затрепетали. – Во сколько же обошлась ваша командировка в Тбилиси, если не секрет? В Москве прекратились заказные убийства и вам больше не о чем писать?

– Вы мне не верите? – опечалился Бондарь.

– Почему же не верю… До тех пор, пока человек не попадется на лжи, его не стоит оскорблять подозрением.

Лань, глядевшая на Бондаря из глубины Тамариных глаз, еще не попятилась и не встрепенулась, но уже приготовилась сделать это.

– Мне нравится такой подход, – поспешил сказать он, лихорадочно выбирая правильную линию поведения. – Это справедливо.

– Справедливое отношение ко всем без исключения – один из главных принципов моего отца, – сухо обронила Тамара. – Я привыкла доверять его опыту. Поэтому лучше честно признайтесь, кто вы такой и зачем приехали. Иначе…

Она чуть отступила назад, готовясь повернуться к Бондарю спиной. Коридор опустел, но дверь, возле которой они стояли, дважды приоткрывалась, обнаруживая присутствие чьего-то не в меру любопытного глаза.

– Я же сказал вам, что приехал из Москвы, – тихо произнес Бондарь. – Могу даже паспорт предъявить, если сомневаетесь.

– А удостоверение? – не смягчилась Тамара.

– Какое удостоверение?

– Журналистское. Вы из какой газеты?

– Дело в том, что я внештатный корреспондент и работаю сразу на несколько изданий…

– Вот что. – Тамара говорила негромко, но очень отчетливо и решительно. – Мне достаточно задать вам несколько профессиональных вопросов, чтобы вывести вас на чистую воду. Сколько знаков содержится в газетной полосе? Что такое кегль? Офсет? Подвал? Авторский лист? – Она предостерегающе подняла ладонь со сведенными вместе пальцами. – Не спешите отвечать. Подумайте. Если соврете, то можете считать наше знакомство несостоявшимся.

На выручку замявшемуся Бондарю пришел болезненного вида субъект с мордочкой полузатравленного хорька и соответствующим взглядом. Это его глаз то и дело сверкал за приоткрытой дверью. Теперь субъекту наскучило оставаться в стороне, и он выскользнул в коридор с пустым графином, который якобы намеревался наполнить водой. Правда, вместо того чтобы направиться в туалет, он тронул за плечо Тамару и что-то спросил у нее по-грузински, внимательно присматриваясь к Бондарю. Журналистка обернулась, скрестив руки на груди:

– В чем дело, Гоги? Ты разучился говорить по-русски?

Субъект начал мямлить нечто невнятное в свое оправдание, но был перебит на полуслове.

– Во-первых, – отчеканила Тамара, – ничто не мешает тебе обратиться прямо к человеку, который стоит перед тобой. – В ее взгляде, брошенном на Бондаря, загорелись предупредительные огоньки. – Во-вторых, его, к твоему сведению, зовут Женей. Он мой старый знакомый.

– Не такой уж старый, – перехватил эстафету Бондарь. – И ужасно ревнивый. Что нужно этому типу?

Гоги внезапно вспомнил про графин, который держал в руке.

– Собираюсь попить чайку, – сказал он, щелкнув пальцем по стеклу. Его русский был не так уж плох, чтобы стесняться общаться на нем в компании.

– Гоги хотел выяснить, что ты здесь делаешь, – пояснила Тамара, бросив на Бондаря еще один красноречивый взгляд.

– Я должен отчитываться? – высокомерно осведомился он, поведя плечами.

– Мне просто любопытно, – занервничал Гоги, сходство которого с хорьком усилилось. – У нас не так часто бывают гости из Москвы.

– Кто тебе сказал, что я из Москвы? – дернул бровью Бондарь.

– Ого! – воскликнул Гоги, уставившись на часы. – Половина девятого! Засиделись мы сегодня. Не до чаю. Пора домой.

Так и не ответив на последний вопрос, он сокрушенно прищелкнул языком и скрылся за дверью, юркнув в образовавшуюся щель с проворством мелкого хищника, застигнутого на месте преступления.

– Хорек, – прошептала Тамара. – Вылитый хорек, рыскающий в курятнике.

– Забавно, – буркнул Бондарь. – Мне он тоже напомнил именно хорька, а не кого-нибудь другого.

– С какой стати хорек должен напоминать кого-нибудь другого? – Тамара невесело усмехнулась.

Бондарь деликатно прикоснулся к ее плечу и тихо произнес:

– Могу я задать вам несколько вопросов? На правах старого знакомого.

– Идите за мной, – распорядилась грузинка после секундного колебания. – Тбилиси не тот город, где можно запросто общаться с русскими у всех на виду. Это чревато неприятностями.

Заинтригованный Бондарь поспешил за Тамарой, исчезнувшей за поворотом.

24

Кабинетик в конце Г-образного коридора, где они уединились, представлял собой клетушку полтора метра на полтора, зато потолок был таким высоким, что создавалось впечатление, будто находишься на дне бетонного колодца, откуда выбраться самостоятельно невозможно. Пока Тамара кипятила воду и заливала ею скрупулезно отмеренные гранулы растворимого кофе, втиснувшийся между компьютером и подоконником Бондарь продолжал присматриваться к ней, все больше и больше убеждаясь в том, что имеет дело с настоящей красавицей, способной затмить всех тех, кого он имел счастье или несчастье знать прежде.

Ни нелепая юбка, ни порядком стоптанные сапоги на низком каблуке не могли скрыть того факта, что Тамара длиннонога и стройна, хотя по неизвестной причине маскирует это. Впрочем, причина могла быть вполне банальной: у журналистки не хватало денег на модную одежду.

– Вы замужем? – неожиданно для себя спросил Бондарь и внутренне напрягся, ожидая резкой отповеди.

Тамара поставила перед ним старенькую керамическую чашку с дымящимся кофе и только потом ответила:

– Я вдова. – Ее голос звучал совершенно спокойно и буднично. – Мой муж погиб в конце зимы. Несчастный случай, как гласит официальная версия.

Бондарь вздрогнул.

– Осторожнее, – сказала ему Тамара. – Кофе очень горячий.

Он отставил чашку:

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Моя жена тоже погибла, и это тоже произошло в конце зимы. Автокатастрофа.

– Если вы не шутите, – медленно произнесла Тамара, – то это очень странное совпадение. Павлик тоже попал в аварию. Вместе с нашей дочуркой.

– У меня был сын. – Голос Бондаря звучал глухо, как и должен был звучать в этом каменном склепе.

– Послушайте, я умею прощать многое, но только не… не… – Запнувшись, Тамара схватилась пальцами за горло. – Не смейте кощунствовать! Это бесчеловечно.

– Я говорю чистую правду.

– И то, что вы журналист, тоже правда?

– Нет, – признался Бондарь, не колеблясь ни секунды.

– Хорошо, – кивнула Тамара, пригубив жидкий кофе.

– Что я не журналист?

– Что у вас хватило мужества быть честным.

– Для этого не требуется никакого мужества, – буркнул Бондарь.

– Неужели? – невесело усмехнулась Тамара. – Тогда почему все вокруг хитрят, юлят и лгут, лгут, лгут?! – Страстно выкрикнув этот вопрос, она поспешила закрыть рот ладонью и посмотрела на дверь с таким выражением, словно за ней могли прятаться или подслушивать какие-то враги. – Страшное время, – прошептала она. – Жалкие люди.

– Если время страшное, то и люди должны быть под стать, – предположил Бондарь. – Тоже страшные.

– Ошибаетесь. Страшными бывают только сильные, а обыватели в большинстве своем слабы и ленивы. – Тамара заглянула в чашку, как будто там крылось продолжение мысли. – Когда массам внушают, что работать честно почетно, а воровать и лодырничать – позорно, все готовы устанавливать стахановские рекорды. Но когда обывателю вдалбливают в башку, что настала пора быть подлым, расчетливым и хитрым, он с удовольствием превращается в животное. – Тамара повернулась к черному окну, в котором маячило ее отражение. – Передвигаться на четвереньках и гадить где попало легче, чем быть человеком. Мы стремимся по пути наименьшего сопротивления.

– Ну, о вас этого не скажешь, – обронил Бондарь, допивший кофе и ищущий взглядом пепельницу.

– Я такая же, как все, – невыразительно произнесла Тамара. – Продаюсь, иду на компромиссы и поступаюсь гордостью. Вот мой отец – он другой породы. И Павлик был другим, за что поплатился жизнью.

– Он был русский?

– Да. Носился с идеей возродить былое братство наших народов, вашего и моего. Выступал на митингах, писал страстные статьи, даже приступил к съемкам документального фильма про нынешнюю власть и ее проамериканскую политику.

– И что? – спросил Бондарь, прежде чем успел прикусить язык.

– Авария, – устало откликнулась Тамара. – Лобовое столкновение с грузовиком. В полиции не скрывали злорадства. Не надо было переть по встречной полосе, сказали мне. Но хватит об этом. – Она резко повернулась, пристукнув ладонью по столу. – Вы ведь не историю моей жизни явились выслушивать. Вас интересуют обстоятельства гибели Гванидзе, верно? Извините, но вы обратились не по адресу.

– Но заметку написали вы? – оторопел Бондарь.

– Под диктовку, – сказала Тамара с вызовом. – Что мне велели, то я и написала. Понятия не имею, кто такой этот ваш Гванидзе и почему его убили. А теперь уходите!

– Мне показалось, что вы хотите мне что-то рассказать.

– Ерунда! Обычный бабский заскок. Сдвиг по фазе. В кои-то веки увидела человека с нормальным выражением глаз, вот и растаяла. – Тамара порывисто встала, едва не задев головой настенную полку. – Когда вокруг сплошь кобели, хорьки да боровы, то поневоле станешь на мужчин заглядываться. – Она указала подбородком на дверь. – Прошу! Не заставляйте меня повторять дважды.

Все это было так неожиданно, что у Бондаря от негодования перехватило горло.

– Послушайте, вы, жертва обстоятельств с глазами лани, – прошипел он, выбираясь из своего закутка и яростно размахивая зажатой в руке сигаретой, – ни к чему было разводить всю эту философскую бодягу, чтобы под конец отшить меня, как какого-то ресторанного ловеласа! Гванидзе – террорист, садист и убийца, которого покрывают грузинские власти. Я не верю в его скоропостижную смерть и доберусь до него во что бы то ни стало, даже если его действительно придется вытаскивать из-под земли. – От полноты чувств Бондарь ударил себя кулаком по бедру. – Сколько бы ни прятался ваш Гванидзе, а от ФСБ ему не уйти! Понятно? Понятно, я спрашиваю?

– Нет, – тихо ответила Тамара.

– Что же тут непонятного?

– При чем тут глаза лани?

– Сам не знаю, – смутился овладевший собой Бондарь.

Ему было стыдно за свой порыв, но полным идиотом он ощутил себя чуть позже, когда Тамара приблизилась, чтобы обдать его ухо горячим дыханием.

– Вы не должны были срываться, – быстро прошептала она. – Нас подслушивают. Потому-то я и решила вас выставить. От греха подальше.

Бондарь скосил глаза на дверь. Стоящая к нему вплотную Тамара кивнула. «Хорек?» – безмолвно спросил он, очень похоже изобразив субъекта с графином.

«Он самый». – Она утвердительно опустила густые ресницы.

«Не беспокойтесь, во всем положитесь на меня». – Ободряюще подмигнув Тамаре, Бондарь бесшумно крутнулся волчком и так же бесшумно скользнул к двери.

25

Застигнутый врасплох Гоги открыл рот, чтобы позвать на помощь, но ничего из этой затеи не вышло. Проклятый русский, неожиданно вырвавшийся из Тамариной коморки, был стремителен и беспощаден, как разящий удар молнии. Последнее, что успел увидеть Гоги, это странный жест нападающего, выставившего большой палец, как если бы желающего сказать этим: «Все хорошо, все отлично!»

Ничего хорошего не произошло, совсем наоборот.

Большой палец русского вонзился под ухо Гоги, произведя в его дернувшейся голове нечто вроде обвала. Мысли, обгоняя друг друга, обрушились куда-то вниз, сменившись полным мраком. Ни слов, ни желаний, ни потребностей в этом мраке не было. Обмякший Гоги позволил подхватить себя под мышки и затащить в комнату, где его усадили на стул, которого он под собой не ощущал.

– Теперь я вижу, что вы действительно из ФСБ, – сказала слегка побледневшая Тамара.

Бондарь, ощупывавший пульс шпика, задумчиво посмотрел на нее и предложил:

– Давай на «ты», раз уж так вышло.

– Как?

– Мы сообщники.

– Это не повод, – отрезала Тамара, отводя глаза.

– А какой нужен повод?

– Любовь.

Бондарь выронил безжизненную руку Гоги, ударившуюся об пол:

– Что ты сказала?

– Вы!

– Ладно, что вы сказали?

– Когда погиб Павлик, – медленно произнесла Тамара, – я дала себе слово не сходиться близко ни с одним мужчиной, который ему хоть в чем-то уступает.

– Никто о близости не говорит, – буркнул Бондарь, поднимая руку Гоги.

– Вы не дослушали. Единственный мужчина, с которым я на «ты», это мой отец. Следующим будет тот, кого я сочту достойным для того, чтобы лечь с ним в постель, и никто другой. – Спрятав руки за спину, Тамара добавила: – Но этого, по всей вероятности, не произойдет уже никогда.

– Вы слишком сильно любили Павлика?

– Живого – не слишком. Мертвого – обязана любить. Ему теперь все равно, а мне нет. – Переплетенные Тамарины пальцы хрустнули. – Иначе я бы чувствовала себя полной дрянью.

– Вы самая замечательная женщина, о которой может мечтать мужчина, – искренне произнес Бондарь, отстраненно удивляясь своему порыву.

– Ах, оставьте, – поморщилась Тамара. – Лучше придумайте, как быть с нашим редакционным хорьком. Он осведомитель тайной полиции. Очухается и побежит докладывать своему начальству.

– В Грузии есть тайная полиция?

– Было бы странно, если бы она не появилась. Но об этом потом. Давайте что-то решать с этим…

Тамара брезгливо кивнула на всхрапывающего Гоги.

– Есть несколько вариантов, – сказал Бондарь, на лице которого появилось пугающе жестокое выражение. – Я могу припугнуть хорька, но не могу гарантировать, что он будет держать язык за зубами достаточно долго.

– Не годится, – покачала головой Тамара. – За сотрудничество с российскими службами у нас наказывают очень строго. В лучшем случае люди попадают за решетку. Но чаще они просто исчезают.

– А если исчезнет этот сексот?

– Нет-нет! Это исключено!

– Беда с вами, благородными и порядочными, – вздохнул Бондарь. – Жалостливые вы очень. Вот почему добро никогда не победит зло. Оно не способно действовать так же беспощадно. Все добрые начинания губятся милосердием и моральными соображениями.

– Ну и пусть! – быстро сказала Тамара. – Добро на то и добро, чтобы отличаться от зла. Иначе грань между ними сотрется.

– Не знаю, как насчет мифической грани, а вот человеческая память…

– При чем тут память?

– Она стирается, – пояснил Бондарь, отодвигая стол и стулья, чтобы уложить пленника на пол. – Существуют способы устроить человеку амнезию.

– Он потеряет память? – ужаснулась Тамара. – Навсегда? Ты хочешь превратить Гоги в идиота?

– Амнезия бывает полная и частичная. Все зависит от степени повреждения клеток мозга. И от области воздействия.

– Ты так спокойно рассуждаешь об этом…

– Ты тоже не выглядела взволнованной, когда говорила про то, что ждет тебя в том случае, если о наших отношениях узнает тайная полиция, – заметил Бондарь, изучая на ощупь висок Гоги.

– Никаких отношений нет! – заявила Тамара, опустившись на стул.

– Будут.

Это прозвучало слишком безапелляционно, чтобы стерпеть.

– С чего ты взял? – вскинула голову Тамара.

– Мы перешли на «ты», разве ты не заметила?

– Случайность!

– Вся наша жизнь состоит из цепи случайностей, – философски обронил Бондарь, после чего резко сменил тон. – Выгляни в коридор. Будет обидно, если нам помешают.

– Все уже разошлись, – сказала Тамара, бросив взгляд на часы. – Пятнадцать минут десятого. В такое время я одна засиживаюсь в редакции.

– Не считая пронырливого хорька…

– И вахтера. Он заступает на дежурство в девять.

– Я тебя не скомпрометирую, – пробормотал Бондарь, приводя в чувство постанывающего Гоги. – Выберусь через окно.

– А он? – Тамара посмотрела на сотрудника.

– Он выйдет через дверь и отправится домой. Но сначала…

Надавав Гоги хлестких пощечин, Бондарь предупредил:

– Ни звука! Будешь делать, что я тебе скажу. Вздумаешь своевольничать, так и останешься валяться на полу, со сломанной шеей. Ты меня хорошо слышишь?

– Мутели, – процедил Гоги. Найдя взглядом Тамару, обратился непосредственно к ней: – Пирши шегетси!

– Что он сказал? – дернул желваками Бондарь.

– Тебя обругал, – уклончиво перевела Тамара. – А меня… неважно.

Гоги заглянул в устремленные на него стальные глаза Бондаря и догадался, что распускать язык не следовало.

– Не бей меня, – попросил он, ерзая. – Извини, погорячился.

– Еще одно неосторожное слово, и я отправлю тебя охлаждаться. В морг. – Бондарь ткнул пальцем в болевую точку под ключицей пленника. Дождался, пока тот оправится от ошеломляющей боли, и холодно осведомился: – Ты мне веришь?

– Да, – выдавил из себя Гоги, начавший постепенно соображать, где он находится, что с ним происходит и чем это ему грозит.

– Набери полную грудь воздуха, – велел Бондарь.

– Зачем?

Ответ заменила зуботычина.

– Гхи!.. – глубоко вдохнул Гоги. Его глаза выпучились.

– Выдохни.

– Ф-фх…

– Еще!

– Гхи!

– Выдох, – напомнил Бондарь.

– Ф-ф-фххх…

– Вдох… выдох… вдох… выдох… Сильней выдыхай! До конца! Ну?

Побагровевший от усердия Гоги приготовился вновь наполнить легкие кислородом, но не тут-то было. Колено Бондаря уперлось ему в солнечное сплетение, выдавливая остатки воздуха. Его левая рука нырнула под отвисшую челюсть Гоги, отыскивая сонную артерию. Раскрытая правая ладонь обрушилась на переносицу. Сознание, ненадолго пробудившееся в Гоги, снова померкло. Словно фильм оборвался на середине. И это принесло облегчение. Уж очень страшное получалось кино. Лучше ничего не видеть и не слышать.

26

Тамара, которой было велено засечь четыре минуты, почти не сомневалась в том, что вернуть к жизни Гоги больше не удастся.

– Что ты наделал? – тоскливо спросила она, глядя на мужчину, так стремительно и неожиданно ворвавшегося в ее жизнь, чтобы разом изменить ее – изменить решительно и бесповоротно.

Мужчина, назвавшийся Евгением Бондарем, вел себя так, будто имел на это право. Он распоряжался Тамарой как своей собственностью… и она не стала бы утверждать, что ей это не нравится. Однако теперь он перешел все границы.

– Ты его убил, – прошептала Тамара. – Ты убил человека.

– Забавно, – усмехнулся Бондарь, оставшийся сидеть возле бесчувственного тела. – Был хорек, стал человек.

– Ничего смешного не вижу.

– Я тоже. Сколько прошло времени?

– Чуть больше минуты, – ответила Тамара, поражаясь тому, что до сих пор не впала в истерику или не грохнулась в обморок рядом с несчастным Гоги.

– Главное, не прозевать момент, – деловито произнес Бондарь. – Если переборщить, то в мозгу подопытного произойдут необратимые изменения. Так что следи за часами.

– Я слежу, но я…

– Не переживай. Хорек не только выживет, но и будет продолжать шнырять вокруг тебя с прежним проворством. – Бондарь сунул в рот сигарету, которую так и не решился закурить. – Обычный шок, неизбежный при стирании памяти.

– Он хоть имя-то свое сумеет вспомнить? – жалобно спросила Тамара.

– Запросто. У человека существует что-то вроде оперативной памяти, которую можно обнулить. На основной программе это никак не отразится.

– Две с половиной минуты, – объявила Тамара, после чего не удержалась от укоризненного замечания: – Ты относишься к людям, как к компьютерам!

– К некоторым даже хуже, – безмятежно откликнулся Бондарь, – значительно хуже.

– Две минуты пятьдесят секунд… А если то, что ты называешь программой, даст сбой?

– Исключено. Пострадает только оперативка. Разные виды памяти управляются разными системами молекулярных механизмов. – Бондарь перебросил сигарету из одного угла рта в другой. – Они автономны. Благодаря этому человека можно превратить в зомби, а можно лишь вырвать из действительности на короткий отрезок времени.

– Осталось сорок пять секунд, – доложила нервно сглотнувшая Тамара. – Не знаю, как насчет Гоги, а меня ты из действительности вырвал.

– Иногда потрясения полезны.

– Мне и без тебя хватает потрясений! Тридцать секунд…

– Ну а со мной ты тем более не соскучишься. – Бондарь склонился над пленником, рывком оторвал его от пола и потащил к двери, распорядившись на ходу: – Открой.

– Что дальше? – спросила поспешившая на подмогу Тамара. – Пятнадцать секунд…

Бондарь прижал Гоги к стене коридора и повернул голову:

– Не отходи. Как только хорек начнет подавать признаки жизни, сменишь меня. Скажешь ему, что случайно ударила его дверью, когда выходила.

– Восемь секунд! – Тамарин голос завибрировал от напряжения.

– Наори на него и вели убираться подобру-поздорову, – отдал последние распоряжения Бондарь, занося открытую ладонь. – О том, кто его оглушил на самом деле, хорек уже понятия не имеет.

– Время, Женя!

Хлобысть! Хлобысть! Хлобысть!

Голова Гоги закачалась из стороны в сторону, переваливаясь с плеча на плечо от серии звонких оплеух.

– А! – бессмысленно произнес он, силясь поднять свинцовые веки.

Предоставив Тамаре возиться с ним дальше, Бондарь отступил в кабинет. Наконец-то у него появилась возможность закурить, и он сделал это с удовольствием хорошо потрудившегося человека.

Обмениваясь информацией и взглядами

27

Возвратившаяся Тамара была настолько растерянной, что не обратила внимания на сизую пелену, призрачно витающую в кабинете.

– Представь себе, – сказала она, – Гоги действительно ничего не понял. Соврал, что обронил возле моей двери мелочь, а когда я на него прикрикнула, принялся лебезить и оправдываться. Он ничего не помнит. Видел бы ты его глаза! Как у очнувшегося после наркоза.

– Глаза Гоги меня абсолютно не волнуют, – признался Бондарь, пользуясь моментом, чтобы прикурить под шумок новую сигарету. – Он ушел?

– Какой там ушел! – махнула рукой Тамара. – Убежал вприпрыжку.

– Тогда никто больше не помешает нашей беседе.

– Ты опять будешь задавать вопросы о Гванидзе?

– А ты по-прежнему будешь отмалчиваться? – перешел в наступление Бондарь. – Я ведь открыл свои карты. Теперь твоя очередь.

– Справедливо, – признала Тамара. – Что ж, я расскажу тебе все, что мне известно, но вряд ли это тебе поможет. Я могу лишь догадываться о том, что происходит.

– Догадки на десерт. Сначала факты.

Тамара приняла свою излюбленную позу с заведенными за спину руками и заговорила:

– Черкнуть заметку заставил меня Сосо Тутахашвили, шеф тайной полиции Тбилиси. Мы называем его Черным Полковником. Это чудовище, каких еще свет не видывал.

– Стоп! – Бондарь вскинул дымящуюся сигарету. – Почему он обратился к тебе, а не к своему исполнительному хорьку?

– Чтобы превратить меня в такое же ничтожество, – с горечью ответила Тамара. – Смешать с грязью. Подчинить своей воле и заставить прислуживать. Что ж, рано или поздно он своего добьется.

– Ну, это мы еще посмотрим.

– Поздно. Я ведь фактически согласилась.

– Фактически, практически… – Бондарь выбросил окурок в форточку, опустился на стул и попросил: – Сядь, а? Вытянулась в струнку, как отличница у доски…

– Двоечница, – поправила Тамара, занимая место по другую сторону от стола. – Пойдя на поводу у полковника, я не то чтобы сломалась, но прогнулась. Довести меня до нужной кондиции – дело техники. Тут Тутахашвили специалист, тут ему нет равных.

– Подвожу итог, – сказал Бондарь, брови которого упорно не желали менять насупленное выражение на какое-либо другое. – Тебе дали материал, ты написала на его основе статью…

– Скорее подкорректировала галиматью, написанную кем-то из людей полковника.

– И собственными глазами изрешеченного пулями Гванидзе не видела…

– Боже упаси!

– И на Сабурталинском кладбище во время похорон не присутствовала…

– Почему же, – возразила Тамара, – на кладбище меня свозили.

– Зачем? – насторожился Бондарь.

– Понятия не имею. У меня создалось такое впечатление, будто меня хотели убедить в чем-то.

– Показать тебе гроб.

– Возможно.

– Закрытый.

– Совершенно верно.

– Народу было много?

– Человек десять, – пожала плечами Тамара. – Мужчины. Мне показалось, что все они из ведомства Тутахашвили, но я могу ошибаться.

– Могилу найти сможешь? – не унимался Бондарь.

– Хоть с завязанными глазами. Это у самой ограды. С восточной стороны.

– Прекрасно!

– Позволь мне с тобой не согласиться, – сказала Тамара, отводя блестящие сильнее, чем обычно, глаза. – Ничего прекрасного в случившемся я не вижу. Меня использовали, и это только начало.

– А почему ты все-таки не отказалась, если тебе это было так неприятно? – угрюмо осведомился Бондарь.

– Все очень просто. Вернее, очень сложно. – Тамара отбросила мешающие волосы за спину. – Мой отец – известный в нашей стране писатель. Правда, издают его в Москве, а сегодня это почти равносильно измене родине. Его книги объявлены крамольными, в полиции на него заведено дело, а может, несколько. Тутахашвили намекает, что посадит папу, если его дочь не станет сговорчивой. То есть я.

– Как реагирует на это твой отец?

– Никак не реагирует. Он не в курсе. У него больное сердце, ему нельзя волноваться.

– Та-ак, – протянул Бондарь, ситуация для которого прояснилась. – Почему бы вам с отцом не уехать из Грузии?

– Мы подготовили документы для эмигации, – тихо, очень тихо сказала Тамара. – Но каким будет решение чиновников, зависит от Черного Полковника, и только от него. Наверное, он предложит стать его любовницей. Я откажусь. Вот и вся эмиграция, Женя. – Спохватившись, Тамара приняла привычную горделивую позу, однако через несколько секунд ее плечи снова поникли. – Я в безвыходном положении. Оно усугубляется тем, что я состою в оппозиционной партии, за которой ведется постоянная слежка. Короче говоря, и я, и мой отец – мы оба на крючке у Тутахашвили, и нам не сорваться.

Она подняла взгляд, ища сочувствия, и Бондарь постарался, насколько это возможно, смягчить выражение своих глаз.

– Разберемся, – пообещал он.

– Пустое. – Тамара отмахнулась и уставилась в непроницаемый мрак за окном. – Лучше расскажи мне, что натворил Гванидзе, которого не оставляют в покое даже в могиле.

Поступок Бондаря был импульсивным, но, как ему хотелось верить, единственно верным. Запустив руку в карман, он достал оттуда конверт и протянул его Тамаре со словами:

– Ознакомься, и ты поймешь, почему мне не хочется верить, что этот ублюдок отделался легкой смертью.

– Интересно, – оживилась Тамара, включая компьютер. – Тогда, чтобы ты не скучал, прочитай выдержки из досье, которое я тайком составляю на Тутахашвили и его ведомство. Сдается мне, они неспроста затеяли похороны Гванидзе.

– Или их имитацию, – сказал Бондарь, разворачиваясь к монитору.

– Вот…

Найдя среди электронных папок нужную, Тамара отстучала на клавиатуре код и открыла документ, озаглавленный «Jand».

– Жандармерия? – догадался Бондарь.

– Да, они не стесняются называть себя жандармами.

– Я закурю?

– Дыми уж, – пробормотала Тамара, роясь в содержимом конверта.

Бондарь так и поступил. Вскоре его глаза превратились в две непроницаемые смотровые щели, и это было вызвано не только едким дымом «Монте-Карло».

28

Наверное, писательская дочь Тамара Галишвили не обладала выдающимся литературным даром. Язык ее был сух и маловыразителен, предложения она строила без претензий на оригинальность, применяемые ею эпитеты не блистали разнообразием. Но чтение Тамариных заметок увлекло Бондаря настолько, что он выпал из времени, поглощая строчку за строчкой, абзац за абзацем.

Вчера мы засыпали с улыбками людей, надеющихся на лучшее, сегодня продираем глаза с изумлением обманутых, завтра обнаружим, что находимся совсем не в той стране, где вместе совершали революцию роз. Цветы втоптаны в грязь, шипы пошли на изготовление колючей проволоки, за которой оказалось шестимиллионное население Грузии. Братья и сестры, как вам дышится в концентрационном лагере площадью 70 000 квадратных километров?

Это не голословное пророчество и не преувеличение. Это уродливая в своей наготе правда нынешнего времени. Об этом свидетельствует законопроект о создании в Грузии суперкарательного органа, разработанный бывшим телохранителем Михаила Саакашвили, его верным сподвижником. По замыслу небезызвестного полковника Тутахашвили, жандармерия создается на базе сотрудников Министерства внутренних дел. К службе в ней планируется привлечь более 22 тысяч человек. Для справки: сейчас численность внутренних войск в десять раз меньше, а всего на балансе Минобороны состоит 20 тысяч военнослужащих.

Против кого воевать собираемся, господин полковник?

Ответа от Сосо Тутахашвили не ждите, он хранит многозначительное молчание. За него говорят факты. Подготовленный полковником законопроект наделяет жандармов фантастическими полномочиями, начиная от слежки за неблагонадежными гражданами и заканчивая контролем над судебными процессами. Кроме того, жандармерия претендует на передачу ей функций охраны нефтепроводов и газопроводов, аэропорта, грузов специального назначения, государственных учреждений, правительственных и дипломатических резиденций, высокопоставленных лиц, в том числе представителей иностранных государств. Государственную границу тоже берутся оберегать опричники Тутахашвили. Разведка, контрразведка и создание спецподразделений будут находиться в их же компетенции. Помимо непримиримой борьбы с террористами и диверсантами, жандармы обещают заняться и предотвращением военных переворотов.

Одним словом, сушите сухари, дорогие соотечественники!

– Мне кажется, что ты переоцениваешь возможности Черного Полковника, – заметил Бондарь, отвлекшийся на прикуривание сигареты. – С финансированим жандармерии все понятно: если что, Запад поможет. Но где Тутахашвили наберет двадцать две тысячи спецов? Службу нести – это, знаешь, не в спортивном костюме позировать, с автоматом наперевес.

Оторвавшаяся от чтения материалов по делу Гванидзе, Тамара одарила Бондаря взглядом строгой учительницы, ставящей на место зазнавшегося любимчика.

Черт побери, подумал он, какие же у нее красивые глаза! Умирать ради таких, конечно, не хочется, но жить…

– Ты знаешь, сколько человек входило в Службу правительственной охраны незабвенного Эдуарда Шеварднадзе? – спросила Тамара.

– Тысяч пять? – предположил Бондарь.

– По последним данным, обнародованным после переворота, – ровно двадцать две тысячи человек. Теперь понимаешь, насколько все это серьезно? – Тамара помолчала, собираясь с мыслями. Когда она заговорила снова, ее ноздри раздувались от негодования: – Тутахашвили попросту подгребает под себя остатки прежней охранки, а американцы помогают оснастить ее по последнему слову техники. У нас в Тбилиси ЦРУ существует на почти легальном положении, если хочешь знать.

– Это для меня не новость, – помрачнел Бондарь. – Но все же не следует сгущать краски. Насколько я понял, речь идет всего-навсего о законопроекте. – Он щелкнул пальцем по светящемуся экрану. – Смелые мечты полковника Тутахашвили далеки от воплощения в жизнь.

– Я сгущаю краски, по-твоему?.. Скажи, – Тамара кивнула на ночь за окном, – какой цвет ты там видишь?

– Черный, – машинально ответил Бондарь, переведя взгляд с окна на волосы журналистки, которые были темнее воронового крыла, несмотря на синеватые переливы в электрическом свете.

– Черный, – повторила она. – Это краска, которую сгустить невозможно, при всем желании. Ею пишется современная история Грузии. Когда польются потоки крови, переписывать что-либо будет поздно.

– А если без высокопарных заявлений?

Глаза Тамары гневно сверкнули:

– Изволь, попытаюсь достучаться не до твоего сердца, а до твоего разума. Несколько месяцев назад проект закона о жандармерии поступил на рассмотрение Совета национальной безопасности Грузии, но оттуда никакие официальные оценки не прозвучали – молчок. – Тамара пристукнула кулаком по столу. – Зато ведомство Тутахашвили помаленьку приступило к работе. Когда власти подавляли выступление сторонников священнослужителя Басила Мкалавишвили, демонстрацию разгоняли парни в новехонькой черной форме. На их щитах было начертано латинскими буквами: «Жандармерия»… Жандармерия, Женя! И это только начало.

– Если это начало, – пробормотал Бондарь, – то каким же будет конец?

– Чтобы ответить на этот вопрос, – сказала Тамара, – достаточно ознакомиться с историей любой банановой республики, управляемой марионетками США. Застенки, массовые репрессии, уничтожение инакомыслящих. Вот почему мы с отцом решили покинуть страну.

– Обычная история, – прокомментировал Бондарь. – Сначала народ выбирает себе идола, а потом начинает стонать под его игом.

– Чтобы ты знал, в революции роз приняли участие далеко не все грузины, – возразила Тамара. – В последних выборах приняло участие приблизительно пятьдесят процентов населения, а цээрушные обозреватели эту цифру раздули чуть ли не вдвое. Без опеки американцев теперешний президент и должности мэра Тбилиси не получил бы. У него же клеймо националиста на лбу! Нам внушают: ах, ах, какой светоч демократии у власти, как он детишек целует, как с простыми людьми за руку здоровается… Разве в этом дело? – Тамара посмотрела в глаза Бондарю. – Некто Шикльгрубер тоже был когда-то весь из себя белый и пушистый, да еще вегетарианец в придачу. Все орали «хайль демократия, хайль победа над коммунизмом», пока по Европе не повалил дым крематориев.

29

Бондарь, намеревавшийся посоветовать Тамаре не сгущать краски, прикусил язык. Это уже было. Как и вечно повторяющаяся история с очередным диктатором, въезжающим в триумфальную арку под овации счастливого народа.

– И в воздух чепчики бросали, – пробормотал он, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

– А надо бы тухлые яйца, – обронила Тамара. – Слушай, а как отразится на имидже грузинских властей эта история? – Она показала на конверт. – Запад покрывает чеченских боевиков, ничего не попишешь, но как там отнесутся к тому, что в Грузии гуляют на свободе отъявленные садисты? Взять хотя бы эту кошмарную историю с журналисткой… Италия не станет молчать, если то, о чем я прочитала, правда.

– Правда, – сказал Бондарь.

– Значит, нужно действовать.

– Я действую.

– Не слишком энергично. – Тамара сверилась с часами. – Скоро половина одиннадцатого, а мы все болтаем.

– Я как раз хотел обратиться к тебе с одной просьбой, – признался Бондарь, укладывая документы в конверт, чтобы спрятать его во внутренний карман куртки.

– Обращайся. Ради того, чтобы вывести на чистую воду наших черных полковников, я готова на все.

«Тогда поцелуй меня», – мысленно попросил Бондарь.

– Ну? – поторопила его Тамара.

– Ты боишься привидений? – спросил он.

– Боюсь, но не сильнее, чем монстров на тронах.

– Ты сказала, что можешь показать, где могила Гванидзе…

– Та-ак, – протянула Тамара, вставая. – Толкаешь меня на уголовное преступление? Хочешь проверить, кто похоронен в закрытом гробу? А знаешь, что бывает за надругательство над могилами?

– Смотря над чьими могилами, – произнес Бондарь, выпрямляясь напротив журналистки.

Она была на несколько сантиметров ниже, но держалась так, что разница в росте почти не ощущалась.

– Только проводишь меня, и все, – сказал Бондарь.

– Нет! – Тамара спрятала руки за спину и качнулась с каблука на носок.

– Ладно, забудь. Без тебя справлюсь.

– Нет!

– Уж не запретишь ли ты мне? – прищурил один глаз Бондарь.

– Нет! – в третий раз воскликнула Тамара и, примирительно тронув его за руку, улыбнулась. – Не кипятись. Просто одного я тебя не отпущу. Отправимся на кладбище вместе.

– Не отпустишь, значит?

Странное дело, но Бондарь, который терпеть не мог, когда им пытались помыкать женщины, не удержался от ответной улыбки.

По Тамариному лицу протянулись тени от опущенных ресниц.

– Ты слышал, – произнесли ее губы.

Бондарь кивнул. Он действительно слышал. Гораздо больше, чем могли сказать слова.

– Я рад, – искренне признался он. – Но я не могу подвергать тебя такому риску.

– Из какой это мелодрамы? – спросила Тамара, изо всех сил стараясь выглядеть так, словно между ними ничего не произошло и не происходит. – Перестань, Женя. Риск минимальный.

– На раскопки уйдет не меньше трех часов, – стоял на своем Бондарь. – И потом, это будет зрелище не для женщин.

– Как-нибудь перетерплю. Что касается раскопок, то в одиночку ты провозишься до рассвета.

– Твои предложения? Наймешься ко мне на работу в качестве землекопа?

Поколебавшись, Тамара сказала:

– У меня есть друзья.

– Не сомневаюсь, – обронил Бондарь, в интонации которого проскользнула неприязненная нотка.

– Ребята из оппозиции, – продолжала Тамара, скулы которой заметно порозовели. – Они смелые и надежные. И они готовы на все, чтобы свергнуть существующий режим.

– Но я не готов сотрудничать с оппозицией!

– Тогда готовься. Иначе экскурсия на Сабурталинское кладбище отменяется.

Не дожидаясь согласия Бондаря, Тамара потянулась к телефону. Он остановил ее властным жестом. Его пальцы, перехватившие Тамарину руку, удерживали напрягшееся запястье дольше, чем того требовала ситуация.

– Лучше позвони с моего мобильника. – Отпустив Тамару, Бондарь протянул ей трубку. – Не удивлюсь, если редакционные телефоны прослушиваются.

Она не заставила себя долго упрашивать. Отвернувшись, набрала номер и, понизив голос, о чем-то долго говорила по-грузински. Несмотря на стойкий никотиновый привкус во рту, Бондарю хотелось курить. Закинув в рот мятную лепешку жвачки, он яростно заработал челюстями, отгоняя и желание достать сигарету, и другие, совсем уж неуместные желания. Его взгляд заметно смягчался всякий раз, когда останавливался на Тамариной спине.

Наконец Тамара закончила переговоры и, возвращая трубку, деловито сообщила:

– Встречаемся возле моего дома ровно в два, чтобы уменьшить вероятность попасться кому-нибудь на глаза. Ребята будут на машине. Захватят фонарики, лопаты и другие инструменты, которые могут пригодиться.

– Понятно, – кивнул Бондарь, возясь с щеколдами оконной рамы. Уже по одной только жесткой линии его губ было видно, что он не в восторге от необходимости принять навязанные ему условия.

Распахнув створки, он увидел перед собой бетонную стену. Поскольку кабинет размещался в подвале, окно выходило в неглубокий колодец, заполненный всякой дрянью. Выбраться отсюда не составляло ни малейшего труда, но Бондарь почему-то медлил.

Тамаре же казалось, что он слишком торопится. «Подожди! Куда ты?» – безмолвно кричала ее душа.

– Смелее, – сухо сказала она, следя за тем, как Бондарь перетаптывается по подоконнику. – Провожать меня необязательно. Я продиктую тебе адрес. Правда, чтобы найти меня, тебе придется потратиться на такси.

– Я не готов к таким расходам. – Бондарь покачал головой. Ему было легче показаться скупердяем, чем расстаться с Тамарой.

Она смутилась:

– Ну, если хочешь, пошли ко мне. Отец привык к ночным гостям.

– Понятное дело, – усмехнулся Бондарь.

– Ничего тебе не понятно! – вспыхнула Тамара. – Мы подпольщики, а подполье без конспирации невозможно!

В этом Бондарь не сомневался. Как и в том, что все местные молодогвардейцы мужского пола поголовно влюблены в журналистку Галишвили.

– Раз мы заговорили о конспирации, – сказал он, возвышаясь над задравшей голову Тамарой, – то существует проверенный способ сбить с толку любых шпиков.

– Что за способ?

– Вместо того чтобы прятаться по норам, можно обсуждать дела в каком-нибудь людном месте, где подслушать разговор невозможно. Давай поужинаем вместе. Я угощаю.

– Глупая затея! – решительно произнесла Тамара. – По-моему, нам не стоит появляться на людях вместе.

– Ошибаешься, – заверил ее Бондарь. – Мужчина пригласил понравившуюся ему женщину в ресторан. Что может быть естественнее?

– Что может быть пошлее!

– Значит, отказываешься?

– Конечно, – подтвердила Тамара, принимая непреклонную позу. – Даже не уговаривай. Бесполезно.

Это прозвучало слишком твердо, чтобы быть правдой. Не прошло и пятнадцати минут, как Бондарь усаживал Тамару за стол уютного ресторанчика, находившегося неподалеку от редакции.

Начиная за здравие, заканчивая за упокой

30

Пахло жарящимся на углях мясом, маринованным луком и пряностями. Глотая набегающую слюну, Бондарь осматривал зал, дальние стены которого тонули в полумраке. Сложенные из декоративного камня, они создавали атмосферу патриархального уюта. Полыхающий в очаге огонь гонял по ним оранжевые отблески. Грубый деревянный стол, за которым расположились Бондарь и Тамара, был пуст, если не считать одинокой солонки и пепельницы, принесенной после неоднократных напоминаний. Меню в заведении не было, но Бондарь и не рвался делать заказ, положившись на вкус спутницы. Пока на кухне готовились блюда, она вкратце ознакомила его с особенностями грузинской кухни, а он рассеянно слушал, обдумывая предстоящую операцию. И все же кое-что откладывалось в его сознании, поскольку разыгравшийся аппетит не позволял сосредоточиться на одних только делах. Оказывается, Грузия делилась на две части. Границей служил Сурамский перевал, по обе стороны от которого преобладали разные культурные традиции. На кухню запада оказали влияние турки, тогда как на востоке во многом ориентировались на Иран.

Если в Западной Грузии к столу подавали кукурузные лепешки мчади, в Восточной Грузии предпочитали есть обычный пшеничный хлеб. Что же касается мяса, то на востоке готовили из говядины и баранины, тогда как по другую сторону перевала употребляли в пищу кур и индеек. Гусей и уток, как узнал Бондарь, грузины за птицу вообще не считали, а к свиньям относились примерно как к бродячим собакам, предоставляя им самостоятельно добывать корм вблизи от селений.

– Впрочем, – сказала Тамара, – понять, какое именно мясо подают к столу в наших краях, практически невозможно.

– Почему? – насторожился Бондарь, заподозрив, что грузины не видят особой разницы между своими свободолюбивыми свиньями и обычными собаками, рыскающими на помойках.

– Все дело в приправах, – сдержанно улыбнулась Тамара. – В каждой семье существуют сотни рецептов самых разнообразных соусов. Кроме того, к мясу подают множество овощных закусок из фасоли, баклажанов или кабачков. Восхищаясь блюдом, никогда не знаешь наверняка, из чего оно приготовлено. Ну и, конечно, мы едим зелень, очень много зелени.

– Зелень – это хорошо, – с чувством произнес Бондарь, нос которого неизменно поворачивался в сторону кухни. – Просто замечательно! – воскликнул он при виде усатого официанта, перепоясанного условно белым фартуком.

Энтузиазм Бондаря был вызван не столько обилием соусов и зелени, выставляемых на стол, сколько появлением долгожданной снеди, носящей куда более существенный характер. Вооружившись ложкой, он окунул ее в дымящееся харчо, зачерпнул и поднес ко рту.

– М-м!

Сочетание сладковатого риса, кислого сливового пюре ткемали, мясного бульона, толченых грецких орехов и всевозможных пряностей создавали неповторимый вкус и аромат.

– Дзрохис хорци харшот, – сказала Тамара, наблюдавшая за гаммой чувств, отразившихся на лице Бондаря.

– Харшот? – переспросил он. – Ты пожелала мне приятного аппетита?

– Так называется это блюдо по-грузински, – пояснила она. – Суп из говядины. Точнее, говяжье мясо для супа. Харчо – это искаженное название.

– Главное, чтобы рецепт не искажался, – заметил Бондарь, орудуя ложкой. – В Москве такого харчо не попробуешь.

– Неудивительно, – откликнулась Тамара, старавшаяся кушать с кошачьей деликатностью. – Только грузины знают, как смягчить жгучесть красного перца, без чего настоящего харчо не приготовишь. Тут тебе и мацони, и кукурузная мука, и кинза, и хмели-сунели, и семена кориандра, и имеретинский шафран. Плюс еще не менее десятка добавок.

– Например, лавровый лист, – поддержал разговор Бондарь, печально глядя на опустевшую тарелку. – Но цыплята табака привлекают меня значительно сильнее, чем лавровый лист и всякие там хмели-сунели, – оживился он при виде новых блюд, принесенных официантом.

– Правильно говорить: «тапака», – поправила Бондаря Тамара.

Он лишь заурчал, давая понять, что подобные тонкости не имеют значения. Плоский цыпленок, зажаренный до хрустящей корочки, превратился в груду костей раньше, чем Тамара расправилась с парой крылышек. Правда, она то и дело сдабривала мясо разноцветными соусами, тогда как Бондарь не отвлекался на подобную ерунду. Не увлекался он и терпким столовым вином, лишь несколько раз пригубив его из бокала.

– Почему ты не пьешь? – удивилась Тамара. – Не волнуйся, от «Саперави» не развезет. Между прочим, в нашем языке не существует слово «похмелье».

Бондарь посмотрел на рубиновое вино, покрытое аппетитной малиновой пенкой, и решительно отодвинул бокал:

– Я сегодня уже достаточно выпил, хватит.

– Боишься пойти по стопам Грибоедова? – усмехнулась Тамара. – Он долго не решался признаться в любви Нине Чавчавадзе, но однажды ему поднесли «Саперави», он хорошенько угостился, а потом попросил у княжны руки.

– Кажется, это случилось за месяц до того, как молодожены отправились в Персию, – сказал Бондарь. – Там Грибоедова убили. Вот тебе и «Саперави». Не от большого ума горе, а от вина.

– Ты циник!

– Я реалист. Никогда не принимаю важные решения во хмелю. Если мне взбредет в голову сделать кое-кому предложение, то я обойдусь без всякого «Саперави». – Бондарь яростно ткнул вилкой в мхали, приготовленный из отварных овощей, но пробовать салат не стал, а добавил: – Хотя сейчас не до лирики. Еще неизвестно, что ожидает нас на кладбище.

– Очень даже хорошо известно, – тихо промолвила Тамара. – На кладбище всех ждет одно и то же. Вечное одиночество и цветы запоздалые.

– Так кто из нас циник? – спросил Бондарь, лихорадочно подыскивая слова, способные развеять мрачное настроение, охватившее журналистку. – Что за упаднические речи?

– Самая подходящая тема для полуночи.

Бондарь взглянул на часы:

– Черт! Еще целых два часа ожидания!

– А я думала, время в моем обществе летит незаметно, – сказала Тамара. – Шутка. – Улыбка, тронувшая ее губы, растаяла. – Сама не люблю ждать.

– Можем прогуляться, – предложил Бондарь.

– По ночному Тбилиси?

– У вас неспокойно?

– Ну, времена, когда по городу шастали вооруженные до зубов молодчики из «Мхедриони», конечно, прошли, – сказала Тамара, – однако до нормальной обстановки далеко. Постреливают, грабят, останавливают машины и выкидывают водителей на обочину. Иногда в Тбилиси наезжают сваны, а для них туриста похитить – все равно что высморкаться.

– Кто такие сваны? – полюбопытствовал Бондарь, закуривая.

– Полудикие горцы из Сванетии. Говорят, что когда сван хочет наточить свой кинжал, он пускает с горы огромный камень, а сам бежит рядом.

– Зачем?

– Точит кинжал. – Тамара подняла бокал, любуясь содержимым на просвет. – У нас в Грузии это любимое занятие. Все точат кинжалы друг на друга. Абхазцы, осетины, менгрелы, гурийцы… Выпьем же за дружбу народов! – Тамара так и поступила, не чокнувшись с Бондарем, а потом решительно встала и заявила: – Вот что, пойдем ко мне. Познакомлю тебя с отцом. Мне кажется, что вы понравитесь друг другу.

– В такое время? – усомнился Бондарь, доставая деньги.

– Он обычно работает по ночам, а днем отсыпается.

– Не хотелось бы ему мешать.

– Отец любит гостей, – сказала Тамара. – В последнее время от нас многие отвернулись, опасаясь замарать себя знакомством с изгоями, осмеливающимися критиковать новый порядок.

– Что-то вроде нашего тридцать седьмого года? – спросил Бондарь, когда они направились к выходу.

– Если уж проводить такие параллели, то год пока что только тридцать четвертый или тридцать пятый. – Остановившись на крыльце, Тамара с удовольствием вдохнула свежий воздух. – Кстати говоря, скороспелый отец грузинского народа родился в один день со Сталиным, чем весьма гордится.

– Ну, до товарища Сталина ему далеко. – Бондарь взглянул на ночное небо. – Как свинье до луны.

– Масштаб не тот?

– Дело не в масштабе.

– А в чем?

– В целях, – просто ответил Бондарь. – Сталин строил самое мощное государство в мире, и он его построил. А нынешние тиранчики? Они способны лишь разрушать, присваивать или обгаживать все, что было создано до них. Культ личности нужен им для того, чтобы тешить свое непомерно раздутое самолюбие.

– Никогда не смотрела на тиранию с такой точки зрения, – призналась Тамара, с любопытством косясь на Бондаря. – Выходит, ты оправдываешь массовые репрессии?

– Массовые репрессии, – сердито ответил он, – это когда миллионы людей умирают от голода, пока так называемые сливки общества маются запорами на своих золотых унитазах. – Когда больных не лечат, а калечат, когда честных работяг спаивают отравленной водкой, а молодых сажают на иглу. – Бондарь рубанул рукой темноту и, понизив голос, заключил: – Вот что такое массовые репрессии. Точечные бомбометания по мирному населению – тоже массовые репрессии.

– Послушать тебя, так никакой демократии не захочется, – обронила призадумавшаяся Тамара.

– А если не слушать, то хочется? – спросил Бондарь. – Погляди вокруг. – Он обвел взглядом полуруины, теснящиеся вдоль улочки, по которой они шли. – Это так называемая демократия в действии. Возьми любую фотографию города тридцатилетней давности и сравни ее с тем, что творится теперь. И не надо заливать мне про чудо-банки, манящие огни казино и яркие витрины супермаркетов, – проворчал он, хотя Тамара пока что не раскрывала рта. – Все это построено за наш счет, но не для нас. На приватизированной кем-то земле. Без согласия простых людей, живших на ней.

– Но почему кто-то должен спрашивать у них согласия? – спросила Тамара, которой не позволило промолчать чувство противоречия.

– Потому что «демос» – это народ, а «демократия» – власть народа. – Бондарь остановился, давая спутнице осознать услышанное. – Где она? Может быть, в Америке? В России? В Грузии?

Тамара посмотрела на ржавые уличные фонари, не горевшие с конца прошлого тысячелетия, на железные решетки, защищающие окна первых этажей… Посмотрела и отчетливо поняла: никакой демократии здесь никогда не было и никогда не будет, а о том, что будет, лучше не думать, чтобы не свихнуться раньше времени. Поежившись, она поддела руку Бондаря своей рукой и сразу почувствовала себя увереннее.

31

Жилище Галишвили напоминало лавку сувениров. Гостиная, в которую был заведен Бондарь, ломилась от кубков и статуэток, фотографий и альбомов, охотничьих трофеев, всевозможных кинжалов и ружей, часов и ваз, иконок и распятий, экзотических раковин, туземных масок, моделей парусников – всего не перечислишь. Но больше всего было книг, стоявших рядами, лежавших стопками и валявшихся как попало всюду, где имелось свободное пространство.

Усаженный в крайне неудобное кресло, Бондарь наотрез отказался от кофе и чая и с тоской подумал, что не следовало принимать приглашение Тамары. Ему всегда бывало неловко в гостях, особенно если хозяева стремились окружить его заботой и вниманием. Это был именно такой случай. Особенно после появления Тамариного отца, обладавшего густым сочным басом и седыми усищами, делавшими его похожим на моржа.

Грузный, страдающий одышкой, неопрятно выбритый, но зато благоухающий крепчайшим оде-колоном, Галактион Галишвили уселся напротив Бондаря, забросил ногу за ногу и, поигрывая войлочным тапком, повисшим на кончиках пальцев, принялся задавать вопросы, ответы на которые его, по всей видимости, не слишком интересовали. Сочтя, что приличия тем самым соблюдены, Галишвили откашлялся и предположил, что гостю будет интересно послушать стихи, над которыми он сейчас работает. Гость, от которого не ждали ничего иного, обреченно кивнул.

И пошло-поехало. Громогласный голос Тамариного отца заполнил комнату, как ветер – пустую бочку. Стараясь не морщиться, Бондарь внимал писателю и незаметно поглядывал на часы. Время почти остановилось. Зато Галактион Галишвили разошелся так, что хрустальные подвески на люстре жалобно звякали, а рыбки залегли на дно аквариума, словно опасаясь приближения бури.

Галишвили рвал и метал, обличая организаторов государственного переворота, под игом которых стонет истерзанная Грузия. Страна сравнивалась с покрытой язвами нищенкой, донашивающей последние обноски, но в следующем четверостишье она вдруг преображалась в витязя в тигровой шкуре, готового сокрушить врагов, как глиняные горшки и гнилые тыквы.

К облегчению Бондаря, стих обрывался на середине, так что, извинившись, Галишвили перешел на прозу, сделавшись куда более приятным и красноречивым собеседником. Покуривая трубку, он говорил, как тяжело ему видеть брошенные дома и остывшие очаги, как страшно слышать о появлении пыточных застенков в Тбилиси и о том, что страна находится на грани вымирания.

Хорошего, конечно, мало, думал Бондарь, но почему бы патриотам Грузии не сплотиться против преступного режима, вместо того чтобы роптать на свою незавидную долю, разбегаясь кто куда, меняя свою любимую родину на европы с америками. Где ваша отвага, где ваша щедрость и мудрость, сыны солнечной Грузии? Почему молчат ваши аксакалы, почему молодые джигиты предпочитают быть московскими бандитами, а не горными мстителями? Мы не забыли, что самую страшную в мире войну Россия выиграла во главе с великим грузином Сталиным, но вспоминаете ли об этом вы сами? Чтите ли память Кантарии, водрузившего Знамя Победы над Рейхстагом? Рассказываете ли своим детям про умницу Багратиона и красавицу Чавчавадзе? Вряд ли. А народ, перестающий гордиться своей историей, вырождается. Были грузины, осетины, абхазцы, а стали лица кавказской национальности. Это ваш выбор. Как брызжущий слюной царек, которого вы на собственных плечах вознесли на трон…

Наконец Галактион Галишвили выдохся и вопросительно посмотрел на гостя:

– Теперь вы понимаете, каково жить здесь интеллигентному человеку, душа которого не может смириться с подлостью, обманом, несправедливостью?

«Душа болит, а сердце плачет, – пронеслось в мозгу Бондаря. – Знакомая песня. Один знаменитый бард затянул ее дребезжащим голоском еще в начале шестидесятых, что не мешало ему получать премии и награды от государства, которое он не то чтобы поливал, но исподтишка пачкал грязью».

– Понимаю, – кивнул Бондарь, не вдаваясь в подробности.

В комнату вошла Тамара. Переодевшаяся в расклешенные джинсы и шуршащую болоньевую куртку, она выглядела моложе, чем в редакции. Поднятый воротник и кепка с большим козырьком придавали ее облику что-то задорное и даже немного хулиганское. Когда она проходила мимо Бондаря, он ощутил исходящий от нее запах яблочного шампуня.

При появлении дочери Галишвили как-то весь подобрался, посветлел лицом и перестал изводить гостя своими обличительными речами. Тамара задернула шторы и села с ним рядом, по-детски подобрав ноги под себя. Наблюдая за ними, Бондарь решил, что его первое впечатление о писателе оказалось слишком предвзятым и скоропалительным. Старик души не чаял в дочке и был повязан по рукам и ногам своей родительской любовью. Не на баррикады же ему идти, оставив Тамару один на один с жандармами Черного Полковника? Да и прошли они, времена баррикад. Любого, кто осмеливается открыто выступать против власти, объявляют международным террористом и мочат в сортире.

– Без пятнадцати два, – объявил Бондарь, сверившись с часами. – Тамара пообещала мне показать ночной город. – Он вопросительно посмотрел на Галишвили. – Вы доверите мне свою дочь?

– Будь моя воля, я бы не отпускал ее от себя ни на шаг, – честно признался писатель, потрепав Тамару по плечу. – Но она уже совсем взрослая и полагает, что моя опека ей ни к чему. Остается только смириться. – Улыбка, сопровождавшая эти слова, была невеселой. – Не смею вас задерживать, молодые люди. Не спрашиваю также, куда вы направляетесь и зачем. Скажу одно. – Глаза Галишвили устремились на Бондаря. – Если кто-то в этом мире посмеет обидеть мою девочку, то у меня хватит сил поквитаться с негодяем.

– Папа! – укоризненно воскликнула Тамара, щеки которой покрылись персиковым румянцем. – Женя порядочный человек!

– Охотно поверю тебе, если ты повторишь то же самое некоторое время спустя.

Произнеся эту многозначительную фразу, Галишвили откланялся и вышел из комнаты, стараясь не шаркать растоптанными шлепанцами. Взгляды Бондаря и Тамары скрестились, задавая друг другу немые вопросы и получая такие же немые ответы. Потом они одновременно встали.

– Пора, – сказала Тамара.

В этом коротком слове было гораздо больше смысла, чем вкладывали в него любые составители толковых словарей.

32

Лопата глухо ударилась о крышку гроба.

Было около половины пятого утра. В предрассветной темноте призрачно проступали кресты и каменные надгробья, изъеденные временем. Моросил дождь.

Он начался сразу после того, как Бондарь и Тамара сели в допотопную машину иностранного производства, определить марку которой сумел бы разве что заядлый автолюбитель. Длинная и приземистая, она была расписана по бортам алыми языками пламени, а на капоте красовалась морда желтоглазой черной пантеры.

Забираясь на заднее сиденье этого чуда техники, Бондарь почувствовал себя персонажем старого боевика, вроде тех, которые крутили в видеосалонах на заре кооперативного движения. Ощущение усилилось, когда пропустивший его парень сел рядом. Бондарь очутился зажатым между двумя приятелями Тамары, прятавшими лица за натянутыми до губ вязаными шапочками с прорезями для глаз. Водитель носил точно такую же. Устроившаяся на переднем сиденье Тамара общалась с троицей исключительно по-грузински, словно забыв о существовании спутника. Лишь примерно на середине пути она соизволила обернуться, чтобы извиниться за вынужденные меры предосторожности, проявленные парнями в шапочках. Те отмалчивались. Бондарь тоже не набивался им в приятели, гадая, не свалял ли он дурака, доверившись малознакомой женщине. Погибать ради чьих-то манящих глаз не хотелось, будь они хоть самыми распрекрасными на свете.

На территории кладбища, куда маленький отряд забрался через каменную ограду, Бондарь был готов к любым неожиданностям, но все обошлось. Двигаясь цепочкой, они прокрались вдоль крайней аллеи и остановились возле кучи свежевскопанной земли, поверх которой лежали ощипанные цветы и какой-то жалкий венок. Подсвечивая себе фонарями, парни принялись за работу, попеременно орудуя двумя лопатами с укороченными черенками. Бондаря к раскопкам не допускали, игнорируя его настойчивые предложения своих услуг. Тамара с ним почти не разговаривала, подавленная кладбищенской атмосферой. Маясь от вынужденного безделья, он постоянно курил и размышлял о всякой всячине.

Мысли лезли в голову нехорошие. Вспоминалось московское кладбище, на котором покоились жена и сын. Стараясь отвлечься, Бондарь прислушивался к грузинской речи парней. О чем они могли беседовать, откапывая гроб? Вряд ли их обуревали шекспировские страсти. Могильщики из «Гамлета» без конца обменивались глубокомысленными репликами, утверждая, что они одни «строят» на века, потому что их «дома» простоят до Страшного суда. Они заблуждались. Ближе к истине был Гамлет, у которого ныли кости в предчувствии того дня, когда их откопают и станут играть ими в кегли.

К счастью, удар лопаты о гроб вывел Бондаря из этих безрадостных размышлений. Приблизившись к яме, он снова попросил лопату. Парни что-то пробурчали в ответ, осыпая его ботинки комьями сырой земли.

– Они говорят, что эта работа не для белоручек, – перевела Тамара. – Не обижайся, Женя. Многие грузины до сих пор не могут простить русским, как они повели себя после переворота в нашей стране. – Из ямы прозвучала новая реплика. – Напоминают про Осетию и Абхазию, – сказала Тамара. – Вот, говорят, где надо было проявлять инициативу.

– Тогда как насчет Панкисского ущелья? – осведомился Бондарь. – Кто превратил его в плацдарм для вылазок бандитов? Тоже русские виноваты?

Вместо ответа его прицельно обдали землей, но он даже не пошевелился, сохраняя хладнокровие. Отложив лопаты, парни завозились внизу, поддевая ножом крышку гроба. Несмотря на дружное кряхтение, их старания ни к чему не приводили. Крышка упорно не поддавалась.

– Вы же стоите на ней, – напомнил Бондарь.

Сверкая прорезями для глаз, двое парней выбрались наверх, а один остался в могиле, сопя и, судя по интонации, ругаясь на чем свет стоит. Тоскливо заныли гвозди, выдираемые из досок. Тамара поспешно извлекла из кармана куртки маленький фотоаппарат и сделала первый снимок.

– С ума сошла! – схватил ее за руку Бондарь. – Вспышку могут заметить.

– Ничего, – отмахнулась она. – Примут за молнию.

– А если сторож решит, что на кладбище забрались вандалы, и позвонит в полицию?

– Неужели ты не понимаешь, что я согласилась на эту авантюру только для того, чтобы получить на руки козыри? – возмутилась Тамара. – Я не хочу, чтобы полковник Тутахашвили продолжал надо мной измываться. Если выяснится, что в гробу лежит не Гванидзе, а кто-нибудь другой, то он не посмеет протягивать ко мне свои грязные лапы. Но для этого нужны неопровержимые доказательства.

Фотоаппарат издал короткое жужжание. В свете голубой электрической зарницы стало видно, что крышка снята и отставлена в сторону, позволяя рассмотреть тело мужчины, лежащее в гробу. Нечего и говорить, что это было зрелище не для слабонервных.

Скрипнув зубами, Тамара сделала очередной снимок.

– Черт! – прошептал Бондарь, впившись взглядом в лицо трупа.

В то место, где должно было находиться лицо.

Парни встревоженно загалдели. Тот, который стоял в могиле, суетливо полез наверх, причитая:

– Атекхули-акхеребули! Мдзгнери-мутели!

Осыпающиеся комья застучали по гробу и вытянувшемуся в нем телу. Тамара, осознавшая, что именно она фотографирует, вскрикнула, попятилась и села прямо на землю.

Не обращая внимания на тошнотворный запах, поднимающийся снизу, Бондарь спрыгнул в яму, приземлившись точно на борта гроба. Труп несомненно принадлежал мужчине, вот только опознать его не представлялось возможным. Лица не было. Отсутствовало лицо. Напрочь отсутствовало. Кто-то содрал с него кожу, обезобразив покойника до неузнаваемости.

– Эй, нужно убыратся атсуда, – послышалось сверху. – Вылаз, да?

Подняв взгляд, Бондарь увидел над собой фигуры парней, проявляющих явные признаки нетерпения.

– Возьмите у Тамары фотоаппарат и передайте мне, – попросил он.

– Нэт. Свытаыт. Вылаз, мы уэзжаым.

– А кто будет могилу закапывать?

– Нэ наше дэло, – ответили парни. – Ты палучыл, что хатэл? Палучыл. Паэхалы обратно.

Преодолевая отвращение, Бондарь снова посмотрел на тронутый разложением труп, заметно раздувшийся под пижонистым голубым костюмом. Его взгляд отметил отсутствие пулевых ранений и седые пряди, проступающие в крашенной хной шевелюре. Это был не Гванидзе, нет. Но не вызывало сомнения, что бывший полевой командир приложил руку к убитому. Точнее, приложил скальпель. Это был его кровавый почерк: сплошная линия разреза, проходящая по лбу, вдоль скул и под подбородком убитого. Его руки и пиджак, испещренный бурыми пятнами, тоже носили следы порезов.

Получалось, что сам живодер живет и здравствует, как и подозревал Бондарь. Хорошо, что он придержал документы, касающиеся Гванидзе. Отпечатки пальцев и заключения экспертов еще пригодятся.

Над головой Бондаря заполыхали молнии фотовспышки. Это очнулась Тамара, заставившая себя приблизиться к краю могилы.

– Хватит возиться, Женя! – взволнованно сказала она. – Ребята уходят.

– Пусть оставят лопату, – сказал задравший голову Бондарь.

– Зачем? – Голос Тамары, зажимающей нос, был гнусав и тревожен.

– Затем, что я не имею права бросать могилу в таком виде, – пропыхтел Бондарь, укладывая крышку гроба на прежнее место.

Дело было не в щепетильности. Просто новость о разрытой могиле могла дойти до американцев, и тогда они сообразят, что история фальшивых похорон Гванидзе рискует всплыть наружу. Бондарь не хотел, чтобы союзнички прознали о проводимом им самостоятельном расследовании. Теперь, когда он убедился в том, что похороны боевика были фикцией, стало очевидно: ЦРУ и грузинская жандармерия заодно. Кто, как не полковник Тутахашвили инициировал появление статей о гибели Гванидзе? И кто, как не мистер Кайт подсунул одну такую статью Бондарю?

33

Выбравшись из ямы, он отряхнулся, поднял лопату и посмотрел в темноту, где растворились анонимные помощники:

– Даже фонарь не оставили, козлы винторогие!

– Не смей их так называть! – возмутилась Тамара. – Ребята помогли нам, рискуя свободой, а может быть, и жизнью. Двое из них – милиционеры. Понимаешь, что им грозит, если кто-нибудь застигнет их на месте преступления?

– Нам с тобой тоже не приглашение на презентацию светит, – заверил Тамару Бондарь, энергично орудуя лопатой. – Не фуршет с гусиным паштетом.

– Так пошли отсюда! Нас будут ждать десять минут, не больше.

– За десять минут я не управлюсь.

Подмокшая земля облепила штык лопаты, затрудняя работу. Вонзая ее в кучу, Бондарь всем телом налегал на черенок, обрушивая вниз целые пласты. Комья барабанили по гробовой крышке все глуше и глуше, образуя мягкий настил. Но земля не была покойнику пухом, вот уж нет. Наверняка ему предстояло еще не раз перевернуться в своем гробу в ожидании возмездия за свои муки.

– Это был не Гванидзе? – спросила Тамара, проверяя, сколько кадров она успела отщелкать.

– Ты еще не догадалась, что нет? – отозвался Бондарь, не прерывая работы.

– Догадалась.

– Тогда к чему лишние вопросы?

– Мне страшно, – призналась Тамара. – А когда ты молчишь, то страшно вдвойне.

– Так беги к своим, – посоветовал Бондарь, кивнув в направлении ограды. – Все равно ты мне ничем помочь не можешь.

– Без меня ты отсюда не выберешься. Заблудишься.

– Ерунда. Не в таких переделках доводилось бывать.

– Завели мотор, – доложила Тамара, прислушавшись. – Еще немного, и мы останемся тут одни.

– С самого начала нашего знакомства только об этом и мечтаю, – заставил себя пошутить Бондарь, переходя на другой край полузасыпанной могилы.

– Не слишком располагающая к общению обстановка.

Тамара вздрогнула, услышав короткое бибиканье за оградой.

– Беги! – прикрикнул на нее Бондарь.

– Поздно…

Повторный призыв клаксона.

– Беги, кому говорят!

– Поздно, – тихо повторила Тамара. – Надо мне было сразу бежать, когда я только тебя увидела. А теперь поздно.

В груди Бондаря, там, где обычно билось сердце, образовался горячий шар, стремительно увеличивающийся в размерах. В первую секунду он не сумел вымолвить ни слова. А в следующую секунду все, что ему хотелось сказать, вылетело из головы. Где-то неподалеку взревел мотор, резко отличающийся по звучанию от работающего на холостых оборотах двигателя иномарки.

– Спрячься, – бросил Бондарь Тамаре. – Притаись и не высовывайся.

Не выпуская лопату из рук, он устремился к ограде, сигая через кресты и надгробья, как мастер спорта по бегу с препятствиями. По ночному бегу с препятствиями. С холодным оружием наперевес.

Кроны деревьев за оградой, позолоченные светом фар, ожили, замельтешили тенями. Звук мощного мотора стремительно приближался. Сквозь него прорезался визг шин сорвавшейся с места иномарки.

Вонзив лопату в землю, Бондарь подпрыгнул, схватился за мокрые камни ограды и подтянулся. Перед его глазами промелькнула махина военного грузовика, и в тот же миг раздался оглушительный грохот. Грузовик врезался в легковой автомобиль, пытавшийся прошмыгнуть мимо. Обе машины понеслись по дороге дальше, производя непрерывный металлический скрежет. Разрисованная иномарка исчезла, заслоненная кузовом грузовика. Затормозив, он сдал назад, волоча за собой искореженные листы железа.

В свете его фар стало видно, во что превратилась иномарка, доставившая Тамару и Бондаря на кладбище. Передние колеса лишились шин и разъехались в стороны. Капот сплющился, из обнажившегося двигателя валил дым, лобовое стекло провалилось внутрь. До ушей Бондаря доносились панические возгласы недавних спутников, безуспешно дергающих заклиненные дверцы.

Грузовик, отъехавший для разгона, вновь устремился вперед. На этот раз он не просто ударил просевшую машину, а подмял ее под себя, корежа и плюща, словно валяющуюся на дороге картонку. Когда грузовик, тяжело кренясь вправо, перевалил через то, что еще недавно было легковым автомобилем, внутри уже никто не кричал. Высунувшийся по плечи Бондарь опустился чуть ниже. Из-за ограды выглядывали только его глаза, неотрывно следящие за разыгравшейся перед кладбищем драмой. Номерные знаки на грузовике отсутствовали, но зато на темно-зеленом борту отчетливо виднелись белые латинские буквы: GENDARMERY. Полковник Тутахашвили не терял времени даром. Законопроект о создании грузинской жандармерии еще только рассматривался в парламенте, а жандармы уже несли службу, охраняя покой мирных граждан.

Проехав вперед метров пятьдесят, грузовик дал задний ход. Налетев на изуродованную машину, он опрокинул ее набок и, толкая перед собой, впечатал в каменную стену с такой силой, что Бондарь едва не упал на землю. Это был «ЗИЛ-131», едва не пробивший брешь в ограде. Если под его брезентовым тентом находились вооруженные жандармы, готовые прочесать кладбище, шансов спастись не было. Не лопатой же от пуль отмахиваться!

Решив про себя, что в случае высадки десанта придется вызвать огонь на себя, давая Тамаре малюсенький шанс скрыться с места событий, Бондарь перехватился поудобнее за скользкие камни, ожидая продолжения. Оно его слегка воодушевило. Выпустив в воздух порцию бензинового чада, «ЗИЛ» развернулся и покатил прочь, исчезнув за поворотом.

Куча лома, оставшаяся от иномарки, неохотно занялась языками пламени. Когда огонь побежал по длинному мокрому следу содержимого лопнувшего бензобака, стало светло как днем, но это длилось недолго. Бензин постепенно выгорал, вокруг сгущались сумерки. Явственно ощущая запах горелого мяса, доносящийся из смятой машины, Бондарь спрыгнул на землю и отправился на поиски Тамары. Ее приятелей можно было извлечь наружу разве что с помощью автогена, да и то лишь для проведения судмедэкспертизы. Результаты таковой предугадать было несложно. Вождение автотранспортного средства в нетрезвом виде со всеми вытекающими отсюда последствиями. В виде человеческой крови вытекающими. На грязный асфальт.

34

Ловить такси остановились не раньше, чем добрались поближе к центру города. По пути Бондарь сосредоточенно размышлял над ситуацией. Противник решил во что бы то ни стало сохранить тайну местонахождения Гванидзе. Ради этого стерли в порошок трех человек и сотрут еще столько же или даже больше, если потребуется. Бывшего полевого командира оберегали как зеницу ока. Только ли за прежние боевые заслуги? Или он продолжает оказывать полезные услуги ЦРУ и грузинской жандармерии, которые, очевидно, представляют собой лишь две разные головы одного дракона?

О том, что у чеченца имеются связи в полиции, Бондаря предупреждали еще на Лубянке, но по приезде в Тбилиси он убедился, что американцы тоже не намерены жертвовать важной для них пешкой по имени Давид Гванидзе. С этим все ясно, думал Бондарь, глядя под ноги, но каким образом враги прознали про экспедицию на кладбище? Следили за ним или за Тамарой? Маловероятно. Убийцы из грузовика не удосужились проверить, сколько жертв находилось в иномарке. Выходит, они были убеждены, что уничтожили всех участников вылазки. Следовательно, слежка велась непосредственно за парнями в масках, с которыми Бондарь так и не познакомился. Допустим, кто-то прослушивал их телефоны, когда они условливались о встрече. Или их приметную машину заметили уже возле кладбища, где была оставлена засада.

Допустим, под утро шпик задремал, прозевав момент прибытия иномарки. Обнаружив ее, он вскарабкался на ограду, увидел человеческие фигуры с лопатами и доложил об этом куда следует. К кладбищу подъехал «ЗИЛ», сидящие внутри дождались, пока пассажиры иномарки заняли свои места, и атаковали их. Почему жандармы не отреагировали на призывные сигналы клаксона? Да потому, что никто не вышел на эти сигналы, а иномарка тронулась с места. Тут-то водитель притаившегося грузовика и ударил по газам. Давно известно: рядовые исполнители действуют, а не рассуждают. Рассуждать и анализировать будет начальство, когда услышит подробный доклад о проведении операции. Это произойдет уже скоро.

Бондарь посмотрел на часы, потом перевел взгляд на стоящую рядом Тамару. На протяжении всего пути она не хныкала и не жаловалась. Молчала, видя, что спутник погружен в свои мысли.

– Устала? – мягко спросил Бондарь.

– Нет, – ответила Тамара, – просто слегка ошалела. От обилия впечатлений.

– Я же говорил, что со мной не соскучишься.

– Уже поняла.

– Хочу попросить тебя кое о чем, – пробормотал Бондарь, без особой нужды откашлявшись.

– Не волнуйся, я буду держать рот на замке, – сказала Тамара.

– Не в этом дело…

– Ну говори.

– Когда мы сядем в такси, нужно будет притвориться подгулявшими. – Бондарь чиркнул зажигалкой, закуривая. – Допустим, я тебя обниму и брякну пару глупостей. Ты не обращай внимания. Нужно, чтобы водитель ничего не заподозрил.

– Конспирация, – понимающе кивнула Тамара.

– Вот-вот.

– Что ж, перетерплю.

– Надеюсь. – Бондарь постарался, чтобы его голос прозвучал так же равнодушно и сухо, как Тамарин.

Завидев вынырнувшую из тумана машину, она требовательно произнесла:

– Дай сигарету.

– Разве ты куришь? – удивился Бондарь.

– Иногда, – загадочно ответила Тамара.

Она успела сделать несколько затяжек, прежде чем юркнуть на заднее сиденье оранжевого «жигуленка». Последовавший за ней Бондарь велел ехать на улицу, где находился Тамарин дом. Точный адрес, разумеется, он называть не стал, зато позаботился о том, чтобы его язык как следует заплетался. Поглядывая в зеркало, водитель молча снял ногу с тормозной педали и переключил скорость. «Жигули» устремились вперед по пустынной мостовой.

Собиравшийся что-нибудь сказать Бондарь осекся. Ухватив его за воротник куртки, Тамара привлекла его к себе и жадно впилась ртом в его губы. Ее левая рука обхватила Бондаря за затылок, а правая нырнула под куртку, лихорадочно двигаясь вдоль его позвоночника. Опасаясь остаться без языка, Бондарь протестующе замычал. Ответный стон Тамары был преисполнен такой неподдельной страсти, что водитель, поглощенный созерцанием затяжного поцелуя, едва не врезался в столб.

Из машины они вывалились раскрасневшиеся и задыхающиеся, как после длительного пребывания в сауне. Любуясь звездочками во влажных Тамариных глазах, Бондарь приблизил к ней свое лицо, но она отшатнулась:

– Хватит, хватит. Меня и так ноги не держат. Ты удовлетворен?

– Как раз наоборот, – признался Бондарь, убедившись, что улица, на которой они стояли, безлюдна.

– Значит, я недостаточно постаралась? – невинно удивилась Тамара.

– Ты чересчур хорошо постаралась.

– И ты жаждешь продолжения, да? Сатисфакции, как говорили в старину…

Бондарь машинально кивнул, хотя в мозгу уже вспыхнул предупредительный сигнал: стоп!

В гостиничном номере спала американка Лиззи, и нужно было как можно скорее лечь с ней рядом, чтобы обеспечить себе пусть сомнительное, но алиби. Как только мистеру Кайту станет известно про инцидент на кладбище, он не замедлит навести справки. Бондарь не имел права отсутствовать при этом важном разговоре.

– Ну? – нервно произнесла Тамара. – Почему ты молчишь? Требуй своего, Женя. Аванс получен, как насчет остального? Или я сама должна напрашиваться к тебе в гости?

– В гостиницу ко мне нельзя, – помотал головой Бондарь.

– Та-ак… Дожила, называется.

– Не обижайся, Тамара.

– Я не обижаюсь, я жду, – сказала она, заложив руки за спину. – Может быть, ты наконец догадаешься, что я совсем не прочь угостить тебя чашечкой кофе?

Все, что сумел выдавить из себя Бондарь, это:

– Не сейчас.

– Не сейчас, понятно. Что ж, тогда до свиданья. – Сделав несколько стремительных шагов в направлении дома, Тамара остановилась. – Может быть, хотя бы свои координаты оставишь, Женя? – спросила она через плечо. – В качестве подачки…

«Чертова Лиззи, – подумал Бондарь. – Не хватало только объяснений по поводу того, что американка ночует в моем номере, в моей постели. Объяснить-то можно. Но как убедить Тамару в необходимости такого расклада?»

– Я сам тебя найду, – буркнул Бондарь. – Завтра же. – Он посмотрел на серое небо над головой и поправился: – Сегодня. Ты не обижайся, ладно?

– Если ты полагаешь, что обидел меня, – быстро произнесла Тамара, – то ты заблуждаешься. Ты меня не обидел, Женя. Оскорбил. До глубины души. Я чувствую себя так, словно ты отхлестал меня по щекам.

– Постой!..

– Не могу, – сказала удаляющаяся Тамара. – Иначе разревусь, как последняя дура.

Ее шаги звучали все тише и тише, фигура таяла в утреннем тумане. Пока Бондарь мог наблюдать за Тамарой, она держалась подчеркнуто прямо, голову несла высоко и гордо, а как повела себя она, скрывшись из виду, знать ему было не дано. Что вполне устраивало обоих.

Почему Америка не Россия

35

Телефонный звонок подбросил Барри Кайта на кровати, как ломтик хлеба, выстреленный из тостера. Первым делом его рука схватилась не за трубку радиотелефона, а за рукоять полицейского «кольта» сорок пятого калибра, спрятанного под подушкой.

Он так привык к револьверу, так лелеял и холил свою карманную «пушку», что мог бы послужить ходячей рекламой Американской ассоциации стрелков, насчитывавшей три миллиона таких же фанатичных приверженцев ношения личного оружия. Они скорее отказались бы от личных адвокатов и дантистов, чем от неотъемлемого права всадить пулю в любого, кто посягнет на их жизнь или кошелек. За свои честь и достоинство американцы почему-то не опасались. Барри Кайт, урожденный Борис Коршунов, не смог бы внятно объяснить, что означают эти понятия и чем они отличаются друг от друга.

Зато оружие он любил с юношеских лет, когда пристрастился к охоте настолько, что подстреленная утка была ему милее любой соученицы, разложенной на заднем сиденье автомобиля. Последующая служба в ЦРУ дала Кайту возможность стрелять не только по уткам, что нравилось ему куда больше. Но оборотной стороной медали были неурочные телефонные звонки и постоянное напряжение.

Держа в одной руке «кольт», а в другой – трубку, Кайт бросил в нее хриплое спросонья:

– Хэлло?

– Алло, – прозвучало в ответ.

Это был узнаваемый голос полковника Сосо Тутахашвили, льстивый и наглый одновременно. Не обладая достаточным интеллектом, чтобы выучить хотя бы несколько расхожих английских фраз, он разговаривал с Кайтом исключительно на ломаном русском языке, что необычайно затрудняло общение.

– Ты знаешь, который час? – сердито поинтересовался принявший сидячую позу Кайт. – Почему ты будишь меня ни свет ни заря?

– Скоро семь, – возразил Тутахашвили. – У меня важные новости.

Разбуженный звонком Джек Брайнлесс, офис-менеджер компании «Эско», оторвал голову от подушки и, сонно прищурившись, увидел перед своим носом ствол револьвера, которым раздраженно помахивал босс.

– Очень сомневаюсь, что твои новости не могли подождать до начала рабочего дня, – выговаривал он в трубку. – Мне не нравится твоя манера будить меня по утрам. Это некорректно.

– Убери пистолет, дорогой, – попросил Джек, не сводя опасливого взгляда с «кольта».

Половина американцев хранила дома винчестер или пистолет, но, как правило, убивали они не преступников и грабителей, а родных и близких. Около двадцати тысяч смертей в год в результате неосторожного обращения с оружием – это много или мало? Прикинув свои шансы выжить, Джек повысил голос:

– Убери пистолет. Ты заставляешь меня нервничать.

– Shut up, – велел ему заткнуться Кайт. Слишком вялым и слишком рыхлым оказался офис-менеджер, чтобы с ним церемониться.

– Не понял, – сказал Тутахашвили в трубку.

– Just take this fucking gun avay from me! – взвизгнул Джек, требуя, чтобы «кольт» был наконец убран с его глаз долой.

– Заткнись, – рявкнул выведенный из себя Кайт.

– What do you mean with this «dzatknis»? – оскорбился Джек.

– Что значит – заткнись? – опешил Тутахашвили.

Положительно, от этой неразберихи просто голова шла кругом!

С грохотом положив револьвер на тумбочку, Кайт встал и, шелестя длинными полосатыми трусами, удалился в ванную комнату.

– Come on, – бросил он в трубку, остановившись перед зеркальным шкафчиком.

– Какой такой «камон», слушай? – закипел Тутахашвили. – Зачем орешь, зачем загадками говоришь? Ты – партнер, я – тоже партнер. Получается – два партнера. Но ты мне не начальник, понимаешь, чтобы орать.

– Я не ору, – проворчал Кайт, поочередно оттягивая оба нижних века, чтобы проверить, нет ли на белках красных прожилок. Ночка выдалась беспокойная, да и пробуждение не способствовало хорошему самочувствию. – Что там у тебя приключилось, Сосо? Что за переполох?

– На кладбище побывали гости, – многозначительно произнес Тутахашвили.

– Ага, – рассеянно повторил Кайт, размышляя, не принять ли ему для профилактики таблетку от несварения желудка или достаточно будет обычного набора антидепрессантов. – На кладбище побывали гости, я понял. Какие гости? На каком кладбище?

– На том самом. Где могила.

– Shit! – встрепенулся Кайт, услышав это. – Они хотели откопать гроб?

– Они его откопали, – произнес Тутахашвили соответствующим случаю замогильным голосом.

– Этого не может быть! Ты же говорил, что выставил пост!

– Я выставил пост.

– Ну?

– Злоумышленники погибли. Несчастный случай. Не справились с управлением и…

– Это хорошо, это просто замечательно, но почему они погибли уже потом, а не до того, как сунулись к могиле?

Задавая этот вопрос, Кайт взялся рукой за грудь. Он не был особенно впечатлительным человеком, но, подобно любому американцу, очень беспокоился о своем сердце, которое, как подсчитано, сокращается больше тридцати миллионов раз за год, без уикендов и отпусков. От сердечных болезней умирают чаще всего, и этот факт заставлял держаться настороже.

– Дежурили двое, – пояснил Тутахашвили. – Один, понимаешь, отправился проведать дядю, который живет по соседству, а второй, понимаешь, заснул.

– Хороши у тебя жандармы, – вставил реплику Кайт, прислушиваясь не только к голосу собеседника, но и к биению сердца. Отказавшись от курения и жирной пищи, он так и не заставил себя бегать трусцой, о чем сожалел всякий раз, когда возникали стрессовые ситуации.

– Парень просидел в кабине грузовика почти сутки, – вступился за честь мундира Тутахашвили.

– Часовых надо сменять, – наставительно сказал Кайт.

– Людей не хватает, понимаешь. Сам знаешь, какие времена настали. Облавы, обыски, аресты. Очень много врагов у нашего дорогого и горячо любимого президента оказалось, очень много. И откуда только берутся такие?

– Ничего, скоро станет легче.

«Когда половина грузин окажется за решеткой», – мысленно добавил Кайт, тщательно расчесывая седую гриву а-ля Эйнштейн.

– Пора смертную казнь вводить, – горестно вздохнул Тутахашвили, – давно пора.

– По-моему, и ваша, и наша службы прекрасно обходятся без соблюдения лишних формальностей.

– Это да! Троих, которые могилу откопали, мой парень в лепешку превратил, вах! Если они что-то пронюхали, то уже никому не расскажут.

– Кто такие? – спросил Кайт.

– Теперь не разберешь, – хохотнул Тутахашвили. – Они сгорели в своей машине.

– А больше на кладбище никого не было? Я имею в виду, злоумышленников было только трое?

– Наверное.

– Наверное? Это не ответ, Сосо. Кладбище прочесали?

– Вот как раз сейчас и прочесывают, Барри. Говорят, пусто. А могилу нашего общего знакомого обратно закопали.

– Твои люди закопали?

– Зачем мои? – искренне удивился Тутахашвили. – Те, которых потом… Ну, сам понимаешь.

– Дерьмо! – с чувством выругался американец.

– Это ты про кого? – насторожился грузин.

«Про тебя и про жандармерию твою дерьмовую», – подумал Кайт.

– Про ситуацию, – сказал он.

– Ситуация под контролем, – заверил его Тутахашвили с ужасающим акцентом. – Я просто подумал, что тебе будет интересно узнать, что кто-то копается в этой истории. Все началось сразу после появления русского… как его?

– Бондарь.

– Вот, Бондарь. Он что сейчас делает? Почему на свободе? Напрасно ты велел его не трогать, понимаешь. Конечно, этот Бондарь мог быть среди тех, троих, которых уже нет…

«А если он был четвертым?» – пронеслось в мозгу Кайта.

– А если он был четвертым? – Тутахашвили сердито засопел в трубку.

– Мы это выясним, Сосо.

– Как, Барри?

– Есть способ.

– Так поделись с партнером.

«Таракан усатый тебе партнер», – подумал Кайт.

– Секрет фирмы, – сказал он вслух. – Извини, Сосо. Мне сейчас некогда. Созвонимся позже.

Гудки отбоя зачастили в ухе тревожной морзянкой. Но палец Кайта пробежался по писклявым клавишам телефона, и морзянка сменилась длинными заунывными гудками вызова. Вызова, на который никто не спешил отвечать.

36

В номере было темновато и душновато, несмотря на раздвинутые гардины и распахнутую форточку. Открыв балкон, Бондарь склонился над Лиззи. Ее ресницы не трепетали, но она дышала – дышала тяжело и шумно, словно ей снилось, будто она закатывает на гору огромный камень, который вновь и вновь срывается вниз.

Судя по позе, американка почти не шевелилась с того момента, когда погрузилась в беспробудный клофелиновый сон. Не пробудилась она, и когда Бондарь принялся освобождать ее от одежды, бесцеремонно разбрасывая снятые вещи по всей комнате. Оставив Лиззи в чем мать родила, он разделся и сам, стоя на сквозняке. Холодный воздух, проникающий сквозь балконную дверь, должен был уравнять температуру двух обнаженных тел, мужского и женского. Ведь Бондарь провел всю ночь на улице, а Лиззи – тепло одетая и под одеялом. Нельзя было позволить ей почувствовать разницу.

Едва Бондарь успел вложить в безжизненную ладонь американки пустую винную бутылку, ожил телефон, пристегнутый к поясу ее джинсов. В окошке дисплея высветился незнакомый номер, но не составляло труда догадаться, кто именно звонит спозаранку и зачем. ЦРУ желало выяснить, чем занимается стажерша и как прошла ее первая ночь в постели с русским шпионом. Что ж, не будем разочаровывать мистера Кайта, ухмыльнулся Бондарь, валясь на кровать с мобильником в руке.

– Да? – просипел он, теребя мочку уха спящей Лиззи.

– Кто это? – спросила трубка голосом цээрушника.

– Я, – глухо назвался Бондарь. Каков вопрос, таков ответ.

– Женя? – догадался Кайт.

– Ну я, я! Какого хрена надо? Кто звонит?

Лиззи завозилась, приходя в себя от умелого массажа. Воздействуя на уши человека, Бондарь не изобретал ничего нового, а лишь пользовался методикой, разработанной еще древними китайцами. В данном случае его действия были направлены на то, чтобы привести Лиззи в чувство, и вскоре она зашевелилась, вздрагивая и постанывая.

– Говорит Барри… Борис Коршунов, – вкрадчиво сообщила трубка.

– А, доброе утро, – протянул Бондарь, не выражая тем самым ни восторга, ни трепета. – Что нужно? Ваши планы изменились?

– Возможно, Евгений Николаевич. Все зависит от некоторых обстоятельств.

Это прозвучало весьма многозначительно и даже торжественно. Подмигнув хлопающей глазами Лиззи, Бондарь по-хозяйски взял ее за грудь и, пропустив сосок между пальцев, возмутился:

– Мы так не договаривались!

– Вот именно, – подтвердил Кайт. – Вы обещали отдыхать, а не проявлять излишнее усердие.

– Подруга нажаловалась? – прикинулся непонимающим Бондарь. – Так мы и не усердствовали особо. Перепихнулись пару раз и отключились. Сами знаете, как это бывает по пьяному делу.

– Не знаю, – сухо возразил Кайт. – Признайтесь честно, где вы были этой ночью?

– В отрубе, – грубо ответил Бондарь.

Как он и предполагал, американец проведал про события на Сабурталинском кладбище и теперь брал его на пушку. Дохлый номер! Прижимая телефон плечом к уху, Бондарь получил возможность орудовать сразу обеими руками, так что протестующие возгласы Лиззи сменились шумным дыханием. Обнаружив, что она сжимает в пальцах бутылку, американка немедленно избавилась от нее, поставив на пол. Для этого потребовалось повернуться к Бондарю спиной, а уж он-то не упустил возможности просунуть колено между ее бедрами.

– I am freezing, – пожаловалась затрепетавшая Лиззи, не догадывавшаяся, кто находится на связи. – Мнье хольодно.

– Сейчас согреемся, – пообещал Бондарь, привлекая ее к себе.

– С кем это вы там разговариваете? – недовольно осведомился Кайт, все это время прислушивавшийся к происходящему в гостиничном номере.

– Со стажером Браво, с кем же еще! – воскликнул Бондарь. – Она у вас губа не дура. И насчет выпить, и насчет всего остального. Бой-баба! Таким сотрудникам цены нет, мистер Кайт.

Услышав имя своего шефа, Лиззи вскрикнула и крутанулась ужом, завороженно уставившись на телефон. Бондарь поощрительно потрепал ее по щеке и подмигнул: не волнуйся, все в порядке. Она захлопала ресницами, как кукла, не умеющая делать ничего другого.

– Почему она сама не ответила на звонок? – не унимался Кайт. – Где она? Я хочу ее услышать. Немедленно.

– Без проблем…

Протянув американке телефон, Бондарь опрокинул ее на спину, а сам навалился сверху, добиваясь того, чтобы ее голос звучал сдавленно и прерывисто.

– Hеll… hеllo, – пролепетала Лизи, не зная, какому из мужчин следует уделить больше внимания. Один допытывался, как прошла ночь, а второй деловито готовился проделать с ней то, что не проделал вчера, хотя ничто ему не мешало. Или все же неизбежное случилось?

– Отвечай же, черт бы тебя подрал! – выходил из себя Кайт, перешедший на английский язык.

– Расслабься, – увещевал Бондарь по-русски. – Пусть твой шеф перезвонит позже. Сейчас не самый подходящий момент.

Совершенно сбитая с толку, Лиззи хотела было оттолкнуть его, но это было все равно что в одиночку поднимать шкаф.

– I'm fine, – пискнула она в трубку, чтобы успокоить разбушевавшегося босса. – I'm very fine.

– Я слышу, что с тобой все в порядке, – рявкнул Кайт. – А русский Бонд? Он отлучался?

– No-o! – вскричала Лиззи, на мгновение почувствовавшая себя так, словно ее насаживают на кол. – Нет!

– Ты в этом уверена?

– Yessss…

Она обмякла, как проколотый воздушный шарик. То, чему она так противилась и чего она подсознательно ждала все это время, свершилось. Кайт выругался и оставил ее в покое. Телефонная связь оборвалась. Установилась связь иного рода. Физический контакт из разряда тех, которые женщины помнят до глубокой старости, независимо от того, с кем спали до и после.

Пройдет три года, и уволившаяся из ЦРУ Лиззи Браво опубликует скандальные мемуары под названием «In The Secret Service Without Uniform: The Inner Look» («На секретной службе без униформы: взгляд изнутри»), целая глава которой будет посвящена нынешним событиям. Но до мемуаров было еще далеко, а пока что американка была способна лишь охать да ахать на интернациональном женском языке, не требующем перевода. Внятных слов у нее не осталось – ни английских, ни русских. А потом вообще наступил момент, когда стажер Лиззи Браво временно позабыла, кто она такая, зачем находится в Тбилиси и какое задание выполняет в гостинице «Метехи» ранним ноябрьским утром неизвестно какого года, непонятно какого тысячелетия.

37

– Never before, really, – обессиленно простонала Лизи, распластанная на смятой простыне и лежащая почему-то поперек кровати, хотя почему так вышло, было для нее тайной, покрытой мраком. – Ньикогда прьежде…

– Помолчи, – предложил Бондарь, вставший, чтобы взять из куртки сигареты и зажигалку. – Теперь тебе нужен полный покой.

– О да. Это была кьошмарная ночь. Найтмэ.

– Пить меньше надо.

– Ты говорьил: сьюхой вайн… Шампань.

– Про шампань говорила ты, – возразил Бондарь, закуривая. Покрывало, обмотанное вокруг бедер, делало его похожим на римского легионера из какого-то фильма, название которого вылетело у Лиззи из головы.

– Кажется, это был ошьибка, – констатировала она, натягивая на себя одеяло.

– Ошибкой было налегать на «Мукузани», как на прохладительный сок.

– Я налегать? – огорчилась Лиззи.

– Еще как. – Бондарь выпустил струю табачного дыма. – Никогда не думал, что американки способны на такое. Ты меня приятно удивила.

– Ты говорить про секс?

– Я говорить про тягу к спиртному. Если так пойдет дальше, то у себя на родине ты любого ковбоя переплюнешь.

– Oh no! – жалобно воскликнула Лиззи, едва нашедшая в себе силы улечься поудобнее.

Она выросла в стране, где на улицах не встретишь пьяных, где даже распоследний бродяга отводит глаза, когда кто-то приблизится к уединенной скамейке, на которой он потягивает пиво из бутылочки, спрятанной в непрозрачном пакете. Лиззи самостоятельно водила машину с шестнадцати, но до двадцати одного года ей бы не продали алкоголь ни в одном американском магазине… да она и не стремилась к этому. Ее образ жизни на родине был здоровым, очень здоровым, исключительно здоровым. Безупречная внешность была ее визитной карточкой, поддержание хорошей спортивной формы являлось чуть ли не смыслом существования, и никакие вечеринки накануне не могли заставить Лиззи пропустить утреннюю пробежку на следующий день.

Условия жизни в стране, название которой звучало для американского уха как «Джорджия», представлялись ей омерзительными. Отправляясь в командировку, Лиззи Браво приготовилась к сценам повального пьянства, грубости, насилия, грязи, без которых невозможно представить себе быт русских (чем именно отличаются они от грузин или чеченцев, Лиззи в точности не знала). И что же? Она сама с головой окунулась в здешнее свинство и…

В этом было трудно признаться даже самой себе, но нельзя сказать, чтобы ей это абсолютно не понравилось. Может быть, даже наоборот. Совсем наоборот.

Правда, самочувствие Лиззи оставляло желать лучшего, и, прислушиваясь к неровному сердцебиению, она подумала, что люди, добровольно ведущие подобный образ жизни, должно быть, абсолютные крэйзи – психи. Как им удается вставать по утрам и работать, заниматься делами, водить машины, нормально общаться? Какая-то тут крылась загадка, какая-то непостижимая тайна, превращавшая русских в полных антиподов людей Запада.

Уж не с инопланетянином ли связалась Лиззи?

Она покосилась на Бондаря, невозмутимо докуривающего сигарету. Светловолосый, сероглазый, прекрасно сложенный, с красивыми и мужественными чертами лица, внешне он ничем не уступал американским актерам, зато явно превосходил их в силе и жизнестойкости. И потом, эта дикая, почти животная сексуальность, с которой Лиззи не сталкивалась никогда прежде. То, как властно и одновременно ласково обошелся с ней Бондарь, не укладывалось у нее в голове. Там, где прошла большая часть жизни Лиззи, невозможно было вообразить, чтобы малознакомый мужчина вытворял с ней такое, даже не поинтересовавшись ее мнением на сей счет.

Здравомыслящие американцы всячески избегали не только случайного секса, но и простого физического контакта друг с другом, сохраняя дистанцию в любой толчее. Прокатившись однажды в нью-йоркской подземке, Лиззи еще долго приходила в себя от шокирующего вторжения в свою «прайвести» – личную жизнь. Подумать только, там ее касались все кому не лень, причем даже ниггеры (афроамериканцы, мысленно поправилась Лиззи). С тех пор она никогда не спускалась в метро, соблюдая дистанцию со всеми мужчинами, которые попадались ей на жизненном пути. И что же? Отказав в близости нескольким вполне достойным соотечественникам, она очутилась в постели с русским шпионом, который, похоже, не испытывал элементарной благодарности за доставленное ему удовольствие.

– Почьему ты не спросишь, как я чьюствовать себья? – спросила Лиззи, повернув голову к растянувшемуся рядом Бондарю.

– А что тут спрашивать? – дернул он плечами. – Хреново чувствуешь. Как и положено с похмелья.

– У тебя есть эспирин?

– Я не пользуюсь таблетками.

– Никогда?

«Разве что клофелином», – усмехнулся про себя Бондарь.

– Крайне редко, – ответил он вслух.

– А если пьох… пьох-мель-е? – поинтересовалась Лиззи.

– Мы говорим: клин клином вышибают.

– Кльин?

– Угу, – буркнул Бондарь.

– Какой кльин?

– Тебе обязательно нужно знать?

– Почьему ньет?

– Ну, тогда не обижайся. Сама напросилась.

Не прошло и минуты, как стажер Лиззи Браво поняла, что имелось в виду. Позже она навела справки и обнаружила, что у русской поговорки, оказывается, есть английский аналог: «One nail drives another», то есть: «Одним гвоздем выбивают другой». Но вариант с клином понравился ей куда больше. Что называется, пронял Лиззи до глубины души. Да и как могло быть иначе, если сравнивать Бондаря приходилось, например, с Кеном Шелли, ожидавшим ее на родине.

Они были помолвлены, считалось, что они без ума друг от друга. Накануне отъезда Лиззи в Тбилиси Кен был особенно внимателен и вечером повел ее в ресторан «Сибиллас», где они выпили по три джина с тоником, хотя обычно ограничивались двумя порциями. Потом Кен настоял, чтобы за ужином было выпито еще и шампанское, так что, когда они добрались до автомобиля, оба были здорово навеселе. Лиззи слегка удивилась, что он не потащил ее на заднее сиденье, как обычно, а усадил рядом и, ведя машину из даунтауна, заговорил о том, что их отношения начинают терять остроту. «Я хочу получать от тебя оральный секс, детка, – твердо заявил он. – Нормальный оральный секс, такой, знаешь, когда парень ведет машину, а девушка делает ему приятное на ходу. Что может быть естественнее?»

Лиззи не раз видела в кино сцены, подобные тем, о которых шла речь, но сомневалась, так ли уж естественно то, что предлагал Кен. Заметив ее колебания, он остановил машину, приобнял ее и заговорил. Это был пространный экскурс в будущую семейную жизнь. Оказывается, он знал не только, какой будет обстановка дома, который они приобретут в кредит, когда позволят финансы, но и планировал завести троих детей – двух мальчиков и одну девочку. Для этого, полагал Кен, необходимо вести насыщенную сексуальную жизнь, а для того, чтобы она была предельно насыщенной, следует вносить в нее элементы разнообразия. В браке, говорил он, нужно время от времени «перезаряжать батареи», чтобы не выдохнуться.

У Лиззи, по словам Кена, чувства были еще не вполне разбужены, и она, на его взгляд, была довольно прохладной сексуальной партнершей, в то время как свой собственный темперамент он считал страстным. «Поэтому придется развивать тебя, – бубнил Кен, – устраивая все эти сексуальные игры, с тем чтобы твоя страсть достигла моего уровня. Иначе нельзя, ибо для счастливого супружества совершенно необходимо, чтобы партнеры достигали кульминационного момента одновременно. Только таким образом волнующие вершины экстаза становятся в одинаковой степени достоянием обоих. Если же секс будет неполноценным, наши «батареи» ослабнут раньше гарантийного срока, а это неизбежно скажется на здоровье и работоспособности. Ты ведь не хочешь этого, детка?» – строго спросил Кен.

Доводы звучали убедительно, но Лиззи заподозрила, что лекции – не лучший способ, позволяющий парню добиться от девушки «самсин спэшл» – чего-то особенного. Было трудно смириться с мыслью, что, проведя с Лиззи беседу, жених вывезет ее на ночной хайвэй, как следует разгонит автомобиль и скомандует: «Давай, детка, приступай». Конечно, она уже пару раз занималась этим, однако по собственной инициативе, а то, что предлагал Кен, смахивало на насилие над личностью. Примерно в этом духе Лиззи и высказалась, заявив, что подобный подход к сексу заставляет ее чувствовать себя расстроенной и напряженной. И что это Кену взбрело в голову испортить их последний вечер?

Он вкратце повторил свои аргументы, присовокупив к ним новые. Лиззи была, по его словам, бессердечной девушкой, цепляющейся за свои эгоистические принципы. Кен считал это ханжеством и утверждал, что нереализованные сексуальные фантазии вредны для его здоровья. В конце концов, они были любовниками со стажем, так почему же им не вести себя так, как ведут себя любовники со стажем? Пусть сегодняшний вечер станет чем-то вроде печати, скрепляющей их доверительные отношения. Это как бы сделает их мужем и женой, заботящимися друг о друге.

Пожалуй, он прав, решила Лиззи и, собравшись с духом, сказала, что оральный секс на скорости девяносто миль в час – это действительно то, чего ей не хватает в настоящий момент. Просиявший Кен тронул машину с места и, многообещающе улыбаясь, сообщил, что он не сомневался в подруге, а потому захватил rubber little thing – «одну маленькую резиновую штучку». Натянуто улыбаясь, Лиззи высказала предположение, что это не тот случай, когда следует предохраняться от беременности. «Предохраняться следует всегда, – возразил Кен. – Безопасность превыше всего. После приема пищи у тебя во рту скопилось множество бактерий, а я не хотел бы подхватить какую-нибудь кожную болезнь. Пойми меня правильно».

Лиззи поняла его правильно. Лихая поездка по хайвэю не состоялась, а расставание получилось холодным и почти неприязненным.

Жалела ли она об этом? Немного. До сегодняшнего… вернее, до вчерашнего дня.

38

Да ты ведь влюбилась, моя дорогая, сказала себе Лиззи примерно через полчаса, когда, поочередно освежившись под душем, они вновь вернулись на кровать, не потрудившись набросить на себя хоть какую-нибудь одежду. Несмотря на закрытый балкон, в комнате было прохладно, но Лиззи даже не подумала юркнуть под одеяло. Она не только с готовностью уселась напротив Бондаря в точно такой же позе лотоса, но и приняла из его руки стакан, до половины наполненный рубиновым вином.

– Я не узнаваю себья, – призналась Лиззи, отважно влив в себя «Мукузани». – Пью как портной, да?

– Как сапожник, – поправил ее Бондарь, решая про себя весьма сложную задачу.

Ему не хотелось снова травить американку, да и выдержит ли она еще одно клофелиновое забытье? С другой стороны, он запланировал вылазку в горы, чтобы собственными глазами повидать дом у озера Табацкури, в котором якобы погиб Гванидзе. Как же быть? Попробовать сыграть на чувствах Лиззи? Уговорить ее прокатиться на Джавахетское нагорье вместе? Это было бы очень удобно, поскольку денежные средства стремительно таяли, а столь дальняя поездка на такси обошлась бы недешево.

Неспешно выпив вино, Бондарь поставил оба стакана на тумбочку и поинтересовался:

– Ну как? Лучше?

– So much better, – отрапортовала Лиззи. – Много льючше. Только хочьется есть. Ты голодьен, Женя?

Он скользнул взглядом по ее фигуре и шутливо облизнулся:

– Кажется, да. Самое время приступить к десерту.

Сообразив, что под десертом подразумевается она сама, Лиззи запрокинула голову и счастливо рассмеялась:

– Тепьерь я понимать. Почьему Раш… Россия не Эмерика.

– Надеюсь, – серьезно произнес Бондарь, – в ближайшем будущем ты поймешь куда более важную вещь.

– Да? Какой вещь?

– Почему Америка не Россия.

– Здесь есть разниц?

– Еще какой разниц, – подтвердил Бондарь.

Несмотря на определенную симпатию, которую он испытывал к сидящей напротив американке, он старался не смотреть ей в глаза. Ему было немного неловко за очередной обман. Если разобраться, то напрасно Лиззи радовалась установившимся между ними отношениям. На самом деле оба раза Бондарь мысленно был не с ней, а с Тамарой, к которой его влекло по-настоящему. Грузинка в пуританском наряде была милее его сердцу, чем соблазнительная в своей наготе американка. Отсюда и качество обслуживания, как цинично подумывал Бондарь.

Из задумчивости его вывел голос Лиззи, слегка охмелевшей после вина, выпитого натощак:

– Если у тебья есть силы для десерт, то бьери его скорее и давай завтракать по-настоящий. Я умирать от голод.

– Есть встречное предложение, – сказал Бондарь, в голове которого возник любопытный план.

– Какой предложенье?

– Ты знаешь детскую игру в ножницы, камень и бумагу? The scissors, the stone, the paper…

– Oh yeah, – закивала Лиззи.

Это была старая как мир игра. Ножницы режут бумагу, но бессильны перед камнем. Зато камень можно завернуть в бумагу и выбросить. Его символизирует кулак, два растопыренных пальца – это ножницы, а раскрытая ладонь – бумага. Два игрока одновременно выбрасывают загаданный предмет. Проигрывает тот, кто выставил, например, «ножницы» против «камня» или же «камень» против «бумаги». Тут главное предугадать ход противника и умело блефовать в свою очередь.

– Давай сыграем, – предложил Бондарь, в улыбке которого сквозило что-то мальчишеское. – Победитель вправе потребовать от проигравшего выполнения любого желания.

– Льюбого? Any?

– Угу. Эни.

– Значьит, я могу рассчитывать на ланч? – оживилась Лиззи.

– Это уж как кому повезет, – подзадорил ее Бондарь.

– Сегоднья мне везьет. И вчьера везьет тоже. Это потому, что мы встретьились, я думать так, – со значением произнесла американка.

– Тогда приступим? – оборвал ее Бондарь, которому было не до лирических отступлений. Даже теперь, вымотанный бессонной ночью и утренними забавами, он постоянно помнил о существовании Тамары Галишвили.

Лиззи, не подозревавшая о том, что вовсе не ее персона занимает мысли Бондаря, кокетливо прищурилась:

– Но я не знаю, какой будет твой желание! – воскликнула она тоном маленькой девочки, которую заманивают в темную комнату – заманивают далеко не в первый раз и отнюдь небезуспешно.

– В этом-то и заключается самое интересное, – заверил ее Бондарь.

– Ты опасен провокэтор, – проговорила Лиззи, разглядывая его так, как если бы перед ней находился змей-искуситель.

– Если боишься, я не настаиваю. – Фраза сопровождалась равнодушным пожатием плечами. – Но в этом случае ты никогда не узнаешь, каким было мое желание.

– Играем!

Заинтригованная Лиззи тряхнула влажными волосами, выражая готовность сразиться. Ее осунувшееся лицо похорошело от азарта. Бондарь выставил перед собой кулак и произнес с шутливой воинственностью:

– Давай. Три игры по три кона, идет?

– Идет, – решительно сказала Лиззи.

– Начали?

– Начали!

Их взгляды скрестились.

– На счет «три», – хрипло предупредила Лиззи, едва не касаясь кулачком костяшек пальцев Бондаря.

– Считай, – разрешил он, ничем не выдавая своего волнения. Это была игра, но не такая уж невинная, как могло бы показаться со стороны. Бондарь не имел права потерпеть поражение. Ему не терпелось наведаться во владения Гванидзе, а для этого нужна была безусловная победа.

– Одьин… – Лиззи слегка приподняла руку, впившись в глаза Бондаря, словно там можно было прочитать заготовленный ход. – Два… – В комнате повисла мертвая тишина. – Три!

Бондарь, доверившийся наитию, показал открытую ладонь. Кулачок Лиззи так и остался крепко сжатым – она выбрала камень.

– You're win! – объявила она. – Ты победил. – В ее голосе не было особого огорчения.

Ритуал повторился. Лиззи вновь выбросила «камень». Разведенные пальцы Бондаря означали воображаемые ножницы, затупившиеся о такой же воображаемый камень.

– Один-один, – провозгласил он, окидывая взглядом сидящую перед ним американку. Заметив это, она инстинктивно втянула живот и поправила скомканное одеяло, прикрывающее основание ее скрещенных ног.

– Одьин-одьин, – откликнулась она нетерпеливым эхом.

– Так, – глубокомысленно произнес Бондарь, – кажется, я понял твою тактику.

– Да?

– Да. Ты сделала ставку на камень и рассчитываешь на теорию вероятности. Но я тебя перехитрю. Моим козырем будет бумага.

Недоверчиво усмехнувшись, Лиззи сосчитала до трех. На этот раз интуиция ее подвела. Предположив, что противник блефует, она действительно показала кулак, который был накрыт горячей ладонью Бондаря.

– Твой камень завернут в бумагу и выброшен, – сказал он, демонстрируя сказанное небрежным жестом.

– Хьитрый! – признала Лиззи. – Но я тожье умею быть хьитрой.

– Тогда поехали дальше.

– Поехали, йес.

Состязание продолжилось. Варианты мелькали, как картинки на табло игрального автомата. Во второй партии соперники часто выбирали одинаковые фигуры, приходилось переигрывать. В итоге победила американка, поскольку Бондарь перемудрил, пытаясь проникнуть в ее психологию. Но в решающей финальной партии он сменил тактику, доверившись исключительно шестому чувству, и это сработало. Он затупил «ножницы» Лиззи своим «камнем», разрезал ими же ее «бумагу», а потом, насмешливо улыбаясь, завернул в «бумагу» ее «камень» и выбросил его через плечо. Это была полная победа, о чем не преминул сообщить.

Притворяясь уязвленной, Лиззи опустила глаза и хмыкнула:

– У тебя отличный интуишн. Тут есть какой-то секрьет, да?

– Конечно, – подтвердил Бондарь. – Большой-большой секрет.

На самом деле все было предельно просто. Американка стремилась не столько выиграть, сколько проиграть. Ей хотелось кушать, но еще сильнее хотелось узнать, каково же будет желание сидящего напротив мужчины. Сама-то она была прежде всего женщиной, а потом уж американкой, законопослушной налогоплательщицей, феминисткой, патриоткой и стажером Центрального разведывательного управления США.

И вопрос, который вырвался у нее после недолгой паузы, тоже был типично женским:

– Что ты будешь со мной дьелать, Женя?

Во взгляде, устремленном на Бондаря, без труда угадывалось продолжение: «Делай что хочешь, и поскорее, потому что я изнываю от нетерпения».

Он улыбнулся. Лиззи машинально тронула языком пересохшие губы. Они казались слегка воспаленными, как и ее бордовые от прилива крови соски.

– Что? – повторила она.

– Как я уже говорил ранее, – начал Бондарь, – я не джентльмен…

– Well? – напряглась Лиззи.

– Но в данном случае попытаюсь быть галантным.

– Это необьязательно, нет.

– Сначала я исполню твое желание, – как ни в чем не бывало продолжал Бондарь, – а потом уж займемся моим. Короче, приглашаю тебя в ресторан, а за обедом обсудим наши дальнейшие действия.

– Наши, – повторила Лиззи, прислушиваясь к значению слова, которое ей, по всей видимости, нравилось.

– На сборы пятнадцать минут.

С этими словами Бондарь встал и принялся одеваться. Американка, последовавшая его примеру, выглядела несколько заторможенной. Похоже, она предпочла бы потратить на сборы около часа, чтобы иметь возможность провести половину отведенного времени в постели.

Лучше не совать нос куда не следует

39

В подвале монотонно гудели двигатели, обогревающие дом и качающие воду. Чем ниже спускалась Вероника по лестнице, тем громче становился гул. Примерно на середине она остановилась, держась за отполированный множеством ладоней поручень. Толстая свеча в ее руке потрескивала и плевалась горячими парафиновыми брызгами.

Вероника поежилась. Не то чтобы ей было холодно, хотя весь ее наряд состоял из обмотанной вокруг туловища простыни и стоптанных войлочных сапог, в которые она обулась перед входом в подвал. Просто она еще никогда не видела таких больших, таких мрачных и таких таинственных подвалов. Ей казалось, что она находится во владениях Синей Бороды, только и дожидающегося того момента, когда очередная любопытная дуреха сунется туда, куда вход строго-настрого запрещен. Этой дурехой была Вероника Зинчук. Но в подвал ее погнало не любопытство, а неутолимая похмельная жажда, разбудившая ее на рассвете.

Со вчерашнего дня вступил в действие сухой закон, объявленный Гванидзе за ужином. Он не поленился собрать все спиртное, имевшееся в доме, и снес его в подвал, а подвал, как и следовало ожидать, закрыл на замок. Но в настоящий момент он храпел в спальне наверху, а Вероника, воспользовавшись его ключом, отправилась на поиски бутылки вина или коньяка… или чего угодно, что могло избавить ее от мук похмельного синдрома.

Осторожно добравшись до последней скрипучей ступеньки, она отпустила поручень и сделала несколько шагов вперед, волоча спадающие сапоги по каменным плитам.

Свеча давала достаточно света, чтобы разглядеть поломанные ящики, железные бочки, валяющиеся на полу кукурузные початки и заставленные всякой рухлядью пристенные стеллажи, которые постепенно таяли во мраке, уходя в глубь подвала.

Вероника продвинулась вперед и вновь остановилась. Куда же этот урод сунул бутылки? В подвале имелось слишком много укромных уголков, чтобы заниматься планомерным обыском. У Вероники же было мало времени. Да и запасы терпения стремительно истощались.

Пройдясь вдоль левого стеллажа, она неожиданно наткнулась на нишу в стене, где стояла на подпорках громадная дубовая бочка. Присев на корточки, Вероника втянула в себя кислый винный аромат и потрогала затычку, вытесанную из деревяшки. Осмотревшись, сняла с полки несколько пыльных трехлитровых банок, поставила их на камни возле бочки. Теперь, если наполнить емкости вином, отнести их в дом и хорошенько припрятать, то перебоев с выпивкой не будет, рассудила она. Но домашняя кислятина – это только домашняя кислятина, а Веронике хотелось чего-нибудь покрепче.

Качнув затычку в бочке, она оставила ее в покое и вновь занялась осмотром стеллажей, где могли храниться конфискованные бутылки. На полках лежали рулоны прелого брезента, сложенные стопками корзины, веревки, доски с гвоздями и прочая рухлядь, от которой не было никакого проку. Пахло плесенью, мышами и еще чем-то довольно тошнотворным. Как если бы в подвале притаилось чудище, выдающее себя зловонным дыханием.

Вероника инстинктивно оглянулась на едва различимую в потемках лестницу и подумала, что добраться туда в случае чего будет сложновато. Простыня, обмотанная вокруг туловища на манер индийского сари, здорово затрудняла движения.

Накапав парафина на полку, Вероника установила свечу в стремительно застывающей лужице и подтянула свой хлопчатобумажный кокон повыше, высвобождая скованные тканью ноги. Это придало ей уверенности. Теперь она имела возможность не только семенить, но и бегать. Так полагала Вероника до того момента, пока не обнаружила, что не только бегать, но и просто двигаться она не в состоянии. Это произошло после того, как ее рука потянулась за свечкой. Потянулась и замерла, будто парализованная. Из горла окаменевшей Вероники вырвался сдавленный возглас. Крикнуть громче она не сумела. Вокруг шеи словно затянулась невидимая петля, перекрывшая доступ воздуха.

Среди хлама на полке…

Среди хлама на полке торчала…

Среди хлама на полке торчала голова московского адвоката, убитого на глазах Вероники то ли несколько дней, то ли целую вечность тому назад.

Прежде она никогда не думала, что волосы действительно способны вставать дыбом. Она считала, что это придумали писатели для красного словца. Но теперь Вероника явственно слышала, как потрескивают наэлектризованные волосы, ощущала, как они шевелятся, а кожа на голове съеживается от леденящего ужаса. Она понимала, что должна бежать, но не могла пошевелить ни ногой, ни рукой. Кажется, это выражение тоже было позаимствовано из художественной литературы, однако оно полностью соответствовало действительности. Вероника просто стояла и таращила глаза, тоскливо ожидая, когда Падалица протянет руки и схватит ее, совершенно беспомощную и беззащитную.

Хочешь сфотографироваться со мной еще разок? Просто так, на память?

Эти слова прозвучали не в подвале, а в голове Вероники, выводя ее из транса. Обнаружив, что ее руки каким-то образом вышли из паралича, чтобы прижаться к щекам, она заставила себя напрячь пальцы. Боль, причиненная ногтями, впившимися в скулы, помогла ей очнуться окончательно.

– Маньяк проклятый, – всхлипнула она, сотрясаемая запоздалой дрожью. – Зверь, идиот, сумасшедший…

Падалица на это ничего не ответил, и не только потому, что слова Вероники адресовались не ему, а Гванидзе. Будучи мертвым, Падалица отсутствовал в этом мире. От него осталась лишь посмертная маска – содранная с лица кожа, натянутая на лысую голову парикмахерского манекена. Выполненный в виде бюста телесного цвета, манекен смотрелся в полумраке пугающе-реалистично. Искаженное лицо покойного адвоката казалось почти живым.

Веронике почему-то вспомнился фильм ужасов, виденный ею в детстве в одном из душных видеосалонов Москвы. Дело происходило на заре перестройки, когда в подвалах и полуподвалах собирались целые толпы желающих посмотреть боевик или фильм ужасов, тусклый, мутный, с плывущим звуком и гнусавым переводом, что не мешало воспринимать происходящее на экране так же непосредственно, как если бы все эти «терминаторы», «брюсы ли» и «фредди крюгеры» лично присутствовали в битком набитых залах. После просмотра одного из тогдашних шедевров, называвшегося то ли «Техасская резня бензопилой», то ли «Массовое убийство бензопилой в Техасе», юная Вероника Зинчук едва не угодила в психушку. Маски из человеческой кожи на лицах братьев-каннибалов произвели на нее неизгладимое впечатление. Почти месяц она не могла спать одна в комнате, а при наступлении темноты ее начинало лихорадить, как при приступе малярии. Озноб и жар сменялись кошмарными галлюцинациями, заставлявшими Веронику видеть монстров в каждом углу, не говоря уже о шкафах и кладовках. И вот теперь ее детские ужасы обрели воплощение. Не в силах отвести взгляд от уродливой маски, она на ощупь взяла свечу и собиралась ретироваться, когда вдруг сообразила, что на полке стоит не один манекен, а сразу несколько. Падалица был единственным мужчиной в этом паноптикуме смерти. Остальные лица принадлежали девушкам или молодым женщинам, на перекосившихся губах которых частично сохранилась помада. Всего манекенов на полке было не меньше дюжины, и половина из них носила на себе человеческие лица. Остальные пока что ждали своего часа. Уж не вот этот ли, с отбитым носом, предназначен для того, чтобы увековечить посмертный облик Вероники Зинчук?

Словно подтверждая это страшное предположение, манекены ожили. В их рядах произошло неуловимое движение, уродливые лица ожили, угрожающе гримасничая и кривляясь. Вероника вздрогнула и попятилась назад, уговаривая себя не поддаваться панике. Все очень просто, говорила она себе, по подвалу пронесся сквозняк, пламя свечи затрепетало, и вслед за ним колыхались тени, отчего и показалось, будто мертвые головы шевелятся…

Показалось, просто показалось.

«Логично, – согласился внутренний голос. – Но тогда позволь задать тебе неизбежно напрашивающийся вопрос. Маленький такой вопросик. Откуда взялся сквозняк? Разве ты не прикрыла за собой дверь, прежде чем спуститься в подвал? Давай-ка выясним это. Прямо сейчас выясним, пока не поздно».

Боясь поверить своей догадке, Вероника повернулась на месте. Медленно-медленно, как во сне. Но лучше бы она действительно спала. Лучше бы видела самый страшный кошмар, чем Гванидзе, преграждающего выход из подвала. Эта обжигающая своей простотой мысль пронеслась в мозгу Вероники, когда во вспыхнувшем электрическом свете засверкал предмет, принесенный хозяином дома. Хирургический скальпель. Узкая полоска остро заточенной стали, предназначение которой было резать, кромсать, полосовать, вспарывать.

Человеческую плоть. В данном случае: плоть так и не успевшей окончательно спиться певицы Вероники Зинчук.

40

– Не подходи ко мне! – предупредила она тем пронзительным голосом, который всегда появлялся у нее в студии при попытках брать слишком высокие ноты. Да только дело происходило не в студии и не на концертной площадке. Вероника стояла посреди громадного подвала, в котором, помимо всего прочего, хранились весьма специфические сувениры. Сувениры, при мысли о которых тональность Вероникиного голоса подскочила до верхнего «ля». – Если ты сделаешь еще один шаг, то я… то я…

– Что? – насмешливо спросил Гванидзе. – Продолжай, раз уж начала. Что ты собираешься делать? И с чего ты взяла, что имеешь право командовать в моем доме? Может, у тебя началась белая горячка?

Не тратя времени на ответы, Вероника швырнула в приближающегося Гванидзе свечу, что было, конечно же, затеей бессмысленной. С таким же успехом можно было бросать камешки в бульдозер или каток. Попасть-то не трудно, а остановить разве возможно?

Гванидзе отмахнулся от погасшей свечки свободной рукой, проделав это с ленивой грацией вставшего на дыбы медведя. Правая рука с зажатым в ней скальпелем висела вдоль туловища. Но Вероника знала цену этой расслабленности. Она помнила, каким проворным и напористым умеет быть Гванидзе. Такое не забывается. Такое навсегда запечатлевается в мозгу, сколько ни гони жуткие образы прочь.

Понимая, что еще чуть-чуть, и подвал обернется для нее склепом, Вероника завизжала и бросилась к банкам, составленным возле винной бочки. Стеклянные снаряды полетели навстречу Гванидзе, вынуждая его уворачиваться и наклоняться, подобно участнику какого-то безумного аттракциона.

Бац!.. Бац!.. Бац!..

Банки разбивались одна за другой, взрываясь фонтанами осколков. Лишь две из них попали в Гванидзе, но этого оказалось достаточно, чтобы его лоб и нос заалели беспорядочными порезами. Все пространство вокруг него было усеяно битым стеклом, лопающимся и хрустящим под его подошвами. Это означало, что он продолжает продвигаться вперед.

Застонав от напряжения, Вероника стащила с полки составленные стопкой деревянные ящики, выдернула верхний, занесла над головой и метнула в Гванидзе. Ящик тяжело преодолел четыре разделяющих их метра и, опускаясь по нисходящей дуге, врезался в колени идущего. Издав болезненный свистящий возглас, тот топнул ногой, круша полусгнившие доски. Второй ящик ударился в стеллаж. Третий – перелетел через голову присевшего Гванидзе.

– Теперь тебе конец, – пообещал он, вытирая окровавленный лоб рукавом рубахи. – Сама напросилась. Думал проучить тебя немножко и простить, но ты, похоже, совсем чокнулась.

Смысл слов не доходил до Вероники. Упавшая на пол простыня больше не сковывала ее движений, но ей не приходило в голову избавиться от тяжелых сапог, утяжелявших ноги и делавших их неуклюжими. Не сводя затравленного взгляда с Гванидзе, она оценила свои шансы проскользнуть мимо него к выходу и решила, что таких шансов слишком мало, чтобы рискнуть.

Как же быть? Забраться на стеллаж? Забиться в угол? Провалиться сквозь землю? Пройти сквозь стену?

Упершись ягодицами и лопатками в холодные сырые камни, Вероника вскрикнула. Трехметровый проход между стеллажами больше не казался ей широким, как в первые минуты, проведенные в подвале. Тут было негде прятаться, некуда деваться. Гванидзе тоже понимал это, а потому не спешил. Остановившись на том самом месте, где еще недавно стояла Вероника, он полюбовался своей выставкой манекенов и с сожалением цокнул языком:

– Значит, тебе не понравился мой маленький музей восковых фигур? Жаль, жаль. Но заплатить за вход все равно придется.

– Что я сделала тебе плохого, Давид? – крикнула Вероника, прижимаясь спиной к стене.

– Прежде ты никогда не называла меня по имени, – укоризненно произнес он.

– Если хочешь, я все время буду звать тебя по имени… Давид!.. Давидик, родненький!..

– На самом деле меня зовут иначе, – усмехнулся Гванидзе, – и тебе это отлично известно.

– Чака? – спохватилась Вероника, вспомнившая разговор с адвокатом.

– Чака – это кличка. Отец с матерью нарекли меня Нодаром.

– Нодар… Нода-ар!!!

Гванидзе видел, какой ужас он внушает рыдающей жертве, и ему это определенно нравилось. Остановившись в нескольких шагах от Вероники, он занялся срезанием ногтей на левой руке, умело орудуя острым скальпелем. Его иссеченное осколками лицо не выражало ничего, кроме величайшей сосредоточенности.

– Нодар!

Вероника упала на колени, не обращая внимания на боль в сведенных коленях.

– Напрасно стараешься, – сказал ей Гванидзе. – До тебя многие, очень многие молили о пощаде Чаку-медведя, и что? – Он кивнул в сторону парикмахерских манекенов. – Ничего. Я не привык угождать другим. Я угождаю только себе.

– Чего же ты хочешь?

– Я? – На лице Гванидзе появилось озадаченное выражение. – Разве не ясно?

– Нет, – с отчаянием выкрикнула Вероника, глаза которой безостановочно бегали по сторонам.

– Пополнить свою коллекцию…

– Коллекцию?

– Ну да, – невозмутимо подтвердил Гванидзе, занявшийся срезанием ногтей на правой руке. Обрабатывать ее было сложнее. Сосредоточенно посапывая, он пояснил: – До недавнего времени в моем домашнем музее не было приличных экспонатов… Всякие ресторанные шлюхи, слова доброго не стоящие. Потом… – Гванидзе внимательно осмотрел пальцы с обрезанными ногтями и потер указательный об штанину, – потом появился известный московский адвокат. Теперь… – Он вполне дружелюбно взглянул на Веронику, – я обзаведусь муляжом знаменитой эстрадной певицы.

Муляжом!

Передернувшаяся Вероника сместилась левее, чтобы подобраться поближе к последней секции стеллажа. Сапоги остались там, где она только что стояла на коленях. В ее громадных круглых глазах стоял ужас, но появилось там и нечто иное, нечто такое, что заставило Гванидзе нахмуриться.

– Ты мне надоела, – признался он, неспешно надвигаясь на нее. – С тобой сплошная морока.

Вероника молчала, опустив голову. Ее густые, спутанные, как мочало, волосы закрывали лицо, не позволяя видеть выражение глаз, которое за последние секунды изменилось, очень изменилось.

Почему? Гванидзе поудобней перехватил скальпель, решив, что особо затягивать с расправой не стоит. Нанести точный удар в ложбинку на затылке, а потом полоснуть жертву по горлу, рассекая артерии – это позволит покончить с жертвой относительно быстро и без лишних хлопот. Вероника уйдет из жизни без долгих мучений. Как-никак она подарила Гванидзе несколько приятных минут и уже за одно это заслуживает некоторого снисхождения. Не ее вина, что ему быстро надоедают женщины. Их следует постоянно менять. Привязанность к одной мешает наслаждаться другими. Это как вредная привычка, от которой необходимо избавляться. Решительно и бесповоротно.

Остановившись в полутора шагах от скорчившейся на полу Вероники, Гванидзе слегка наклонился, стоя на широко расставленных ногах, согнутых в коленях. Его левая рука протянулась вперед, намереваясь вцепиться в путаницу подрагивающих перед ним волос. Скальпель, опущенный острием вниз, завис над головой жертвы.

Миниатюрный дамоклов меч, не ведающий жалости.

41

Дальнейшее происходило слишком стремительно, чтобы Гванидзе успел правильно отреагировать на ответные действия Вероники. Выдернув из-под нижней полки кирку на короткой серой рукоятке, она взмахнула ею, целясь в одну из расставленных циркулем ног.

Описав полукруг в нескольких сантиметрах от пола, кирка врезалась в лодыжку охнувшего Гванидзе. Имей Вероника силы и время для настоящего замаха, не миновать бы ему серьезной травмы. Однако она нанесла удар в сидячем положении, что уберегло его от перелома кости. Тем не менее боль в щиколотке и неожиданное сопротивление настолько обескуражили Гванидзе, что он упустил момент, когда можно было обезоружить Веронику, наступив на кирку.

Она же, со своей стороны, не теряла ни секунды. Высекая искры, железный клюв кирки со скрежетом проехался по камням, ускользая от подошвы запоздало топнувшего Гванидзе. На этот раз Вероника сумела замахнуться как следует. Занесенная за плечо кирка звякнула об стену и обрушилась сверху вниз, норовя проткнуть ногу противника. Обутая в грязную кроссовку, она проворно отпрянула.

Клац! Приплюснутый ржавый клюв отлетел от выщербленного камня, мгновенно взлетев для следующего удара. С трудом сохранивший равновесие Гванидзе отпрыгнул назад. Очутившись вне пределов досягаемости Вероники, он торжествующе осклабился, но праздновать победу было рано. Продолжая держать кирку над головой, она вскочила на ноги.

Это сразу превратило ее в куда более грозную противницу, чем прежде. Голая, грязная, потная, со вздыбленной гривой, Вероника устремилась вперед, оглашая подвал диким ведьминским воплем, от которого у Гванидзе зазвенело в ушах. Выставив перед собой бесполезное жало скальпеля, он поспешно попятился, приговаривая:

– Ну ты, ну ты!..

– Мразь!

Руки, сжимающие древко кирки, приподнялись чуть выше. Неотступно следуя за отступающим Гванидзе, Вероника вела себя как настоящая фурия, остановить которую могла только смерть.

– Не смей!

Растерянных ноток в возгласе Гванидзе прозвучало больше, чем властных. Не проронив ни слова, Вероника метнула в него свое грозное оружие и ринулась вперед. Кирка впечаталась в грудную клетку Гванидзе, опрокинув его навзничь. Выскользнувший из разжавшихся пальцев скальпель еще прыгал по полу, звякая и кувыркаясь, когда Вероника взвилась в отчаянном прыжке, поджав ноги, чтобы до них не дотянулся упавший противник.

Крик, изданный ею в момент приземления, ничуть не походил на победный. Приподнявшийся на локтях Гванидзе обернулся, выкатив зрячий глаз. Хриплое клокотание, вырвавшееся из его груди, мало походило на смех, и все же это был именно смех, преисполненный злорадства. Босая Вероника нелепо раскорячилась посреди множества осколков, поблескивающих на каменном полу. Ковыляя, она попыталась пересечь «минное поле», но тут же остановилась, шипя от боли. Стеклянные занозы, впившиеся в ступни, не позволили сделать ей ни шагу.

– Допрыгалась? – спросил Гванидзе, вставая.

Оглянувшаяся Вероника уцепилась за стойку стеллажа, что позволило ей кое-как преодолеть еще полтора метра. Кровавые следы, оставляемые ею, становились все ярче, все жирнее. Подобрав скальпель, Гванидзе без труда настиг беглянку, схватил ее за волосы и ударил об стеллаж так, что с полок посыпалась всякая мелочь.

– Допрыгалась, – с наслаждением констатировал он.

Полуоглушенная жертва вяло трепыхалась, беззвучно шевеля губами. Ноздри Гванидзе раздулись, шрам на переносице порозовел.

– Хотела прикончить меня, а? – спросил он, таская Веронику за волосы.

– Нет, – попискивала она. – Нет, нет!

– Значит, мне померещилось?

Ударяя Веронику об дощатый каркас, Гванидзе повторил свой вопрос трижды, но так и не дождался ответа. Возиться с ней надоело. Не возникало даже желания попользоваться ею напоследок. Покорность Вероники охладила пыл Гванидзе. Дожидаясь своей участи, она лишь держалась за деревянную стойку и молчала, опустив голову. Под ней образовалась лужа крови, но она ни разу не переступила с ноги на ногу, опасаясь вызвать новую вспышку гнева Гванидзе.

Щипнув Веронику за ягодицу, он распорядился:

– Можешь повернуться.

Она заторможенно повиновалась. Ее глаза неотрывно следили за скальпелем в руке Гванидзе. Возникло желание проткнуть ее мелко подрагивающий живот, но его удалось подавить. Что касается наготы Вероники, то она больше не возбуждала Гванидзе.

– Худая какая стала, – укоризненно заметил он. – Кожа да кости. Вот что значит пить и не закусывать.

– Я больше не буду, – заверила его Вероника.

– Кто бы сомневался! – развеселился Гванидзе. – Конечно, не будешь.

Его смех напоминал многократно усиленное карканье вороны. Порезы на лбу, носу и щеках подсыхали, делаясь все темнее и заметнее. Мелкие осколки, запутавшиеся в густой бороде, блестели, как жемчужины, однако Вероника старалась на них не смотреть.

– Можно я перебинтую ноги? – робко спросила она.

– Зачем? Бегать тебе больше не придется.

– Мне больно.

– Ерунда, – авторитетно заявил Гванидзе. – Сущие пустяки в сравнении с тем, что тебе предстоит.

Вероника была готова упасть на колени, но там, где она стояла, еще хватало битого стекла.

– Я сделаю все, что ты хочешь, – пролепетала она.

– А я сейчас ничего не хочу, женщина. Мне от тебя ничего не надо.

– Нодар, – зашлась в рыданиях Вероника. – Нода-ар!

– Цыц, – прикрикнул Гванидзе.

Его пальцы беспрестанно вращали скальпель, заставляя его выписывать замысловатые фигуры. Стальная полоска матово серебрилась, примагничивая остановившийся взгляд Вероники. Она не поверила своим ушам, когда услышала:

– Может, подарить тебе жизнь?

– Что? Да! Подарить, конечно подарить! Я… я…

– Ладно, считай, один день у тебя есть, – осклабился Гванидзе. – Знай мою доброту.

– День?

– Ну да. Тебе мало?

Вероника прикусила язык. Это был не тот случай, чтобы торговаться. Скальпель продолжал крутиться в сильных волосатых пальцах мужчины, являвшегося хозяином положения. Жестоким и безжалостным хозяином, за спиной которого можно было при желании разглядеть парикмахерские манекены с лицами из человеческой кожи. Такого желания у Вероники не возникало, а вот жить ей хотелось до слез.

– Сейчас я уеду по делам, – продолжал Гванидзе, приподняв пальцем подбородок Вероники. – Мне должны подкинуть партию дешевого оружия, – пояснил он таким доверительным тоном, словно беседовал с женой или верной подругой. – Вернусь вечером или ночью. Поскучаешь тут без меня одна.

– Да, – кивнула Вероника, ничем не выдавая безумную надежду, зародившуюся в ее груди.

– А потом подъедут мои братья, – сказал Гванидзе. – Они явятся за оружием и ненадолго задержатся в моем доме. Понятно?

– Братья, понимаю. У тебя их много?

– Тысячи. Десятки тысяч.

– Как это? – опешила Вероника.

– Я говорю о верных воинах Аллаха, – напыщенно произнес Гванидзе. – О сынах Ичкерии, жертвующих всем ради свободы. О тех, кто вынужден скрываться в горах, отказываясь от радостей жизни. Некоторые из них не видят женщин месяцами, годами…

До Вероники начало постепенно доходить, о чем толкует Гванидзе, но она промолчала, шумно сглотнув слюну. Острый кончик скальпеля пощекотал ее пупок, а потом скользнул ниже, не позволяя ни на миг забыть о своем существовании.

– Так что? – спросил Гванидзе. – Готова ли ты немножко развлечь моих гостей? Это и будет платой за подаренную тебе жизнь.

– Тысячи братьев, – вырвалось у криво усмехнувшейся Вероники. – Боюсь, я и десяток не сумею ублажить. Сдохну.

– Гостей будет всего лишь трое, – успокоил ее Гванидзе. – Но в том, что ты сдохнешь, даже не сомневайся. Один чеченец способен задрать до смерти любую русскую бабу.

«Особенно когда он вооружен, а русская баба истекает кровью», – мысленно уточнила Вероника.

– Я могу отказаться? – спросила она, дивясь собственной отваге, граничащей с безумием.

– Можешь, – кивнул Гванидзе. – Если хочешь.

Успевший нагреться скальпель коснулся волосяного покрова между ослабшими ногами Вероники. Ей вдруг припомнился хит давнишней ее соперницы Машки Распутиной, певшей о неком волнующем разрезе. Там шла речь якобы о юбке, но все прекрасно понимали, что имела в виду певица на самом деле. Вероника тоже понимала. Теперь гораздо отчетливее, чем тогда.

Подавляя нервный смешок, она протолкнула сквозь гортань новую порцию слюны и качнула головой:

– Не хочу.

– Я так и знал, что ты не упустишь такой возможности повеселиться, – насмешливо произнес Гванидзе. – Что ж, не самую плохую смерть ты себе выбрала. Может быть, мы тебя даже напоим, чтобы не печалилась. Но это потом, а сейчас… – Он нахмурился, посмотрел на предметы, рассыпавшиеся по проходу, и приказал: – Принеси-ка изоляцию.

– Где? – вытянула шею Вероника. – Не вижу.

– Не туда смотришь. – Гванидзе щелкнул ее по распухшему носу. – На полу гвозди рассыпаны, а рядом лежит синий моток. Тащи его сюда.

Хромая и морщась, Вероника выполнила требуемое. Слишком много испытаний выпало на ее долю, чтобы продолжать ужасаться происходящему с ней. Двигаясь, как сомнамбула, она покорно приблизилась к мучителю и протянула ему изоляцию.

– Сама ляжешь или тебя ударить? – спросил он.

– Сама, – ответила Вероника.

– Тогда ложись, – буднично предложил Гванидзе. – Свяжу тебя, чтобы не передумала.

Сопя и покряхтывая, он спеленал пленницу по рукам и ногам, полюбовался ею, лежащей на грязном полу, и, не говоря ни слова, направился к выходу. Было слышно, как лопаются и хрустят осколки стекла под его ногами, как шаркают его подошвы, как скрипят ступени – это происходило уже в темноте.

Потом хлопнула дверь, и стало почти тихо. Урчание двигателей казалось потусторонним и угрожающим. Словно Вероника находилась в логове огромного зверя, чутко дремлющего в ожидании того сладостного мига, когда голод заставит его очнуться и отправиться на поиски чего-нибудь съедобного.

Кого-нибудь съедобного.

Гул двигателей смолк. Стало тихо-тихо. И поскуливания несчастной Вероники делали эту тишину еще более всеобъемлющей, еще более пронзительной.

Особенности южного темперамента

42

Арно Саакян, известный в округе по прозвищу Ара, что по-армянски означало «друг», тихонько притворил за собой дверь спальни, оделся, стоя посреди гостиной, потом на цыпочках прошел в детскую, чтобы поцеловать забавные мордашки спящих внучек. Поправил на обеих одеяла, хотя в этом не было никакой нужды, улыбнулся им редкозубой улыбкой и вышел, упиваясь сознанием того, какой он любящий, какой добрый и заботливый дед. Причем совсем еще не старый в свои пятьдесят пять. Полный сил и желаний. Несмотря на то что силы зачастую приложить некуда, а желания так и остаются нереализованными.

Войдя в кухню, Ара открыл холодильник и привычно порадовался тому, как тихо и солидно работает агрегат. «Норду» было лет десять с гаком, но он еще ни разу не побывал в ремонте: вот что значит хозяйский подход к покупкам. Запивая брынзу молоком, Ара самодовольно усмехнулся. Ничего не скажешь, он хоть не вор и даже не министр, а самый обыкновенный таксист, но в доме у него полный достаток. И «левый» газ есть, и самодельная динамо-машина, и аккумуляторы. Все соседи приходят к ним погреться, сушат детские пеленки возле их печки, завидуют. Это ли не признак благосостояния?

«Так чего же тебе еще надо, женщина? – мысленно спросил Ара у супруги, находившейся в спальне. – Такого муженька отхватила, любо-дорого посмотреть! Что бы ты без меня делала, а? В одиночку не выживешь, времена нынче трудные, собачьи времена, сама знаешь. Так стоит ли их усложнять, глупая женщина?»

Ох-хо-хох…

Покончив с завтраком, Ара пошел в ванную, смочил руки в корыте, пригладил курчавые волосы, потом, неотрывно глядя на себя в зеркало, поправил воротник свитера, одернул рукава, расправил плечи: а что, красавец, да и только! Видный мужчина, несмотря на невзрачный рост. Все при нем.

На секунду он задумался, а не стоит ли раздеться, вернуться в спальню и юркнуть под одеяло, прильнув к жене, спящей сладким сном? Ну ладно, ну никак не хочет уступить Аре, не идет навстречу его невинным желаниям, так не повод же это уходить из дому не простившись. Жена, как-никак: детей в муках рожала, на огороде спину гнула, вязала, шила, стирала, дом сердечным теплом наполнила.

Ара представил себе, как гладит тугую, румяную щеку жены, постепенно зарываясь пальцами в разметавшиеся по подушке волосы. На этом рука не останавливается, ныряет в вырез ночнушки, шарит там, поочередно разминая горячие округлости грудей. А потом? Жена снова оттолкнет Ару, пытающегося хоть одним глазком заглянуть туда, куда ему смолоду не велено заглядывать. И как быть? Он не старик, но и не мальчик, чтобы довольствоваться фантазиями. Ему надо видеть, вот в чем дело. У него в последнее время ничего не получается в постели именно из-за этого ослиного упрямства жены. Вечно они милуются в темноте, вечно под одеялом, нос к носу, кое-как, молчком, наспех, без всяких там штучек-дрючек, что по телевизору показывают. Жена, кстати, считала, что стремление Ары видеть ее голую – прямой результат увлечения развратными ночными передачами. Ему же всего-навсего хотелось немного эротики, так это называлось. За те годы, что супруги Саакян прожили вместе, Ара успел позабыть, как на самом деле женщины устроены, что там у них между ног находится. Хорошо ли это?

Сделав шаг к двери спальни, Ара остановился, говоря себе: «Стой, куда ты? Не подкаблучник же ты, Арно Саакян! Будь, наконец, мужчиной: решил уходить – так уходи, и дело с концом. Ты не в Россию уезжаешь, не в Германию, не в Америку и, слава богу, не с азербайджанцами воевать едешь. Ты всего-навсего уходишь из дома. Временно. Оскорбленный в лучших чувствах».

Выйдя на крыльцо, Ара потянулся, подбоченился и принялся разминать поясницу, вращая тазом и поглядывая на подрумяненный зарей небосвод. Это что же, из-за ослиного упрямства некоторых женщин люди ходить насупленными должны? – размышлял он, улыбаясь. И без того все эти проклятые новые порядки нас так доконали, что утром «доброе утро» сказать забываем, вечером – «доброй ночи». Не бывать этому! Неприятности приходят и уходят, а жизнь продолжается.

Рассудив так, Ара принялся протирать окна своей ненаглядной «Волги». Кормилица ты моя, ласково думал он. Не беда, что у человека в карманах пусто, если у человека есть машина с заправленным бензобаком. Шины еще не поистерлись, масло в двигателе недавно заменено, значит, причин для беспокойства нет. Свою копейку Ара всегда заработает, и гаишники ему не страшны. Правила нарушать он не любит – не только дорожные, а и жизненные тоже. Садись за руль и кати куда глаза глядят.

Так Ара и поступил. Кремовая «Волга» мягко тронулась с места и поехала вперед. Если жена не спала и слышала шум мотора, то она ни за что не заподозрила бы, что муж то и дело озирается назад, надеясь увидеть ее в окне. Убедившись, что она не встала, он не сумел сдержать горестный вздох, от которого большому сердцу сделалось больно в слишком тесной и тщедушной для него груди.

Ах, женщина, женщина…

Обычно их размолвки ограничивались укоризненными взглядами либо молчаливыми, невысказанными упреками – тем все и кончалось. Но нынешней ночью в супружеских отношениях четы Саакян появилась уже не трещина, а настоящая пропасть. Ара битый час настаивал на своем, жена стойко держала оборону, приговаривая: «нет и нет!» Вот так среди ночи супруги всерьез рассорились, после чего каждый замкнулся в отчуждении, мысленно возводя горы обид друг на друга.

Ара был настроен не слишком воинственно и силком действовать не стал, а то наверняка добился бы своего, даже если бы и встал поутру с синяком под глазом. Тем не менее в нем заговорила гордость, уязвленное мужское самолюбие, и он решил про себя (а может, и вслух произнес): вот, значит, как? Ты, женщина, мать моих детей, законная жена, плоть от плоти моей, отталкиваешь меня, на все замки от меня запираешься? Ну так не обижайся, если на рассвете я отправлюсь куда глаза глядят. Поглядите на нее: мужу перечит, да еще и обиженную из себя строит! Как будто Ара виноват, что у него сокровенные мечты имеются! Ну так вот гляди теперь, целомудренная ты моя: передо мной лежит весь огромный, необъятный мир, мужчина я относительно молодой, относительно здоровый, как говорится, в полном расцвете сил. Опять же машина под рукой – езжай, куда душа пожелает! Хоть бы и на родину, где уже сто лет не был.

Автоматически управляя «Волгой», Ара перенесся мысленно далеко-далеко, в родную деревню. Вспоминая тряскую, пыльную, ухабистую дорогу к дому, представлял себе односельчан, стоящих на обочине и значительно качающих головами: «Вы только поглядите на этого Арно Саакяна! Какой молодец! Ради того, чтобы навестить отца с матерью, совсем свою замечательную машину не жалеет, по горам ее гоняет, бензин литрами тратит. Ну и человек, ну и щедрая душа!»

А уж какая радость озарит родительский дом! Приезд сына как яркий рассветный луч: так слепит глаза, что зажмуриться впору. Этот свет согревает душу, наполняет ее и все льется и льется, ширится, становится морем. Родители счастливы так, что можно подумать, будто Ара с войны вернулся. Соседи толпами приходят в дом, спеша присоединиться к празднику в доме Саакянов. Здравствуй, здравствуй, Арно-джан, с приездом тебя. Что в большом мире слышно? Расскажи нам, темным, а то мы тут совсем запутались. Голова ведь у тебя толковая, не чета нашим.

Ара уж собирался поделиться с односельчанами соображениями, возникшими в его толковой голове, когда резко затормозил, ударившись грудью об рулевое колесо. Мыслей-то хватало, и были они самые разные, но среди них выделялась одна, главная.

Ну и болван же ты, Арно Саакян!

Постепенно вокруг этой мысли выстроились другие, образовывая единую логическую цепочку.

О какой поездке на родину может идти речь, если у Ары нет денег даже на скромное угощение гостей? Сколько он заработает извозом за день? Пять лари, десять, двадцать? Крохи, жалкие крохи. А ведь есть возможность разбогатеть по-настоящему, разбогатеть сразу, уже сегодня. Разве не читал Ара в газетах про смерть и похороны Давида Гванидзе, который на самом деле живет и здравствует? Мало кто знает об этом, потому что малочисленные соседи Гванидзе неграмотны, а дом «покойника» находится вдали от райцентра. Но Арно Саакян в курсе, он не далее как вчера видел Гванидзе за рулем «Лендровера» возле продуктового магазина в Марнеули. Они даже поздоровались и обменялись парой вежливых фраз о погоде.

Ара досадливо хлопнул себя по лбу: и действительно болван, иначе не назовешь. Не так давно он возил в дом у озера Табацкури важного московского адвоката и получил от Гванидзе солидную сумму лишь за то, что уехал, не дождавшись гостя, и пообещал забыть обрывки беседы, состоявшейся во дворе. Почему бы теперь не потребовать надбавку за молчание? Нужно немедленно наведаться к Гванидзе и заявить, что дешево от Ары не отделаешься.

Если ты труп, то твое дело лежать в могиле, а не раскатывать по округе в шикарном джипе, набитом вкусной едой и дорогой выпивкой. А если ты живой, то плати за то, чтобы не возникало ненужных вопросов. На этот раз Арино молчание обойдется дороже. Пожалуй, Ара запросит с Гванидзе пятьсот… тысячу… нет, две тысячи долларов!

Не его вина, что нынче все измеряется в деньгах. Надпись «Продается» повсюду красуется, куда ни глянь: на машинах, на киосках, магазинах, домах. Родина тоже продается, это ясно любому, кто хоть раз видел заседание парламента по телевизору, где у депутатов в глазах всякие циферки высвечиваются вместо законотворческих идей. Бедная наша страна, бедные люди, подумал Ара. Никакому врагу не дано было завоевать нашу любовь, а доллар сумел, да как скоро! Впору каждому выходить на улицу с картонкой на груди: «Продается. Цена договорная».

Ладно, пусть будет договорная, заключил Ара, снимая «Волгу» с ручного тормоза. Это что значит? Это значит, он отправится отсюда прямиком к Гванидзе, они посидят, потолкуют, все хорошенько обсудят и скрепят меж собой договор. Тут главное суметь настоять на своем, да так, чтобы и самому было выгодно, и противной стороне не в ущерб. А какой Гванидзе ущерб, когда он один-одинешенек живет и оружием, почти не таясь, приторговывает? Небось от потери двух тысяч долларов не обеднеет.

– Нет, не обеднеет, – произнес Ара вслух, поднимая стрелку спидометра до восьмидесятикилометровой отметки. – Почему одним – все, а другим – айвовые косточки на постном масле? Я так не согласен, – заявил он и насупился, но тут же расплылся в довольной улыбке, представляя себе, что в его кармане уже лежат завязанные в платок и свернутые в тугую трубочку деньги с портретами американских президентов.

Нет, сегодня Ара к родне не поедет, и завтра – тоже. Лучше прокатится он в Тбилиси, где всласть позабавится с тамошними проститутками. Жена сама виновата. Не желает подчиняться мужу, что ж, он свое все равно получит. И сам жизни порадуется, и домой денег привезет, как подобает хорошему семьянину. Так уж он устроен, Арно Саакян. Не только о себе думает, а о близких тоже.

Приняв окончательное решение, Ара повеселел еще сильнее и даже песню загорланил, не в силах сдержать распирающее его предвкушение близкой удачи. И никакого скверного предчувствия у него не было, ни малейшего. Он просто ехал вперед и пел песню. Веселую-превеселую, потому что иных не знал.

Он много чего не знал, беззаботный таксист Арно Саакян.

43

Примерно час спустя, когда солнце поднялось достаточно высоко, кремовая «Волга» уже никуда не ехала, а стояла посреди знакомого двора, заметно потускневшая от придорожной пыли. Ара тоже стоял, почесывая затылок. Вид у него был далеко не таким счастливым, как несколько минут назад.

– Эх, вот же не везет, – сказал он почему-то по-русски и сплюнул под ноги.

Гванидзе дома не было. Никого не было. Дом глядел на напрасно прокатившегося таксиста всеми своими темными окнами и выжидающе молчал.

– Чтоб тебе пусто было!

Продолжив тираду набором интернациональных ругательств, Ара еще раз поднялся на крыльцо и постучал в дверь, действуя сначала кулаком, а потом – коленом и даже каблуком. Ничего и никого.

– Ну и сволочь же ты, Давид Гванидзе, – с чувством произнес Ара. – Не мог меня дождаться? Все планы мои поломал, такое хорошее настроение мне испортил. – Потом, вспомнив сожительницу хозяина дома, пышную девку в прозрачной рубахе, Ара добавил уже с настоящей злостью в голосе: – Сука. Никакая ты не Вероника, а обычная сука.

Молчание дома сделалось неприветливым.

Спустившись с крыльца, Ара подошел к машине, рывком распахнул дверцу и приготовился сесть за руль, когда его взгляд наткнулся на деревянную лестницу, уложенную вдоль ограды. Не слишком надежная на вид, но зато вполне подходящей длины.

Подходящей для чего?

Ара задрал голову так, что острый кадык едва не проткнул морщинистую кожу на тонкой шее, и посмотрел на балкон второго этажа. Дверь, выходящая туда, была слегка приоткрыта. Понятное дело, утром хозяин проветривал спальню, прежде чем отправиться по своим делам. Спальню-то он проветрил, а дверь закрыть забыл. Это ли не знамение свыше? Это ли не настоящая удача?

– Давид! – заорал Ара, до предела напрягая голосовые связки. – Эй, Давид, ты дома?.. Я за деньгами приехал, – добавил он значительно тише. – За своими деньгами, Давид. Лучше отдай мне их сам, не доводи до греха.

Дом продолжал молчать, уставившись на невзрачного человечка, посмевшего нарушить его покой.

Гванидзе оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни души, как всегда в этих безлюдных краях. Ветерок гнал легкую рябь по поверхности озера. Дорога, пролегавшая вдоль берега, была абсолютно пуста. Нависающие над ней скалы выглядели мертвыми и безжизненными.

Переведя взгляд на лестницу, Ара старательно вытер вспотевшие ладони об штанины. Поговаривали, что Гванидзе ворочает огромными деньгами, хотя не любит пускать пыль в глаза. Один подвыпивший горец, которого Ара вез домой со свадьбы, болтал, будто в подвале Гванидзе содержится целый арсенал – оружие, патроны, гранаты, даже переносные зенитные установки. Учитывая, что хороший автомат стоит пятьсот долларов, это настоящая сокровищница. Даже если Ара не найдет денег, то он может спуститься в подвал и забрать пяток «калашниковых». Пожалуй, это даже лучше, чем деньги, потому что пропажа оружия обнаружится не скоро.

– Так-так-так-так, – забормотал Ара, прохаживаясь вдоль лестницы, – так-так-так-так…

Рискнуть? Неужели он отважится на воровство, на грабеж средь бела дня? Почему бы и нет? Гванидзе – тот вообще внаглую торгует оружием и распространяет всякие небылицы о своей смерти, а с него как с гуся вода. Почему Ара должен совеститься и скромничать? Он что, самый глупый? Ему что, не хочется себя и близких побаловать?

Глаза Ары сделались круглыми, черными и пустыми, как дула двустволки, когда, наконец решившись, он схватился за перекладину лестницы и поволок ее к дому. Напрягая силенки, установил ее, качнул, проверяя, насколько надежно упирается она в землю. Оглянулся. Еще раз вытер ладони. Полез наверх, сердясь на свои ставшие вдруг слабыми и непослушными ноги.

Если кто дома, скажу, что вода в радиаторе выкипела, говорил он себе, карабкаясь все выше и выше. Хотя нет, такая выдумка никуда не годится. Рядом озеро, да и колодец во дворе имеется. Что же тогда соврать? Как выкрутиться в случае чего?

Так и не найдя подходящей причины для оправдания своего вторжения, Ара перебросил ногу через перила и ступил на балкон, подергиваясь от переполняющего его возбуждения.

– Эй, Давид! – негромко позвал он. – Ты где? Это я, Арно Саакян. Вот, заехал проведать тебя. Узнать, как дела.

Никто на эти слова не откликнулся, и это было очень хорошо, просто замечательно, потому что в противном случае Ара, скорее всего, сверзился бы с балкона.

Переведя дух, он осторожно проник в комнату, опасаясь, что трепещущее сердце вот-вот выскочит из груди. Огромная кровать была пуста, хотя подушки хранили отпечатки двух голов. Сквозняк шевелил мусор и свалявшуюся в комки пыль, устилающие пол. Подозревая, что в доме не убирались с момента вселения сюда Гванидзе, Ара двинулся дальше, вздрагивая при каждом скрипе половиц.

В соседней комнате его воображение было потрясено громадным плоским телевизором и кожаными креслами, в которых могло бы уместиться сразу по два человека его комплекции. Затем внимание Ары сосредоточилось на столь же грандиозной картине, изображавшей абсолютно голую блондинку, возлежащую на постели. Это была замечательная картина, достойная украсить лучшие музеи мира. Единственный ее недостаток, по мнению Ары, состоял в позе блондинки, которая зачем-то прикрыла рукой то местечко, что вызывало его живейший интерес. Поколупав ногтем краску на полотне, он хотел уже было отвернуться, когда вспомнил, что все богачи, виденные им в кино, прятали за картинами стенные сейфы, набитые деньгами и драгоценностями. Взявшись обеими руками за массивную золоченую раму, Ара приподнял картину и убедился в том, что его догадка верна. Сейф действительно имелся – новехонький, компактный, сверкающий никелем. Но попытки открыть его ни к чему не привели. Стоило Аре несколько раз повернуть рычажки набора кода, как хитрый механизм заблокировал их намертво, пресекая дальнейшие попытки.

Напрасно Ара дергал дверцу, налегал на нее плечом и поддевал ее лезвием перочинного ножа. С таким успехом можно было ломиться в ворота рая, имея на совести все десять смертных грехов. Закончилось тем, что Ара водворил картину на место и едва удержался от желания изрезать ее ножичком, мстя блондинке за обманутые надежды. Он был таксистом, а не взломщиком, поэтому нечего было даже мечтать о том, чтобы вскрыть сейф или вытащить его из стены.

Произнеся вполголоса все, что он думает по этому поводу, Ара вернулся в спальню, вышел на балкон и некоторое время осматривал окрестности, проверяя, все ли спокойно. Похоже, ему по-прежнему ничего не угрожало. Тогда, прихватив зажигалку с тумбочки, Ара отправился на поиски подвала.

Для этого нужно было спуститься до самого низа, но разве не этим занимаются люди на протяжении всей своей так называемой сознательной жизни? Поднимаясь по лестнице успеха, мы все равно опускаемся, хотя происходит это незаметно. Воспаряя в мечтах и достигая неких вершин социального положения, мы неуклонно приближаемся к самой нижней отметке, находящейся примерно на глубине полутора метров под землей. Вниз, вниз и вниз. Ара, пересчитывающий ногами ступеньки, стремился именно туда.

44

Ключ висел на гвоздике возле двери, как бы приглашая воспользоваться своими услугами. Довольно большой, помеченный пятнами ржавчины, замысловатой формы, он внушал невольное уважение своей солидной тяжестью. Вставив его в скважину, Ара приготовился к сопротивлению незнакомого замка, но тот поддался на удивление легко. Дверь на хорошо смазанных петлях отворилась без скрипа. Пахнуло сыростью. До ушей Ары донесся монотонный гул то ли трансформатора, то ли динамо-машины. Чиркнув зажигалкой, он увидел перед собой очередную лестницу, уходящую в темноту.

Спуск занял почти минуту, поскольку Ара то и дело останавливался, вглядываясь в недра обширного подвала и спрашивая себя, какова может быть природа странных посторонних звуков, напоминающих сдавленное мычание. Просто один из механизмов барахлит, ответил он себе, потому что любой другой ответ подразумевал бы наличие нечистой силы, а в нее Ара не верил… старался не верить.

Его глаза постепенно привыкали к темноте. Проход между стеллажами был завален каким-то хламом. Казалось, он шевелится в неверном свете пламени зажигалки. Разумеется, Аре это не слишком понравилось. Не понравилась ему также маленькая дверца, за которой раздавалось гудение. Хозяин дома не придумал ничего лучше, чем повесить на нее предупреждающую табличку с черепом, пронзаемым молнией. Глазницы выглядели очень реалистично, даже чересчур реалистично. Создавалось впечатление, что череп неотрывно следит за Арой, в руках которого не было ничего, кроме бесполезной в экстремальной ситуации зажигалки. Открыв самое длинное лезвие перочинного ножа, он почувствовал себя слегка увереннее. Не настолько уверенно, чтобы пройтись по подвалу гоголем, но и столбычить на одном месте Аре надоело.

Отыскав выключатель, он на всякий случай приготовился к стремительному отступлению и, чуть пригнувшись, зажег свет. Подвал оказался не таким огромным, как мерещилось секунду назад. Что касается предметов, разбросанных на полу, то тут Ару ждал сюрприз. Один из предметов действительно издавал приглушенные звуки и шевелился, подавая признаки жизни. Будь это кто-нибудь другой, Ара и не подумал бы подойти поближе, но он видел перед собой женщину, причем молодую и неплохо сложенную женщину и, что самое главное, абсолютно раздетую и связанную.

Ее желтоватое в электрическом свете тело было покрыто царапинами и пятнами то ли грязи, то ли кровоподтеков. Весь напружинившийся и ощетинившийся, Ара приблизился, но вовсе не для того, чтобы как следует изучить подозрительные пятна. Они, по правде говоря, интересовали его значительно меньше, чем само тело. Роскошное тело. Ни в чем не уступающее тому, что было изображено на картине в спальне. И уж потом, хорошенько рассмотрев то, что волновало его в первую очередь, Ара удосужился перевести взгляд на лицо пленницы.

Несмотря на тряпку, обмотанную вокруг головы и туго перетянутую синей изоляцией, в женщине можно было без труда опознать ту самую Веронику Зинчук, которая находилась в доме Гванидзе во время приезда московского адвоката. Потом она неожиданно появилась на пороге, что было полной неожиданностью для споривших мужчин. А вскоре Гванидзе якобы скончался, о чем оповестили газеты. «Странная история, – сказал себе озирающийся по сторонам Ара, – странная и подозрительная. Пожалуй, возьму не пять автоматов, а десять. Не зря ведь говорят, что молчание – золото. То есть за него нужно платить, платить щедро. Но где же автоматы, где гранаты и прочее оружие?»

– М-м! – донеслось до его ушей. – М-м-м!! Ммммммм!!!

Вышедший из ступора Ара спрятал ножик, зажигалку, присел на корточки и успокаивающе погладил извивающуюся пленницу, позабыв убрать руку с ее мягкого живота.

– Все в порядке, – сказал он по-русски. – Не бойся. У меня дочка такая же, как ты. Я тебя не обижу.

– Рмвж! Рмвнмн!!! – надрывалась Вероника.

– Развязать тебя? – догадался Ара, уставившись на тяжело колышущиеся груди, усеянные веснушками.

– Угум, угум!

– А где хозяин?

Задав этот вопрос, Ара обнаружил, что его рука самовольно покинула чужой живот и теперь, собрав пальцы воедино, протискивается между холодными ляжками пленницы, мычание которой приобрело негодующую интонацию. Однако ее руки были связаны за спиной, а ноги в несколько слоев обмотаны изоляцией, что придало Аре решимости. Кроме того, вокруг беспомощной Вероники валялись многочисленные осколки прозрачного стекла, что не позволяло ей даже откатиться в сторону или перевернуться на живот. Поэтому Ара все же завершил начатое и хрипло повторил не дающий ему покоя вопрос:

– Хозяин где?

– Угех…

– Уехал?

– Уугм, – с усилием кивнула Вероника, уже не протестуя против манипуляций проникших в нее пальцев.

– Надолго?

– Угум.

Осязание горячего, влажного и податливого распаляло Ару все сильнее и сильнее. То, чего он столько лет безуспешно добивался от законной супруги, дарила ему фактически незнакомая женщина. Прислушиваясь к своим ощущениям, он вспомнил, как в незапамятные времена ездил с друзьями к морю, и там они доставали со дна большие шипастые раковины, а потом, сидя у костра, выковыривали оттуда слизистое мясо, резиново попискивающее под пальцами. Кладешь кусочек розовой плоти на железный лист и жаришь, наслаждаясь восхитительным ароматом…

– Уах-х… – Ара втянул воздух ноздрями и мечтательно зажмурился.

– М-м-м!!! – заверещала пленница.

Это походило на пробуждение от приятного сна, когда резкий звонок будильника заставляет досадливо морщиться.

– Не кричи, – попросил Ара, доставая из кармана перочинный нож.

Глаза Вероники выпучились, грозя вылезти из орбит. Ее тело покрылось пупырышками, рыжие волоски, прилегавшие к коже, распрямились. Наслаждаясь своей властью над беспомощной пленницей, Ара не спеша разрезал синие ленты, намотанные вокруг ее головы, отбросил тряпку и спросил:

– Где Давид прячет оружие?

Прежде чем ответить, Вероника некоторое время ворочала онемевшим языком, отказывавшимся произносить членораздельные звуки. Наконец, переведя дух и отплевавшись, она сумела выдавить из себя:

– Не знаю.

– Не знаешь? – огорчился Ара. Его глаза подернулись пленкой, как у курицы на солнцепеке. Уголки губ опустились вниз. Он посмотрел на перочинный нож и зачем-то потрогал острие подушечкой большого пальца.

– А, вспомнила! – сипло выпалила Вероника.

– Тогда говори, и я тебя освобожу, – предложил Ара, глядя на ее грудь. На глаза ему попалась волосина, выросшая из бугорка соска, и он деловито срезал ее, прислушиваясь к рассказу пленницы.

Она утверждала, что оружия в доме нет, но Давид Гванидзе отправился за ним и возвратится к ночи. Дожидаться своего сожителя Вероника не хотела, умоляя поскорее развязать ее и отпустить на все четыре стороны. По ее словам, Гванидзе спятил, сошел с ума. Возможно, она говорила чистую правду, да только разве это что-то меняло? Получалось, что Ара не только прокатился даром в такую даль, но и свалял дурака, забравшись в чужой дом. Как теперь выкручиваться, если лежащая перед ним Вероника проболтается? А она проболтается, в этом можно не сомневаться. Чего иного ожидать от женщины, у которой, как известно, язык без костей?

– Плохо, очень плохо, – искренне опечалился Ара.

– Ты меня отпустишь? – тревожно спросила Вероника.

– Да, конечно.

Отведя взгляд, Ара снова потрогал кончик ножа:

– Говоришь, адвоката он убил?

– Не только его, – ответила Вероника. – Если не веришь, посмотри, что этот придурок хранит на стеллаже.

– Не хочу, – честно признался Ара. – Зачем? Меньше знаешь – дольше живешь.

– Ты должен немедленно развязать меня!

– Правда?

– Меня собираются убить, как ты не понимаешь? – занервничала Вероника. – А перед смертью Гванидзе со своими дружками обещал меня изнасиловать.

– Вот как?

С этими словами Ара склонился над ногами пленницы и принялся перерезать липкие ленты, стягивающие ее щиколотки и колени.

– Теперь руки, – попросила она.

– Руки потом. Они мне не мешают.

– Эй, что ты делаешь? – взвизгнула Вероника.

– Сама знаешь, – пропыхтел Ара, раздвигая ее ноги коленями и руками. – Бесплатно в этом мире ничего не бывает, извини.

Его взгляд, устремленный вниз, приобрел маниакальный блеск. Но не это испугало Веронику сильнее всего. Прежде чем отложить нож, насильник внимательно посмотрел на ее шею, и это было красноречивее всяких речей. Добившись своего, он намеревался прикончить свидетельницу, чтобы сохранить в тайне свое вторжение в дом Гванидзе. Лихорадочно оценив свои возможности, Вероника хрипло попросила:

– Не держи ноги, я так не люблю.

– А как ты любишь? – удивился Ара, успевший расстегнуть штаны.

– Я тоже хочу получить удовольствие, – сказала Вероника.

– На здоровье.

– Тогда подними мне ноги повыше.

– Как это? Зачем?

– Просто закинь себе на плечи, глупый. – Вероника заерзала, изображая нетерпение. – Пожалуйста, – шепнула она. – Тебе понравится, вот увидишь.

Так и вышло. Если грязные, изрезанные ступни пленницы не вызвали у Ары особого энтузиазма, то открывшийся между ними вид заставил его позабыть обо всем на свете. Мостясь поудобнее, он повертел головой, давая понять, что ноги Вероники чересчур сильно обхватили его шею. Вместо того чтобы ослабить хватку, она приподняла нижнюю часть туловища и переплела лодыжки за его спиной. Аре почудилось, что при этом она то ли что-то произнесла, то ли просто вскрикнула от напряжения, но определить точно было сложновато, поскольку Арины уши оказались закупоренными. Чувствуя, как гулко застучала кровь в висках, он возмущенно прохрипел:

– Перестань, глупая женщина!

Издав новый возглас, пленница поднатужилась и повалила его на бок. Перед глазами Ары поплыли багровые круги. Он понятия не имел, что артистическая карьера Вероники начиналась на цирковой арене, и еще не до конца осознал всю опасность своего положения. Барахтаясь на полу, он делал отчаянные попытки изменить позу, которая казалась ему чересчур унизительной. Возбуждение сменилось отвращением, постепенно переходящим в настоящую панику. Нащупав стиснутые бедра Вероники, Ара попытался раздвинуть их, но вялые пальцы соскальзывали с кожи. Из носа хлынула кровь, легкие разрывались от недостатка кислорода, дышать стало нечем… да и незачем.

Последнее, что увидел конвульсивно подергивающийся Ара, это невероятно чужое и в то же время до боли знакомое лицо, проглянувшее сквозь тучи клубящегося мрака. Существо бесстрастно смотрело на Ару, ожидая, когда тот поймет, что дальнейшее сопротивление бесполезно…

Утро вечера муторнее

45

Новый день обещал стать теплым и ясным, но на душе у Тамары было тягостно, словно за окошком ее кабинетика лил бесконечный дождь, которому не видно ни конца ни краю. Ночные приключения не прошли бесследно, оставив под глазами Тамары темные полукружья и состарив ее лет на пять, как решила она, в очередной раз посмотревшись в зеркало.

Хорошо, что ее сейчас не видит Женя Бондарь…

Но плохо, очень плохо, что она не видит его…

«Прекрати, – осадила себя Тамара. – Нашла время влюбляться! Вспомни о Павлике, о дочурке. Вспомни о гибели товарищей на кладбище. Думай о работе. Ты ведь журналист, верно? Так займись делом. Доноси до людей правду, пока тебе окончательно не закрыли рот. Стисни зубы покрепче и пиши, пиши, пиши. Пусть каждая твоя статья будет репортажем с петлей на шее. Сегодня нельзя иначе. Беснующиеся на площадях пособники беззакония подлецы, но отмалчивающиеся и отсиживающиеся по норам ничем не лучше, потому что во все времена преступления совершаются с молчаливого согласия обывателей».

Усевшись поудобнее, Тамара замерла с руками, занесенными над клавиатурой компьютера. В этот миг она походила на пианистку, прислушивающуюся к зарождающемуся в ней вдохновению. Потом ее пальцы стремительно забегали по клавишам, а по экрану поползли ровные строчки текста.

В связи с последними событиями в стране все громче звучат сравнения грузинского президента с Гитлером образца тридцать девятого года. В таком случае в незавидной роли Австрии выступает Аджария, а все мы переживаем момент судетского кризиса с вполне предсказуемыми последствиями. Итак, к власти дорвался новый фюрер? Вздор! Чушь полнейшая! При желании можно и крысу сравнить с матерым волком по наличию каких-то общих признаков, но волком она от этого не станет. Наш самопровозглашенный президент – никакой не Гитлер, это довольно заурядный мелкий политик, не имеющий ни идеи, ни достаточных амбиций для проведения независимого от Запада курса. В принципе это гибрид Гамсахурдии с небезызвестным Владимиром Вольфовичем, обладающий весьма ограниченным запасом харизмы и средним интеллектом.

Закончив абзац, Тамара сделала паузу, не сознавая, что задумчиво смотрит туда, где вчера сидел Бондарь. Ее большие глаза увлажнились сильнее обычного, а губы шевельнулись, как бы силясь что-то прошептать. Поймав себя на этом, Тамара нахмурилась, забросила волосы за плечи и вновь склонилась над клавиатурой, торопясь сформулировать роящиеся мысли.

Перерастание югоосетинского и абхазского кризисов в полномасштабные военные действия власти не допустят, ибо у них нет идей, за которые бы они были готовы умереть, даже в политическом смысле. Грузия хотя и изображает из себя мини-империю, на самом деле таковой не является, да и не может ею быть. Маленькие страны, расположенные в точках сосредоточения интересов сверхдержав, обречены быть объектами манипуляции, а не равноправными субъектами. Самостоятельной политики у Грузии никогда не будет. И при выборе хозяина Россия – не самый худший вариант. Все-таки страна не совсем чужая в отличие от США, которым по большому счету на Грузию наплевать. Подавляющая часть нашей криминально-политической элиты продолжает делать ставку на американцев. Но Америка сейчас представляет собой пугало с оскаленной пастью, которое маячит на горизонте, внушая страх лишь трусам по натуре. Любой смелый, честный и просто порядочный человек воспринимает угрозы США так, как их и следует воспринимать – с гневом и готовностью дать отпор.

Напечатав последнюю строку, Тамара откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Слова «смелый, честный и просто порядочный» отчего-то ассоциировались у нее с Женей Бондарем, хотя в сущности она совсем его не знала. Как он к ней относится? Вчера казалось – с явной симпатией, переходящей в нечто большее. Почему же он оттолкнул вешающуюся ему на шею Тамару?

Господи, как стыдно!

Она спрятала лицо в ладонях, когда вкрадчивый звук открывшейся двери заставил ее встрепенуться и вскинуть голову.

– Привет, – произнес Гоги, не решаясь переступить порог. После вчерашних процедур выглядел он не лучшим образом, но его сходство с хорьком от этого не пропало, а даже усилилось.

– Чего тебе? – подчеркнуто недружелюбно спросила Тамара.

– Дело есть, – сказал Гоги, скаля мелкие зубы.

– Какое у тебя ко мне может быть дело?

– Важное.

– Так говори и проваливай, – прищурилась Тамара.

Проскользнув в комнату, Гоги приблизился и первым делом попытался прочитать электронный текст, светящийся на экране.

– Что пишем?

Выключив монитор, Тамара сердито проворчала:

– Все ходишь, все вынюхиваешь. Что за манера? Тут тебе не курятник.

– Курятник? – удивился Гоги.

От него попахивало так, как если бы он прятал в кармане дохлую мышь. Или цыпленка.

– Будешь говорить или нет? – прикрикнула Тамара.

– Буду.

– Я слушаю.

Гоги осклабился:

– Слушай, тебе не надоело строить из себя недотрогу?

– Это все, что ты собирался сказать?

Тамара встала и надменно вскинула подбородок, сцепив руки за спиной.

– Нет, – заявил Гоги, бесцеремонно пялясь на ее грудь. – Я пришел сказать, что пора нам становиться друзьями.

– С какой стати?

– Я могу быть тебе полезным. Времена сейчас такие…

– Какие? – недобро осведомилась Тамара.

– Сама знаешь, – ухмыльнулся Гоги. – Врагам народа не сладко живется, а скоро станет совсем невмоготу.

– По-твоему, я враг народа?

– Не знаю, не знаю… На все у тебя собственное мнение, везде ты его высказывать спешишь…

– Если иметь собственное мнение – это преступление, то добрую половину народа надо пересажать в тюрьмы, – отчеканила Тамара.

– И пересажаем, – пообещал Гоги. – Но не всех. Самых строптивых.

– Кажется, ты пока еще не полицейский и не жандарм, чтобы решать.

– Пока еще.

– Вот что, – решительно произнесла Тамара, – убирайся-ка ты с моих глаз долой. Смотреть на тебя тошно.

– Не суди о мужчинах по внешности, – сказал Гоги, выдвигая вперед маленькую круглую голову с оттопыренными ушами. – Когда я появился на свет, все врачи сбежались на меня посмотреть. И знаешь почему?

– Не знаю и знать не хочу.

– Напрасно. Уже тогда эта штука была у меня величиной с… – Гоги выставил большой палец. – Видела бы ты, во что она превратилась теперь!

– Пошел вон!

Тамара толкнула Гоги в грудь. Отступив на пару шагов, он обиженно воскликнул:

– Эй, что ты делаешь? Гляди, как бы потом не пожалела! Женщины, которые со мной спят, в один голос говорят, что я настоящий жеребец.

– Хорек ты, а не жеребец, – обидно засмеялась Тамара, наступая. – Трусливый вонючий хорек, к которому и прикасаться-то противно. – Она демонстративно вытерла руки листом бумаги и топнула ногой. – Брысь! Не порти воздух в помещении!

– Это ты после вчерашнего разговора с тем русским такой смелой стала? – злобно поинтересовался оттесненный в коридор Гоги. – Предупреждаю, подобное поведение тебе боком выйдет.

– Ну и пусть!

– Не корчи из себя героиню. Попадешь в жандармерию, там твою горячую голову быстро остудят.

– Пусть, – повторила Тамара.

– А ведь дружба со мной уберегла бы тебя от многих неприятностей, – забормотал Гоги вполголоса, озираясь по сторонам. – Подумай, ведь от меня многое зависит. Я мог бы сообщать куда следует, что ты лояльно относишься к власти и не позволяешь себе никаких сомнительных высказываний.

– А я вот позволяю!

– Но это же глупо!

– Зато честно, – упрямо сказала Тамара.

– Что ж, тогда иди, – предложил Гоги, бросив взгляд на часы. – Иди и повтори то же самое полковнику Тутахашвили. Наверное, он уже подъехал и ждет.

– Где?

– В машине у входа. Попросил меня вызвать тебя, потому что доверяет мне больше, чем телефону. – В Гогиных устах это прозвучало хвастливо.

– Что ему нужно? – спросила Тамара, невольно поежившись.

– Узнаешь.

Повернувшись к Тамаре спиной, Гоги собрался уходить, когда она заметила ремешок, торчащий из оттопыренного кармана его брюк. Быстрый взгляд на стол, где еще недавно лежал фотоаппарат, подсказал журналистке, что ее дела плохи, очень плохи. Стоит редакционному хорьку проявить похищенную пленку, и песенка Тамары спета. За снимки таинственного мертвеца из самовольно откопанной могилы можно мигом очутиться в тюрьме, а то и на том самом кладбище, где побывали вчера Бондарь и Тамара.

– Погоди, – вырвалось у нее.

Гоги, намеревавшийся повернуть за угол, неохотно обернулся:

– Чего тебе?

– Это правда, что ты сказал? – быстро спросила Тамара.

– Зачем мне врать? Полковник сказал, что подъедет к половине, а сейчас уже тридцать пять минут десятого. Поспеши. – Гоги отвернулся. – Сосо Тутахашвили не тот человек, чье терпение можно испытывать.

– Речь не о нем.

– А о чем?

Черные глаза Гоги настороженно сверкнули.

– Я про… – Тамара опустила голову, притворяясь смущенной.

– Ну?

– Эта история в роддоме… Ты не врешь?

– А, задело, значит, за живое, – напыжился Гоги. – Неудивительно. Когда я прихожу в баню, все мужчины прямо зеленеют от зависти. Ну и агрегат, говорят. Никогда не видели такого.

– Иди сюда, – шепнула Тамара, отступая в глубь комнатушки.

Потерявший ее из виду Гоги не замедлил появиться в дверном проеме:

– Что, крепость готова сдаться на милость победителя?

– Закрой за собой дверь и подойди поближе.

– Но полковник ждет!

– Я тоже, – страстно прошептала Тамара, взявшись обеими руками за подол юбки. – Скорее. Знаешь, сколько я живу без мужа?

Поколебавшись, Гоги все же решился. Выглянув в коридор, он аккуратно притворил дверь и приблизился к Тамаре, готовясь задрать ей юбку.

– Я сама, – предупредила она. – Обними меня.

Когда Гоги полез к ней с поцелуями, стало ясно, что никакой дохлой мыши или цыпленка при нем нет. Если таковые и были, то Гоги их сожрал, не потрудившись прополоскать после этого рот или почистить зубы.

– Ого! – сказала Тамара, прижавшись к нему животом.

– Это еще не «ого». Настоящее «ого» только начинается.

Самодовольная ухмылка исчезла с Гогиной физиономии, когда он сообразил, что Тамарин интерес к содержимому его штанов носит весьма специфический характер. Выдернув фотоаппарат из кармана Гоги, она ударила его в висок.

– Курва! – выругался он по-русски.

Тамара ударила сильней и продолжала размахивать фотоаппаратом до тех пор, пока сексот не вывалился из кабинета, прикрывая втянутую в плечи голову.

– Вор! – полетело ему вслед.

Он молча свернул за угол и скрылся из виду.

Переведя дыхание, Тамара вскрыла фотоаппарат и вытащила из катушки мгновенно посеревшую пленку. Ее трясло от пережитого волнения. Она больше не собиралась играть в опасные игры. В конце концов, у нее имелся любимый отец, больное сердце которого не выдержит, если дочь окажется за решеткой. Как можно было пойти на поводу у русского разведчика, сыгравшего на порядочности Тамары? Кто он ей и кто она ему? Никто.

Стоило Тамаре прийти к такому выводу, как, охваченная тоскливой злобой, она швырнула фотоаппарат об пол, а потом еще и прошлась по нему сапогами. Мысль о том, что Бондарь попросту использовал ее в своих целях и забыл, была невыносимой. Тем не менее, шагая к выходу из редакции, Тамара продолжала думать о нем и только о нем. Как, впрочем, все сегодняшнее утро.

46

– Ты заставляешь себя ждать, – укоризненно произнес полковник Тутахашвили, глядя прямо перед собой.

Он сидел за рулем трехтонного лимузина «ЗИЛ», конфискованного в правительственном гараже через пару часов после свержения Шеварднадзе. Спохватись Тутахашвили немного раньше, он успел бы обзавестись современной специномаркой дипломатического класса, но соратники по борьбе оказались более расторопными. Лучшие кабинеты, квартиры и дачи тоже расхватали всякие чересчур шустрые министры без портфелей, однако Сосо Тутахашвили не подавал виду, как это его задевает. Он знал, что скоро настанет его время. Главное, дожить до своего звездного часа, а с этой точки зрения бронированный «ЗИЛ» был предпочтительней, чем шикарный с виду, но вполне пулепробиваемый «Мерседес» или «БМВ».

Кроме того, цвет антикварного автомобиля удачно гармонировал с новехонькой униформой шефа тбилисской жандармерии. Черное с серебром – красиво и со вкусом. Портные, готовившие эскизы и выкройки, не зря просмотрели все серии фильма «Семнадцать мгновений весны». Это было сделано по настоянию Тутахашвили, и он остался доволен результатом. Новая форма воодушевляла его на подвиги, а прозвище Черный Полковник вовсе не представлялось ему обидным.

Наоборот.

– Что вам от меня нужно? – спросила Тамара.

Кроме нее и Тутахашвили во вместительном салоне лимузина, рассчитанном на семь пассажиров, никого не было. Жандармы находились в двух машинах, стоящих спереди и сзади. Один торчал на улице, картинно придерживая висящий на плече автомат. Несмотря на то что он не проявлял никакой агрессии, прохожие, завидев парня в черной форме, спешили перейти на другую сторону улицы или же ускоряли шаг. Тамара их отлично понимала. После того как Гоги едва не стащил у нее фотоаппарат со смертельно опасными кадрами, она в очередной раз убедилась в том, что исходящая от Тутахашвили угроза усиливается с каждым днем.

– Что мне от тебя нужно? – удивленно переспросил он. – Давай лучше поговорим о другом. О том, что тебе нужно от меня.

– Ничего, – быстро сказала Тамара.

– Ошибаешься, – убежденно заявил Тутахашвили. – Тебе нужна безопасность. Для тебя и для твоего уважаемого отца. Или не так?

– По-моему, я вас ни о чем не просила.

– И напрасно. Я могу многое. Почти все.

– В последнее время, – с горечью сказала Тамара, – все мужчины только и знают, что предлагают взять меня под свою защиту.

«Кроме одного, – добавила она мысленно. – Кроме того мужчины, в защите которого я действительно нуждаюсь. Где ты, Женя? Куда ты подевался? Разве не чувствуешь, как мне страшно и плохо?»

– Ты о ком? – вкрадчиво поинтересовался Тутахашвили.

Тамара вздрогнула, решив, что проговорилась, но тут же взяла себя в руки и качнула головой:

– Ни о ком конкретно.

– А мне кажется, что ты имеешь в виду нашего общего знакомого, – прищурился Тутахашвили. – Признайся, этот крысеныш Гоги претендует на роль твоего личного ангела-хранителя?

Когда полковник изъяснялся по-русски, его речь была затруднена и косноязычна, но родным языком он владел неплохо.

– Гоги не крысеныш, а хорек, – сказала Тамара. – Напрасно вы его ко мне приставили. Злобное, но жалкое и тупое создание. Не внушает ничего, кроме отвращения.

– Наши мнения сходятся, – важно заявил Тутахашвили. – Сегодня же Гоги исчезнет с твоего горизонта. Вообще исчезнет, понимаешь меня?

– Разве я просила об этом?

– Желание дамы для меня закон, даже если оно остается невысказанным.

– Во-первых, я вам не дама! – в сердцах выпалила Тамара, понимая, как глупо это звучит. – Во-вторых, вы последний человек на земле, с кем мне хотелось бы беседовать о своих желаниях.

– Последний человек, – повторил Тутахашвили, которому явно не понравилось такое утверждение. – Никогда больше не говори так! Скоро я стану вторым лицом в государстве, а потом…

Оборвав себя на полуслове, он вытащил из кармана кителя золотой портсигар, выбрал длинную мятую папиросу и прикурил от спички, которую небрежно швырнул на пол. Струйка дыма, вырвавшаяся сквозь его стиснутые зубы, была втянута раздувшимися ноздрями. Проделав эту процедуру несколько раз, Тутахашвили набрал полную грудь дыма, посидел так, прикрыв глаза, и медленно выдохнул. Машину заполнило сизое облако, до предела насыщенное анашой. Остановив Тамару, повернувшуюся, чтобы открыть окно, Тутахашвили глухо произнес:

– Никогда ничего не делай без моего разрешения.

– Почему это? – возмутилась она, но стекло не опустила.

– Потому что ты моя. – После серии сухих покашливаний последовало уточнение: – С потрохами.

– Ошибаетесь! – строптиво возразила Тамара.

– Хочешь, я докажу тебе обратное? – предложил Тутахашвили. – Прямо сейчас.

В повадках этого человека, в его покатых плечах и узкой талии, в его холодных неподвижных глазах чудилось что-то змеиное. Как будто он был сотворен не по образу и подобию всевышнего и даже не в соответствии с теорией Дарвина, а произошел непосредственно от древних рептилий.

– Говорите, зачем вы меня позвали, и будем прощаться, – сказала Тамара, стараясь не выдавать паники, готовой охватить ее.

– Боишься меня? – поинтересовался Тутахашвили, делая короткие затяжки, после каждой из которых улыбка на его тонких губах расширялась, миллиметр за миллиметром. – Правильно делаешь, что боишься, – заявил он, не дождавшись ответа. – Это удел всех, кто вступает на тропу предательства и измены.

– Ни на какую тропу я не вступаю, – возразила Тамара самым решительным тоном, на который была способна. – И прекратите действовать мне на нервы. Я вам не преступница и не шпионка, чтобы обращаться со мной подобным образом.

Минуту-другую Тутахашвили молча покуривал, струйки дыма исчезали, втянутые его ноздрями. Казалось, это действовало на него успокаивающе. В жесте, которым он затушил папиросный окурок, было что-то наигранное, театральное, но траурная форма постоянно напоминала: если это и представление, то никак не комическое.

– В нашем городе, – сказал, покашливая, Тутахашвили, – объявился опасный шпион. Русский, как и следовало ожидать. Его зовут Евгений Николаевич Бондарь. Видали наглеца? – Брови полковника жандармерии приподнялись. – Он прибыл в Тбилиси под собственным именем и чувствует себя здесь как у себя дома. Догадываешься, почему?

В Тамариных висках застучали молоточки, отбивающие все убыстряющийся и убыстряющийся тревожный ритм. В животе стало холодно, а в груди образовалась сосущая пустота, словно при падении в пропасть. Тамара разлепила губы, но не сумела выдавить из себя ни звука. А Черный Полковник Сосо Тутахашвили, наблюдающий за ней, язвительно улыбался, и он действительно был весь черный, превратившись в смутный силуэт на фоне окна.

47

Когда наконец Тамара обрела дар речи, ее тону позавидовала бы даже английская королева, которую посмели оскорбить двусмысленным намеком.

– Какое мне дело до русских шпионов? – произнесла она, презрительно кривя губы.

Ладони ее стиснутых в кулаки рук горели, словно в них впились не собственные ногти, а ядовитые колючки, но она этого не замечала. Не замечал этого и Тутахашвили, все внимание которого сосредоточилось на лице журналистки. Его разочаровала ее реакция. На какой-то миг ему показалось, что Тамара готова сообщить нечто важное, но внезапно это впечатление оказалось обманчивым.

– Хочешь сказать, что ты не знакома с Бондарем? – нажал Тутахашвили, следуя профессиональной привычке не верить никому и никогда.

– Бондарь? – хмыкнула Тамара. – Спросили бы меня лучше о Джеймсе Бонде. О нем я и то знаю больше.

– Джеймс Бонд, ха! Именно так его и называют.

– Кто?

– Наши американские друзья, – ответил Тутахашвили, на лице которого проступила гримаса неудовольствия.

– У меня нет друзей среди американцев, – отрезала Тамара. – Нет и быть не может. После того, что они сотворили с моей родиной…

– А как ты относишься к русским?

– По-разному.

Овладевшая собой Тамара посмотрела на свои ногти, один из которых надломился во время критического момента. Ну и бог с ним. Главное, что она сама не сломалась, не выдала ни себя, ни Женю.

– Правильно делаешь, что не отпираешься, – произнес Тутахашвили елейным тоном, плохо вяжущимся с ледяным выражением его глаз. – Я умею ценить искренность и никогда не наказываю людей за правду. Оступившихся, но раскаявшихся следует прощать.

– Мне не в чем раскаиваться, – сердито сказала Тамара.

– Хочется верить. С кем ты общалась вчера вечером в редакции?

– Я должна перечислить всех?

– Нет, – усмехнулся Тутахашвили. – Меня интересует только тот человек, который приходил в редакцию вчера вечером. Кто он? О чем вы беседовали?

Прекрасно понимая, что отпираться бесполезно, Тамара пожала плечами:

– Так, о всякой ерунде. Это был мужчина лет тридцати. Он представился московским журналистом, но своего имени не назвал.

– Странно. Почему же ты не спросила?

– Мне не до того было. В газете сейчас настоящий аврал, сами знаете. – Тамара не удержалась от ядовитого сарказма: – Гоги вас наверняка проинформировал.

– Как и о визите анонимного журналиста, – подтвердил кивком Тутахашвили. – Странная история. Насколько я помню, ты придерживаешься высоких моральных принципов, и вдруг запросто общаешься с незнакомым мужчиной, который даже не пожелал представиться.

– А если он мне понравился? – вызывающе прищурилась Тамара. – Если он в моем вкусе? В компетенцию жандармерии входит слежка за моим моральным обликом?

– В компетенцию моего ведомства входит все, буквально все, – напыжился Тутахашвили. – Что касается журналиста, то он действительно видный мужчина. Между прочим, описание его внешности полностью совпадает с портретом Евгения Бондаря, о котором я тебе говорил. Как ты объяснишь это?

«Хороший вопрос, – мрачно подумала Тамара. – Как я могу объяснить это? Да никак не могу, потому что не имею права. Хорошо еще, что Женя отшиб память нашему редакционному хорьку Гоги, не то беседа с полковником проходила бы не в лимузине, а в жандармерии, где выкручиваться и юлить значительно сложнее».

– В общем, так, – медленно произнесла она, изображая внутреннее колебание. – Вижу, что вы все равно от меня не отвяжетесь, поэтому скажу правду. Мужчина, о котором идет речь, встретил меня на улице, когда я шла на работу. Назвался он Андреем, а не Женей, фамилию я, естественно, не спросила.

– Естественно, – ухмыльнулся Тутахашвили. – Но не для вдовы, недавно схоронившей мужа и дочь.

– Я устала быть одна, – глухо сказала Тамара, переплетя пальцы столь замысловатым образом, что разъединить их стало задачей достаточно сложной. – Андрей мне понравился. Он спросил, где я работаю, и я ему сказала. Вечером он заявился в редакцию, но мое отношение к нему изменилось.

– Почему?

– Он был пьян. Говорил пошлости. Короче, я ему отказала.

– А мне? – спросил Тутахашвили, не убирая улыбки, змеящейся на его губах. Тамара инстинктивно отстранилась, чувствуя себя так, словно ее заперли в клетке с удавом. Сытый и даже вроде бы благодушный, он не переставал быть опасным и беспощадным.

– Мне ты тоже откажешь? – резвился Тутахашвили, наслаждаясь беспомощностью жертвы, забившейся в угол.

– Да! – выкрикнула Тамара в его приблизившееся лицо. – Да, да!

– Только без истерик. Я не собираюсь тебя насиловать, глупая. Ты сама попросишься ко мне в постель.

– Не дождешься!

– Как знать, как знать. – Улыбка сползла с лица Тутахашвили, сменившись равнодушным, почти сонным выражением. – Но сейчас речь не об этом, – произнес он. – Пока что… – эти слова были подчеркнуты особо, – пока что у меня к тебе чисто деловое предложение.

– Я слушаю, – сказала Тамара, продолжая прижиматься к дверце «ЗИЛа».

– Хочешь заработать тысячу долларов?

– Допустим. Но если это…

– За профессиональные, а не за сексуальные услуги, – перебил Тамару Тутахашвили. – Я хочу заказать тебе статью. Так, даже не статью, а статеечку.

– Новый некролог? – предположила она.

– Нет, речь идет о живом человеке… Пока живом, – многозначительно уточнил Тутахашвили.

Молоточки вновь ожили в Тамариной голове, но на сей раз они были развернуты к вискам острыми концами, причиняя не только неудобство, но и боль.

– Не понимаю. – Собственный голос показался ей чужим и незнакомым.

– Все очень просто. Я снабжу тебя необходимыми материалами… – Запустив руку куда-то под сиденье, Тутахашвили извлек прозрачную папку со страницами текста. – А ты придашь им соответствующий вид. Нужно, чтобы газета отреагировала на происки Кремля в самом сердце Грузии. С твоим редактором вопрос согласован. Иди и работай.

– Минутку! – протестующе воскликнула Тамара.

– Ах да, гонорар… – В руках полковника возник бумажник из лакированной крокодиловой кожи. Зашелестели отсчитываемые стодолларовые купюры.

– О ком я должна писать?

– Должна… Хорошее слово, правильное.

– Вы не ответили. – Побелевшие Тамарины ноздри затрепетали.

– О капитане ФСБ Бондаре, возомнившем себя Джеймсом Бондом, – пояснил Тутахашвили, протягивая деньги. – Его незаконному пребыванию на территории нашего государства следует дать огласку. Особо подчеркни, что шпионская деятельность приносит ему немалые доходы. Поселился в дорогой гостинице, держит в номере иностранную шлюху, пьянствует, развратничает…

Оборвав тираду на полуслове, Тутахашвили впился взглядом в Тамару. «Только бы не разреветься или не брякнуться в обморок, – подумала она. – И только бы не спросить, в какой именно гостинице остановился Женя и что за шлюха его там ублажает. Черный Полковник ждет моей промашки. Он подозревает, что я неравнодушна к Жене, а потому выдам себя неосторожным словом, взглядом или жестом. Но я не выдам. Не имею права».

– Меня это не интересует, – произнесла она вполне равнодушным тоном, надеясь, что Тутахашвили не заметит влажного блеска в ее глазах.

Он не заметил, потому что вдруг зашелся сухим, лающим кашлем, выдающим в нем заядлого курильщика конопли.

– А деньги? – спросил он, справившись с приступом. – Деньги тебя интересуют?

– Я не стану писать эту дурацкую статью, – твердо заявила Тамара. – Джеймс Бонд какой-то, иностранная шлюха… Чушь. Вздор. Полная ерунда.

– Э, не-ет, – протянул Тутахашвили, водя перед собой указательным пальцем. – Не ерунда. Скомпрометировав Бондаря, мы вынудим его убраться отсюда. Так что это очень ответственное задание. Государственной важности.

– Не мой профиль. Поручите статью Гоги, он с радостью возьмется. За сто, даже за пятьдесят долларов.

– Я хочу, чтобы статью написала ты. – Тутахашвили ткнул деньги Тамаре под нос.

Скосив глаза, как дикая кобылица, которой предложили угоститься молотым перцем, она убрала чужую руку от своего лица и сухо спросила:

– Почему именно я?

– Потому что ты уже работаешь на меня. Обратного хода в таких делах не бывает.

– Тогда считайте меня исключением.

Полыхнув зрачками, Тутахашвили спрятал деньги, после чего сделался неожиданно покладистым:

– Договорились.

– Значит, я свободна? – вскинула голову Тамара.

– При одном условии.

– Какое еще условие?

– Ты больше не будешь держать ноги вместе, – прошипел Тутахашвили, обдавая Тамару тухлым дыханием, напоминающим зловоние, которое поднимается над потревоженным болотом. – Тогда между нами завяжутся отношения совсем другого рода. Не служебные, а личные.

Он наклонялся все ниже и ниже, как вампир, намеревающийся впиться зубами в горло жертвы.

– Прочь! – в ярости закричала Тамара, отталкивая ненавистную голову обеими руками.

– Не показывай когти, дикая кошка! – возмутился Тутахашвили, трогая оцарапанное ухо. – Ты хоть понимаешь, с кем имеешь дело?

– Я имею дело с негодяем, использующим свое положение в корыстных целях. Скольких женщин ты уже поимел таким образом, Сосо? Тебе мало? – Тамарин голос зазвенел от переполняющего ее негодования. – Ну так вот, заруби на своем подлом носу: от меня ты ничего не добьешься. Ни силой, ни хитростью, ни деньгами. Я лучше под медведя лягу, чем под тебя!.. Тавзе дагаджви, Сосо! Дагапси, ши мдзхнеро!

Тутахашвили хлестнул ее по щеке, не остановившись на этом. Тамара получила не менее трех пощечин, прежде чем они заставили ее умолкнуть. Странное дело, но кожа, туго обтягивающая ее скулы, не покраснела, а, наоборот, приобрела смертельную белизну.

– Тракзе макотсе, – процедила она, даже не думая зажмуриться, хотя рука Тутахашвили оставалась занесенной в воздух.

– Пирши шегетси, – выругался он.

– Мой рот не для тебя, – сверкнула глазами Тамара. – Ни рот, ни что-либо другое.

– Тогда убирайся, – распорядился Тутахашвили, распахивая дверь лимузина. – Убирайся, дикая кошка! Скоро ты сама приползешь ко мне, поднимая хвост. А я еще подумаю, стоит ли драть тебя самому или поручить это своим парням.

Его взгляд, проводивший Тамару, был полон ярости, но голос, которым он отдал приказ по рации, звучал ровно и холодно:

– Номер второй, за мной. Номер первый, на квартиру к Галишвили. Конец связи.

Через несколько секунд асфальтовая площадка перед входом в редакцию газеты «Новая Грузия» опустела. Непроницаемо-черный «ЗИЛ» исчез, как фантом, как наваждение. Даже след его простыл, но все же в воздухе что-то осталось, и это что-то вселяло в души прохожих смутную тревогу, избавиться от которой удавалось, лишь отойдя на приличное расстояние.

Беззаконие именем закона

48

Галактион Галишвили отчаянно пытался выбраться из складок чертовски тяжелого, удушающего савана, который на него набросили незнакомые детишки с мрачными взрослыми физиономиями, когда он прилег на диван, чтобы вздремнуть после бессонной ночи, заполненной работой и раздумьями. Сообразив, что его собираются похоронить заживо, задыхающийся Галишвили принялся бешено вырываться, но толку от его телодвижений было мало. Жестокие дети не только не оставили его в покое, но и насели на несчастного старика с удвоенной энергией, запихивая его в тесный ящик гроба. Он еще что-то протестующе кричал и брыкался, а молоток вколачивал гвозди в крышку его гроба. Не молоток – настоящий молот, тяжелый, неумолимый.

Бух! Бух! Бух!

– А? А-а!

Галишвили зашелся страшным предсмертным хрипом и разлепил глаза, ожидая увидеть перед собой кое-как оструганные доски, но над ним возвышался лишь самый обычный потолок, потолок его кабинета, спасительный в своей привычности и обыденности.

– Фу ты, черт…

Убирая за уши влажные от пота пряди волос, Галишвили с трудом сел, вдевая ороговевшие ступни в войлочные тапочки.

Бух! Бу-бух! Бух, бух!

Стук не прекращался. Колотили в дверь квартиры, колотили уже не размеренно, а суетливо и беспорядочно. Это означало, что звонок снова не работает по причине отключения электричества в квартале. Тамара? – удивился Галишвили. Но дочь почти никогда не наведывалась домой в рабочее время. Кроме того, она не стала бы ломиться в квартиру с таким шумом.

– Кто там? – крикнул Галишвили, плетясь к входной двери.

– Откройте! – потребовал незнакомый голос.

– А в чем, собственно говоря, дело?

– Это вы «Скорую» вызывали?

– Нет, – удивился Галишвили.

– А кто тогда? – спросили из-за двери.

– Понятия не имею.

– Все равно откройте и распишитесь, – сердито сказал мужчина. – Нам за бензин отчитываться надо. Второй ложный вызов за сегодняшнее утро. И о чем только эти бессовестные негодяи думают?

– Безобразие, – согласился Галишвили, поворачивая замок.

Одуревший ото сна, он едва не получил по носу резко распахнувшейся внутрь дверью. В квартиру ворвались трое энергичных молодых людей, с мрачными физиономиями, полностью соответствующими траурной униформе, которую они носили. «Жандармы! – понял прижатый к стене Галишвили. – Вот и настал мой час».

– Предъявите ордер! – крикнул он высоким петушиным голосом, моментально продрогнув в своей теплой байковой пижаме.

Высокий парень с красным носом сгреб старика за грудки, подтащил к себе, а потом толкнул в коридор, двинувшись за ним следом.

– Вот мой ордер, – издевательски сообщил он, прикоснувшись к пистолетной рукоятке, торчащей из кобуры. Из-за сильного насморка его голос звучал особенно противно. – Сядь на диван и не мешай, – прогнусавил он, заталкивая Галишвили в кабинет. – У тебя будет произведен обыск.

– Произвол, – пролепетал Галишвили, обмирая от предчувствия беды. – Беззаконие.

– Посмотрите на него! – развеселился один из жандармов. – Русский шпион, толкующий о законе!

– Я не шпион!

– Он не шпион, – иронично сказал товарищам парень, проникший в кабинет последним. – Он просто пособник шпиона.

– Невинная овечка!

– Божий одуванчик!

Галактион Галишвили умолк, следя за жандармами слезящимися глазами. Ему казалось вопиющим кощунством то, что в его доме хозяйничают чужаки, которые действуют якобы от имени грузинского народа, а на самом деле являются оккупантами, нагло и цинично захватившими страну. Первым делом они зачем-то сорвали шелковый зеленый абажур, висевший над письменным столом, и Галишвили тоскливо подумал, что отныне, включая свет, он всегда будет помнить сегодняшний обыск. Даже после того, как абажур будет возвращен на место. Если будет возвращен. Уж очень многозначительно жандармы поглядывали на хозяина дома, не скрывая своего злорадства. Неужели арестуют и уведут? Вот так, без суда и следствия?

Именно так, без суда и следствия. Революции бывают апельсиновыми или бархатными, но застенки и гильотины у революционных трибуналов всегда одинаковые. Настоящие. Всамделишные.

Галишвили переплел дрожащие пальцы, подивившись тому неприятному восковому оттенку, который они приобрели за несколько последних минут. Словно он уже умер, а вокруг его гроба устроила свистопляску разнузданная нечисть.

– Где ты прячешь деньги? – грубо спросил один из жандармов.

– В кармане. – Галишвили кивнул на пиджак, висящий на спинке стула. – Там что-то около десяти лари. Если вы пришли за деньгами, то берите и уходите.

– Заткнись! – насморочно рявкнул красноносый. – Не разевай пасть, если хочешь сохранить остатки своих гнилых зубов!

– Оружие есть? – непоследовательно поинтересовался второй жандарм, роясь в карманах пиджака.

Галишвили пожал плечами:

– Кухонные ножи. Подойдет?

– Наркотики? – не унимались непрошеные гости.

– Вы имеете в виду чай или кофе? – попытался отшутиться Галишвили.

Его юмор вызвал не улыбки, а ненавидящие взгляды, скрестившиеся на нем, подобно лучам прожекторов.

– Ты с нами лучше не шути, старик, – предупредил насморочный жандарм. – Не напрашивайся на неприятности.

– А разве неприятности еще не начались?

Задав этот вопрос, Галишвили скривился от боли. Ему наступили на ногу тяжелым ботинком, наступили умышленно, с вызовом, даже не подумав извиниться.

– Прекратите, – попросил он, с трудом удерживая прыгающие пальцы.

Ответом был пренебрежительный плевок на восточный ковер, привезенный писателем из поездки по среднеазиатским республикам. В те благословенные времена республики звались братскими, но как давно это было!

Галишвили тоскливо подумал, что неправильно распорядился отведенной ему жизнью. Ему следовало посвятить ее изобретению машины времени или строительству неприступного убежища, в котором можно бы было засесть вскоре после прихода к власти меченного дьяволом Горби. Засесть, чтобы больше никогда не появляться на свет божий. Потому что этот пресловутый свет не достигал проклятой богом Грузии. Ее окутал мрак. Те розы, с которыми одураченные толпы осаждали парламент, давным-давно увяли. Теперь они устилали не проспект Руставели, а безымянную могилу, в которой были погребены надежды на новую счастливую жизнь.

Говорят, революции затевают романтики, совершают прагматики, а плодами пользуются подлецы, приходящие им на смену. Враки, отчетливо понял Галишвили. Никакими плодами они не пользуются, потому что никаких плодов не существует. Те, кто сменяет революционеров, ими же и питаются. Змея, пожирающая собственный хвост, вот как это называется. И не видно этому ни конца ни края.

49

На время забыв о существовании хозяина дома, жандармы азартно продолжали обыск, швыряя вещи на пол, топчась по ним, без зазрения рассовывая по карманам приглянувшиеся безделушки. Первый нырнул в шкаф и почти исчез там, зарывшись в постельном белье. Второй занялся диваном с засаленными подлокотниками, изодранными кошкой в бахрому. Брезгливо содрав клетчатый плед, истертый до белой нитяной основы, он вспорол матрас и запустил внутрь руку, отплевываясь от пыли. Третий жандарм методично сбрасывал с полок книги, приговаривая при этом:

– Вот же скопил барахла, старый дурак! Нет чтобы макулатуру сдать, полезных вещей накупить.

– Дурак, он и есть дурак, – гнусаво откликнулся коллега. – Разве умный человек станет зрение портить?

– Я бы вас попросил соблюдать нормы приличия! – крикнул Галишвили.

Его дрожащий дискант не был услышан. Жандармы заинтересовались двумя угловыми тумбами, забитыми медицинскими пузырьками, кипами старых квитанций и открыток, елочными игрушками и прочими мелочами, дорогими сердцу хозяина. Следя за тем, как под ногами жандармов все это незатейливое добро превращается в труху, в мусор, в ничто, Галишвили сжимал и разжимал пальцы. Не потому, что собирался броситься на обидчиков с кулаками – драться он совершенно не умел. Просто необходимо было занять себя чем-то, чтобы не свихнуться. Чтобы не чувствовать себя неодушевленным предметом.

Его приподняли за шиворот, поволокли, опять приподняли, заставили переступить порог Тамариной спальни, толкнули на стул:

– Замри.

– Здесь же ничего нет, – слабо запротестовал Галишвили. – Сами видите, пусто. Если уж вам так хочется рыться в чужих вещах, то пойдемте в гостиную, прошу вас.

Комната и в самом деле была обставлена с почти спартанской простотой: кровать, шкаф, стул для одежды, узкая домотканая дорожка на свежевыкрашенном полу. Однако это не остановило жандармов, которые заявили, что сами знают, где искать. При этом они переглянулись, обменявшись гнусными ухмылками, а один подошел к кровати и плюхнулся на нее, прислушиваясь к тому, как скрипят пружины.

– Неудобно, – прокомментировал он.

– С такой красоткой и на полу можно, – авторитетно возразил красноносый парень, приблизившийся к большой фотографии в рамочке, висевшей на стене. – Первый сорт девка. Персик, м-м!

Галишвили зажмурился, вглядываясь в мельтешение светящихся точек перед глазами. Он хорошо помнил эту фотографию. Тамара была изображена на ней в обнимку с мужем и с дочуркой на руках. Все трое счастливо улыбались. Они еще не знали, что очень скоро эта идиллия станет возможной только на снимке.

– Ого! – донеслось до ушей Галишвили сквозь гулкий набат, резонирующий в голове. Кровяное давление поднялось до предельной отметки. Сердце трепыхалось, как пойманная рыбка, стиснутая не знающей жалости рукой. До инфаркта осталось всего ничего.

Галишвили открыл глаза.

Двое жандармов стояли рядом, наблюдая за товарищем, открывшим шкаф. Первым делом он сунулся на нижнюю полку, где лежало аккуратно сложенное белье Тамары. Из-за прилившей к глазам крови Галишвили не видел, кто именно орудует в шкафу, но опознал его по гнусавому голосу. Красноносый. Блюститель порядка, гоняющий сопли туда-сюда, туда-сюда. Страж закона с манерами вчерашнего уголовника.

Поморгав глазами, Галишвили разогнал мутную пелену, стоящую перед глазами. Красноносый развлекался тем, что совал кулак в чашечки бюстгальтеров, определяя таким образом объем Тамариной груди. Товарищи одобрительно гудели. Их взгляды то и дело обращались на фотографию владелицы.

– Стыдно, – сказал Галишвили.

Его реплику снова оставили без внимания. Красноносый оставил в покое бюстгальтеры и занялся трусиками. Доставая их из шуршащих пакетов, он швырял их веселящимся товарищам. Один приложил трусики к своим брюкам и, вихляя бедрами, изобразил нечто вроде танца. Второй вывернул их наизнанку, понюхал и объявил:

– Мылом пахнут.

– А ты чем хотел? – спросили у него.

– Да уж не галантерейным магазином.

Когда утих новый взрыв хохота, красноносый принялся методично сморкаться в трусики, швыряя их на пол. Галишвили опустил голову и, обхватив ее руками, закачался из стороны в сторону. Смотреть на творящееся безобразие было свыше его сил. Он не сразу вскинул глаза, когда его дернули за волосы, призывая вернуться к действительности. А когда все же поднял взгляд, то увидел перед собой полиэтиленовый кулек, набитый долларами. Галишвили остолбенел, услышав:

– Ну? Откуда у тебя это богатство? Ты же говорил, что у тебя нет денег.

– Это не мои! – крикнул он.

– Баксы лежали в шкафу, на нижней полке.

– Вы сами мне их подбросили, – заявил Галишвили, стараясь не глядеть на изгаженные Тамарины трусики, разбросанные по всей комнате. – Я требую, чтобы обыск проводился в присутствии понятых.

– Мы, значит, не заслуживаем твоего доверия? – прищурился один из жандармов, надвигаясь на старика. – Мы, по-твоему, не представители власти, а непонятно кто?

– Понятно кто! – вскричал Галишвили, голос которого приобрел звучание одной из иерихонских труб. – Как раз очень даже понятно! Вы представители власти, да, но она – сатанинская!

Кулек с деньгами хлестнул его по щеке:

– Твое?

– Вы с ума сошли!

Хрясь!

– Твое? – угрожающе повторил жандарм.

– Нет, – обмяк схватившийся за сердце Галишвили.

– Ты это утверждаешь?

– Утверждаю…

– Отлично, – вмешался другой жандарм. – Итак, деньги, обнаруженные в твоей квартире, принадлежат не тебе. Значит, их припрятала твоя дочь…

– Что? – не поверил своим ушам Галишвили.

– Деньги находились в шкафу твоей дочери, – терпеливо пояснил жандарм. – Вот она-то пусть и ответит следствию, откуда они взялись.

– И она ответит, – подключился сопливый любитель дамского белья. – Прямо отсюда поедем за ней и доставим Тамару Галактионовну в участок. Там с ней разберутся.

Галишвили подумал, что лучше бы тот кошмар, который ему снился утром, был явью, а жандармы обернулись кошмарным сновидением. Потому что за дочь он был готов лечь всеми своими старыми костьми. В могилу лечь. Заживо.

– Вы не смеете ее трогать, не смеете, слышите? – крикнул он.

– Еще как смеем, – заверили его наперебой и хором. – Ты же сам этого добиваешься. Зачем упорствуешь, старик? Зачем отпираешься? Или найденные доллары принадлежат тебе, или они принадлежат твоей дочери. Нам все равно, кого арестовывать. Хорошенько подумай, прежде чем отказываться.

– Не все равно, – признался красноносый. – Лично я бы с гораздо большим удовольствием арестовал бы Тамару. Он наклонился. – Можем даже захватить трусики. Хотя в тюрьме они ей не понадобятся.

– Да, там с трусиками женщинам сплошная морока, это точно, – поскреб макушку другой жандарм. – Только успевай снимать.

Перекрикивая дружное ржание, встретившее эту шутку, Галишвили вскинул руку, оплетенную набухшими венами:

– Ладно, ваша взяла. Признаюсь. Деньги мои.

– Он нам одолжение делает, – недовольно заметил красноносый.

– Деньги мои, – поспешно повторил Галишвили. – Мои деньги.

– И где же ты их взял? – полюбопытствовал один из троицы, прохаживаясь по разбросанной одежде.

– Не ваше дело. Скопил.

– А может, тебе доллары из Москвы возят? Может, ты в городе шпионскую деятельность развил?

– Хватит с ним возиться, – вмешался красноносый, поднимая старика на ноги и подталкивая его к двери. – Пусть одевается. Господин полковник насчет шпионской деятельности лично вопросы задавать станет… Пошел!!!

Не обращая внимания на протесты Галишвили, его грубо вытолкнули из комнаты и возвратили в кабинет, дав ему на сборы три минуты. Чтобы не терять времени даром, жандармы включили радиоприемник, из которого полилась щемящая мелодия:

Такой лазурный небосво-од

Сияет только над тобо-ой,

Тбилиси, мой любимый и родно-ой…

Следя за одевающимся стариком, красноносый гнусаво подпевал:

Расцвета-ай под солнцем, Грузия моя,

Ты судьбу свою вновь обрела-а.

Не найти в других краях твоих красо-от,

Без тебя и жизнь мне не мила-а-а…

Облачившись в лоснящийся костюм, Галактион Галишвили хотел было позвонить Тамаре, чтобы предупредить ее об аресте, но, получив удар по руке, уронил трубку на рычаги. Его вывели из дома под душевный напев, знакомый каждому грузину с детства:

Идешь аллеей вдоль Куры-ы,

И над тобой платанов се-ень

Своей прохладой в знойный день мани-ит,

И песня рвется из груди-и…

Да только не песня рвалась из груди несчастного Галишвили, а с трудом сдерживаемые рыдания. Ему не верилось, что он когда-нибудь вернется домой, да и возвращаться после всего, что произошло, не хотелось.

Хотелось умереть. Быстро и безболезненно.

50

Внутренний двор Национальной жандармерии, представлявший собой каменный колодец с единственной проходной, был заполнен терпеливо ожидавшими своей участи людьми. Женщины держались отдельно, сбившись в настороженную стайку. Юноши и мужчины помоложе прохаживались туда-сюда, не слишком удачно изображая независимость. Те, кто постарше, сидели на корточках или прямо на земле. Достаточно было присмотреться к их угрюмым изможденным лицам, чтобы понять, как сильно изменилась Грузия за последнее время.

Не давая Галишвили передышки, жандармы потащили его мимо очереди к неприметной двери, заставили чуть ли не бегом подняться по лестнице, затем втолкнули в полупустую комнату. Ее единственным украшением был плакат, изображавший маниакально оскалившегося президента с перепуганной девочкой на руках. «Так победим!» – гласила надпись. То, что накорябали рядом неведомые вольнодумцы, Галишвили читать не стал. У него раскалывалась голова. Он покорно опустился на привинченный к полу стул и обмяк, уронив руки между колен. Жандармы, пожелав ему приятного времяпрепровождения, удалились.

Не прошло и минуты, как в комнату вошел подвижный узкоплечий мужчина с остекленевшими глазами и подергивающимся от избытка энергии лицом. Не узнать его было невозможно. Это был полковник Сосо Тутахашвили, частенько мелькавший на телеэкранах. В его присутствии старик почувствовал себя так, будто его оставили в серпентарии, наполненном злобными, ядовитыми гадами. То, что полковник взмахнул на ходу рукой и милостиво бросил: «Сидите, сидите», ничего не меняло. Он явился сюда не для того, чтобы рассыпаться в любезностях или исправлять следственную ошибку. Он пришел, чтобы завершить начатое подчиненными. Добить арестованного. Морально или физически.

А пока что Черный Полковник со всеми удобствами расположился напротив Галишвили и принялся изучать его паспорт, оставленный жандармами. Ножки стола, за которым он сидел, намертво крепились к полу, как и стул для подследственных. Словно вот-вот должна была начаться качка или землетрясение. Словно у Галишвили остались силы для того, чтобы наброситься на полковника.

– За что меня задержали? – тихо спросил он.

Тутахашвили поднял на него взгляд, полный изумления:

– Разве вам не предъявили ордер на арест?

– Нет. Мне ничего не предъявили.

– Ничего страшного. Это дело поправимое.

– Ничего страшного, говорите? – поперхнулся Галишвили. – Меня, уважаемого человека, заслуженного писателя, мордовали какие-то подонки, не соизволившие хотя бы показать удостоверения! Средневековье! Мракобесие! Учтите, я этого так не оставлю. Я буду жаловаться.

– Ваше право, – вежливо наклонил голову Тутахашвили. – Я вас слушаю.

– Нет, это я вас слушаю. В чем я подозреваюсь?

– Ни в чем.

– Почему же тогда я здесь? – поразился Галишвили.

Полковник раздвинул губы в улыбке:

– Потому что вы не подозреваетесь. Вы обвиняетесь. Улавливаете разницу?

– В чем, позвольте узнать? – хорохорился старик.

– В измене родине, – вздохнул полковник. – Я, как начальник жандармерии, уполномочен самостоятельно заниматься делами такого рода. Не будет волокиты ни с прокуратурой, ни с судебными разбирательствами. – Он выдвинул ящик стола и заглянул туда, что-то выискивая. – Со шпионами и предателями у нас разговор короткий. Все закончится быстро, даже опомниться не успеете. – В руке полковника появился резной молоток из полированного дерева.

51

За мгновение до того, как молоток обрушился на крышку стола, Галишвили вспомнил, где впервые увидел сидящего напротив человека. Это случилось в тот богом проклятый день, когда в здание парламента ворвалась толпа осатаневших людей, буквально внесших туда самопровозглашенного президента на руках. Самые пьяные или обкурившиеся анаши полезли на возвышение, где сидели перетрусившие парламентарии. Когда те начали спасаться бегством, один из нападавших завладел молотком спикера и с пеной у рта принялся крушить им все, что попадалось на глаза. Это и был будущий полковник тбилисской жандармерии Сосо Тутахашвили. И теперь, перекосившись от ярости, он точно так же колотил трофейным молотком по столу, выкрикивая бессвязное:

– Доллары?! Тридцать сребреников!.. Иуда, Иуда!..

Галишвили услышал собственный голос, выкрикивавший не менее сумбурные фразы:

– Иуда не я, не я Иуда! Я патриот! Всю жизнь верой и правдой… Никто не смеет обвинять в предательстве, никто!..

– Да? – осведомился внезапно утихомирившийся полковник. – Тогда откуда у вас деньги? Откуда у вас двенадцать тысяч американских долларов, я вас спрашиваю? Вы же книжный червь, у которого нет ни гроша за душой. Совершенно очевидно, что доллары были вручены вам русскими. За подрывную деятельность.

Это уже было слишком! Галишвили задыхался от гнева:

– Я тоже хотел бы знать, как деньги появились в доме человека, который за всю свою жизнь не совершил ничего противозаконного! Я их вижу впервые. Мне их подбросили.

Полковник покачал головой:

– Это не лучший способ защиты, уважаемый. Мы давно следим за вами и вашей подозрительной семейкой. У вас постоянно какие-то подозрительные контакты с русскими. Вы помогаете готовить антиконституционный переворот в нашей стране. Способствуете сепаратистским настроениям в Южной Осетии, Аджарии и Абхазии. Продажная кремлевская марионетка, вот вы кто.

Галишвили чувствовал, что сходит с ума.

– Все это вздор, – сказал он, распрямившись.

– Вздор, – повторил полковник.

– Полнейший!

– Полнейший… Хорошо. Вы готовы поклясться в этом.

– Почему бы и нет? – растерялся старый писатель.

– Сейчас проверим, – оживился Тутахашвили, доставая из ящика тоненькую белую книжицу и швыряя ее на стол.

Грузинская вязь на обложке из плохой пористой бумаги гласила, что это Конституция Грузии. Вокруг названия там и сям были разбрызганы фиолетовые кляксы. Как будто какой-то неряха ежевикой лакомился, изучая Основной закон страны.

Напрягая зрение, Галишвили подался вперед и тут же откинулся на спинку стула, обливаясь липким потом, сочащимся из всех пор. Он осознал, что видит перед собой пятна засохшей крови. Кто-то уже клялся на Конституции в этой комнате. Кто-то, не так давно сидевший на месте Галактиона Галишвили.

– Ч…что это? – спросил он.

– Читать разучились от волнения? – посочувствовал полковник. – Бывает, бывает. Ну ничего, это не беда. Я вам помогу. – Поглаживая лакированную рукоятку молотка, он ободряюще улыбнулся. – Перед вами находится Конституция. От вас требуется сущая малость. Положить раскрытую правую ладонь на священную для всех нас книгу и повторить слова о своей непричастности к изъятым долларам. – Полковник дважды взмахнул молотком, разминая плечо. – Давайте, уважаемый. Кладите руку и клянитесь. Ничего иного от вас пока не требуется. Смелее.

– Я не собираюсь участвовать в ваших идиотских экспериментах, – заявил Галишвили. Тон его был твердым, а голос – блеющим.

– Вы уверены? – ухмыльнулся полковник. – Ваше право. Но тем самым вы косвенно признаете свою вину.

– Дикость! Такое впечатление, что мы живем во времена охоты на ведьм.

– Не знаю никаких ведьм, – отрезал Тутахашвили, постукивая молотком по ладони. – Мы призваны охотиться на преступников. У меня имеется строжайший приказ покончить с агентами Москвы, чувствующими себя в Тбилиси вольготно, как у себя дома. Впрочем, вы для меня слишком мелкая сошка. Предлагаю сотрудничество. Только так можно искупить свою вину.

– Без вины виноватый, – горько произнес Галишвили. – Что же я должен сделать, чтобы вы от меня отвязались?

– Пустяки. Вы просто подпишете заявление о том, что вас вербовал русский шпион Евгений Бондарь. Мы вас вышлем в Россию и забудем эту злосчастную историю. – Полковник приподнял брови. – Вы ведь, кажется, мечтаете о переезде в Россию?

– Никогда.

– У меня имеются иные сведения.

– Никогда я не напишу того, что вы требуете, – продолжал старый писатель, проигнорировав реплику Тутахашвили. Вспомнив вчерашнего спутника дочери и ее сияющие глаза, он повысил голос: – Доносы не по моей части. Я жил честно и умру честно.

Полковник засунул мизинец в левое ухо и сильно потряс им, словно серная пробка мешала ему уловить смысл услышанного.

– Что?

– Я, – отчеканил старик, – умру… честно…

– Это может произойти не так скоро, как нам обоим хотелось бы, – печально произнес Тутахашвили, рассматривая мизинец. – Предлагаю подписать.

– Нет.

Голова Галишвили кружилась, и он с большим трудом держался прямо, подозревая, что в любой момент может потерять сознание. Сердце то умолкало, то вновь напоминало о себе, колотясь о грудную клетку.

Полковник подошел и, не говоря ни слова, ударил старика по лицу. Браслет его часов зацепился за ушную раковину Галишвили, и тому показалось, что оно оторвалось. Но молоток не был пущен в ход, и это уже хорошо, подумал он, вцепившись венозными руками в сиденье стула. Его подташнивало. Комната шла кругом, то темнея, то светлея. Ее пересекла черная фигура полковника и открыла дверь:

– Гурген! – рявкнул он. – Увести арестованного. В карцер его. Пусть пока посидит один, подумает о своем житье-бытье.

Временами проваливаясь в беспамятство, Галишвили смутно осознавал, что его волокут по коридору, потом по ступеням лестницы, уходящей вниз. Едкий запах испражнений, пота и грязи усиливался, лампочки на потолке становились все тусклее и тусклее, а сам потолок опускался ниже, норовя раздавить хрипящего старика. Но он уже был раздавлен, уничтожен, убит обрушившимися на него испытаниями. И на бетонный пол он упал, как самый настоящий труп. И не почувствовал, как чужие жадные руки обшарили его карманы.

Но когда дверь захлопнулась, Галактион Галишвили все-таки инстинктивно вздрогнул. Это упала та самая крышка гроба, которая нависла над ним в утреннем кошмаре. Плохой сон сбылся, а жизнь, как водится, не состоялась. И было некуда деваться от этой угнетающей закономерности. Лишь пустота и мрак вокруг, пустота и мрак.

Смерть шпионам!

52

На проверку загадочная бозартма оказалась невероятно жирным, густым супом из баранины, кислым от обилия помидоров и гранатового сока. Зачерпнув пару ложек, Бондарь подумал, что в следующий раз, когда ему предложат угоститься бозартмой, он попросит принести что-нибудь пожиже и попрозрачней. Впечатление было такое, будто хлебаешь один из столь любимых грузинами соусов.

– Много лука, – посетовала Лиззи, кривясь. – I hate the onions. Ненавьижу лук.

– Не ешь, – пожал плечами Бондарь.

– Но мне гольодно!

– Тогда не привередничай. – Новое пожатие плечами.

– Ты есть очьень заботлив, – съязвила Лиззи.

Бондарь не ответил, уткнувшись в тарелку. Все, что можно было увидеть в этом гулком, как зал ожидания, ресторане, он уже увидел. И чахлые пальмы в рассохшихся кадках, и подозрительные пятна на скатертях, и засаленные курточки официантов. Не вызывала энтузиазма сидящая напротив американка, похоже, втрескавшаяся в Бондаря по уши. Что не помешало ей жадно проглотить похлебку и попросить добавки.

– Таких не берут в самураи, – обронил Бондарь, закуривая.

Аппетита не было. Если чего Бондарю и хотелось, так это повидаться с Тамарой. По его глубокому убеждению, эта женщина стоила десятков таких, как Лиззи, а может быть, и сотен. Журналистка Тамара Галишвили была настоящая, вот в чем дело. Американка же постоянно сбивалась на фальшь, то слащаво сюсюкая, то манерничая, то изображая из себя кого-то другого. Голливудская школа, думал Бондарь. Чем мельче личность, тем больше ужимок, призванных скрыть это. Не потому ли почти все американские актеры гримасничают, жестикулируют и трещат без умолку, как на восточном базаре, вместо того чтобы проявлять искренние чувства?

– Почьему ты вспомнил про samurai? – полюбопытствовала Лиззи, опустошившая тарелку с завидной скоростью.

– Они полагали, что необходимо быть умеренным в еде и избегать распущенности, – пояснил Бондарь.

Недавно ему попалась любопытная книженция о бусидо – неписаном кодексе поведения истин-ного или идеального воина. Самурай, воспитанный в духе бусидо, должен был четко осознавать свой моральный долг, взвешивать любые свои действия и поступки и, если обстоятельства вынуждали его потерять честь, добровольно уйти из жизни посредством харакири. Таким образом воин смывал кровью позор и бесчестье. Автор статьи предположил, что неплохо бы ввести этот обычай среди сильных мира сего, и Бондарь был полностью с ним согласен. Даже если бы животы проштрафившимся политикам вспарывали без их согласия. Главное – результат.

– Не люблью самураи, – обронила Лиззи, промакая губы салфеткой. Помада, размазавшаяся по подбородку, делала ее похожей на вампиршу, слегка утолившую голод.

– Почему? – спросил Бондарь.

– Они эттэкс… атаковать эмэрикан корабли в самольетах. Бьезумство.

– Ты говоришь о камикадзе.

– Maybe, – беззаботно согласилась Лиззи. – Можьет быть. Есть разньица?

– Не каждый камикадзе – самурай, но каждый самурай способен стать камикадзе, – ответил Бондарь. Официант не торопился со вторыми блюдами, и он позволил себе развить мысль: – Верность, справедливость и мужество – это три природные добродетели самурая, именуемые в Японии «благородством». Камикадзе необязательно должен быть справедлив. Ему достаточно фанатичной преданности и отваги. В общем, как писал классик, безумству храбрых поем мы славу.

Ехидный вопрос Лиззи, осведомившейся, в чем отличие самурая от смертников в Чечне, Палестине и Ираке, не поставил Бондаря в тупик. Раздавив окурок в керамической пепельнице, он пояснил:

– Истинное благородство, как сказано в бусидо, заключается в способности совмещать долг с понятием справедливости. Самураи не воевали с женщинами и детьми. Не захватывали заложников. Не взрывали школы. «Умри, если понадобится, убей, когда этого требует совесть». Ты можешь назвать хотя бы одного современного террориста, который руководствуется не ненавистью или алчностью, а совестью?

– Нет, – согласилась Лиззи. – Знаешь, Женя, я думать, ты мог бы стать айдл… идеальный самурай.

– Ты меня совсем не знаешь, – улыбнулся Бондарь.

– Как женьщин не знать мьюжчин, с которым спать? Это такой чувство… a feeling deep inside… Чувство здесь, глубоко. – Лиззи положила ладонь на середину груди. – Я знать.

– У тебя катастрофически портится произношение, когда ты пытаешься рассуждать на серьезные темы.

– Да, это так, – признала американка. – Но некогда рассуждать. Когда любить. I love you so, Jenia. А ты?

– О, чахохбили несут, – встрепенулся Бондарь, радуясь возможности сменить тему.

Усатый официант, расценивший устремленный на него взгляд как призыв поторопиться, устроил настоящий слалом между столами, чудом удерживая поднятый над головой поднос.

Лиззи посмотрела на него, потом на Бондаря и опустила глаза. Ей вдруг захотелось заплакать, но, не понимая причины, она отнесла это на счет депрессии, вызванной переутомлением и похмельем. Американке было невдомек, что иногда для слез не требуется каких-то особых причин. Чтобы понять это, нужно было родиться на противоположном полушарии.

53

Чахохбили представляло собой нечто вроде рагу из баранины с овощами. Мясо было отменное – сочное, молодое, с жирком. Нарезанное мелкими кусочками, оно само проскальзывало в пищевод, требующий все новых и новых порций.

А вот овощная нагрузка Бондарю решительно не понравилась. С недожаренной, мыльной на вкус картошкой он кое-как справился, но остальное месиво оставил в тарелке. Оно состояло из очищенных от кожицы помидоров, красного перца и зелени, вызывавших у Бондаря все что угодно, кроме аппетита.

– Самурай пльохо кушает, – пожурила его Лиззи, безостановочно работая челюстями. – Это тоже кодекс бу-си-до?

– Самураев не кормили тушеными овощами, – проворчал Бондарь. – Иначе они сделали бы себе харакири. Групповое. Все поголовно.

– Ты не любьишь vegetables?

– А за что мне их любить? Пусть их кушают те, кто изобретает такие рецепты. – Бондарь демонстративно отложил вилку.

Лиззи высказалась в том смысле, что необходимо наслаждаться национальной кухней каждой страны, куда занесла судьба. В принципе возразить на это было нечего, но из духа противоречия Бондарь заявил, что ему безразлично, чем набивать желудок. Ну и глупо, сказала Лиззи. Что может быть интереснее, чем всевозможные экзотические яства? Тут она, кстати, припомнила известную пословицу и поинтересовалась, правда ли, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?

– Если это так, – заключила она, – то я могу научьиться готовьить все, что тебье нравится, Женя.

– Ты забыла, что я не просто мужчина, а самурай, – отшутился он, приподняв пальцами уголки глаз. – Они проводили досуг не за столом, а на циновках для медитаций. Между прочим, не говоря уже о необходимости изучения наук, каждый воин должен был разбираться в поэзии.

– Зачьем? – изумилась Лиззи.

– Чтобы всегда помнить о неизбежности смерти, – ответил Бондарь. – Поэзия всегда о смерти, если это хорошая поэзия. А у древних японцев другой не было.

– Поэзия, чтобы радоваться жизни! – возразила Лиззи. – Poetry for joy!

– Ты так считаешь?

Усмехнувшись, Бондарь продекламировал:

Призрачна жизнь,

словно роса на траве,

словно мерцанье зарниц,

которые есть,

но вот их уж нет.

– Что скажешь? – осведомился он. – Тебе весело?

– Нет, – призналась Лиззи. – Мнье печально. И здесь… – уже знакомым жестом она прикоснулась к середине груди, – и здесь горячьо и чьуть-чьуть больно.

– Ты начинаешь постигать буддийскую философию, – улыбнулся Бондарь. – Если дело пойдет так и дальше, то скоро станешь заправским самураем. Поймешь, что лучше погибнуть в бою, уподобившись яшме, разбивающейся об утес, чем разделить судьбу медленно опадающих и засыхающих лепестков сакуры.

– Можьет быть, но ты всье равно не погибай в бою, пли-из, – попросила Лиззи, как бы в шутку, но с неподдельной мольбой во взгляде. – Мне тебья не будьет хватать. Я тебья опьять хочу, Женя. Всье времья хочу.

– Ты научилась правильно произносить мое имя, – похвалил Бондарь.

Ему было неприятно играть на чувствах американки, но иного выхода не было. Поэтому, пригубив принесенный кофе, он пробормотал:

– Не только у тебя есть желания.

– Правда? – просияла Лиззи. – Ты тоже хочьешь?

– Угу, – подтвердил Бондарь, наслаждаясь ароматной горечью кофе. – Хочу напомнить о своем выигрыше. Ты должна исполнить мою просьбу.

– Какой просьба?

– Сейчас мы вместе сядем в твою замечательную машину и совершим небольшое путешествие.

– О, путешествие! – Энтузиазм, который попыталась изобразить Лиззи, был неубедителен. Из резко поставленной на блюдце чашки пролилась густая кофейная жижа.

– Я вижу, ты просто счастлива, – заметил Бондарь, не только не скрывая сарказма, но и дополняя его ядовитой улыбкой.

– Куда мы поедем?

– В горы. К одному живописному озеру.

– Для чьего? – подозрительно спросила Лиззи.

– Наведаемся в гости к господину Гванидзе, – безмятежно ответил Бондарь, прикуривая от зажигалки. – Туда и обратно. Это займет несколько часов. Твой шеф ни о чем не узнает. Не возражай. – Бондарь предупредительно поднял дымящуюся сигарету. – Во-первых, ты проиграла и просто обязана пойти мне навстречу. Во-вторых, мы только взглянем на дом покойного и поедем обратно. Никаких акций в твоем присутствии, обещаю. Ты просто исполнишь роль моего личного шофера.

«А я хоть немного отосплюсь по дороге», – мысленно добавил Бондарь.

Лиззи наморщила лоб:

– Это будет… treachery… betrayal, I mean…

– Предательство, говоришь?

– Да.

– Нет! Вот если ты мне откажешь, то это будет предательство. По отношению ко мне.

– Но я не могу! – жалобно воскликнула Лиззи. – У меня нет права!

– В таком случае, – тихо произнес Бондарь, – ты меня больше не увидишь.

– Шантаж, так?

– Отнюдь.

– Что значит «отнюдь»?

– Это отрицание. Категорическое.

– Но ты навязывать свою волью! – упрямо сказала Лиззи.

– Я всего лишь прошу об услуге, – возразил Бондарь.

– Почему я тебья больше не видеть? Ты намерен делать побег?

– Из ГУЛАГа не убежишь.

– What? Gulag?

Подобно многим своим соотечественникам, наслышанным об ужасах советской тоталитарной системы, Лиззи не могла не знать этой грозной аббревиатуры, канувшей в Лету задолго до ее рождения. Тем не менее стереотипы были живучи. Американцы не видели особой разницы между ФСБ и КГБ, они полагали, что Россия по-прежнему представляет собой гигантский концлагерь, обтянутый колючей проволокой, вдоль которой бродят полярные медведи.

Являясь начинающим разведчиком, Лиззи Браво была плохо осведомлена об истинном положении дел, поскольку в ЦРУ считали, что незачем расхолаживать рядовых сотрудников, рисуя образ врага в более светлых тонах, чем прежде. Да, внешне многое изменилось, однако внутренние противоречия между Центральным разведывательным управлением США и Федеральной службой безопасности России не только сохранились, но и усилились.

«Холодная война» перешла в новую стадию. Сменившись так называемой «оттепелью», она сделалась от этого лишь теплее… или даже горячее.

Вот почему, сгущая краски, Бондарь не опасался услышать в ответ пренебрежительный смех. Глаза Лиззи Браво смотрели на него с неподдельной тревогой. Ее пальцы нервно перебирали край скатерти. Оставалось продолжать блефовать, играя на ее чувствах. Чем Бондарь и занялся, перейдя на драматический шепот:

– В Москве никогда не простят мне нынешней бездеятельности. Знаешь, почему я не стал возражать против варианта мистера Кайта?

– Деньги? – предположила Лиззи.

– Ты, – печально молвил Бондарь. – Стоило мне увидеть тебя… – Он сделал вид, что ему трудно говорить. – В общем, я решился пойти наперекор воле своего руководства, когда ты вошла в комнату.

– Ты даже не сразу оглянулся!

– Но ведь оглянулся же?

Возразить на это было нечего, и Лиззи не возразила. Бондарь подумал, что к концу беседы скатерть с ее стороны превратится в мятую тряпку, и невольно улыбнулся. При этом он не забыл, что его улыбка должна оставаться грустной. И не терял времени даром, нагоняя страху на хлопающую ресницами собеседницу.

54

Для Лиззи Браво было полной неожиданностью, что организация СМЕРШ, о которой она знала по многочисленным боевикам, вовсе не прекратила свое существование, как это было принято считать на Западе. «Смерть шпионам» – вот как переводилось сокращенное название организации. По словам Бондаря, она просто перешла на сверхсекретное положение, продолжая действовать как внутри России, так и за границей. Теперь название СМЕРШ употребляется лишь членами самой организации и в среде высокопоставленных российских руководителей. Ни один здравомыслящий обыватель не позволит себе произнести это слово вслух.

Почему же на Западе ничего не известно об этом? – ужаснулась Лиззи и услышала в ответ: потому что это одна из самых больших государственных тайн России на сегодняшний день.

– Вот видишь, как я тебе доверяю? – спросил Бондарь, подзывая официанта. – Более того, я разрешаю использовать эту информацию в служебных целях. Но на меня не ссылайся ни в коем случае. Обещаешь?

– Обещаю, – послушно кивнула Лиззи. – Но какой отношение СМЕРШ иметь к тебе?

– Тс-с-с!

Рассчитавшись с официантом и по доброте душевной оставив тому пару лари на чай, Бондарь лег грудью на стол и тихо сказал:

– Ты едва не подвела нас обоих под монастырь.

– Монастырь?

– Это образное выражение. Я хочу сказать, что не стоит подвергать себя риску. Впредь будь осторожней.

– О'кей, о'кей, – закивала Лиззи.

Прежде чем продолжить, Бондарь подозрительно огляделся по сторонам:

– Мне простят роман с американкой лишь в том случае, если я сумею убедить парней из СМЕРШа в том, что спал с тобой в интересах дела. После поездки я позвоню куда следует, и, думаю, мне порекомендуют не расставаться с тобой как можно дольше. – Бондарь откинулся на спинку стула, закуривая сигарету. – А что, было бы здорово! Черт подери, мне даже могут вынести благодарность за то, что я склонил тебя к сотрудничеству.

– Правда? – обрадовалась Лиззи.

– Я лгу только в самых крайних случаях. Когда нельзя иначе.

– И тебя оставят в Тбилиси?

– Скорее всего, – кивнул Бондарь, пряча глаза за дымной завесой.

– Ах, Женя! – воскликнула Лиззи.

– Стоп! Пока что у меня нет аргументов. Нужно создавать видимость активной деятельности, понимаешь? Поездка к озеру Табацкури станет моим главным козырем. Персона Давида Гванидзе меня абсолютно не интересует. – Бондарь небрежно махнул дымящейся сигаретой. – Однако, если я не побываю там, меня заподозрят в измене. Рассказать тебе, что последует дальше?..

Не пропуская мимо ушей ни слова, Лиззи живо представила себе мрачную штаб-квартиру СМЕРШа, расположенную где-нибудь вблизи Красной площади и охраняемую не менее тщательно, чем Мавзолей. Плохо одетые прохожие опускают глаза и торопятся незаметно проскользнуть мимо часовых с автоматами, стоящих у широких ступенек возле большой железной двери. Часовые в белых тулупах с поднятыми воротниками. На их меховых шапках горят красные звезды…

Потом перед мысленным взором Лиззи возникла не только гладкая и блестящая, как бильярдный шар, голова русского генерала, но и его фамилия – Грубозабойщиков. Подчиненные предпочитали называть шефа генерал Г., чтобы не произносить пугающую фамилию вслух. Его голый череп был желтым, холодные выпуклые глаза казались лягушачьими. Генерал пробежал глазами текст приговора Евгению Бондарю и написал внизу: «Бесчестная и позорная смерть. Грубозабойщиков».

Помотав головой, Лиззи прогнала видение и быстро сказала:

– Не бойся, Женя. Я тебье помогу.

– Спасибо, – проникновенно произнес Бондарь.

Его взгляд был не торжествующим а скорее мрачным. Обвести американку вокруг пальца оказалось слишком просто, чтобы гордиться этим. Подавая пример, он встал и направился к выходу. Двинувшаяся следом Лиззи не спускала глаз с его широкой прямой спины. Она уже предвкушала, как славно проведет время в Тбилиси, благодаря своей маленькой военной хитрости. Согласившись прокатиться с Бондарем за город без ведома начальства, она, конечно, нарушила инструкции, но зато стала обладательницей ценнейшей информации о возрождении суперсекретного разведывательного управления СМЕРШ.

Такая игра увлекала стажера Лиззи Браво все сильнее и сильнее. Тем более что позади был сытный обед, а впереди ждала восхитительная ночь в постели с неутомимым любовником. Подумать только, совсем недавно, сидя перед экраном, Лиззи завидовала подружкам Джеймса Бонда, удостоившимся его внимания! Знали бы они все, что это такое в русском исполнении!

Прежде чем выйти из ресторана, Лиззи свернула в туалет и, скоренько облегчившись, потратила несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок. Ей определенно понравилось то, что она увидела, когда спрятала косметичку в сумку. В зеркале отражалась весьма сексапильная особа с короткой прической, чувственным ртом и выразительными глазами. Даже свободный свитер и мешковатые джинсы не могли скрыть того факта, что особа обладает превосходной фигурой.

«А если кто-то этого не понимает, то плевать, – решила Лиззи, толкая дверь. – Бондарь знает. Этого вполне достаточно».

Выходя из ресторана, она испытывала такой подъем, словно обрела способность летать. Как во сне, сказала себе Лиззи, спеша к поджидающему ее Бондарю. О том, что рано или поздно придется пробуждаться, думать не хотелось.

Отчасти романтическое путешествие

55

Лиззи резко затормозила, и малютка «Рено Клио», визжа шинами, едва не пошла юзом. Дремавший всю дорогу Бондарь неохотно приоткрыл глаза.

– Осторожней, – буркнул он, прежде чем снова погрузиться в сон.

Легко сказать! Узкая извилистая дорога, ограниченная с одного бока заросшей зеленью горой, а с другой – пропастью, таила массу опасностей. Вырулив из-за поворота, Лиззи чуть не врезалась в стоящий посреди дороги грузовик. Его кузов был до отказа набит людьми в пятнистой военной форме. Бок о бок с ним стоял еще один грузовик, полностью преграждая дорогу. Этот затормозил на встречной полосе, и Лиззи не видела, находятся ли солдаты в его накрытом тентом кузове. Зато она отлично видела оживленно переговаривающихся водителей, головы которых торчали наружу. Неужели это причина, чтобы перекрыть движение на всем шоссе Тбилиси—Ахалкалаки?

– Эй! – Она ударила кулаком по клаксону. – Убьирайтесь, ступид болванс! Get out of here!

Взгляды десятков молодых мужчин, устремленные на нее сквозь лобовое стекло, были почти осязаемы и очень красноречивы. Ощущая себя чуть ли не раздетой и изнасилованной, Лиззи выругалась снова и решила обогнуть препятствие по кромке обрыва. Обочина казалась достаточно широкой… если не смотреть на протянувшуюся вдоль нее пропасть.

«А я не буду смотреть, – решила Лиззи, руки которой будто приросли к рулю. – Я поеду на первой скорости, глядя прямо перед собой. Ничего особенного. Нужно только представить себе, что никакого обрыва справа нет».

Воображение плохо справлялось с такой простой, казалось бы, задачей. Впечатление было такое, будто летишь в самолете. Зеленая малолитражка медленно поползла мимо грузовика, почти касаясь своим бортом его громадных пыльных скатов. Зачарованная пустотой, Лиззи кусала губы и молилась о том, чтобы руки не дрогнули, пока она не выберется на асфальтовую ленту шоссе.

Хрустел гравий, грозя осыпаться под колесами. Кромка земли, отделяющая их от бездны, была совсем узкой. Собственно говоря, Лиззи не видела ее, но интуиция подсказывала, что смерть находится в десятке сантиметров справа по борту. Тем не менее, когда две трети пути остались позади, взмокшая Лиззи мысленно поздравила себя с победой.

В этот момент армейский грузовик сорвался с места, огласив окрестности сиплым гудком. Вздрогнувшая американка непроизвольно повернула руль, стремясь избежать столкновения с ревущей махиной. Движение было едва заметным, но этого оказалось достаточно, чтобы «Рено» начала заваливаться набок, теряя опору под колесами.

– Шит! – взвизгнула Лиззи, позабыв русский язык.

Единственное, что пришло ей в голову, это ударить по тормозам. Если бы она успела сделать это, путешествие оборвалось бы прямо здесь, поскольку резкая остановка могла нарушить и без того неустойчивое равновесие. Положение спас очнувшийся Бондарь, которому понадобились доли секунды для того, чтобы сообразить, что происходит.

– Замри!

Навалившись всем весом на Лиззи, он умудрился перехватить баранку и одновременно наступил на ногу американки, зависшую над педалью газа. Выбросив из-под задних скатов фонтан камешков и пыли, малолитражка прыгнула вперед. Правое переднее колесо бешено прокрутилось в пустоте, после чего соприкоснулось с асфальтом. Теперь над обрывом зависла покатая корма «Рено», но набранная скорость позволила Бондарю выровнять машину. Управляя одной рукой, он переключился на третью передачу и обошел грузовик, пассажиры которого разразились разочарованными воплями.

– Дальше сама, – проворчал Бондарь, принимая прежнюю расслабленную позу. Лиззи машинально подчинилась. Проехав около двух километров, она наконец решилась оторвать взгляд от дороги и покосилась на спутника.

– Эй, ты спишь?

– С твоего позволения, – проворчал Бондарь, не открывая глаз.

– После такой стресс? – изумилась Лиззи.

– Женщина за рулем – всегда стресс. – Губы произнесшего эту фразу оставались почти неподвижными.

– Не могу поверить…

– Во что?

– В то, что ты способьен спать тепьерь, – сказала Лиззи.

– Не способен, – сердито откликнулся Бондарь, занявшись прикуриванием сигареты. – Ты ведь трещишь без умолку.

56

Зеленая букашка «Рено» неутомимо бежала по извилистой ленте дороги, пролегавшей среди гор.

Управляя машиной, Лиззи занималась не совсем привычным для себя делом. Она размышляла о жизни вообще и о себе в частности. Виной тому был Бондарь, Женя Бондарь, присутствие которого Лиззи ощущала ежеминутно, ежесекундно.

До встречи с ним Лиззи, как и все ее соотечественники, испытывала непоколебимую убежденность в том, что американцы – граждане лучшей страны в мире, а потому – лучшая нация. Они самые богатые, самые смелые и сильные, самые здоровые и умные, у них масса гражданских свобод и безупречные зубы, они выиграли Вторую мировую войну, а теперь побеждают в третьей, приобщая отсталые страны к священным демократическим ценностям.

Однако то довольно снисходительное отношение, которое выказывал Бондарь по отношению к Лиззи, заставляло припоминать некоторые факты, не оставлявшие камня на камне от горделивой башни ее самомнения. Факты, американцами старательно умалчиваемые или обходимые стороной, дабы не лишиться веры в себя и не утратить гипертрофированного чувства собственного достоинства.

Со школьной скамьи Лиззи вдалбливали в голову, какая она умная и замечательная уже по той простой причине, что имела счастье родиться в Соединенных Штатах. Но стоило ей заикнуться о том, насколько грандиозны достижения американского прогресса в сравнении с дикостью, царящей на территории бывшего СССР, Бондарь предложил ей разделить 135 на 15, не прибегая к помощи калькулятора. Видя, что задача ей не по силам, он милостиво упростил ее, назвав в качестве делителя простое число «пять». К своему стыду, Лиззи спасовала. В школе, где она училась, не нужно было решать задачи или писать диктанты, поскольку неминуемые ошибки могли губительно сказаться на психике детей. Услышав это признание, Бондарь заметил, что лично он не хотел бы быть счастливым идиотом, общаясь исключительно с такими же счастливыми идиотами.

Нечего и говорить, что Лиззи это сильно задело. Автоматически вертя руль и переключаясь со скорости на скорость, она продолжала мысленный спор, убеждая отмалчивающегося Бондаря в том, что американцы вовсе не счастливые идиоты, а просто счастливые люди, умеющие радоваться жизни.

Счастливые ли? Умеющие радоваться или просто ржать при просмотрах бесконечных комических телешоу?

Лиззи померещилось, что вопросы были заданы спутником, но его губы были плотно сжаты, а устремленный вперед взгляд не отражал ничего, кроме сосредоточенности и отчуждения.

Лиззи вздохнула. По правде говоря, она никогда не была непрошибаемой оптимисткой, которой привыкла представляться на людях. Да и среди ее знакомых не имелось ни одного человека, который бы не прибегал к услугам психиатра. Несмотря на рот до ушей, все американцы поголовно боялись чего-либо, и эти фобии преследовали их с детства до глубокой старости.

А что, если болезнь или увольнение не позволит выплачивать проценты по кредитным ставкам? Или правительство повысит налоги? Или в дом заберутся черномазые грабители, которые не только отберут деньги, но заодно искалечат, измордуют, изнасилуют? Завтра можно потерять хорошую физическую форму, послезавтра – работу, затем – дом, автомобиль, приятелей, уважение окружающих. Каждый американец ходит по тонкому льду над бездонной пучиной подсознательных страхов. Они панически боятся, что фаст-фуд повредит их здоровью, что сосед зарабатывает больше денег, что у них рак, СПИД, сибирская язва, таиландский грипп.

Одинокие американцы боятся, что никогда не найдут спутника жизни, женатые – что спутник жизни с ними разведется, разведенные – что адвокат экс-супруга разорит их до нитки и пустит по миру. Лиззи вспомнила своих родителей, с губ которых не сходили лучезарные улыбки… выглядевшие искренними лишь до тех пор, пока не заглянешь в их глаза. Пока не задумаешься, сколько денег они тратят на всевозможные сигнализации, страховки, личных психиатров, сексопатологов, консультантов по вопросам брака.

Взглянув в зеркало, Лиззи обнаружила, что за неполных два дня ее щеки запали, а между бровями пролегла вертикальная морщинка, которой прежде там не было. Вот так новости! Что скажут коллеги и знакомые, когда увидят ее в таком виде? Лиззи заставила себя улыбнуться. Депрессия – это нечто вроде заразной болезни, и показываться с ней на людях не принято. В лучшем случае они посоветуют попринимать таблетки или пройти курс витаминной терапии. В худшем – отвернутся, сочтя Лиззи жалкой неудачницей, с которой нельзя иметь дела.

Ну и пусть, неожиданно для себя решила она. Пошли они все к черту! То, что казалось вчера необыкновенно важным, вдруг потеряло значение. Как платье для выпускного бала, из которого вырастаешь. Наступает взрослая жизнь, которая состоит отнюдь не из праздничных вечеринок. Какого же дьявола тогда улыбаться с утра до вечера? Чему радоваться?

Даже если есть чему, то радость совсем необязательно должна проявляться в соответствующем выражении лица. Тем более что за последнее время Лиззи открыла для себя совершенно новый тип счастья.

Счастья, от которого хочется не столько смеяться, сколько плакать.

Она в тридцатый или в пятидесятый раз повернулась к Бондарю, но он в тридцатый или в пятидесятый раз сделал вид, что не замечает ее ищущего взгляда. Подавив горький вздох, Лиззи заставила себя сосредоточиться на управлении малолитражкой.

Встречные легковые машины попадались на пути редко, зато приходилось то и дело разъезжаться с неуклюжими автобусами, выглядевшими так, словно они отправились в рейс прямиком со свалки. Некоторые из них преодолевали крутые подъемы с помощью неприхотливых пассажиров, подталкивающих их сзади. Другие автобусы стояли неподалеку от речушек: пока водитель заливал воду в радиатор, люди рассаживались на обочине, обстоятельно закусывая и толкуя о своем житье-бытье. Казалось, их нужно силой запихивать на места, чтобы продолжить путь. Когда Лиззи, уставшая от затянувшегося молчания, высказала это предположение вслух, Бондарь ответил:

– Не то чтобы силой, но и не без уговоров.

– Развье они не торопьятся? – удивилась американка.

– Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь.

– Здешние жители нигде не работают, а потому спешить им некуда, – пояснил Бондарь. – Минут через тридцать дорога вообще опустеет. После двух часов дня транспортное сообщение на Кавказе фактически прерывается. – Он кивнул на проплывающую мимо деревушку. – Взгляни на этих мужчин. Время для них остановилось. Месяц за месяцем, год за годом сидят на корточках и обсуждают каждую машину, которую видят. Вылитые разбойники с большой дороги, но если попросить их показать дорогу, то они охотно подсядут в машину и проводят нас до нужного места. – Бондарь усмехнулся, качнув головой. – А потом поплетутся обратно пешком, гордо отказавшись от вознаграждения. Странный народ. В характере грузин загадочным образом сочетается воинственность и добродушие, алчность и щедрость. Если хочешь заиметь верного друга, который никогда не предаст, – ищи его на Кавказе. Но здесь же легко нажить себе заклятых врагов, каждый из которых, не задумываясь, всадит тебе нож в спину.

– Ты говорьишь так… так красьиво, – восхитилась Лиззи. – Мне нравьица слушать тебья.

– В таком случае помолчу, – сказал Бондарь, – чтобы ты не отвлекалась.

Развернув карту, он попытался сориентироваться на местности, но за отсутствием дорожных указателей это было невозможно. Пришлось высмотреть одинокого чабана на пригорке и сходить к нему. Овцы равнодушно посмотрели на Бондаря и продолжили щипать по-летнему зеленую травку. Косматая овчарка бросилась было на него с яростным рычанием, но, подчиняясь оклику чабана, затормозила всеми четырьмя лапами и улеглась на брюхо. Лишь сверкание желтых глаз выдавало ее истинные чувства.

Будь ее воля, овчарка разорвала бы чужака на кусочки, но, встретившись с ним взглядом, она неожиданно для себя зевнула и зажмурилась, уронив голову на передние лапы. Ей вдруг стало ясно, что не только хозяин способен внушать уважение. Некоторые незнакомые мужчины тоже. И когда Бондарь, переговорив с чабаном, зашагал обратно, овчарка проводила его долгим-долгим взором, в котором угадывалась явная симпатия, смешанная с затаенной тоской.

57

Уступив спутнику место за рулем, Лиззи с интересом следила, как он справляется с управлением незнакомой машиной. Это получалось у него так естественно, словно он всю жизнь ездил именно на «Рено Клио». Хотя, по мнению американки, малолитражка плохо соответствует его характеру.

Бондарь вел машину со скоростью пятьдесят-шестьдесят километров в час, чтобы не тратить время на торможение при бесконечных поворотах. Он сидел совершенно прямо, почти касаясь макушкой потолка, а его лицо казалось окаменевшим. Налюбовавшись его профилем, Лиззи выглянула в окно и подумала, что если бы она была художницей, то непременно нарисовала бы Бондаря на фоне сурового горного пейзажа. Отвесные скалы, затянутая дымкой пропасть и далекие пики, тонущие в облаках. Зеленый автомобильчик, в котором они сидели, казался здесь неуместным. Хрупкая игрушка, затерявшаяся среди колоссальных каменных нагромождений. Лиззи представилось, что вот-вот из какой-нибудь пещеры высунется циклоп или древний ящер. Случись такое, она, разумеется, перепугалась бы, но не удивилась. Все, буквально все возможно в этих краях.

– Далеко еще ехать? – спросила Лиззи, сверяясь с часами. До захода солнца оставалось часа два – два с половиной, и ее совершенно не прельщала перспектива возвращаться по пустынной дороге в полной темноте.

– Километров сорок пять, – ответил Бондарь, не повернув головы.

Сейчас, когда утренние забавы ушли в прошлое, Лиззи верилось с трудом в то, что этот мужчина держал ее в объятиях и умел быть не просто ласковым, но и по-настоящему нежным. Куда это все подевалось. Бондарь становился все более отчужденным и далеким. Он сидел совсем рядом, однако между ним и Лиззи образовалось нечто вроде невидимой стены. Нужно было во что бы то ни стало разрушить эту преграду.

– Эй, ты здесь? – Рука Лиззи неуверенно прикоснулась к плечу, затвердевшему под кожаной курткой.

– Куда я денусь, – грубовато откликнулся Бондарь.

Машину затрясло на камнях, осыпавшихся на дорогу. Лиззи уронила руку на сиденье.

– Ты получил свое, и тепьерь я тебе совсьем не нужна, – с горечью заключила она.

– Ты ошибаешься, – ответил Бондарь, упорно глядя вперед и только вперед.

– Я тебе все-таки нужна?

– Ну разумеется. У тебя есть личное оружие?

– Ах, вот оно что…

Губы Лиззи поджались, на ресницах блеснули слезинки.

Бондарь подумал, что надсадное завывание мотора действует ему на нервы, но главный источник раздражения – американка, требующая внимания. Ему были не по нутру мыльные оперы, и он не мог дождаться, когда же эта морока закончится. Не считая нужным смягчать тон, он повторил вопрос:

– У тебя есть пистолет?

– Нет, – сердито ответила Лиззи. – Стажерам не положен пистолет.

Теперь она тоже смотрела прямо перед собой. Ее лицо было злым и решительным.

Неожиданно для нее Бондарь улыбнулся:

– Такая ты мне нравишься больше.

– Какая? Сердитая?

– Естественная.

– Ты хочьешь сказать, я teaser… притворщица? – округлила глаза Лиззи.

– Нет. Но я не люблю, когда со мной сюсюкают.

– What is «susukat»?

– Это когда слишком приторно, – пояснил Бондарь. – Too much sweet.

– Сладкое – плохо?

Лиззи вытянула шею, дожидаясь ответа. Он последовал не раньше, чем в салоне «Рено» задымилась неизвестно какая по счету сигарета.

– Плохо, что у тебя нет пистолета, – проворчал Бондарь, – вот что действительно плохо. Остальное терпимо.

Он умолк, прикидывая, как станет действовать, очутившись во владениях Гванидзе. В распоряжении этого типа вполне мог находиться отряд боевиков или как минимум оружие. Соваться туда с голыми руками было рискованно, однако иного варианта у Бондаря не было. Инсценировка гибели бывшего полевого командира наводила на мысль, что его услугами пользуются те, кто его покрывает: американское ЦРУ и грузинская жандармерия. В таком случае добраться до Гванидзе было делом чести. Раз уж преступника нельзя упрятать за решетку, то можно изолировать другим способом. Вычеркнуть его из списка обитателей планеты. Собственноручно. Не вдаваясь в юридические тонкости…

58

Задумавшийся Бондарь вздрогнул, возвращаясь к действительности. Сигналя, так, что едва не полопались барабанные перепонки, мимо промчалась низкая двухместная «Альфа Ромео» малинового цвета. Грубо подрезав «Рено», она проскочила возле самого капота и унеслась вперед на бешеной скорости. Резкий хлопок ее двойной выхлопной трубы эхом откликнулся среди горных склонов. Из открытого окна вылетела яркая пивная жестянка, заскакавшая по асфальту. Следом наружу высунулась мужская рука с красноречиво выставленным средним пальцем.

Если и было что-то в жизни Бондаря, что могло вывести его из равновесия, так это неприкрытое хамство. Ситуация, когда тебя на большой скорости обгоняет дорогой полуспортивный автомобиль, неприятна сама по себе, но оскорбительный жест буквально взбеленил Бондаря. Стремительный малиновый ураган, унесшийся прочь и скрывшийся за поворотом, отключил здравый смысл, вышиб все благоразумные мысли, наполнил жилы адреналиновым бурлением. Растянув губы в улыбчивой гримасе, Бондарь рванул рычаг переключения скоростей, до конца утопил педаль газа, заложил крутой вираж и помчался вслед за обладателем среднего пальца.

Стрелка тахометра рванулась к отметке «4500», что было довольно рискованно. Но температура и масло были в норме, и Бондарь не слышал никаких посторонних шумов, предупреждающих о поломке. Черт возьми, разве он не имеет права получить удовольствие, прокатившись с ветерком?

– It's stupid, – предупредила Лиззи, упершись ногами и суетливо распутывая ремень безопасности. – Это глупо!

– Посмотрим, – процедил прищурившийся Бондарь.

Накренившаяся «Рено» благополучно вписалась в поворот и устремилась следом за малиновой кормой «Альфы». Дрожащая стрелка спидометра перевалила за стокилометровую отметку. Двигатель завывал, как пикирующий бомбардировщик. По мере того как серпантин делался все более извилистым, расстояние между двумя машинами постепенно сокращалось.

– Осторожно, look out! – верещала Лиззи в тон тормозным колодкам, но Бондарь ее не слышал.

Сорок метров, тридцать, двадцать! В пляшущем зеркале заднего обзора «Альфы» отражались выпученные глаза водителя. Мерцание габаритных огней становилось все более тревожным, все более лихорадочным.

Теоретически малолитражка по всем статьям проигрывала спортивной «итальянке», однако дело происходило не на идеально ровном автобане. Здесь, на горном серпантине, преимуществом обладал тот, кто обладал хорошей реакцией, точным глазомером и крепкими нервами.

Крепкими нервами?

Бондарь мысленно обругал себя расшалившимся мальчишкой и сбросил скорость, удачно разминувшись со встречной «Газелью».

– Говоришь, осторожнее? – усмехнулся он, косясь на бледную, как полотно, спутницу. – Ладно. Твое слово для меня закон.

Приступ ярости прошел, спешить больше было некуда. Впереди промелькнула гладь озера, полускрытая зелеными горными отрогами. Они почти приехали. Причем целые и невредимые, что немаловажно.

– Обратно машину повьеду я, – предупредила Лиззи, продолжая сотрясаться от нервной икоты. – Камикадзе не должьен сидеть за руль. Самурай не должьен сидеть за руль тоже. И вообще, I have had enough. С менья хватит приключьений.

– Настоящие приключения еще и не начинались, – беззаботно произнес Бондарь, щелкая зажигалкой.

Лиззи решила, что он шутит, но покосилась на обращенный к ней профиль, и слабая улыбка, готовая появиться на ее губах, погасла.

А небо на западе медленно и неотвратимо окрашивалось в кровавый цвет, и поделать с этим было ничего нельзя. Горная дорога была слишком узка, чтобы поворачивать обратно. Да и поздно было поворачивать.

– Дай мне сигарету, плиз, – решительно попросила Лиззи.

Сегодня она окончательно поняла, что в жизни существует множество куда более опасных вещей, чем никотин. Это напрягало и бодрило. Затянувшись до самого донышка легких, она с наслаждением выдохнула дым и откинулась на подголовник.

Куда глаза глядят

59

Джавахетское нагорье, покрытое вечнозеленым рододендроновым подлеском, жило своей жизнью, мало изменившейся за несколько последних тысячелетий. Самшит и колхидские дубы не помнили этого, но каменистая почва среди скал еще кое-где хранила отпечатки лап пещерных львов и саблезубых тигров, рыскавших по округе в те незапамятные времена, когда люди обходились без парламентов, государственных дум, верховных рад и конгрессов.

Как ни странно, могучие хищники вымерли, а животные, служившие им добычей, как ни в чем не бывало бродили по горам и лесам. Пощипывали травку косули, чавкали желудями кабаны, сновали среди стволов белки и зайцы. Один раз продирающаяся сквозь заросли Вероника спугнула фазана, после чего, ошеломленная внезапным шумом, с которым тот бросился наутек, еще долго приходила в себя, переводя сбившееся дыхание. Другой раз, отдыхая на прогалине, она заметила лисицу, промелькнувшую в кустах.

Никакая иная живность Веронике на глаза не попадалась, и слава богу. Вряд ли она сумела бы сохранять хладнокровие, если бы знала, что несколько минут назад находилась в трех шагах от камня, за которым притаилось голоднющее шакалье семейство, а еще раньше прошла прямо под диким лесным котом, растянувшимся на дубовой ветке. И уж совсем не обрадовал бы одинокую путешественницу тот факт, что крохотная точка в небе – это черный гриф, парящий не просто так, а рассчитывая на неожиданное угощение.

Угощением с высоты птичьего полета представлялась Вероника.

Мало ли что может произойти с городской жительницей в горах? Напорется на медведя, наступит на медянку, сверзится в расщелину, сломает ногу на скользких камнях при переправе через горный ручей…

Гриф был невозмутим и терпелив.

Вероника, за которой он следил, начинала паниковать.

Не рискнув идти прямо по дороге, где можно было наткнуться на джип возвращающегося домой Гванидзе, она долго двигалась параллельным курсом, продираясь сквозь подлесок, но закончилось это печально. Шоссе свернуло куда-то влево, и когда Вероника спохватилась, то было поздно. Она заблудилась. А попытавшись вернуться обратно, очутилась вообще непонятно где.

Причина собственной оплошности была вполне очевидна, однако устранять ее Вероника не стала.

Причина заключалась в двух флягах армейского образца, наполненных из бочки в подвале. Сначала идти с ними на поясе было трудновато, но постепенно дело наладилось. Опустев наполовину, одна фляга заметно полегчала. Правда, заметно потяжелели израненные ноги Вероники, но это ее не останавливало. Хмель, ударивший в голову, придавал ей решимости и помогал не думать об опасностях, поджидающих на пути. Она полагала, что не думать об опасностях – это хорошая идея. Глупо, конечно, но кому и когда умные мысли приходили спьяну?

Во всяком случае, Вероника упорно продвигалась вперед, а это уже было немало. Мужская одежда сидела на ней, как на пугале, туфли хлопали по пяткам, брюки жали в поясе, высокий ворот свитера натирал подбородок. Она долго колебалась, прежде чем напялить на себя тряпье любвеобильного армянина – гораздо дольше, чем перед тем, как решиться на убийство. Но мужчины, с которыми Вероника встречалась в последнее время, не оставляли ей выхода.

Похоже, здесь, на Кавказе, у них не было других развлечений, кроме как насиловать, бить и резать. Этот недомерок с перочинным ножиком, он тоже полез к пленнице со стандартным джентльменским набором. Что ж, сам напросился. Вероника не виновата. Ее вынудили.

Остановившись, она запрокинула голову, утоляя жажду вином. Сделав последний глоток, тяжело задышала, гримасничая. Воспоминания о предсмертных хрипах армянина вызывали позывы рвоты. Вероника никогда не думала, что способна на такое. Всю оставшуюся жизнь она будет вспоминать вывалившийся язык умирающего. И вряд ли когда-нибудь прикоснется к баклажанам. Не напрасно же в народе их называют «синенькими».

Прихрамывая, она двинулась дальше, доверившись интуиции. Ступни дико болели, раскалывалась голова, желудок шумно протестовал против выпитого натощак спиртного. Надо было ехать на «Волге» с шашечками, но у Вероники, выбравшейся во двор, не хватило духу вернуться в подвал за ключами. Мертвец, он ведь никогда не бывает окончательно мертвым. Он ждет, пока убийца вернется на место преступления, а уж тогда…

Бр-р! Вздрогнув, Вероника ускорила шаг.

«Зачем ты торопишься? – насмешливо спросил уже прилично набравшийся внутренний голос. – Там, куда ты направляешься, нет ничего, кроме непролазной чащи, колючих кустов, глубоких ущелий, крутых склонов. Ты выбьешься из сил, ты отчаешься, ты будешь звать на помощь, но никто тебя не услышит. На сколько тебя хватит? Как долго ты протянешь? Ночи сейчас холодные, и ты наверняка заработаешь воспаление легких, уснув на сырой земле. А если не подохнешь от простуды, то рано или поздно наступит смерть от истощения. Голодная смерть».

«Зато я не умру от жажды», – сказала внутреннему голосу Вероника, приложившаяся к фляге. Каких-нибудь два глотка – и алюминиевая посудина опустела. Размахнувшись, Вероника швырнула ее в куст ежевики и поискала глазами местечко, подходящее для того, чтобы справить малую нужду. Вроде бы ни одна живая душа не могла видеть ее, раскорячившуюся на прогалине, и все же нормы жизни в цивилизованном обществе сохраняли силу и здесь, в глухом лесу.

Спустившись в пологий овражек, Вероника неуклюже расстегнула ремень, ширинку, присела, просунула свободную руку между ног и стащила мужские брюки, надетые на голое тело. Линия огня была свободна. Поднапрягшись, Вероника пустила струю, шипящую так, словно она писала кипятком. Облегчившись, она огляделась, чтобы найти что-нибудь, чем можно подтереться.

Трава показалась ей чересчур жесткой, поэтому она стиснула в кулаке стебель неизвестного растения, провела рукой снизу доверху и обзавелась целой жменей прохладных темно-зеленых листьев. Вытерев ими промежность, Вероника бросила скомканные листья под ноги, взялась за пояс брюк и приготовилась натянуть их, когда нестерпимое жжение между ног заставило ее согнуться пополам.

– Ой, мамочки!

В глазах помутилось от выступивших слез. То ли Вероника воспользовалась крапивой, то ли ей попалось какое-то другое опасное растение, но усиливающееся жжение швырнуло ее на колени. Правая рука тоже пылала, но это ощущение не шло ни в какое сравнение с пожаром между бедрами и ягодицами. Свернув колпачок с фляги, Вероника принялась поливать себя вином, поскуливая, как искусанный осами щенок. Когда ей полегчало, она сделала несколько жадных глотков, после чего спросила, глядя вниз:

– Ну что, кукушечка моя, кажется, докуковались мы с тобой?

Само собой, никакого ответа не последовало. Вздохнув, Вероника промокнула себя краем свитера, застегнула штаны и задрала голову, намечая дальнейший маршрут.

60

Северный склон ложбинки, в которой она справила малую нужду, оказался куда круче южного, по которому она спускалась. Но она вскарабкалась наверх, хватаясь за растущие на склоне сосенки.

Идти мешал густой подлесок, то и дело приходилось огибать ощетинившиеся шипами кусты, кроме того, подъем по относительно пологому склону отнимал много сил и сбивал дыхание. Останавливаясь, Вероника машинально поглаживала притороченную к поясу флягу, но пить не спешила. Недавнее утверждение о том, что она не умрет от жажды, больше не казалось хоть сколько-нибудь забавным. В лесу можно было погибнуть от чего угодно. Десятки смертей, на выбор. И обмануть все – задача почти невыполнимая.

– Господи, выведи меня отсюда! – взмолилась Вероника.

Небо, на которое она посмотрела, ни капельки не изменилось. Не проглянул сквозь облака сострадательный лик, не возникли на них письмена с указанием правильного маршрута. Единственное, что заметила Вероника, так это изменившуюся окраску небосвода. День клонился к вечеру. К вечеру, за которым последует ночь, таящая в себе еще больше опасностей.

Путь сорвавшейся с места Веронике преградило огромное упавшее дерево, слишком толстое, чтобы перелезть через него. Идти в обход не хотелось. Увидев просвет под покрытым мхом стволом, Вероника легла на живот и втиснулась туда. Продвигаясь ползком, она уже преодолела полпути, когда под ее рукой что-то шевельнулось. Вероника посмотрела вниз и увидела лоснящуюся толстую змею, ползущую сквозь прошлогоднюю листву. В тот же момент все мысли растворились в безмолвной слепящей вспышке отвращения и ужаса. Кожа покрылась пупырышками, как у мороженой курицы, горло перехватила невидимая удавка. Вероника вздрогнула и, извиваясь всем телом, точно как змея, дала задний ход.

«Пронесло, – пульсировало в мозгу. – Пронесло, пронесло, пронесло». Отвратительная тварь давно исчезла, а ужас остался. В лесу всегда хватает живности, которая охотится за заблудившимися путниками.

Особенно за путниками женского пола, которые даром теряют время, вместо того чтобы выбираться из чащи.

Собравшись с духом, Вероника двинулась в обход упавшего дерева, подозрительно оглядывая заросший мхом ствол и ковер из прелых листьев, стелющийся под ногами. Дыхание со свистом вырывалось из ее груди, на лбу билась жилка, между ногами свербело. В голову лезли мысли о том, что дальнейшие усилия бессмысленны. Лучше допить вино, свернуться на земле калачиком и прекратить сопротивление. Будь что будет.

Вероника застыла, зажмурилась и прошептала:

– Не паникуй. У тебя все в порядке. От тебя требуется только одно: сохранить хладнокровие и топать вперед. Рано или поздно ты обязательно услышишь голоса людей или шум машин, едущих по дороге.

Собственный голос придал ей уверенности, и настроение у нее заметно улучшилось. До тех пор, пока в мозгу не прозвучало насмешливое:

«Да-да, ты обязательно услышишь голоса и шум машин. Но что за люди это будут? Уж не Гванидзе ли, разыскивающий тебя по всей округе? Не бородатые ли боевики, бродящие по горам? На что ты надеешься, дура?»

Вероника несколько раз глубоко вдохнула свежий запах хвои. Это придало ей решимости. Примерно через полчаса она перевалила через отрог и почти бегом устремилась вниз, радуясь тому, что идти стало легче.

Легкий ветерок шелестел в верхушках сосен. Неутомимо долбил дерево дятел. Где-то далеко каркала ворона. А еще дальше, на границе слышимости, прошумела и стихла невидимая машина.

Машина? Значит, прямо по курсу лежит дорога, потерянная Вероникой. Приложившись к фляге, она заставила себя ускорить шаги. На каждую ногу будто подвесили по пудовой гире, неприятная тяжесть чувствовалась и в животе, где то и дело начиналось протестующее бурление. Однако ничто не могло остановить Веронику, обретшую надежду на спасение.

Ветерок приятно холодил ее распаренное лицо, когда она прокладывала путь сквозь густой кустарник, не обращая внимания на шипы и колючки, которые рвали одежду и царапали руки. В растрепанные волосы нацеплялось так много листьев и сосновых иголок, что Вероникина шевелюра напоминала разоренное воронье гнездо. Однако собственная внешность волновала Веронику в последнюю очередь. Вторично услышав отдаленный гул мотора, она издала истеричный смешок и бегом устремилась вниз по склону. Обретя второе дыхание, она перескакивала через полусгнившие древесные стволы, оскальзывалась, падала, вставала, снова бежала. Наградой за целеустремленность стала серая лента шоссе, показавшаяся в просветах между листвой.

Добравшись до дороги, Вероника ничком упала на землю и несколько минут не шевелилась, приходя в себя после отчаянного марш-броска. Когда силы и дыхание отчасти восстановились, она продралась сквозь ветки кустарника и осторожно выглянула из низких зарослей. Перед ней лежал трехсотметровый отрезок пустынной дороги. Слева и справа ее закрывали высокие утесы, однако за одним из них нарастал рокот автомобильного двигателя.

Приготовившись выскочить на обочину с поднятой рукой, Вероника тем не менее не спешила покинуть укрытие. Было бы глупо напороться на джип Гванидзе теперь, когда спасение казалось таким близким.

– Ну, – прошептала Вероника. – Давай, господи! Хватит надо мной измываться. Я больше не могу тут оставаться. Я хочу домой.

На этот раз всевышний не заставил себя упрашивать. Гул мотора почти стих, но тут же сделался громче. Из-за поворота выскочил симпатичный зеленый автомобильчик, напоминающий майского жука. За передним стеклом виднелись две головы, мужская и женская. Придерживая флягу, болтающуюся на боку, Вероника съехала по каменистой насыпи и замахала руками, торопясь привлечь к себе внимание. Заподозрив, что автомобильчик не собирается притормаживать, она выбежала на дорогу, крича:

– Стой! Остановитесь, вы! Заберите меня отсюда!

Водитель продолжал мчаться прямо на нее. За миг до неминуемого удара Вероника зажмурилась и стиснула зубы. Больше она ничего не успела сделать.

Гуд бай, Америка, о!

61

Чем больше приближался Бондарь к дому Гванидзе, тем сосредоточеннее и неразговорчивее он становился. Он не имел права на промах. Задача, поставленная перед ним начальником оперативного отдела, оставалась невыполненной и в принципе не могла быть выполнена так, как виделось это на Лубянке. Роднин ни разу не позвонил Бондарю, полагая, что тот справился с делами и неплохо проводит время, предпочитая нежиться на ласковом солнышке, вместо того чтобы спешить в слякотную столицу. Представить себе лицо полковника, которого поставили в известность о задержке подчиненного, было несложно. Тирады, произнесенные им по этому поводу, тоже не являлись для Бондаря тайной. Наверняка Роднин ругался на чем свет стоит. Еще бы, решение принималось без него! Мистер Кайт из ЦРУ связался с руководством ФСБ и заявил, что капитан оперативного отдела Управления контрразведывательных операций господин Бондарь изволят задерживаться.

Роднин, понятное дело, взбеленился. Ведь он даже не подозревает, в какое осиное гнездо угодил подчиненный. Американские спецы и грузинские жандармы действуют заодно, желая всеми правдами и неправдами выгородить бывшего полевого командира чеченских боевиков. Причина Бондарю была неизвестна, да он и не стремился пролить свет на сию темную историю. В его распоряжении оставались сутки, от силы двое.

На карту было поставлено все. Как говорится, или гой еси, добрый молодец, или хрен соси, красна девица.

Бросив задумчивый взгляд на спутницу, Бондарь поинтересовался:

– Что собираешься говорить шефу, если он позвонит?

– Не позвоньит, – беспечно ответила Лиззи.

– Откуда такая уверенность?

– Бэттэри… Эккьюмюлятор…

– Аккумулятор?

– Да. Он мертвый, Женя.

– Ты его разрядила? – восхитился Бондарь.

– Это льючше, чем лгать, – улыбнулась Лиззи.

Тут бы поощрительно потрепать ее по взъерошенным ветром волосам или даже отечески чмокнуть в щечку, но осуществить не удалось ни первое, ни второе. Из кустов на дорогу вывалилось странное существо, внешнему виду которого позавидовало бы любое огородное пугало.

Такие попутчики были Бондарю не нужны. Да и вообще в его планы не входило общение с какими-либо чучелами. Не сбавляя скорости, он ехал вперед, рассчитывая, что в последний момент человеческая фигура отпрыгнет в сторону. Этого не произошло. Чумазая физиономия чучела выражала решимость умереть, но не уступить дорогу. Попытка обогнуть его на полном ходу могла закончиться трагически. Выругавшись, Бондарь затормозил.

Чучело упало грудью на капот, хватаясь грязными руками за «дворники» и причитая:

– Возьмите меня, возьмите меня! Я Вероника Зинчук!

– Кто это? – спросила потрясенная Лиззи.

Бондарь, приготовившийся обложить чучело матом, присмотрелся и присвистнул:

– Сдается мне, перед нами действительно Вероника Зинчук собственной персоной.

– Кто она такая? – неприязненно осведомилась американка.

– Эстрадная певичка.

– Вы знакомы?

– Я – только заочно, – буркнул Бондарь. – Впусти-ка ее, Лиззи.

– Она очьень грьязная, твоя пьевица, – процедила американка.

Наткнувшись на устремленный ей в переносицу взгляд, она неохотно подчинилась. Через несколько секунд лохматое существо в мужской одежде плюхнулось на заднее сиденье «Рено» и повторило:

– Я Вероника Зинчук. Меня насильно удерживали в плену. Я сбежала. Помогите мне добраться хотя бы до Тбилиси, я вас отблагодарю, клянусь!

– А вином вас тоже поили насильно? – спросил Бондарь, принюхавшись. Убедившись, что от женщины, представившейся певицей, попахивает не только перегаром, но и общей запущенностью, он опустил боковое стекло до самого низа.

– В Тбилиси! – воскликнула Вероника.

– Мы едьем в другой сторона, – заявила Лиззи, у которой неожиданно прорезался совершенно чудовищный акцент.

– Погоди, – остановил ее Бондарь, продолжая разглядывать незнакомку.

Похоже, она не была сумасшедшей или самозванкой. На него смотрела крайне измотанная, осунувшаяся, одичавшая и прилично подвыпившая Вероника Зинчук, сомнений в этом не оставалось. Опасаясь, что ее вот-вот вышвырнут на дорогу, она сбивчиво заговорила, стараясь донести до слушателей весь трагизм своего положения.

62

Как только прозвучало имя Давида Гванидзе, Бондарь сунул в рот сигарету и не вынимал ее до конца исповеди, забыв о зажигалке, которую крутил в пальцах.

Он опомнился, когда Вероника дошла до своих блужданий по лесу, выхватил флягу, к которой намеревалась приложиться певица, выбросил в окно, прикурил, выпустил струю дыма и пробормотал:

– С этой минуты и до самой Москвы у вас начинается трезвый образ жизни.

– Вы поможете мне добраться до Москвы? – воскликнула Вероника, вцепившись обеими руками в растянутый ворот свитера. – Господи, как же мне повезло! Да я на вас молиться готова!

– Не выйдет, – сказал Бондарь. – Лично я представляться вам не намерен, а безадресные молитвы не имеют смысла. Где ваш паспорт?

– В кармане. – Вероника похлопала себя по ляжке. – В то проклятое утро, когда я отправилась гулять по Тбилиси…

– Пьяная, – вставила Лиззи, не оборачиваясь. – Absolutely drunk.

– …когда я отправилась гулять по Тбилиси, паспорт был при мне. Убегая из дома Гванидзе, я первым делом забрала его.

– Тот адвокат, которого убил ваш опекун, он как выглядел? – поинтересовался Бондарь.

– А как может выглядеть человек, у которого срезали кожу с лица? – криво усмехнулась Вероника. – Ни словом сказать, ни пером описать.

– Волосы седые, но крашеные, так?

– Да. В рыжий цвет.

– Костюм голубой, из тонкой ткани?

– Ага, – подтвердила Вероника, – стильный такой костюмчик. А еще бородка – он бородку носил, тоже крашеную.

– Бородки я не заметил, – признался Бондарь, – хотя что-то такое припоминаю. На шее у трупа была растительность.

– Вы видели труп?

– Да. В могиле, принадлежащей другому человеку.

– О ком вы говорьите? – вмешалась Лиззи, нервная интонация которой выдавала наличие не только профессионального интереса, но и ревности.

– О бедняге Пигалице, – ответил Бондарь, выбрасывая обугленный фильтр, оставшийся от сигареты.

– Его фамилия Падалица, – поправила Виктория.

– Неважно. Важно, что адвоката прикончил тот самый Давид Гванидзе, о смерти которого так складно врал твой шеф. – Бондарь взглянул в глаза Лиззи. – Как тебе нравится новость о том, что ЦРУ покрывает садистов… я бы даже сказал: серийных маньяков, целомудренно именуемых бойцами сопротивления?

– Никак не нравьица, – призналась американка. – Мне вообщье не нравьица эта история. Знаешь, Женя, я еще утром думала оставить службу. Тепьерь мой решение окончательен.

– Поздравляю, – серьезно произнес Бондарь, после чего вновь сосредоточил внимание на Веронике Зинчук.

Нахохлившись на заднем сиденье, певица жадно курила предложенную ей сигарету и постепенно хмелела все сильнее, разомлев в тепле автомобильного салона. Ее глаза были осоловевшими, а движения – неверными. Тем не менее она еще не потеряла способности адекватно отвечать на вопросы Бондаря.

Через пять минут он выяснил все, что хотел. Гванидзе грозился возвратиться домой вечером или ночью, привезя партию оружия. Позже должны подтянуться скрывающиеся в Грузии чеченские боевики. Таким образом, план дальнейших действий был чрезвычайно прост… пока дело не дошло до его выполнения.

Лиззи, неожиданно вспомнившая, что Бондарь интересовался, есть ли у нее пистолет, с тревогой посмотрела на него:

– Что ты собираешься дьелать?

– Давай поговорим о том, что собираешься делать ты, – мягко предложил он.

– Я поеду с тобой.

– Это невозможно.

– Почьему?

– Потому что лично я дальше пойду пешком, – ответил Бондарь, задумчиво почесывая шрам на подбородке.

– It's dangerous! – вырвалось у Лиззи. – Это опасно.

– Обычная прогулка. До конечного пункта назначения каких-то два километра.

– Ты знаешь, что я иметь в виду!

– Я знаю, что в мире попахивает грандиозным скандалом, – уклончиво произнес Бондарь. – Это все, что мне точно известно на настоящий момент. Будь умницей, Лиззи. Не заставляй себя упрашивать. – Его палец ласково скользнул по лицу американки, повторяя очертания ее скулы, щеки и подбородка. – Пришла пора расставаться, так всегда бывает. Но, как сказал поэт, предназначенное расставанье обещает встречу впереди.

Она упрямо помотала головой:

– Я ухожу из Си-Ай-Эй из-за тебя. Мое право быть рядом.

– Это право осуществится в Москве, – гнул свою линию Бондарь. – Ты вылетишь туда уже сегодня, вместе с ней. – Он обернулся, чтобы кивнуть на оцепеневшую Веронику Зинчук. – Расходы я возмещу.

– Москва! – горько воскликнула Лиззи. – Как я буду искать тебья в Москва, Женя? Такой большой, такой чужой город…

– Вы можете остановиться у меня, – вмешалась в разговор Вероника, после чего продиктовала адрес. – Женя вас обязательно найдет, правда, Женя? Соглашайтесь, Лиззи. Вы даже не представляете себе, что я пережила, пока валялась связанная в подвале и ждала, когда туда ворвется банда чеченцев, готовых затрахать меня до смерти.

– О, ты ждала этого, коньечно! – саркастически произнесла американка.

– Прекрати, – строго прикрикнул на нее Бондарь. – Вы, американцы, вечно кичитесь своим умением сострадать ближним. Вот и прояви сострадание. Не к вымирающим китам в Гренландии, не к голодающим в Эфиопии или канадским ласточкам. К вполне конкретному человеку, жизнь которого зависит от тебя. Если не хочешь лететь в Москву, просто доставь Веронику в российское посольство.

– Это должностное преступление, – сказала Лиззи, глаза которой остекленели от обилия противоречивых чувств, мыслей и желаний.

– Это просто человечный поступок, – возразил Бондарь.

– Ты никогда не станешь искать меня потом.

– Искать не стану. Найду обязательно.

Произнося эту высокопарную тираду, Бондарь постарался вложить в свой взгляд как можно больше уверенности, которой он вовсе не испытывал. Многоразовый секс с американкой произвел на него удручающее впечатление. Механическая, чужая, скучная и ограниченная особа – совершенный агрегат, а не женщина.

Словно в подтверждение этой мысли, голос заговорившей Лиззи был начисто лишен интонаций, как будто Бондарь имел дело с роботом из старого фантастического фильма.

– Мой мобил телефон 8-066-404-22-22, – сообщила она. – Эккьюмюлятор будет олл райт. Но я не буду олл райт, пока ты не позвонишь, Женя. – Лиззи повернулась к притихшей Веронике: – Я покупаю бильет, ты летьишь, я остаюсь. It's o'kay?

– О'кей, о'кей, – закивала певица. – Но не совсем. – Она прерывисто вздохнула.

– В чем дело? – недовольно осведомилась Лиззи.

– Фотографии. В телефоне Гванидзе сохранились мои фотографии.

– Порно? Секс?

– Да вы что! – обиделась Вероника. – Просто этот садюга заставил меня сняться рядом с покойником со скальпелем в руке. Как будто бы я… я…

– Забудьте об этом, – сухо произнес Бондарь. – Я уничтожу фото.

Вместе с телефоном, добавил он мысленно. Вместе с телефоном и его владельцем.

– Спасибо, – прошептала Вероника. – Как я могу вас отблагодарить?

– Об этом тожье забудьте, – поспешила вставить Лиззи. – Женя будьет отблагодарен мною.

– На этом заседание нашего маленького благотворительного общества считается закрытым, – объявил Бондарь, которому не терпелось избавиться от угнетающего женского общества. – Счастливого пути… Я позвоню, – произнес он, прикладывая указательный палец к раскрывшемуся рту американки. – Позвоню, будь уверена. «Если не забуду номер, – подумал он, осторожно выбираясь из машины с лучезарной улыбкой на губах. – Случается, даже самая безупречная память подводит. Особенно, когда мозгу отдан соответствующий приказ. Подсознание само сотрет продиктованные цифры. Нужно только ему не мешать. С глаз долой – из сердца вон, не так ли?»

– Я не собьираюсь ждать, – строптиво заявила Лиззи, высунувшаяся в окно. – Мне извьестен твой номьер, я буду звоньить, я буду слать SMS…

– Тогда я спокоен. – Бондарь поднял руку в прощальном жесте. – Пересаживайся за руль, разворачивайся и… с богом.

По его мнению, «с богом» подходило случаю лучше, чем «скатертью дорога».

– Спасибо вам за все, – с чувством крикнула Вероника из глубины машины. – Хотела бы я знать, кто вы такой на самом деле!

«Не приведи господь», – подумал Бондарь.

– Счастливого пути, – сказал он.

Веронике этого показалось мало.

– Кто вы? – спросила она.

– Так с ходу не объяснишь, а вам нужно поторапливаться, милые дамы. – Включая улыбку за улыбкой, Бондарь почувствовал, что у него начинает сводить скулы от напряжения.

К его облегчению, «Рено» наконец приглушенно заурчал и выплюнул в вечерний воздух первую порцию сизой гари. Он сунул руки в карманы куртки и сделал первый шаг, когда его остановил взволнованный окрик:

– Женя!

– Что? – Набор улыбок Бондаря был не бесконечен. Он нахмурился.

– А вещи? – спросила приподнявшаяся над крышей автомобиля Лиззи. – Ведь наши вещи остались в отеле.

Именно так она и выразилась: наши вещи.

Бондарь пощупал нагрудный карман, в котором хранились документы, деньги и конверт с уликами против Давида Гванидзе. Заставил себя расщедриться на еще одну улыбку, последнюю. И крикнул:

– Пусть моя сумка хранится у тебя.

– В качьестве залога, да? – просияла Лиззи.

– Ага, – кивнул Бондарь. – Мы ведь не прощаемся.

– So long, Jenia!

– So long, miss Lizzie.

– See you!

– Конечно, увидимся. Пока!

В сцене прощания пожелала принять участие вконец захмелевшая Вероника, но Бондарь уже сделал обеим дамам ручкой и стремительно двинулся прочь. Хорошо, что они не видели резко изменившегося выражения его лица. Потому что он больше не походил на человека, способного терпеливо выслушивать женские глупости, радостно скалясь при этом.

Перевоплощение было стремительным и необратимым. Бондарь шел по тропе войны – той самой пресловутой тропе, которая вела его все эти годы. Трус, заглянувший в его глаза, поспешил бы уступить дорогу. Храбрец схватился бы за оружие или приготовился защищаться каким-либо иным способом. Ну а Бондарь… он просто шагал вперед. Туда, где еще до полуночи неминуемо должна была пролиться кровь. Хорошо бы чужая, однако другой вариант не исключался тоже.

Каждый фазан желает знать, где сидит охотник

63

Дом выглядел весьма внушительно и добротно, словно проживал в нем не отпетый головорез, а коммерсант средней руки или ушедший на покой чиновник какого-нибудь министерства. Двухэтажный, с балконом, крытый жестью, он молчаливо возвышался над Бондарем, как бы предлагая убираться подобру-поздорову.

Возле крыльца разлеглись три черных с коричневыми подпалинами щенка. Они настороженно следили за человеком, беспрестанно почесываясь и кусая блох. Как только он шагнул вперед, щенки вскочили и пустились наутек. Никаких других признаков постороннего присутствия Бондарь не обнаружил.

Он качнул лестницу, приставленную к балкону. Судя по рассказу Вероники, она выбралась из дома именно по этой лестнице, а установил ее таксист, скорее всего намеревавшийся обворовать Гванидзе. Брошенную таксистом «Волгу» Бондарь уже отогнал подальше, припрятав в кустах. Оставалось решить, что делать с лестницей. Не долго думая, Бондарь отнес ее к ограде, вдоль которой тянулась линия примятой травы, и положил набок, надеясь, что в темноте хозяин дома не заметит, если положение лестницы слегка изменилось.

До наступления ночи оставалось около часа. Убедившись, что дорога пуста, Бондарь подошел к углу здания и легко вскарабкался наверх, используя в качестве опоры глубокие швы кладки. Забравшись на балкон, он проскользнул в спальню, спустился вниз и заглянул в подвал. Увиденное здесь полностью соответствовало рассказу певицы. Не теряя времени даром, Бондарь поспешил наверх, откуда можно было следить за дорогой. Быть застигнутым врасплох – плохо, но быть застигнутым врасплох без оружия – смерти подобно. Тем не менее шастать по кухне в поисках ножа или топорика для разделки мяса Бондарь не стал. Вместо этого он тщательно осмотрел балкон, оценил его высоту и прикинул, сколько шагов потребуется сделать хозяину дома от машины до двери.

После чего оставалось только ждать и надеяться, что планы Гванидзе и его сообщников не изменились.

Наступление ночи застало Бондаря дремлющим в старом плетеном кресле, стоявшем на балконе. Каждые две-три минуты он открывал глаза, вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Так отдыхают сторожевые псы и волки, а Бондарю частенько доводилось бывать в шкуре и тех, и других.

Теплый южный ветер пригнал из-за гор пышные облака, но луну они не скрыли – она проглядывала сквозь небесные прорехи где-то за левым плечом Бондаря. Это его вполне устраивало. Балкон оставался в густой тени дома, тогда как двор и прилегающая территория были залиты молочным светом. Все, что виднелось вокруг, было или черным, или серебристым. До тех пор, пока вдали не вспыхнуло золотистое мерцание фар.

– Добро пожаловать домой, ублюдок, – пробормотал Бондарь, откатывая воротник свитера.

Две дырки, пропаленные сигаретой, превращали шерстяной ворот в маску, скрывающую лицо. Чтобы не выдать себя белеющими в темноте руками, Бондарь сунул их в карманы куртки. Теперь его черная фигура сливалась со спинкой кресла. Ограждение балкона создавало дополнительную маскировку. Гванидзе никак не мог обнаружить присутствие непрошеного гостя, если только ему не вздумается посветить на балкон фонариком. Такое могло произойти, но было маловероятно. Во всяком случае, в это хотелось верить.

Через несколько минут до ушей Бондаря долетел рокот мощного двигателя, а потом во мраке возникли два хищных проблеска фар. На подъездной дороге возникла темная махина, по мере приближения превращающаяся в джип, тяжело переваливающийся на ухабах. Миновав распахнутые ворота, он остановился. Мотор заглох. Стало тихо. Озаренный фарами двор выглядел таинственно и потусторонне. Мужская фигура, спрыгнувшая на утоптанную землю, была под стать автомобилю – грузная, массивная, она некоторое время не двигалась с места. Бондарь тоже застыл, уподобившись статуе.

Прозвучал характерный щелчок передернутого затвора. Мужчина выключил фары, но в полную темноту двор не погрузился, поскольку луна продолжала исправно освещать окрестности.

Бондарь затаил дыхание. Мужчина сделал несколько шагов вперед и опять остановился. Казалось, он учуял опасность. Нетрудно было представить, как шевелятся его ноздри, как бегают по сторонам глаза, как нервно подергиваются губы. Рассмотреть как следует лицо мужчины не удавалось, но Бондарь не сомневался, что видит перед собой Давида Гванидзе собственной персоной. Бандита выдала косолапая походка и густая борода до середины щек. Чака-медведь. Нодар Ахметович Шалаев. Палач и убийца, воротившийся восвояси после дел неправедных.

Мышцы Бондаря рефлекторно напряглись, но он сохранял полную неподвижность. Справиться голыми руками с боевиком, умудрившимся выжить во время боев, перестрелок, засад и зачисток, не так просто, как проделывают это герои боевиков. Одно неверное движение – и пуля в жизненно важный орган обеспечена. Опытному вояке ничего не стоит вскинуть ствол в направлении источника малейшего шума. С расстояния 10–12 метров он попадет в Бондаря если не с первого, то со второго или третьего раза.

Было очевидно, что Гванидзе готов к любого рода неожиданностям. Чем ближе он подходил к крыльцу, тем более вкрадчивыми становились его движения. Возможно, его заставляло держаться начеку звериное чутье. Может быть, ему почудилось что-то настораживающее в окружающей обстановке. Как-никак Бондарь был третьим по счету человеком, побывавшим во дворе Гванидзе за сегодняшний день. Ничего удивительного, если тут произошли неуловимые для непривычного взгляда изменения. Не так поставленная лестница. Сдвинутый половик у двери. Еще какая-нибудь незначительная мелочь, бросившаяся в глаза хозяину.

Если это так, то он видел в темноте, как кошка.

Начиная терять Гванидзе из виду, Бондарь сантиметр за сантиметром приподнимался в кресле, всматриваясь в просветы между столбиками перил. Перед тем как занять позицию, он удостоверился в том, что кресло не скрипит под весом тела, однако не мог отделаться от опасения, что вспугнет противника.

Голова Гванидзе маячила примерно в трех метрах. Поставив одну ногу на ступеньку, он неожиданно взглянул на балкон. Инстинкт приказал Бондарю отшатнуться, но опыт заставил его замереть и прищуриться, скрывая тем самым блеск своих зрачков. Не подними он ворот свитера, ему бы несдобровать! Гванидзе держал пистолет на изготовку, обхватив спусковой крючок указательным пальцем.

– Эй, – тихо окликнул он. – Зачем прячешься, дорогой? Я тебя вижу. Выходи, поговорим.

Бондарь бесшумно проглотил слюну. Стыдно признаться, но незатейливая хитрость противника попортила ему немало крови. На самом деле это был обычный блеф мальчишек, играющих в прятки, и взрослых мужчин, охотящихся друг на друга всерьез. Обращаясь к невидимому чужаку, Гванидзе постоянно менял направление взгляда, надеясь уловить чье-то невольное движение.

Старая как мир история. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Но не каждому охотнику дано знать, что он сам является добычей.

Что касается Гванидзе, то он так этого и не понял. Сплюнул. Опустил голову. Поднялся ступенькой выше, очутившись в зоне, намеченной Бондарем.

Тут-то все и произошло.

64

Вскочив с кресла, Бондарь перемахнул через перила, скоординировав направление прыжка уже в полете. Его крик был страшен. Наверное, так орали красноармейцы летом сорок первого, прущие на фрицев с голыми руками. Идущие вперед очертя голову. Деморализующие врага и отпугивающие собственную смерть одним только криком и отчаянной решимостью.

А-а-а-а!!!

Надо отдать должное Гванидзе: он не застыл, парализованный ужасом, а успел повернуться навстречу опасности. Даже выстрелить успел, не целясь.

Вспышка слегка ослепила Бондаря, но не причинила ему ни малейшего вреда. Его ноги врезались в хрустнувшие плечи противника. Потеряв равновесие, тот нелепо взмахнул руками и начал валиться с крыльца, опережая кувыркающийся в воздухе пистолет.

Приложившийся спиной об острые грани ступеней, Бондарь охнул, что не помешало ему продолжить атаку. Не отвлекаясь на упавший пистолет, он коршуном налетел на Гванидзе, молотя его кулаками, как боксерскую грушу. Сопротивления практически не последовало. Вяло отбивавшийся чеченец действовал только одной рукой, поскольку вторая висела плетью. Подмятый Бондарем под себя, он был смертельно бледен и почти не реагировал на свирепый мордобой, от которых клацали его зубы. Это был шок. Судя по всему, у Гванидзе была сломана ключица. Бондарь еще только занес кулак для прицельного удара в верхнюю губу, когда противник окончательно обмяк, потеряв сознание. И все же Бондарь довершил начатое. Кулаки стискивают не для того, чтобы разжимать их раньше времени.

Бац! Гванидзе вздрогнул, выпустив изо рта струйку крови, но на боль не отреагировал. Это было импульсивное сокращение мускулов. Раздосадованный Бондарь оставил противника в покое. Сделал он это с явной неохотой. Гнев редко затмевал его разум, однако сейчас он был готов избивать распростертого на земле чеченца до потери пульса. Без тени сострадания. Смертным боем. Достаточно было вспомнить, как Гванидзе обходился со своими жертвами, чтобы пожелать ему сдохнуть в таких же мучениях.

Нагибаясь за пистолетом, Бондарь почувствовал ноющую боль в пояснице, но ни позвоночник, ни ребра повреждены не были. Ему понравилось, что он увидел: старый добрый «ТТ» заводской сборки. Надежный и безотказный, как отбойный молоток. Долби в кого хочешь, сколько патронов хватит. А обойма была полнехонька. К превеликому удовольствию вооружившегося Бондаря.

Слегка размявшись, он сунул пистолет за пояс, присел рядом с Гванидзе и поочередно оттянул ему оба века. Один глаз, как и следовало ожидать, закатился, дико поблескивая влажным белком. Второй глаз пристально смотрел в небо. Он был стеклянным, так что последние сомнения Бондаря отпали. Перед ним лежал Нодар Шалаев, он же Давид Гванидзе. Вполне живой, хотя и временно недееспособный. Прикинув, что беспамятство чеченца продлится никак не меньше десяти минут, Бондарь обыскал его. Он взял себе лишь паспорт, ключи от джипа, исписанный корявым почерком блокнот и мобильный телефон, в памяти которого хранились не только компрометирующие Веронику Зинчук снимки, но и масса другой полезной информации. В Москве тщательно изучат все телефонные номера, с которыми поддерживал связь Гванидзе, и непременно вычислят некоторых абонентов. Пролистнув электронную записную книжку, Бондарь обнаружил там, к примеру, телефон американского резидента Барри Кайта. Фигурировал там также начальник жандармерии Тутахашвили. С этой троицей было все ясно. Скованные одной цепью, связанные одной целью.

Строчка из полузабытой песни подсказала Бондарю план дальнейших действий. Открыв багажник «Лендровера» в поисках троса, он присвистнул. Оружия было не так уж много: автоматы Калашникова с подствольными гранатометами да боеприпасы к ним в трех ящиках. А вот взрывчатки, привезенной в джипе, хватило бы на то, чтобы стереть с лица земли целый поселок. Найти бы такой, в котором живут сплошь подонки и негодяи, мрачно подумал Бондарь.

Решив разобраться с арсеналом попозже, он отыскал трос и, разматывая его на ходу, приблизился к Гванидзе. Затянул у него под мышками петлю, сходил к «Лендроверу», включил зажигание. Вернулся с пластиковой бутылкой воды. Вылил ее на Гванидзе.

Тот пришел в себя и завозился, ошалело таращась на Бондаря. Он еще не вполне оклемался – только пучил глаза да нечленораздельно мычал. Его физиономия оставалась неправдоподобно белой. Словно кто-то прицепил к алебастровому бюсту театральную черную бороду. Усмехающийся Бондарь не расслабился и не терял бдительности, наблюдая за пленником. Шли минуты. Каждое движение Гванидзе, каждая гримаса свидетельствовали о том, что он постепенно приходит в себя, начиная адекватно воспринимать окружающий мир. Его приобретший осмысленность взгляд, устремленный на Бондаря, говорил, что капитуляции без боя не будет. Несмотря на поврежденную левую руку, сдаваться Гванидзе не собирался. Он все еще оставался противником опасным и непредсказуемым. Способным на сопротивление.

– Кто ты? – хрипло спросил он.

– Человек, которого прислали по твою душу, – ответил Бондарь.

– Откуда?

– С Лубянки.

– А, эфээсбэшник…

Гванидзе приподнялся на локте, как бы для пренебрежительного плевка, а на самом деле для того, чтобы оценить окружающую обстановку. Его зрячий глаз уставился на трос, перехвативший грудь. Он вознамерился ослабить петлю, но Бондарь всадил пулю между его раскинутыми ногами.

– Спокойно! Никаких резких движений.

Гванидзе резко расхохотался:

– Зачем пугаешь? Я ведь нужен тебе живым, верно?

– До некоторых пор. – Сделав такое туманное заявление, Бондарь присел на корточки. Он держал пистолет свободно, направив дуло в пространство между собой и пленником, но было заметно, что обращаться с оружием он любит и умеет.

– Чего ты хочешь? – спросил Гванидзе тоном падишаха, беседующего со стоящим на коленях слугой.

– Пока что поговорить, – ответил Бондарь.

– Говори, а я послушаю.

Гванидзе приподнял голову, прислушиваясь.

– Подмогу ждешь? – усмехнулся Бондарь.

– Не твое собачье дело.

– Желаешь умереть героем? Вынужден тебя огорчить. Красивой смерти ты не заслуживаешь. Слишком уж ты кровожадная тварь, чтобы рассчитывать на какие-то поблажки.

– Не нужны мне твои поблажки. – Гванидзе скривился. – Стреляй, и дело с концом.

– Когда дело дойдет до этого, обязательно выстрелю, не сомневайся, – заверил его Бондарь. – Но лишь в том случае, если ты правдиво ответишь на мои вопросы. Иначе…

– Что иначе?

– Поищу в доме скальпель или какой-нибудь другой подходящий нож, – холодно ответил Бондарь. – Буду резать тебя на куски и слушать, как ты орешь благим матом. Ты этого добиваешься?

– Ах, как страшно, – насмешливо забулькал Гванидзе, запрокинув голову и двигая заросшим волосами кадыком. – Ты не услышишь от меня ничего, щенок. Не трать время напрасно. Смерти я не боюсь.

– А мучений?

– Что-то мне до сих пор не приходилось слышать о том, чтобы чекисты с Лубянки были способны пытать пленных, к тому же раненых. – Гванидзе покачал головой. – Будь ты спецназовцем ГРУ, я бы еще подумал над твоими словами. Но ты обыкновенный столичный чистоплюй. Белоручка.

– Ты так полагаешь? – вкрадчиво осведомился Бондарь.

– Полагаю. Я думаю, мы просто посидим здесь, поболтаем немного, пока не явится команда спасения из моего министерства по чрезвычайным ситуациям, хе-хе. Или ты спустишь курок, торопясь спасти свою шкуру. – Гванидзе повысил голос: – Говорю тебе: стреляй! Для чего-то другого у тебя кишка тонка!

– Пожалуй, пришла пора заняться твоими кишками, – сказал Бондарь, направляясь к распахнутой дверце джипа.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Уже сказал.

– Погоди, – заволновался Гванидзе. – Мы ведь только начали переговоры!

– Какие могут быть переговоры с террористами?

Вопрос был заглушен взревевшим двигателем «Лендровера», но Гванидзе услышал. Ломая ногти, он попытался освободиться от петли троса. Ничего другого он не успел.

65

В незапамятные времена древние славяне наиболее злостных недругов предавали размычке – раздирали лошадями, пущенными во весь опор. Половцы развлекались тем, что привязывали этих самых славян к седлам своих скакунов и, волоча их на аркане, скакали по степи до тех пор, пока позади не оставались кровоточащие куски мяса.

С той поры утекло немало воды… и крови. В области пыток и военного дела произошли грандиозные перемены. Да только изменилась ли от этого человеческая суть? Нисколько. Бесконечные войны продолжались, становясь из века в век все более жестокими, все более кровопролитными. А на войне как на войне. Тут свои законы. Не Бондарь их выдумал, и не ему было их отменять.

Включив радио, чтобы не слышать воплей, доносящихся снаружи, он довел скорость «Лендровера» до сорока километров в час. По непостижимой иронии судьбы, крутили старый хит Вероники Зинчук. Она пела про то, что сгорает от любви: «Хватит, довольно! Мне тяжко, мне больно!» Поскольку текст сочинялся задолго до поездки Вероники в Грузию, голос ее звучал неискренне. Откуда ей было знать тогда, что такое настоящая боль?

Мысленно пожелав певице поскорее попасть домой и оправиться от выпавших на ее долю испытаний, Бондарь остановил машину и выбрался оттуда, не захлопнув за собой дверцу.

Гванидзе, с ветерком проехавшийся по грунтовке, встретил его страшными проклятиями, сопровождавшимися требованиями немедленно отвязать его от джипа. Затянувшийся трос затруднял его речь, но он не умолкал ни на секунду, опасаясь продолжения экзекуции.

– Не нравится? – безучастно спросил Бондарь.

Ответом была новая порция ругательств. Волочась за джипом, Гванидзе потерял вставной глаз и добрую половину одежды. Брюки, что называется, превратились в шорты, а от клетчатой рубахи остались сплошные лохмотья. Кроссовок на ногах не было. Извиваясь, как червяк на крючке, Гванидзе силился справиться с мертвым узлом троса, но его старания были тщетны.

– Когда подъедут твои друзья-товарищи? – спросил Бондарь невыразительным голосом, в котором не угадывалось ни тени сострадания. – Куда? В котором часу? Сколько их? На чем они прибудут? Номер машины? Вот перечень вопросов, на которые ты должен ответить. Или поехали кататься дальше?

– Ты труп! – заорал Гванидзе, бешено вращая единственным глазом. – Я тебя на шашлык порежу и собакам скормлю!

– Собаки обойдутся большим, сочным куском сырого мяса, – молвил Бондарь. – Тем, который от тебя останется к концу нашего путешествия.

Он приготовился вернуться за руль.

– Шайтан с тобой, – заголосил Гванидзе. – Я скажу. Все равно это тебе не поможет.

Можно ли было ему доверять? С одной стороны, примененная к нему жесткая мера воздействия должна была настроить его на откровенный лад. С другой стороны, ничто не мешало Гванидзе врать напропалую, поскольку проверить его слова не представлялось возможным.

– Хочешь мне отомстить? – поинтересовался Бондарь. – Говори правду.

– А ты как думаешь? – злобно спросил Гванидзе, тяжело перевернувшись с живота на спину. Его стесанное об камни брюхо представляло собой сплошную ссадину.

Радуясь, что темнота не позволяет рассмотреть подробности, Бондарь неспешно закурил и сказал вот что:

– Слушай меня внимательно. Я тут один, но сам ты со мной не справишься. Твоя смерть может быть быстрой, а может быть долгой и мучительной, но она неизбежна. Я тебя убью в любом случае, и ты это понимаешь. Но давай рассуждать логично. – Присевший на корточки Бондарь лениво выпустил сигаретный дым. – Что будет потом? Я не загробный мир имею в виду, а тот, в котором мы с тобой пока что находимся. Итак… – Очередная затяжка. – Ты умираешь, а я исчезаю с места событий, и никто никогда не узнает, кто расправился с Чакой-медведем. Нравится тебе такой расклад?

– Нет, – выдохнул Гванидзе, внимательно слушая неторопливую речь Бондаря. Тот понимающе кивнул:

– Так я и думал. Но вот другой вариант. Ты говоришь мне правду. Сдаешь своих сообщников с потрохами. В таком случае я непременно захочу с ними встретиться. В одиночку. Если они меня прикончат, ты будешь отмщен, Чака. – Бондарь улыбнулся, словно такое предположение показалось ему забавным. – Может быть, мы даже свидимся с тобой в аду, чтобы продолжить там выяснение наших отношений. Но для этого необходимо, чтобы я вышел на твоих орлов. Только они способны разделаться со мной.

– Они разделаются, – пообещал Гванидзе.

– Тогда выкладывай начистоту, когда и на чем они прибудут, – миролюбиво предложил Бондарь.

– Хочешь сказать, что тебе жить надоело?

– Не то чтобы очень. Но носиться со своей жизнью, как с писаной торбой, я не привык. Беречь ее – берегу, но не цепляюсь.

– Странный русский, – процедил Гванидзе, обращаясь то ли к ночному небу, то ли к луне, наблюдающей за происходящим из-за облачного занавеса. – Такие редко попадаются.

– Редко, но метко, – отрезал Бондарь. – Кроме того, попался ты, а не я. Решай.

– А я уже решил.

– Говори.

– Я расскажу тебе то, о чем ты просишь.

– Давай, – кивнул Бондарь.

– Сначала выслушай мое условие.

– Ну, Чака, это уже перебор… Торговаться с тобой я не стану.

– Постой! – торопливо крикнул Гванидзе, видя, что Бондарь направляется к джипу. – У меня совсем простое условие.

– Только не говори, что ты сделаешь это сам.

Гванидзе засмеялся своим резким неприятным смехом, но смеялся он очень осторожно, оберегая от сотрясения сломанную ключицу:

– Я не дурак. Вряд ли ты вернешь мой пистолет и оставишь меня одного минут на пять, как об этом пишут в книгах.

– «Вряд ли» слишком мягко сказано, – подтвердил Бондарь.

– Но немного поиграть в благородство не откажешься, верно?

Глаз Гванидзе впился в глаза Бондаря, выискивая там ответ. Тот ответил ему прямым немигающим взглядом:

– В благородство не играют, Чака. Оно либо есть, либо его нет.

– У тебя должно быть.

– Допустим.

Бондарь продолжал внимательно смотреть на Гванидзе. Тот держался неплохо, учитывая, что через несколько минут все будет кончено. Может, у него в запасе имеется какой-то коварный трюк, который он собирается продемонстрировать? Но Гванидзе просто лежал на спине, лежал устало и расслабленно, не проявляя ни малейших признаков агрессии.

– Хочу попросить тебя о маленьком одолжении, – угрюмо сказал он, уронив голову на землю. – Я мусульманин, понимаешь? Дай мне произнести свою последнюю молитву перед тем, как выстрелишь. – Тон Гванидзе сделался просительным. – Хорошо? Это продлится недолго, потом можешь стрелять. Каждому предстоит когда-то умереть. Тебе тоже.

Бондарь взглянул на равнодушную луну и пожал плечами:

– Хорошо, Чака. Я дам тебе пять минут. Но если ты вздумаешь выдвинуть еще одно условие, то у тебя не останется даже пяти секунд. – Он многозначительно прикоснулся к рукоятке пистолета. – Поэтому хватит морочить мне голову. Приступай к исповеди.

И Гванидзе заговорил…

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит

66

Громады горных хребтов тянулись к недосягаемым звездам. Пустынная дорога вызывала в памяти лермонтовский кремнистый путь. Стоящий на ней «Лендровер» выглядел неуместно, как лоток мороженщика или игровой автомат. Автомобиль не имел никакого отношения к вечности, которой дышало все вокруг. Вечными были небо, горы и лунный лик, изъеденный космической проказой. Все люди, которые когда-либо смотрели на них, давно обратились в прах. Та же участь ожидала ныне живущих и еще не родившихся. Осознание этого факта настраивало на мрачный и торжественный лад. Казалось, вот-вот зазвучит органная месса Баха.

Услышав почти все, что он хотел услышать, Бондарь медленно распрямился во весь рост. Оставался еще один маленький, но важный нюанс. Напустив на себя маску полнейшего равнодушия, Бондарь произнес:

– Хочу, чтобы ты узнал, как я собираюсь покончить с твоими сообщниками, Чака. Перестрелки не будет, не надейся. Джип набит взрывчаткой. Я заминирую его и оставлю на шоссе. Парни, которые едут сюда, наверняка опознают твой «Лендровер». Они остановятся, чтобы поздороваться. И вы поздороваетесь. – Бондарь поднял глаза к небу. – Там.

– Скажи, ты действительно желаешь их смерти? – спросил нахмурившийся Гванидзе.

– Зачем бы еще я тратил время на болтовню с тобой?

– Тогда тебе придется принять бой.

– Почему? – удивился Бондарь, ничем не выдавая своих истинных чувств.

– За оружием должны приехать новенькие, – пояснил Гванидзе. – Они понятия не имеют, какая у меня тачка. Трюк со взрывчаткой не сработает. Ты будешь вынужден вести честный бой.

Он сказал: честный. И это после того, как Бондарь услышал от пленного, что в ожидаемом микроавтобусе будет не меньше троих боевиков! Следовательно, их окажется там минимум в два раза больше. Просто Гванидзе не хотел допустить, чтобы противник избежал возмездия. Охваченный этой идеей-фикс, он не заметил, как проговорился. Бондарь, в свою очередь, выяснил очень важную для себя вещь.

Боевики не знают, какая машина у поставщика оружия. Следовательно…

Бондарь усмехнулся.

– Тебя это не касается.

– Не тебе решать, что меня касается, а что нет, – спесиво заявил Гванидзе.

– Ой ли?

Бондарь качнул стволом пистолета. Рука не поднималась. Не поднималась она убить безоружного человека. Пусть не человека – нелюдь. Заклятого врага.

– Для тебя все в прошлом, – буркнул Бондарь, собирая волю в кулак. – Будущего у тебя уже нет. Да и настоящего осталось совсем ничего.

Направив «ТТ» на Гванидзе, он заставил себя вспомнить, как выглядели несчастные жертвы этого живодера. Что они должны были испытывать, когда их кромсали скальпелем? Стоит проявить малодушие, пощадив пленника, и этот кошмар повторится снова и снова. Здесь, в Грузии. В Чечне. В Краснодарском крае. Где угодно. Когда угодно. Разве Бондарь вправе допустить такое? Нет, конечно же, нет, тысячу раз нет, нет и нет.

Отчего же онемел палец, обхвативший спусковой крючок?

Стреляй, мысленно приказал себе Бондарь. Убей гадину. Уничтожь врага. Лежачего, раненого, беспомощного. Прямо сейчас. В упор. За тебя этого никто не сделает, капитан.

Палец согнулся на доли миллиметра.

Не сводя взгляда с его побелевшего сустава, Гванидзе крикнул:

– Эй! А моя молитва?

– Молись, – кивнул Бондарь, стараясь говорить самым ровным тоном, на который был способен. Пятиминутная отсрочка смертного приговора принесла невероятное облегчение. Как будто Гванидзе намеревался убить Бондаря, а не наоборот.

– Молись, – повторил он, становясь к пленнику вполоборота.

– Лучше бы ты совсем отвернулся, – проворчал тот.

– К тебе? Спиной?

– Ладно, как знаешь, только не перебивай меня, – сказал Гванидзе. – Я дам знать, когда закончу. И стреляй не в лицо, а в сердце, договорились?

– Десять секунд прошло, – произнес Бондарь деревянным голосом.

Зыркнув на него, Гванидзе принял сидячую позу, подогнул ноги и поднес ладони к лицу, беспрестанно оглаживая ими бороду. Послышалась невнятная скороговорка, изредка прерываемая заунывными завываниями. Бондарь не выпускал пистолет из руки, но держал его дулом вниз. Он смотрел вдаль. Гванидзе, находящийся на периферии его зрения, выглядел как бесформенное пятно. Если бы он сделал резкое движение, Бондарь бы среагировал моментально. Но никаких резких движений не было. Просто из рваного рукава Гванидзе миллиметр за миллиметром выдвигалось стальное жало.

Он извлекал скальпель из специального браслета, когда делал вид, что бьет низкие поклоны. Медленный, монотонный ритм молитвы при этом не менялся, усыпляя внимание противника.

Наконец скальпель, прижатый большим пальцем к ладони, был готов к броску. Не прерывая бормотания, Гванидзе занес руку.

Неуловимое движение – и вот уже серебристая полоска стали рассекает темноту, а вскочивший на ноги чеченец бежит на Бондаря, намереваясь сшибить его на землю, чтобы воспользоваться преимуществами в весе и внезапности нападения. Расчет был верен. Скальпель не мог убить противника, но должен был ошеломить его, парализовать, заставить позабыть о пистолете. Сумей тот увернуться – он все равно терял драгоценные мгновения. Вздрогни он от боли – его выстрел будет неточен. Одного не учел Гванидзе. Ему противостоял не просто абстрактный противник. Ему противостоял капитан Бондарь.

Не моргнув глазом, он принял скальпель левым плечом, одновременно открыв огонь из-под приподнятой руки, от пояса. Пули дырявили набегающего Гванидзе снизу вверх, прошивая его насквозь. Указательный палец Бондаря безостановочно нажимал на спусковой крючок, торопясь реабилитироваться за свою недавнюю неповоротливость.

Паф-паф-паф-паф-паф!

Все пять пуль вошли Гванидзе в сердце, как тот и просил. А потом Бондарь сделал шаг в сторону, пропуская бегущую по инерции тушу. Подобную грацию демонстрируют тореадоры, уворачивающиеся от быка. Но после этого они не лезут в карман за сигаретами и не закуривают, глядя на агонизирующую жертву.

А Бондарь закурил. И посмотрел.

Свалившийся ничком Гванидзе мелко подрагивал, вытекающая из него кровь была на вид черной, как лужа дегтя. Вырвав скальпель из плеча, Бондарь перебросил сигарету в угол рта и, прищурившись, полюбопытствовал, какого же цвета его собственная кровь? Она была привычно красной.

Значит, все в порядке.

Хмыкнув, Бондарь скинул куртку и занялся изготовлением повязки. Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

Ваше слово, товарищ «Калашников»!

67

До рассвета он просидел в трофейном «Лендровере», не позволяя себе вздремнуть даже на пять минут. Неудобная поза помогала справляться с сонливостью. Тонированные стекла джипа затрудняли обзор, поэтому Бондарь наблюдал за шоссе позади себя, высунувшись из открытого окна. Ему был виден отрезок дороги длиной в полкилометра. Автомобиль, идущий со средней скоростью, мог преодолеть открытое пространство примерно за тридцать секунд. Это не давало возможности расслабиться. Вытянув ноги на обеих передних сиденьях, Бондарь сидел, опираясь спиной на дверцу, и почти неотрывно глядел назад.

От непрерывного курения горчило во рту. Свои сигареты закончились, поэтому пришлось перейти на слабенький «Парламент» покойного Гванидзе. Непривычный фильтр и травяной привкус табака раздражали Бондаря. Докурив сигарету, он давал себе слово не прикасаться к следующей, но всякий раз поступал вопреки здравому смыслу.

Небо затянуло сплошной облачной пеленой. Поначалу луна смотрелась, как фонарь, затонувший в небесной пучине, а потом расплывчатое пятно света исчезло. Мрак поглотил его.

Это наводило на невеселые размышления. В мозгу Бондаря всплыли стихи, которых он знал немало. Однажды ему довелось проторчать в засаде несколько суток, а под рукой у него оказался поэтический сборник. Безотказная память зафиксировала добрую половину прочитанных виршей, что причиняло известные неудобства. Они, как правило, сочинялись людьми по натуре мрачными, разочаровавшимися в жизни. Даже в тех стихотворениях, где речь шла вроде бы о чем-то светлом, ощущалась беспросветная тоска.

Не разглядеть за горизонтом ни черта.

Даль вечно за семью печатями хранится.

Кому-то, может быть, условная черта.

А мне так попросту запретная граница.

Очерчен круг. И мне ужасно душно в нем.

Стена прозрачна. Только не сбежать из склепа.

Мой мир, обманчиво просторный ясным днем,

Так тесен ночью, и во мрак я тычусь слепо.

Терзает душу вечной тайной неба синь.

Что там, за занавесом, от меня закрытым?

И мой усталый взор, куда его ни кинь,

Все тянет снова к горизонту, как магнитом.

Мысленно восстановив все три куплета, Бондарь невольно усмехнулся. Его, образно выражаясь, усталый взор тоже был устремлен к горизонту. Туда, откуда должен был появиться белый микроавтобус «Мерседес», набитый вооруженными до зубов боевиками. Такое вот маршрутное такси по-кавказски.

Хорошо бы сейчас сюда парочку умников из Европарламента, лениво размышлял Бондарь. Да американских сенаторов с конгрессменами. Наблюдатели от ООН тоже не помешали бы. И, уж конечно, пошло бы на пользу пребывание здесь отчаянным отечественным либералам и бескомпромиссным борцам за соблюдение прав человека. Вся эта говорливая публика шибко сокрушается по поводу ущемления свобод чеченских сепаратистов. Но что запели бы эти отцы кавказской демократии, окажись они нос к носу со звероподобными горцами, умеющими лишь убивать, пытать, насиловать?

Решив, что песнь их была бы жалобной и фальшивой, Бондарь снова не удержался от кривой усмешки. Эта манера улыбаться одной половиной рта появилась у него после гибели жены и сына. Глаза же его оставались при этом холодными и пугающе пустыми. Будучи зеркалом души, они исправно отражали то, что творилось у Бондаря внутри.

Продырявленное плечо беспокоило его меньше, чем волчья тоска, поселившаяся в сердце. Рана почти не болела. Сердце напоминало о себе постоянной ноющей болью. Особенно теперь, когда Бондарь бодрствовал в глухой ночи в чужом автомобиле на пустынной полузаброшенной дороге.

Рядом лежал армейский «АК» с запасным рожком. От него остро пахло машинным маслом, и всякий раз, улавливая его, ноздри Бондаря трепетали. Им не терпелось ощутить терпкий аромат пороховой гари. Запах сражения. Запах возмездия. Запах победы, кружащий голову похлеще самого крепкого мужского одеколона.

«Лендровер» находился примерно в четырех километрах от дома Гванидзе. Дорога, убегающая вперед, была тщательно изучена Бондарем, и он мысленно просчитал все свои действия с того момента, когда белый микроавтобус вынырнет из-за поворота. Оставалось лишь смотреть назад и ждать, ждать, ждать. Самый неприятный аспект военных действий. Выматывающий не только морально, но и физически.

Ночь мало-помалу серела, растворяясь в предрассветных сумерках. Моросил мелкий дождь, наполняя тишину тревожным шорохом. Выбравшись из машины, Бондарь как следует размялся, прополоскал рот найденной в салоне минералкой и смочил лицо. Он вытирался растянутым воротом свитера, когда его взгляд наткнулся на белое пятнышко, ползущее вдоль подножья горы. Через полминуты оно скрылось за деревьями.

Усевшись за руль, Бондарь включил зажигание и запустил двигатель на холостых оборотах. «Лендровер» покатился вперед за несколько секунд до появления подозрительного автобуса. Сидящие в нем не должны были заподозрить, что кто-то дожидался их на шоссе специально. Если бы из-за скалы появился не тот пассажирский «Мерседес», который был нужен Бондарю, он проехал бы немного вперед, пропустил машину, а потом вернулся на исходную позицию.

Однако это был тот самый микроавтобус. С дагестанским номером.

Удерживая джип на скорости пятьдесят километров в час, Бондарь поднял тонированное стекло со своей стороны. Из пошедшего на обгон «Мерседеса» не было видно, кто сидит за рулем «Лендровера». Стоило автомобилям поравняться, как Бондарь прибавил газ.

Не позволяя микроавтобусу вырваться вперед, он вынуждал его мчаться по встречной полосе, плавно повторяющей изгиб пропасти. Но на этом участке дороги обострять ситуацию было рано. Замыслу Бондаря мешало бетонное ограждение, окаймляющее ленту шоссе.

«Мерседес» непрерывно сигналил, призывая его к порядку. Повернув голову, он увидел кабину, в которой смутно вырисовывались очертания двух мужских фигур. Три четверти микроавтобуса занимал сплошной фургон без окон и дверей. «Сколько вас там, на рубль сушеных? – отстраненно подумал Бондарь. – Надеюсь, полным-полна коробушка?»

Увеличив скорость, он резко бросил джип влево, нанеся сокрушительный удар в гладкую скулу «Мерседеса». Вильнув, тот выехал колесами на обочину, пыля по самой кромке. Слегка притормозивший Бондарь не замедлил повторить маневр. Колеса микроавтобуса, потерявшие сцепление с ровной поверхностью, понесли его по пологому склону, заканчивающемуся руслом пересохшей речушки. Он еще раскачивался, скрипел и хрустел щебнем, когда Бондарь выпрыгнул из джипа.

Удаляющийся «Мерседес» с грохотом опрокинулся набок, показывая свое плоское черное брюхо в сосульках застарелой грязи. Готовя на бегу автомат к бою, Бондарь в несколько прыжков добрался до обкатанных водой валунов и упал на холодные камни.

Было уже довольно светло. Он отчетливо видел голову боевика, высунувшуюся из пассажирского окна. Снести ее автоматной очередью ничего не стоило, однако Бондарь открыл стрельбу не раньше, чем заметил направленный на него ствол. Перед ним определенно находился вооруженный бандит, и очень скоро этого бандита не стало. Дергаясь в такт перестуку «калашникова», он провалился внутрь кабины, откуда донесся яростный гортанный возглас.

Эхо автоматной очереди пошло гулять по горам, по долам. Над верхушками деревьев зарябило от множества потревоженных птиц.

Одна створка задней двери микроавтобуса распахнулась наружу от сильного пинка ногой в военном ботинке. Из темного чрева наперебой затарахтели автоматы. Пока Бондарь не обнаруживал себя, чеченцы били наугад, сосредоточив огонь на пустом джипе. Было слышно, как десятки пуль прошивают его, но шума от этого было много, а толку мало. Большая часть бензина из бензобака «Лендровера» была предусмотрительно слита в канистру, а канистра и взрывчатка находились далеко от поля боя.

Что-что, а воевать Бондарь умел и любил. Грохот вражеских автоматов был для него привычной музыкой.

Высунувшегося из фургона чеченца отшвырнуло обратно тугой струей раскаленного металла. Выпустив в него очередь, Бондарь приник к валуну, пережидая шквал ответного огня. По камням, за которыми он прятался, словно ломом колотили, откалывая зазубренные осколки. Галька, устилавшая склон, щелкала, взрываясь фонтанами кремнистого крошева.

Улучив удобный момент, Бондарь выглянул, чтобы срезать второго боевика, высунувшегося из кабины по пояс. Упавший на продырявленную дверцу, он чем-то напоминал погибшего в неравном бою танкиста. И бой действительно был неравным! К трем автоматам, стреляющим из фургона, присоединился дробный стук ручного пулемета.

Четыре вражеских ствола безостановочно выплевывали десятки пуль в секунду, выискивая цель. Огрызаться из автомата было бессмысленно. Предположив, что половина боевиков вот-вот кинется в атаку под прикрытием остальных, Бондарь вытащил из кармана куртки гранату, сорвал чеку, сделал короткую паузу и метнул гранату в открытый фургон.

Умение и везение – вот что требовалось ему в этот момент. И того, и другого хватило. Пересвист пуль утонул в грохоте разрыва. Между тем в правой руке залегшего Бондаря уже находилась вторая граната, последовавшая за первой. Очень может быть, что она была потрачена впустую, однако Бондарь не успокоился, пока не разрядил в полыхающий микроавтобус все оставшиеся в магазине патроны. Мгновенно сбросил опустошенный рожок, вогнал на его место другой и только потом позволил себе подняться во весь рост.

Возле огненного куста, выросшего на голом каменистом откосе, корчились две человеческие фигуры. Охваченные оранжевым пламенем, они казались совершенно черными. Наведя на них горячий ствол «АК», Бондарь расщедрился на пару одиночных выстрелов.

Иногда можно позволить себе милосердие и сострадание. Это был именно такой случай.

Над всем Тбилиси пасмурное небо

68

И снова неурочный ранний звонок разбудил Барри Кайта и подбросил его на кровати, точно ломтик хлеба, выстреленный из тостера. И снова его рука первым делом схватилась не за телефонную трубку, а за рукоять полицейского «кольта» сорок пятого калибра, спрятанного под подушкой. Это был уже достаточно привычный, отработанный жест. В последнее время Кайт был на взводе.

Держа в одной руке револьвер, а в другой – радиотелефон, сонный Кайт бросил в нее хриплое:

– Хэлло?

– Доброе утро, – прозвучало в ответ.

Голос принадлежал ненавистному капитану ФСБ, Евгению Бондарю. Невелика шишка. Русский. Представитель третьего мира… и третьего сорта.

– Вы знаете, который час? – сердито поинтересовался откинувшийся на спинку кровати Кайт. – Почему вы все будите меня ни свет ни заря?

– Кто – все? – удивился Бондарь.

– Это не имеет значения. Меня интересует другое. Откуда вам известен номер этого телефона?

– От нашего общего знакомого.

– Вы хотите сказать, от Лиззи?

– Она еще не сменила пол, – заверил собеседника Бондарь. – По-прежнему остается существом женского рода.

– Существом, – тупо повторил Кайт. – Существом, ага, ага… Ничего не понимаю!

– Лиззи – женщина, так?

– Предположим.

– Я знаю это совершенно точно, – заявил Бондарь.

– И что из этого? – рявкнул Кайт.

Разбуженный Шон Натс, паблик рилэйшен мэн компании «Эско», оторвал голову от подушки и, сонно прищурившись, увидел перед своим носом ствол револьвера, которым нервно помахивал босс.

– Немедленно убери пистолет, honey, – потребовал Шон, не сводя опасливого взгляда с «кольта». – Шутки такого рода могут отрицательно сказаться на моей потенции.

– Shut up! – велел ему заткнуться Кайт, прикрывая микрофон. Слишком грубым и слишком жилистым оказался специалист по пиару, чтобы с ним церемониться. – Что из этого? – повторил он в трубку, перемещаясь в ванную комнату. С грохотом положив револьвер на полку, Кайт услышал довольно пространную тираду, заставившую его опуститься на край ванны.

Общий знакомый, упомянутый Бондарем, был Давидом Гванидзе. Русский капитан утверждал, что взял его в плен и приступил к допросу. Он предлагал коллеге и партнеру как можно быстрее присоединиться к нему, чтобы не пропустить подробностей.

«Черт подери, – подумал похолодевший Кайт. – Этот русский оказался настырнее, чем казалось вначале. Настырнее и, к счастью, еще бестолковее, чем я думал. Надо же: он говорит таким тоном, словно надеется меня обрадовать! Неужели в его бестолковую башку до сих пор не закрадываются мысли о том, что мы играем с ним в кошки-мышки? Что ж, в таком случае не все потеряно».

– Хорошо, очень хорошо, – с чувством произнес Кайт, переступая озябшими ступнями по кафельному полу.

– Что хорошо, что прекрасно? – изумился Бондарь. – Этот упрямый горец твердит, что готов умереть под пытками. У вас есть какие-нибудь надежные средства, чтобы развязать ему язык?

– Надежные средства, ага, ага, – пробормотал Кайт. – Найдем. Лиззи с вами?

– Нет. Мы тут вдвоем, я и мой пленник. Правда, я здорово сработал? – В голосе Бондаря прорезались хвастливые интонации. – Хорошо, что я не поверил той газетной статье, которую вы мне давали прочесть. Теперь международный террорист в наших руках. – Торжествующий смешок. – Мы с вами по медали отгребем, коллега. Нас скоро по всем телеканалам показывать будут… Не забыть бы постричься в хорошей парикмахерской, – озабоченно добавил Бондарь.

«Кретин, полный кретин, – с облегчением понял Кайт. – Доверчивый олух и простофиля, каких свет не видывал. Переиграть его не составит труда. Своим звонком он подписал себе смертный приговор».

– Где стажер Лиззи Браво? – строго спросил Кайт.

В ванную заглянул Шон Натс и застыл на пороге, давая возможность полюбоваться своим мужским достоинством.

– Она меня бросила, – уныло признался Бондарь.

– Вот так новости! – возмутился Кайт. – Что произошло?

– Мне неловко распространяться на эту тему…

– Не стесняйтесь. Мы ведь партнеры и должны во всем доверять друг другу.

– По правде говоря, Лиззи во мне разочаровалась, – прошелестело в трубке. – Уезжая, она сказала, что ожидала от меня something special… чего-то особенного. Ну, мол, я затрахаю ее до полусмерти. Пока пузыри не пойдут из носа.

– Пузыри? – переспросил развеселившийся Кайт, пробуя на прочность то, что выпятил перед ним Шон Натс. – Хорошо сказано, ха-ха.

– Она, эта ваша Лиззи, просто помешана на сексе, – угрюмо заключил Бондарь.

– Бывает, – посочувствовал Кайт, жестом отсылая сотрудника в постель. Его и самого охватило возбуждение. Азарт охотника, приготовившегося произвести решающий выстрел. – Но я не понял, куда подевалась мисс Браво? В Тбилиси ее нет, на звонки она не отвечает.

– В ее машину подсели два здоровенных усатых грузина, – сердито сказал Бондарь. – Надо полагать, она сейчас использует их на всю катушку. Нимфоманка!

– Не ожидал от нее такой прыти, – признался Кайт, доставая из зеркального шкафчика тюбик с увлажняющим кремом. – Распущенность в наших делах недопустима. Впрочем, с мисс Браво мы разберемся. Обязательно разберемся. – Кайт выдавил крем на палец и, поддерживая трубку плечом, поднялся с ванны, отставив зад. – По полной программе, как говорите вы, русские.

– С кем бы я разобрался, так это с Гванидзе, – проворчал Бондарь. – Вот возьму и пристрелю его как собаку.

– Прекратите корчить из себя Джеймса Бонда! – засопел Кайт. – Такие вопросы следует решать сообща. Вы где находитесь? – Он машинально понюхал палец и решил, что дополнительная порция крема не помешает.

– В доме Гванидзе. Сообщить координаты?

– Не забывайте, что я работаю в ЦРУ. Мы найдем вас. И предупреждаю: никакой самодеятельности.

Обменявшись с Бондарем еще несколькими фразами, Барри Кайт потрусил в спальню, опасаясь упустить момент кратковременной утренней эрекции. Звонок полковнику Тутахашвили он решил отложить на потом. Делу – время, потехе – час, но лучше, когда важному делу предшествует хорошая разрядка.

69

Полковник Тутахашвили сидел за своим письменным столом и молчал, гипнотизируя Тамару безжизненным змеиным взглядом. За его спиной висел поясной портрет президента, скалящегося неизвестно кому, неизвестно чему. Выражением лица он напоминал знаменитого мага и волшебника Дэвида Коперфильда, удачно объегорившего почтенную публику. И в самом деле, новоявленному вождю грузинского народа было чем гордиться. Трюк со свержением законной власти прошел без сучка без задоринки. Никто не схватил ловкача за руку и не обвинил его в мошенничестве. Так почему бы не улыбаться во всю ширину своего крупного мясистого лица?

Зато на тонких губах Тутахашвили не было ни тени улыбки.

Тамара же была не просто серьезна, а мрачна, как на похоронах. Вчера вечером, обнаружив дома ужасающий кавардак, она сразу поняла, что в квартире побывали жандармы, устроившие несанкционированный обыск с тем же пылом, который проявляли на памятных несанкционированных митингах. Вид оскверненного нижнего белья шокировал Тамару еще сильнее, однако самым страшным было отсутствие отца.

Его увели. Арестовали. Бросили в тюрьму. Разумеется, приказ отдал Черный Полковник, решивший воздействовать таким образом на строптивую дочь ни в чем не повинного Галактиона Галишвили. Он пострадал из-за нее, из-за Тамары. Старый человек с таким большим, с таким больным сердцем. Любимый отец. Папа…

Очнувшись, Тамара кинулась звонить в управление жандармерии, но никто не мог внятно ответить, что с отцом. Самого Сосо Тутахашвили на рабочем месте не было, а номер его домашнего телефона дежурный назвать отказался наотрез. По его голосу было слышно, что он скорее сунет голову в пасть крокодила. Поняв, что уговаривать его бессмысленно, Тамара упала на кровать и пролежала так до рассвета, почти не смыкая глаз.

Утром она заставила себя кое-как прибрать в доме и выбросила испоганенные жандармами вещи в мусорное ведро. Приняла холодный душ. Тщательнейшим образом накрасилась. И отправилась на аудиенцию к Черному Полковнику. Он все же добился своего, мерзкий Сосо Тутахашвили. Она не только шла к нему сама, но и была готова ползти на коленях, если потребуется.

И он видел это, о, он прекрасно понимал, в каком состоянии находится жертва. Подчеркнуто гордая осанка Тамары не ввела его в заблуждение. Он откровенно издевался над ней, растягивая удовольствие. Заставил ее повернуться вокруг своей оси, оценивая фигуру. Посетовал на то, что Тамара так плохо одевается. А теперь сидел молча и ждал. Смотрел, как удав на кролика. Предоставлял ей самой предложить цену за освобождение отца.

– Я могу увидеть папу? – спросила Тамара, сцепив руки за спиной.

– Ты пришла просить свидание с отцом? – фальшиво удивился Тутахашвили. – Так бы сразу и сказала. Зачем же было морочить мне голову. Садись, пиши.

– Что писать?

– Как что? Заявление. Месяца через полтора мы его рассмотрим и вынесем решение. – Тутахашвили издал серию квакающих звуков, заменявших ему смех. – Если решение будет положительным и если не случится ничего экстраординарного, то ты увидишься со своим ненаглядным папочкой. – Он прикинулся озабоченным. – Кстати, как у него со здоровьем? На следующей неделе обещают похолодание, а камеры государственных преступников, сама понимаешь, не обогреваются. Топлива даже на законопослушных граждан не хватает.

Произнося эту тираду, Тутахашвили дважды снял и положил трубку зазвонившего телефона.

– Я согласна, – прошептала Тамара.

– Вот и отлично. Держи. – Приподнявшийся над столом полковник протянул ей шариковую ручку. Ширинка у него была расстегнута.

– Я согласна, – повторила Тамара громче, продолжая держать руки за спиной.

– Что? – Тутахашвили шутовски приложил ладонь к уху.

– Я. Согласна. Спать. С вами.

– Она согласна, ха! А меня ты спросила? Так не пойдет. – Тутахашвили снова поднял трубку и швырнул ее на жалобно дилинькнувший аппарат. – Ты попроси меня, попроси как следует. Может быть, я соглашусь, а может быть, – нет. Все зависит от того, насколько ты будешь искренней, дикая кошка.

– Пользуйтесь мною, как хотите, – отрывисто заговорила Тамара, сплетая пальцы в замысловатые узлы. – Сколько угодно, как угодно, где угодно. В любое время, в любом месте.

– В любое место? – заквакал Тутахашвили.

– Как хотите. Только отпустите папу.

– Опять папа…

– Да. Это мое единственное условие. Не условие – требование.

– А вот я сейчас выдвину ответное требование, – пригрозил Тутахашвили. – Велю тебе раздеться догола и прогуляться в таком виде по коридорам управления. А потом ты спляшешь и споешь для уголовников в общей камере. Нравится тебе такая идея? Нет? Мне тоже не нравится, когда от меня чего-то требуют.

– Извините, – прошептала побелевшими губами Тамара, едва не вывихивая сцепленные за спиной пальцы.

– Уговорила. – Тутахашвили расплылся в улыбке. – На первый раз прощаю. Сегодня тебе не придется делать ничего экстравагантного. Для начала ты снимешь все, что у тебя надето под юбкой. – Наморщив нос, он милостиво добавил: – Саму юбку можешь оставить, она нам не помешает.

– Хорошо, – решительно тряхнула волосами Тамара. – А потом? – Ее зубы непроизвольно клацнули.

– А потом ты ляжешь сюда. – Тутахашвили похлопал ладонью по крышке стола. – Сама ляжешь, а ноги свесишь. Так будет удобно. Я проверял. – Он выжидательно облизнулся. – Ну? Что же ты стоишь? Ты не стой, ты действуй.

– Отвернитесь хотя бы! – попросила Тамара, безуспешно пытаясь проглотить упругий ком, вставший поперек горла.

– Обычно я отворачиваюсь от баб, когда они мне надоедают. – Тутахашвили встал, крутанул стул спинкой вперед и сел на него верхом, выражая всем своим видом готовность насладиться приятным зрелищем. – На тебя мне пока что смотреть приятно. Пользуйся этим.

– Дверь…

– Что дверь?

– Закройте ее, пожалуйста, – пролепетала Тамара.

– Не-ет, так не пойдет, – протянул Тутахашвили. – Я хочу, чтобы ты не забывала: в любую минуту ко мне может кто-нибудь войти и увидеть, что я с тобой вытворяю.

– Зачем это вам?

– Чтобы ты старалась изо всех сил. Спешила доставить мне удовольствие. Мне не нужна вареная рыба. Я люблю, когда горячо и с перцем. – Тутахашвили издевательски ухмыльнулся.

Страдая от невыносимого унижения, Тамара разулась, избавилась от колготок, стащила трусики, сунула скомканную одежду в сумку.

– Пообещайте, что уже сегодня папа выйдет на свободу, – сказала она, не поднимая пылающего лица.

– Укладывайся, кошечка, – прикрикнул Тутахашвили, смахивая со стола бумаги и канцелярские принадлежности. – Еще недавно ты была дикая, а скоро станешь совсем ручная. Только ноги раздвинь пошире. Я люблю, когда просторно.

– Вы не ответили! – крикнула Тамара, трясясь, как в лихорадке.

Грубые руки схватили ее за талию, оторвали от пола и припечатали к столу.

– Я отвечу, – пообещал нависший над ней Тутахашвили. – Все зависит от твоего рвения. Покажи, на что ты способна.

Вместе с участившимся дыханием из его рта доносился такой тошнотворный смрад, что Тамару едва не стошнило. Она готовилась к неминуемому, как к смерти. И повторяла про себя: прости меня, Женя…

Прости меня…

Прости…

70

Выйдя из здания жандармерии, Галактион Галишвили направился не домой, а куда глаза глядят – просто так, прогуляться на радостях. Он шел и улыбался. Несмотря на пасмурную погоду, на сердце было светло и радостно. Шагая по тротуару, Галишвили испытывал необычайный подъем. Ему казалось, что он способен парить в воздухе. Стоит только оттолкнуться посильнее, и ты уже летишь. Как в чудесных детских снах.

Но что скажут люди, увидевшие старика, вздумавшего передвигаться столь необычным способом? Чтобы не смущать их, Галишвили шел чинной, степенной походкой, приличествующей его возрасту и положению в обществе. Он ведь был писателем, заслуженным деятелем советской литературы. И его взгляд сохранял прежнюю зоркость, отмечая массу деталей, которые могли понадобиться при работе над новым романом.

В снующих по городу маршрутках гомонили юные тбилисцы, уже не очень хорошо понимающие русскую речь. Зато в старом городе ее можно было услышать повсюду – правда, с характерным грузинским акцентом. У входа на привокзальный рынок Галишвили задержался, чтобы посмотреть, как сердобольные женщины потчуют российских солдатиков сыром и хлебом. Вот и восстанавливается былое братство народов, подумал он с умилением.

Рынок шумел и мельтешил всеми цветами радуги. Купить здесь можно было все, что душе угодно, но Галишвили доставляло удовольствие просто слоняться между рядами, разглядывая всевозможную снедь, принюхиваясь к пряностям и подмигивая застенчивым девушкам.

Любил он бродить по Тбилиси, ничего не поделаешь. Если бы не пошаливающее сердце, то хорошо бы забраться на гору над Черепашьим озером, где расположен музей народной архитектуры – оттуда открывается бесподобный вид на городскую панораму. Или подняться на Мтацминду, где возле старинного храма похоронены Грибоедов и его красавица жена. Бродить по узеньким проулкам старого Тбилиси, заходить во все дворы, обвешанные гроздьями стираных простыней. Любоваться на древние памятники района Сиони. Предаваться отдохновению в удивительно уютных скверах и парках, которыми изобилует город и где в тени платанов играют дети, дремлют старики, секретничают юные девы с персиковым пушком на щеках. Приятно также слоняться по набережной Куры, заглядывая в кофейни, лакомясь наполненными душистым соком хинкали, угощаясь чарками кахетинского вина.

А одно из самых удивительных мест – район серных бань. Здесь на небольшом пятачке торчат знаменитые купола, под одним из которых Пушкин отдавал себя на растерзание свирепым массажистам. Рядом мечеть, грузинский православный храм, русская церковь, григорианская церковь, армянская и даже еврейская церковь, именуемая синагогой. Именно здесь Галактион Галишвили отчетливо осознавал, как величествен и прекрасен был древний Тифлис и каким он должен стать снова.

Но что это? – с тревогой подумал писатель, остановившись посреди улицы. Его толкали и ругали, но он не мог сдвинуться с места, впившись взглядом в фигуру Матери-Грузии. Этот колоссальный и уродливый монумент, возвышающийся над столицей с семидесятых годов, всегда раздражал Галишвили несовершенством своих форм. Но сегодня со скульптурой творилось вообще что-то невообразимое.

Сойдя с пьедестала, она двинулась на лежащий у ее ног город, безжалостно топча людей, троллейбусы, автомобили и здания. Голос Матери-Грузии был громогласен и страшен, в нем угадывались непримиримые интонации Нино Бурджанадзе, взявшейся клеймить позором кремлевских прихвостней, пытающихся совратить славный грузинский народ с прямого пути в Евросоюз.

– О, горе тебе, Москва! – гремела Мать Нино, надвигаясь на Галишвили. – Как смеешь ты противостоять демократическим преобразованиям, продавая нам, твоим ближайшим соседям, энергоносители по мировым ценам? Разве наши добрые граждане не снабжают тебя апельсинами и гвоздиками? Разве не пополняют ряды этнических группировок? И не Грузия ли всеми правдами и неправдами сотрудничает с НАТО, этой достославной организацией, стоящей на границах России, дабы предотвращать вторжение туда террористов?

Очки шагающей по Тбилиси великанши испускали столбы ярчайшего света, которые, подобно лучам гиперболоида, дотла сжигали все, что попадало в поле зрения. Вскрикнув, Галактион Галишвили помчался прочь, в ужасе закрывая голову. Вокруг стоял неимоверный грохот, камни под ногами плавились, стены домов рушились, воды Куры кипели. И очень скоро не осталось никого вокруг. Никого и ничего.

Только крошечный старик Галишвили, бегущий по выжженной пустыне, которой не было видно ни конца ни краю. Бегущий и зовущий на помощь дочь Тамару, потому что больше звать было некого.

Его ноги двигались все медленнее и медленнее… Мерк свет в глазах… Голова клонилась на грудь… Свесилась, неживая… Сердце остановилось…

Так он и остался сидеть, одинокий, беспомощный старик, привалившийся к холодной стене тюремной камеры. С мелко подрагивающими ногами и лужей, набегающей на пол между ними. Он остыл раньше, чем лужа. Но гримаса ужаса на его лице успела смениться слабой счастливой улыбкой, потому что перед смертью он все же добежал куда-то туда, где не было ни горя, ни боли, ни страха.

Куда-то туда, где его наконец обласкали и утешили. Он честно заслужил это всей своей маленькой, нелепой и бестолковой ролью, отведенной ему в грандиозной массовке, именуемой жизнью.

Мы все заслужили.

71

Было около девяти часов утра, но работа в управлении кипела вовсю. В сумрачных обшарпанных коридорах изнывали от тревоги и неуверенности десятки подследственных и свидетелей. Они стояли у стен или сидели на длинных, отполированных множеством задов скамьях. Вид у всех был одинаково оторопелый, многие судорожно зевали, тараща осоловелые глаза. Из-за обтянутых дерматином дверей доносился перестук пишущих машинок, бубнеж, плач, истеричные вопли. Было душно. Воняло, как в вокзальном сортире.

Наслаждаясь привычной рабочей атмосферой, молодой сотрудник оперативно-следственного отдела с воспаленным носом и слезящимися глазами прошел по длинному коридору, открыл единственную тут полированную дверь, коротко стукнул во вторую, едва приметную во мраке «предбанника», толкнул ее, вошел, замер по стойке смирно.

Сцена, представшая перед его глазами, сделала его полным идиотом. Зачем-то приложив ладонь к непокрытой голове, он отрапортовал:

– Разрешите доложить, господин полковник. Он обоссался напоследок и помер.

– Кто?! – гневно вскричал Тутахашвили, из-под которого вывернулась журналистка «Новой Грузии», бледная, как покойница.

«Мне бы так, – пронеслось в голове красноносого. – Полковник ее прямо на столе собирался распечатать».

– Тот писатель, которого мы вчера взяли, – произнес он, продолжая отдавать честь. – Галактион Гали… га… га…

Красноносый осекся, заподозрив, что имя старика в присутствии дочери произносить не следовало.

– Я спрашиваю: кто позволил тебе врываться ко мне без спросу? – взревел Тутахашвили, суетливо застегивающий штаны.

Оставленная в покое Тамара соскользнула со стола и скрючилась на полу, обхватив прикрытые юбкой колени.

– Я стучал, – попытался оправдаться красноносый, вытянув руки по швам.

– Стучал? – Подскочивший к нему полковник схватил его за уши и несколько раз ударил затылком об дверь, приговаривая: – Так? Так? Так, я тебя спрашиваю?

Потом был разворот, болезненный пинок в зад и, кажется, прощальная затрещина. Очумелый жандарм, пробкой вылетевший в коридор, постоял немного, хлопая глазами, и пошел восвояси, сунув обе руки в карманы брюк. На ходу он прикидывал, кого вызвать на допрос в первую очередь. Молодых журналисток среди его последственных не было, однако изменницы родины женского пола попадались. Остановив выбор на тридцатипятилетней вдове, подозрительно часто созванивающейся с родней из Сочи, красноносый жандарм воспрял духом и ускорил шаг.

А Тамара Галишвили осталась сидеть на полу кабинета, уронив голову на колени. Ее решимость принести себя в жертву оказалась напрасной. Отца больше не было. Слез тоже почему-то не было. Тамара просто сидела и безучастно прислушивалась к голосу полковника Тутахашвили, соизволившего ответить на телефонный звонок. Она делала это, чтобы заглушить другой голос, по-прежнему звучащий в ушах. Короткий доклад молодого жандарма прокручивался в мозгу снова и снова.

Он обмочился и умер… Тот писатель… Гали… Гали…

Тамара яростно дернула себя за волосы, чтобы хоть немного заглушить голос заодно с нестерпимой болью, скопившейся в груди. Подняла сведенное страданием лицо. Заставила себя вернуться к действительности.

Что-что? В телефонном разговоре речь идет о Бондаре?

Неужели Тутахашвили и впрямь назвал Женину фамилию? По какому поводу? Ага, Бондарь находится в каком-то доме близ озера Табацкури. Собеседник требует, чтобы полковник немедленно выехал туда. Бондаря и Давида Гванидзе, взятого им в плен, собираются убить. Ликвидировать, как выразился Тутахашвили. Чем раньше, тем лучше.

Что же это получается? Неужели бог не видит, каково приходится Тамаре? За какие такие грехи он обрек ее на страдания? Такое испытание ей не вынести. Потерять сразу двух дорогих людей за один день?

Перед мысленным взором Тамары возникло улыбающееся лицо отца. Его сменил Женя Бондарь. А потом все заслонила мерзкая рожа полковника Тутахашвили, подергивающаяся от судорог страсти.

– Прости, папа, – пробормотала Тамара. – И ты прости меня, Женя. Я хотела, как лучше…

– Женя? Ага, так вы все-таки знакомы? – торжествующе вскричал Тутахашвили. Он уже положил трубку и теперь возвышался над своей жертвой, подбоченившись. – Я так и предполагал. Профессиональная интуиция.

– Профессиональная мерзопакостность… Подлец! Убийца!

Тамарин голос был тих, но заставил полковника отступить на шаг.

– Откуда ты знаешь русского шпиона? – спросил он. – Отвечай, дрянь. Или ты хочешь закончить, как твой папаша? В луже собственной мочи?

Ее сердце сжималось от тоски, но она старалась прислушиваться не к сердцу, а к голосу разума. Разум подсказывал играть в открытую. До поры до времени.

– Женя Бондарь – мой друг, – произнесла Тамара, с трудом поднимаясь на ноги.

– Русский шпион – твой друг? – прошипел Тутахашвили.

– Даже более того. Считайте, что он шпион, которого я любила. Шпион, которого я люблю.

– Ты понимаешь, что сейчас сказала? Отдаешь себе отчет?

– Понимаю, – кивнула Тамара. – Отдаю. А теперь прикажите отвести меня к отцу. – Ее глаза влажно заблестели. – Я останусь там.

Поразмыслив немного, Тутахашвили отрицательно качнул головой. Несмотря на все уважение к резиденту ЦРУ, ему вовсе не хотелось терять своих немногочисленных пока людей, бросая их на штурм дома, в котором засел Бондарь. Появись там мистер Кайт собственной персоной, фээсбэшник вышел бы к нему, подставившись под пули. Но хитрый американец предпочитал осторожничать. Почему же вместо него должны рисковать грузины?

– Ты поедешь со мной, – решил Тутахашвили. – Раз вы сумели поладить с русским шпионом, то твоя задача выманить его на открытое пространство.

– Чтобы его там убили? – тускло спросила Тамара.

– Ты лучше не задавай мне вопросов, дикая кошка. Ты лучше скажи, вы вместе откапывали могилу Гванидзе?

– Да. Вместе.

– За такие штучки полагается смертная казнь, – заявил Тутахашвили, прохаживаясь по кабинету. Остановившись перед портретом президента, он повторил с нескрываемым удовольствием: – Смертная казнь, без суда и следствия.

– Я готова, – молвила Тамара.

– Умереть во имя России?

Тутахашвили резко крутнулся на каблуках. Тамара ответила ему немигающим взглядом:

– Я готова ехать с вами, господин полковник.

– О! Начинаешь кое-что понимать!

– Да. Начинаю.

– Что ж, приятно слышать.

Если бы Тутахашвили перехватил взгляд Тамары, устремленный в его спину, когда он взялся звонить по телефону, вряд ли он нашел бы его приятным. Но полковник был слишком поглощен организацией похода, чтобы обращать внимание на поведение какой-то там женщины. Опозоренной женщины. Униженной, оскорбленной и доведенной до крайности.

Самого опасного врага, которого только можно себе представить.

Время собирать и разбрасывать камни

72

«Истинное мужество заключается в том, чтобы жить, когда необходимо жить, и умирать, когда иначе нельзя. Ни то, ни другое не должно идти вразрез с честью, совестью и достоинством воина. Он не поступится ими даже перед лицом смерти».

«Вот тебе и кодекс бусидо, вот тебе и самураи, – размышлял Бондарь, взбираясь по крутой горной тропе, проложенной, судя по помету, дикими козами. – Как четко и лаконично сформулировали они идею, ради которой стоит жить и умирать. Не во имя удвоения ВВП, чьего-то процветания, чужих побед, выгод или амбиций. Не по приказу строгого начальства и не ради чьих-то прекрасных глаз. Для себя самого. Кто ты без чести, совести и достоинства? Амеба. Живность, плодящаяся и размножающаяся. Двоякодумающее. Парносопящее в две дырочки. Даже не травоядное или хищное. Всеядное. Типа бабуина под баобабом».

Подниматься было все труднее. Последнюю сигарету Бондарь выкурил примерно час назад, но отравленные никотином легкие напоминали о себе прерывистым дыханием. Кроме того, давал себя знать вещмешок, болтающийся за спиной. И даже относительно легкий пистолет за поясом.

Вскоре тропа исчезла, затерявшись среди нагромождения валунов. Продвигаться дальше приходилось почти вертикально, то и дело карабкаясь по шершавой скале. Один раз Бондарь невольно оглянулся на узкую ленту дороги, оставшуюся далеко внизу, и понял, что в следующий раз вряд ли справится с головокружением.

Жить, когда необходимо жить, и умирать, когда иначе нельзя?

«Я бы добавил сюда еще один пункт, – подумал Бондарь, переводя дух на узком карнизе. – Не смей умирать, когда обязан выжить».

Ветер приятно холодил разгоряченное лицо. Дождь кончился, но камни, на которые ступал или за которые цеплялся Бондарь, оставались предательски скользкими. Он задрал голову, прикидывая, сколько осталось до вершины, и решил не задаваться этим бессмысленным вопросом. Было невозможно рассчитать маршрут, поскольку он постоянно менялся в зависимости от рельефа скалы. Пока что Бондарь поднялся на десятиметровую высоту, впереди оставалось примерно столько же, а дальше будет видно.

Если будет видно.

Его поджидал самый опасный участок пути. По карнизу, косо уходящему вверх, можно было продвигаться только боком, уткнувшись лицом в стену и цепляясь руками за ее малейшие неровности. В какой-то момент Бондарь сделал неверное движение и, качнувшись сначала назад, потом вперед, буквально слился со скалой, ломая ногти о каменистые выступы и трещины. Но он выстоял, он пошел дальше и сам не заметил, когда и как, подтянувшись, взобрался на покатую кровлю утеса.

Колотящееся сердце так разбухло от притока крови, что едва умещалось в грудной клетке. Его стук заполнял вселенную, отдаваясь гулким эхом не только в ушах, но и между горных отрогов. Избавившись от вещмешка, Бондарь лег на холодные камни, уставившись в небо. Местами грубая ткань его джинсов порвалась, и в прорехах на коленях виднелись многочисленные ссадины. Ладони и пальцы были бурыми от запекшейся крови. И все же половина дела была сделана. Ну, не половина, так треть. Уже неплохо. Совсем неплохо.

Понемногу сердце успокаивалось, одновременно рассеивалась мутная пелена в глазах. Минут через десять Бондарь почувствовал себя способным действовать дальше. Он сел и стал внимательно изучать свежую осыпь, на которой находился. Круглые обкатанные валуны и граненые глыбы едва держались на крутом склоне. Малейшее касание, и они продолжат прерванное когда-то движение. Бондарь толкнул каблуком кучку щебня. С хрустом и шорохом сухой поток покатился по склону и обрушился на дорогу, пройдясь по ней каменным градом. Свешиваться вниз было опасно, и все же Бондарь рискнул.

Прямо под ним пролегала полоска асфальта, отделяющая отвесную стену скалы от такой же отвесной пропасти. Вытянувшись в ровный километровый пролет, она исчезала из поля зрения за дальним утесом. Делала там петлю, именуемую в народе «тещин язык», и возникала снова, значительно дальше, повторяя очертания туманного ущелья. Иногда на дороге возникали машины, но мимо скалы, на которую совершил восхождение Бондарь, не проехала ни одна машина. После закрытия туристического маршрута к озеру Табацкури людям тут делать было нечего.

За исключением тех, которые прибудут по вызову Бондаря.

Он усмехнулся, вспомнив телефонный разговор с мистером Барри Кайтом. Самовлюбленный и самоуверенный американец не допускал даже тени мысли о том, что кто-то может оказаться умнее и хитрее его самого. Что ж, хороший урок ему не помешает.

Прежде чем отползти от края, Бондарь скользнул взглядом по крутизне скалы и мрачно подумал, что спускаться будет значительно труднее, чем забираться наверх. Обычная история. Надрываешься, потеешь, лезешь из кожи, а когда вершина наконец достигнута, начинаешь понимать: тут-то самое трудное и начинается.

Нет, древние греки явно дали маху, выдумывая своих богов, вечно блаженствующих на Олимпе. Так не бывает. Самураи были гораздо ближе к пониманию сущности бытия. Никто из них не тешил себя бесплодными надеждами на райские кущи.

Бондарь затушил окурок о плоскую гранитную плиту. Словно жирную черную точку поставил на скрижали.

73

Выхлопные газы от вереницы автомобилей не могли ни отравить, ни замутить прозрачную свежесть осеннего полудня. Рев двигателей, нарушающих величавое молчание гор, казался кощунственным.

Впереди шел бронетранспортер, ощетинившийся дулами крупнокалиберных пулеметов. Размалеванный желто-зелено-черными пятнами, он напоминал гигантскую жабу. На нем раскачивалась кучка бойцов в камуфляже, бронежилетах и зачехленных касках. Если бы среди них затесался хотя бы один негр, их можно было бы принять за американских миротворцев, направляющихся в очередную карательную экспедицию. Например, в Афганистане. Хотя дело происходило в Грузии, а бронетранспортер оседлали ее верные сыны.

Следом ползла исполинская черепаха зенитного комплекса «Шилка» – краса и гордость жандармского управления, возглавляемого полковником Сосо Тутахашвили. Никакой нужды задействовать ЗК не было, однако полковник решил, что неплохо бы испытать подразделение в походных условиях, максимально приближенных к боевым. Для него это было нечто вроде военного парада, демонстрации мощи. И, в конце концов, почему бы не применить «Шилку», если капитан Бондарь не поддастся на уговоры своей бабы и не выйдет из дома добровольно? Впечатляющее получится зрелище! 1200 выстрелов в минуту из четырех стволов крупнокалиберных пулеметов создадут настоящий шквал огня и раскаленной стали. Вот это будет кино! Настоящий блокбастер из жизни агента 007!

Единственное, что портило настроение полковнику Тутахашвили, так это умеренная скорость, с которой он был вынужден передвигаться. Его черный «ЗИЛ» дергался, как норовистый жеребец, осаживаемый удилами. Замыкающий колонну грузовик то и дело глох, потом вновь нагонял лимузин командира, постепенно портя приподнятое праздничное настроение. Давали о себе знать также распухшие от неутоленного желания яички.

– Когда доберемся до места, я тебя первым делом все-таки оттяну, – сказал Тутахашвили Тамаре, пригорюнившейся на пассажирском сиденье. – В ближайшие кусты поведу. Пусть знают.

– Пусть, – равнодушно откликнулась она.

– Я перед выездом личному составу газету выдал. С твоей статьей и фотографией. – Тутахашвили смешливо заквакал. – Ты там про национальную гордость грузинского народа пишешь. Есть она, гордость?

– Вопрос не по адресу, – безразлично пожала плечами Тамара. – Вы убили моего отца, а я еду с вами. Вы собираетесь убить с моей помощью человека, которого я люблю, а я все равно еду с вами. Вам этого мало?

– Мало! – подтвердил Тутахашвили, вперившись взглядом в тяжело вихляющую корму «Шилки». – Ты без энтузиазма едешь, без радости настоящей.

– А чему мне радоваться? У меня папа умер.

– Но ты-то жива.

– Лучше бы я умерла, – опустила голову Тамара.

– В кусты! – решительно выдвинул челюсть Тутахашвили. – И так, чтобы все слышали, как ты вопишь. Я люблю, когда громко, имей в виду. До звона в ушах! До потемнения в глазах!

– До потемнения в глазах, – механически повторила Тамара. – Интересная мысль.

– У меня все мысли интересные.

С этими словами Тутахашвили сунул в рот папиросу, начиненную анашой, и закурил, экономно вдыхая и выдыхая липкий дым.

Тамара посмотрела в окно. Они ехали по узкому мосту над бурным коричневым потоком с белыми пенными гребнями. Где-то в горах прошел ливень, и теперь хлынувшая оттуда вода несла по ущелью вырванные с корнем деревья вперемешку с кувыркающимися валунами и раздувшимися трупами животных. «Мы как щепки в этом потоке, – подумала Тамара. – Воображаем, что куда-то плывем, а на самом деле нас всех просто несет непонятно куда и зачем. А потом новый ливень, новый поток, новые щепки. Для чего? Зачем?»

Мысли обкурившегося Тутахашвили работали в совершенно ином направлении.

– Когда я выведу тебя из кустов, – сказал он, то ли покашливая, то ли посмеиваясь, – мы проедем еще немного и остановимся. Я хочу, чтобы ты разговаривала с Бондарем по телефону ласково-ласково. А когда он, раненный снайпером, будет валяться на земле, ты подойдешь и плюнешь ему в лицо. Понятно?

– Откуда вам известен его телефон? – спросила Тамара, уклоняясь от ответа.

– Он позвонил шефу местного отделения ЦРУ, а у того установлен определитель номера.

– Как все просто…

– Это только с точки зрения дилетанта просто. – Тутахашвили выпятил грудь. – Оценить подготовленную мной операцию способны только профессионалы.

– Опера-ация! – скривилась Тамара. – Тридцать или сорок человек против одного, вот и вся операция. Чтобы придумать такое, большого ума не надо.

– Вот как ты заговорила. – Держа руль одной рукой, Тутахашвили сделал несколько коротких затяжек и растоптал окурок на полу автомобиля. Его зрачки расширились, заполнив всю радужную оболочку. – Непорядок. Буду учить тебя уму-разуму. Тут езды осталось всего ничего, но у меня больше сил нет терпеть, ха-ха. – С каждой фразой из его рта вырывался конопляный дымок, задержанный в легких. – Сейчас мы пропустим колонну вперед, а сами ненадолго задержимся. – Высунув руку наружу, он сделал ею несколько вращательных движений: проезжай, мол, проезжай. Проводив взглядом грузовик, набитый жандармами, Тутахашвили многообещающе посмотрел на побледневшую Тамару. – Как угодно, когда угодно, куда угодно… Так, кажется, ты изволила выразиться, дикая кошка? – Проехав еще несколько десятков метров, он остановил «ЗИЛ» и издевательски квакнул: – Вылезай. Видала когда-нибудь, как коршун кормит птенцов? Они жадно открывают рты и глотают все, что туда попадает. Сейчас ты убедишься, насколько это приятно и необременительно. Я тебя сейчас так угощ-щ-щ…

Продолжения Тамара не услышала.

74

Бондарь увидел колонну издалека, но не стронулся с места, пока не докурил сигарету до фильтра. Времени хватало. Рассчитанного до последней секунды времени.

Выбор скалы, нависающей над дорогой, оказался очень удачным. С такой же обстоятельностью Бондарь подошел к отысканию мест для закладки взрывчатки. Львиная доля была сосредоточена под пирамидой из огромных обломков гранита, находящихся в неустойчивом равновесии. Каждый весил не менее полутонны, а в целом каменный завал был способен раздавить тяжелый танк, как яичную скорлупу. Это оказалось очень кстати. Танков против Бондаря не бросили, однако механизированную кавалькаду возглавлял БТР.

«Серьезно же они за меня взялись, – усмехнулся Бондарь. – Да только я тоже не просто так погулять вышел».

К брускам взрывчатки были подведены бикфордовы шнуры в пластиковой водонепроницаемой оболочке. Нарезая их, Бондарь позаботился о том, чтобы каждый индивидуальный «хвост» был одинаковой длины. Связанные вначале воедино, дальше они расходились веером. Таких пучков было два, поскольку заминировать одну только пирамиду Бондарю показалось мало. Он заложил взрывчатку также под камни, торчащие посреди насыпи. Эта масса, обрушившаяся вниз, могла сослужить службу не хуже, чем гранитный монумент. Между двумя заминированными объектами было около пятнадцати метров. Это тоже играло Бондарю на руку.

Как только бронетранспортер появился на дороге, он сосчитал до тридцати и чиркнул зажигалкой. Внутри пластиковой кишки пополз искристый огонек, выбрасывая наружу едкий сизый дымок. Шевеля губами, Бондарь поджег второй бикфордов шнур. Разбежка между взрывами обещала быть минимальной. Две-три секунды, от силы пять. Не тютелька в тютельку, но и не халам-балам.

– Русские начинают и выигрывают…

Пробормотав эту фразу, Бондарь ринулся в заранее присмотренное укрытие. Оно находилось за гребнем скалы. Готовя акцию, Бондарь отвел себе на пробежку ровно полминуты. Уложился же он за двадцать восемь с половиной секунд. В этом ему повезло. Первый взрыв прозвучал на двадцать девятой секунде.

Бондарь был готов к грохоту, но такого грохота он не ожидал. Всесокрушающая волна раскаленного воздуха прошлась над ним, ударившись в содрогнувшийся горный склон. Из сплющенных легких Бондаря выдавило весь воздух, глаза вылезли из орбит, волосы вздыбились, как иглы дикобраза. Если бы не базальтовый гребень, взрывная волна смела бы Бондаря, как пушинку.

Вторая порция взрывчатки произвела еще более потрясающий эффект. Этот взрыв не шел ни в какое сравнение с первым. Как только над вмятым в землю Бондарем пронесся гудящий шквал, он вскочил и нырнул под козырек высившейся за спиной скалы. На то место, где он только что лежал, обрушился настоящий камнепад. Ложбина за гребнем сровнялась с землей, а куртку Бондаря испещрили тонкие, будто бритвенные, порезы от брызнувшей во все стороны шрапнели. Машинально схватившись за пояс, он не нащупал там пистолета. Выпавший «ТТ» оказался погребенным под булыжниками. Но это были сущие пустяки в сравнении с тем, что происходило на дороге.

Ухнувшая туда лавина накрыла часть полотна, образовав нечто вроде могильного кургана. Над ним клубилось облако густой пыли, но главное Бондарь все-таки увидел. Колонна автомашин исчезла, перестала существовать, то ли снесенная в пропасть, то ли накрытая грандиозным окаменелым валом. Из-под насыпи не доносилось ни звука. Лишь редкие камешки катились вниз. Приготовившегося к спуску Бондаря ожидал еще один приятный сюрприз. Хаотичный курган, образовавшийся на месте шоссе, почти достигал вершины утеса. Таким образом, необходимость изображать из себя альпиниста отпадала. Отплевываясь и щурясь от пыли, Бондарь запрыгал по камням, как по ступеням огромной искореженной лестницы. Далекое эхо взрывов еще отскакивало от одной горной вершины к другой, перекатываясь по долинам, когда он преодолел половину пути. И в этот момент прозвучал звук иного рода – сухой, отрывистый, резкий.

Пистолетный выстрел.

Вглядевшись в мутную завесу, колышущуюся внизу, Бондарь увидел там мужскую фигуру. Человек целился в него, держа оружие обеими вытянутыми руками. Человек намеревался стрелять опять.

Снова и снова.

Пока не положит Бондаря там, где его застиг первый хлопок.

75

Земля вздрогнула. Давление на виски было таким сильным, что Тамара испугалась: мой череп не выдержит, не выдержит, не выдержит. Тяжелый низкий гул заполнил собою все обозримое и мыслимое пространство. Лимузин подпрыгнул, как игрушечный. Сила, встряхнувшая его, была грубой и бесцеремонной. Как если бы великану вздумалось поиграть с сидящими внутри. Впереди бойко, как мячики, прыгали валуны величиной с беседку. Один из них врезался в борт грузовика, оттуда горохом посыпались люди, но их накрыло десятками тонн скальной породы. Словно кузов самосвала опрокинулся над отрядом игрушечных солдатиков.

Лимузин приподняло и шарахнуло об асфальт вторично. Невообразимый каменный шквал хлынул со скалы на дорогу, по крыше прошлась барабанная дробь. Торжественно, как в замедленной съемке, набухло серое облако, расползающееся по округе. Тамара смотрела прямо перед собой, но откуда-то знала, что у Тутахашвили расквашен нос и прокушена нижняя губа. И еще она знала, что каким-то образом осталась жива. Хотя плохо видела и совсем ничего не слышала.

Полковник потряс ее за плечо и пошевелил губами, показывая пальцем на густую пелену, за которой угадывалась гора, которой прежде впереди не было.

– Чтоб ты сдох, – сказала Тамара беззвучно и вылезла из машины, споткнувшись об отвалившуюся дверцу.

В голове монотонно пищало и звенело, остальные звуки окутывала непроницаемая ватная тишина. Попрыгав поочередно на обеих ногах, как ныряльщица, Тамара почувствовала, как из ушных раковин льется горячее. Кровь, равнодушно подумала она, рассматривая перепачканные ладони.

Зато к левому уху начала возвращаться способность слышать. Впереди прозвучал резкий хлопок. Это напоминало щелканье пастушьего кнута в тумане. Сделав несколько шагов вперед, Тамара увидела Тутахашвили.

Теперь он был не Черным, а Белесым Полковником. Покрытый пылью с ног до головы, он держал пистолет двумя руками и целился куда-то вверх. Там смутно проступал еще один человеческий силуэт. Мужской.

Шестое чувство подсказало Тамаре, что она видит перед собой Бондаря, спускающегося по насыпи. Оступаясь на камнях, она подбежала к Тутахашвили и ударила его по локтям, ударила снизу вверх, сцепленными в замок руками.

Чаф-ф!

Выстрел в небеса не породил ответных громов и молний. Изумленный полковник вытаращился на Тамару и сказал по-грузински:

– Сука!

Потом он перехватил пистолет поудобнее, намереваясь произвести еще один выстрел. В Тамару.

Она никогда не занималась на курсах самообороны, не занималась борьбой и даже боевиков по телевизору не смотрела, полагая, что они не имеют ничего общего с реальностью. Может быть, это ее и спасло. Потому что Тамара сделала единственно верное движение, подсказанное ей голосом предков. Растопырила пальцы вилкой и вонзила их в глазницы врага.

Кажется, она что-то закричала при этом, но сказать наверняка было трудно. Все-таки Тамара слышала еще неважно, да и соображала плоховато. Она просто защищала свою жизнь. Подобно той самой дикой кошке, с которой любил сравнивать ее бывший Черный Полковник Сосо Тутахашвили.

Для кого-то просто летная погода…

76

Сбежав на искореженную дорогу, Бондарь в два прыжка добрался до мужчины с пистолетом, разоружил его, сбил с ног, а потом уже посмотрел на Тамару.

– Ты?! – Его голос был преисполнен тревоги и недоумения.

– Говори громче, пожалуйста, – попросила она. – Я, кажется, частично оглохла. И потом, у меня голова совершенно не варит. Сегодня умер мой папа.

– Ты совсем седая, – повысил голос Бондарь, сочувственно качая головой.

– Это пыль. – Тамара помотала волосами. – Ты тоже седой, Женя.

Ее светло-зеленая водолазка была разорвана на плече, юбка перекрутилась сикось-накось, каблук на левом сапоге отсутствовал. И все же она оставалась удивительно красивой. С грязным лицом, окровавленными ушами, вздыбившейся гривой серых волос. Во всяком случае, так казалось Бондарю.

– Извини за маленький фейерверк, – сказал он, указывая на могильный курган. – Я не знал, что это затронет и тебя тоже.

– И хорошо, что затронуло. Было страшно, но не так страшно, когда этот, – Тамара кивнула на скорчившегося среди камней Тутахашвили, – когда этот арестовал отца.

Монотонным голосом человека, читающего скучную книгу о чьей-то посторонней жизни, она рассказала Бондарю все, что произошло с ней после того, как они расстались.

– Кстати, – произнесла она под конец, – говорят, что ты отверг меня потому, что спал с какой-то иностранкой. Это правда?

– Нет!

– Не надо кричать, – поморщилась Тамара.

– Но ты ведь плохо слышишь, – стал оправдываться Бондарь.

– Уже лучше. Вполне сносно. И чувствую себя тоже нормально. Слишком нормально для дочери, потерявшей отца. И для собиравшейся отдаться врагу женщины тоже слишком. – Тамара подняла глаза. – Ты меня осуждаешь, Женя?

– Что ты! – воскликнул Бондарь. – Нет, конечно же, нет!

– Зато я себя осуждаю. И не знаю, как жить дальше.

Сделав такое признание, Тамара осела на колени и заплакала. Это была не истерика, это были просто рыдания, а Бондарь не знал, как помочь чужому горю. Давая Тамаре возможность выплакать все так долго сдерживаемые слезы, он склонился над Тутахашвили, похлопал его по плечу и миролюбиво предложил:

– Пойдем.

– Куда? – встрепенулся полковник. Сквозь пальцы его ладоней, прижатых к глазам, струилась кровь. Ослепший и жалкий, он все это время безмолвно ждал своей участи, очевидно, моля бога, чтобы о нем забыли.

Но Бондарь не был богом. Он не умел прощать.

– Ты арестован, – отчеканил он. – Я посажу тебя в машину и отвезу в Тбилиси, а там пусть с тобой разбираются ваши правоохранительные органы. Уж они тебе впаяют на всю катушку!

– Да, да, – торопливо закивал Тутахашвили. – Я готов сдэлат добровольный прызнаний, покаяться готов. У нас в Грузыя строгый судэбный сыстэм. Такой строгый, вай!

– Ты плохо говоришь по-русски, – пожурил полковника Бондарь, не только помогая ему подняться, но и отряхивая его от пыли.

Тот опять закивал, не открывая окровавленного лица:

– Как точно ты падмэтыл, слюшай! Но я ысправлус. Стану ызучат русский в турьма, Пушкина читат стану.

– Вот этого не надо, – строго сказал Бондарь, разворачивая слепого Тутахашвили в нужном направлении. – Пушкин не для тебя и не для таких, как ты, творил.

– Панымаю, да.

– А раз понимаешь, то топай вперед. И не пытайся бежать – застрелю.

– Зачэм бэжат, когда ыесть суд? Пусть лучче судят. – Сделав пару осторожных шажков вперед, Тутахашвили опасливо спросил: – На дороге камыней нэт, слюшай? Сыпаткнутся баюс…

– Порассуждай мне еще, мразь! – рявкнул Бондарь, передергивая затвор трофейного пистолета. – Вперед – марш! Бего-о-ом!!!

Сорвавшийся с места Тутахашвили шагнул в пропасть и сгинул – лишь протяжный вопль долетел до стоящего на дороге Бондаря…

…секунды две спустя.

Как будто предсмертный крик полковника жандармерии мог потревожить чью-то совесть или разбередить душу.

77

Вечер застал их на берегу озера, достаточно ровном, чтобы тут мог совершить посадку вертолет российских пограничников. Ожидание обещало быть не слишком долгим – с того момента, когда Бондарь дозвонился на Лубянку, прошло несколько часов. Кроме того, им было хорошо вдвоем, мужчине и женщине, ни разу не познавшим друг друга.

Их связывало нечто большее, чем постель.

Сообщения Лиззи Браво, поступающие на телефон Бондаря с пятнадцатиминутными интервалами, казались ненужными и бессмысленными, как если бы они поступали из какого-то иного измерения. Американка писала, что Вероника Зинчук посажена в самолет и, наверное, уже видит под собой огни Москвы. В аэропорту она пыталась уговорить Лиззи лететь вместе, но та отказалась, потому что намерена дожидаться Бондаря в Тбилиси.

«I LOVE YOU, MY JAMES BOND, – писала она снова и снова. – TY MNIE OCHEN OCHEN NUJEN!!! DLA CHEGO TY NE OTVECHAESH?»

«Я не отвечаю, потому что умер, – мысленно ответил Бондарь. – Для тебя умер, стажер Браво. Прости и забудь. А если не можешь забыть, то хотя бы не злись. Я не хотел причинить тебе боль. Просто мы слишком разные. Как бумага и стальные ножницы. Как ножницы и камень. Поиграли немного в любовь, и хватит. От избытка фальши начинает мутить, как при перегрузке. К черту!»

Прочитав очередное послание Лиззи, Бондарь зачем-то отключил телефон, аккуратно положил его на землю и разбил камнем.

– Так-то лучше, – промолвил он.

– Ты о чем? – насторожилась Тамара.

– У этого мобильника необычайно противный звонок, – пояснил Бондарь. – В горах подобное улюлюканье представляется кощунственным. Тут как в храме…

– Да, как в храме. Я тоже об этом только что подумала.

Тамара прерывисто вздохнула.

Они сидели на камне, застеленном курткой Бондаря. Сидели молча, не шевелясь, соприкасаясь плечами. Тепло одного плеча перетекало в другое, и наоборот. Каждый слышал биение не только своего, но и чужого сердца.

Хотя, что значит, чужого? Смешно даже.

– Я как чувствовала, что паспорт мне сегодня понадобится, – прошептала Тамара, похлопав рукой по сумочке, захваченной из черного лимузина. – Я вообще чувствовала, что сегодня что-то произойдет. Странно. Я самая счастливая и самая несчастная одновременно. Разве так бывает?

– Бывает, – кивнул Бондарь.

– А как отнесется твое начальство к тому, что ты вернешься не один? – повернулась к нему Тамара.

– Оно уже отнеслось.

Бондарь хмыкнул. Услышав, что вытаскивать из Грузии придется не только Бондаря, но и его спутницу, полковник Роднин саркастически осведомился: «Так это ради ее прекрасных глаз ты устроил в горах заваруху?»

«Нет, не ради них», – отрезал Бондарь.

Это было правдой, но лишь отчасти. Абсолютно честный ответ должен был прозвучать несколько иначе:

Не только ради ее прекрасных глаз.

Бондарь тоже повернулся к Тамаре:

– Слушай, совсем забыл спросить по запарке. – Он прищурился. – Среди той сволочи, которая устроила на меня облаву, был американец? Мистер Барри Кайт. Благообразный такой хрен, похожий на ковбоя или проповедника-педофила.

Тамара покачала головой:

– Нет. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

– Жаль, – вздохнул Бондарь.

– Американца?

– Жаль, что он не отправился вдогонку за остальными.

– Он твой враг? – предположила Тамара.

– Цээрушник, – ответил Бондарь так, как если бы это были равноценные категории. – Хотелось бы мне разделаться и с ним тоже.

– Не можешь же ты выполнять за нас, грузин, всю работу по очистке страны от всякой дряни.

– Пока вы спохватитесь, пока за ум возьметесь, пока раскачаетесь, знаешь, сколько гнили у вас разведется?

– Я знаю, – тряхнула волосами Тамара. – Ничего. Чем больше грязи, тем сильнее желание от нее избавиться.

– Тогда все в порядке, – ухмыльнулся Бондарь. – Генеральная уборка – это даже полезно. Главное, чтоб без импортных роз в руках. И без оранжевых апельсинов.

– Без апельсинов нельзя, – возразила Тамара. – Какая Грузия без них? И потом, я жутко люблю апельсины. Сейчас бы, наверное, целый килограмм слопала.

Бондарь расхохотался:

– Короче говоря, жизнь продолжается, сестренка?

Тамара, которую он шутливо толкнул в бок, помрачнела и возразила:

– Ошибаешься.

– Вот те на! А что же тогда с ней, с жизнью, происходит?

– Не мне судить, – серьезно ответила Тамара. – Жизнь это жизнь, а я это я… И никакая я тебе не сестренка, учти. Я женщина, готовая для тебя на все, понял? Влюбленная женщина. Просто сгорающая от любви женщина, которая ждет, когда ее наконец обнимут.

Бондарь внимательно осмотрел линию горизонта и, не заметив никакого постороннего движения, выполнил то, что от него требовалось. Нечего и говорить, что приближение вертолета обнявшаяся пара чуть не прозевала.

Ничего страшного. Сегодня он имел право слегка расслабиться, голодный, смертельно усталый и по-настоящему счастливый Бондарь.

Женя Бондарь. Капитан ФСБ, не мечтающий стать майором.

Content

Сергей Донской
Если завтра не наступит

Кавказская пленница

Лубянка, о, эти ночи, полные огня!

Расцветай под солнцем, Грузия… вот только чья?

В лабиринтах загадочной русской души

«Утка» по-тбилисски

Сногсшибательная мисс Лиззи

Пирушка с продолжением в постели

Имеющий уши да услышит… но не запомнит

Обмениваясь информацией и взглядами

Начиная за здравие, заканчивая за упокой

Почему Америка не Россия

Лучше не совать нос куда не следует

Особенности южного темперамента

Утро вечера муторнее

Беззаконие именем закона

Смерть шпионам!

Отчасти романтическое путешествие

Куда глаза глядят

Гуд бай, Америка, о!

Каждый фазан желает знать, где сидит охотник

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит

Ваше слово, товарищ «Калашников»!

Над всем Тбилиси пасмурное небо

Время собирать и разбрасывать камни

Для кого-то просто летная погода…